Борис Стругацкий

20 ноября, 11:10


Мне кажется, Борис Натанович на склоне лет стал грустным человеком, который совсем не верил в светлое будущее, однако не считал, что это освобождает его от необходимости участвовать в заведомо обреченном деле — сеять разумное, доброе, вечное, хоть из семян ни черта и не вырастет.

Такое, во всяком случае, у меня сложилось впечатление по нескольким нашим телефонным разговорам и обмену письмами. Вживую я его никогда не видел.

Помню, как я попросил Бориса Стругацкого — чуть ли не первого — подписать письмо деятелей культуры в защиту Светланы Бахминой. Он сказал: «Ничего из этого не выйдет. Это государство челюстей не разжимает. Но подпишу, конечно, как не подписать?» И переспросил: «Сколько-сколько вы рассчитываете собрать в интернете подписей? Двадцать тысяч? Никогда и ни за что. Уж поверьте мне, я прожил здесь всю жизнь. Здесь всем на всё наплевать». А потом, когда собралось сто тысяч подписей, удивлялся и радовался.

Такая же история произошла, когда затевалась переписка писателей с Михаилом Ходорковским. Глубокий скепсис — и никаких сомнений, участвовать или нет.

Я, как все в моем поколении, вырос на книжках Стругацких. Плюс к тому еще и учился мастерству на японских переводах Аркадия Натановича — он был лучшим в цехе.

Теперь они оба там


Когда умирает кто-то из своих — из тех, кто занимал важное место в моей жизни, у меня кроме естественной горечи все время возникает еще какое-то глубоко спрятанное чувство, которое я все не мог себе растолковать. А сейчас вдруг понял.

Моих людей там становится всё больше.

Вечной памяти не бывает, но бывает память долгая и добрая. Это как раз про Бориса Натановича.

Из комментариев к посту:

irinatigress

А почему бы и не стать пессимистом человеку, изучившему вот это самое — то, в чем мы сегодня живем? Но стать им и продолжать делать «что дОлжно» — на такое способные немногие. Когда ушел один Стругацкий, у меня было чувство, как будто отвалилась одна рука, с уходом второго — вторая.

Многих удивляю, когда говорю, что братья Стругацкие и рядом с фантастикой не лежали. По форме-то, конечно, фантастика, а по сути… Они писали о том, что УЖЕ есть. Одни этого не заметили, другие боялись замечать. Почему-то редко вспоминают маленькую повесть «За миллиард лет до конца света». Когда прочла первый раз, мне стало действительно несмешно, хотя там фонтан юмора. Сразу вспомнилось из Высоцкого:

«…Так это ж про меня!

Про нас про всех — какие к черту волки!»

Вечная и светлая память.


sergeysabsay

Есть, имхо, очевидный преемник и продолжатель: Пелевин. — ) Да, он совсем другой — но так и должно быть. Да, он ещё более пессимистичен и едок — но так и должно быть с учётом смены времён. Но он размышляет не только о человеческой судьбе, но и о судьбе общества. И он из тех немногих — как и Стругацкие, — кто не боится додумывать до конца.


mark_sist

— если человек "советуется" с книгой, учится по книгам, то может просто ему не повезло с Учителями ЖИВЫМИ?

Зачем ходить в школу, если урок можно выучить по учебнику или инету?

Учитель должен быть конкретно материализован, иначе (имхо) ничему Правильному не научиться. Да и что мешает Учителю обсудить с "учеником" ту или иную информацию, полученную из той или иной книги. Настоящий Учитель сам подбирает ученикам литературу.

Нет, господа, только живое общение даст правильный вектор Познания…


koncheev

Но так тоже нельзя! Он и его брат, и частично вы, ГШ, вы прожили бОльшую часть жизнь в СССР. И тогда даже не публично сожаления нельзя было выразить по поводу того, как "Это государство челюстей не разжимает". (Как раз-то непублично можно было говорить, что угодно. О! Как мы говорили! Как мы обличали!) Они шестидесятники, они певцы того, как советские люди стремились в Космос! Как в 60-е у людей понедельник начинался в субботу. И это так и было. Да, в 70-х все изменилось, превалировать стал о материальное, но как же так? В 60-х был тоталитарный режим — и понедельник начинался в субботу. В 70-х было чуть по-другому, но государство челюстей не разжимало. А теперь вам свободы не хватает? Свободы для чего? Все всё могут говорить.

На закате жизни БС мог высказать все. Все, что он думал. И жаль, что это для него ничего не значило, видимо — только потому, что жизнь не стала идеальной. А она нигде не идеальна.

Когда умер Аркадий Стругацкий я заплакал, или, скорее, со мной произошло нечто, что можно охарактеризовать как «заплакал». Смерть Бориса не вызвала подобных эмоций. Он был стар, и, судя по всему, прекрасно понимал, что его стезя закончена. Нет, он делал отличные вещи, издавал журнал, общался с поклонниками и т. п. Но он стал человеком (и символом) того времени, которое безвозвратно ушло.

Знаете, это у Стругацких понедельник начинался в субботу, у советских же людей в большинстве он, как и положено, начинался в понедельник или во вторник.

В 60-х и 70-х мы понятия не имели, что живем в тоталитарном режиме. Наоборот, в глубине души мы все (и Стругацкие, я уверен) знали, что железный занавес естественен, нужен: мы здесь правильные, а они там неправильные. Стругацкие, конечно, раньше прочих стали понимать, что к чему, и где правда. Но даже в очень сильных их ранних вещах чувствуется вера (искренняя) в правильность того мира, в котором они живут. (Прочтите под этим углом зрения хоть «Хищные вещи века» или «Второе пришествие марсиан». «Далекая радуга» еще хороша. «Стажеры».)

Наше тоталитарное государство не разжимало челюстей, потому что не было такой возможности. Оно чуть-чуть ослабило как-то раз нажим, и его не стало. Я не интересовался в 80-е годы политикой вообще. Но как-то из автобуса я увидел на большом кинотеатре афишу? «Сталкер». И я очень сильно заподозрил, что СССР может закончиться. Стругацкие были под запретом (не надо обманываться премией за «Жука в муравейнике»), Андрей Тарковский был проклят, как невозвращенец. И тут такое! Это был сильный знак. Стругацкие много сделали для подготовки советской интеллигенции к неприятию тех ненормальностей в обществе, о которых все прекрасно знали.

Я думаю, что Борис Стругацкий и сказал все, что он думал. Но он стал стар. А молодые его силы ушли на то, чтобы тому миру говорить то, что он о нем думает. О нашем мире ему говорить было уже нечего или очень тяжело. А в старости силы уже не те.

Вы правы, говоря, что жизнь нигде не идеальна. Наверное, Б.С. особенно сильно это осознал в последние свои годы, а потому на этом и остановился. Мир неисправим, или, можно предположить, исправляется только как-нибудь из вне. Но братья были для такой мысли слишком, уж, земными людьми. Хотя как сказать? Ведь они написали «Град обреченный».

Добавлю еще. Нет резкой границы между 60-ми и 70-ми. Почитайте Аксенова. Я окончил школу в 69-м году. К этому времени я прочел всех доступных Стругацких, даже «Лес» из «Улитки на склоне» (в сборнике «Эллинский секрет»). Прочел всю англо-американскую (и гениальную, зачастую) фантастику. В 70-х Стругацких начали, конечно, душить. У моей знакомой, работавшей в светокопии в НИИ, даже был список произведений, копирование которых особо воспрещается. Стругацкие были на почетном месте, вместе с Евангелиями, Ницше и Шопенгауэром. Но они печатались, их любили, ждали их произведения. Был самиздат. «Сказку о тройке» (короткий вариант) я прочел в самиздате. Прочел там же и «Гадкие лебеди» (болгары издали на русском языке). Я не знал, разумеется, что это часть большего произведения. Да, что говорить? Я знал, что, если есть и пишут такие люди как Стругацкие, то, значит, не все потеряно. И оно не потеряно. Мир сейчас таков же, каким был всегда. Но в нем есть миры, в которых надо стремиться жить. И так же это было возможно в СССР, не к ночи он будь помянут.

Загрузка...