Мальчик на коне

Г-жа Нили, жена высокого, прямого, мягкого мужчины из штата Миссисипи, была родом из Новой Англии. Об этом я узнал позднее, и многое из того, что я расскажу сейчас, основано на её рассказах, пересказанным позже моей матерью, всё это безнадёжно перемешалось с моими собственными воспоминаниями. Но и теперь я вижу прямую линию её тонких молчаливых губ и весёлый, танцующий взгляд её внимательных, испытующих глаз. У меня сразу же пропали все мысли о войсках.

- Здравствуйте, - осторожно начал я.

- Здравствуй, - ответила она.

- Меня зовут Лэнни Стеффенс, - объяснил я, - я ищу, где бы можно было нам перекусить, когда я выезжаю на долгие загородные прогулки.

- Нам? - переспросила она. - Кому это нам? Ты имеешь в виду своего пони?

- Да, - сказал я. - Отец говорит, что гораздо важнее накормить пони, чем меня, но он может поесть и травы, если у вас нет сена.

- О, сено-то у нас есть, - ответила она, - но с какой стати нам кормить мальчика и лошадь, как только они объявятся здесь?

- Не знаю, - сказал я, и это было правдой. Мне частенько задавали этот вопрос, я даже сам себя спрашивал, но ответить на него не мог.

- А где вы живёте со своим пони? - поинтересовалась она. - И чем вы занимаетесь?

Что ты сейчас делаешь здесь?

Я рассказал ей, где живу. Чем я живу, не мог сказать ей ничего, кроме того, что хожу в школу. А что касается этой поездки, то я это уже объяснил и повторил теперь подробнее. Ищу такое место, где всегда можно было бы поесть, как только попаду на стоктонскую дорогу.

- И твоя мать разрешает тебе болтаться так по окрестностям? А отец! Они хоть знают, где ты сегодня есть?

- Нет, - я покраснел за них. - Они этого не знают. Да и вообще, они редко знают, куда я поеду, пока не вернусь. Но они не возражают. Они разрешают мне ездить куда угодно, если только я вместе с пони.

- Ага, понятно, - сказала она. - Они доверяют пони. - И затем позвала: "Джим, Джим".

Из сарая показалась голова мужчины. - Привет, - ответил он.

- Вот, Джим, - сказала она, - поди-ка сюда, возьми этого никчёмного пони у мальчишки, поставь его в амбар и накорми его. Сеном, а не овсом. А ты, - обратилась она ко мне, - слезай-ка с лошади и пойдём со мной.

Джим подошёл и, вопросительно глядя на меня, взял моего пони. Я же пошёл с г-жой Нили, которая привела меня на кухню и велела мне "помыться". Она сказала, что я грязный. Она занялась готовкой, а когда я вымылся, мы разговорились. Не помню уж о чём, но она интересовалась моими сёстрами, которые мне были совсем ни к чему.

Они ведь не были мальчиками, и как я уже выяснил, в дождливые дни их можно очень даже хорошо использовать в качестве проводников, а ещё лучше пассажиров на поезде или пароходе из стульев. Да, и ещё она расспрашивала меня о школе, которая мне и так надоела. Единственное, что я мог сказать хорошего о школе, так это то, что по пятницам был короткий день, она заканчивалась в два часа вместо трёх, и до понедельника мы были свободны. Два с половиной свободных дня. Однако, чтобы воспользоваться ими сполна, мне нужно было найти места, где можно было бы остановиться и подкрепиться.

- Понятно, - сказала она. - И когда ты решишь, что мы будем для тебя одним из таких мест, ты поедешь дальше и будешь искать ещё.

- Д-а-а, - согласился я. До сих пор я как-то не думал об этом, но теперь, когда она упомянула об этом, я понял, что хорошо бы иметь и другие места. И ещё я уразумел, что г-жа Нили способна понимать кое-что, что очень важно для мальчика, чья жизнь представляет собой сплошной поиск людей, которые понимают хоть что-нибудь, понимание встречается так редко, особенно среди взрослых.

На приготовление обеда ушло много времени. Я подумал, что г-жа Нили не перестанет выставлять яства на стол, великолепные вещи: пирожные и варенье, мёд и молоко, соленья. Даже после того, как мне уже было более чем достаточно, она продолжала печь, готовить и вынимать продукты из буфетов, подвалов и печи. И не терпелось не только мне. Не успела она закончить, как в дом вошёл Джим.

- Как есть, так всегда первый, - нелестно произнесла г-жа Нили, но Джим ответил ей, что и так уже поздно. - Полуденный поезд прошёл уже давно. - В ответ она включила сирену, и в дверях появился г-н Нили. Оба мужчины тщательно вытерли ноги о половичок у входа в кухню, и тогда я заметил, что в доме очень чисто.

Меня представили г-ну Нили как "никчёмного мальчишку, приехавшего сюда на ничтожном пони, которых надо накормить, и он предполагает, если еда будет подходящей, частенько приезжать сюда, если окажется рядом ... в обеденное время."

- Тогда, - сказал г-н Нили, - надеюсь, что ты приготовила ему хороший обед." Он очень любезно произнёс всё это, вежливо поклонившись в мою сторону и тепло пожав мне руку. И я тут же полюбил г-на Нили. О г-же Нили этого нельзя было сказать, она была какая-то странная. А что касается Джима, брата г-на Нили, то я оставил его там, куда его посадила г-жа Нили, в конец стола, он был простой человек.

- Да, - повторила г-жа Нили, когда мужчины вымылись и уселись за стол, - как видите, я уж постаралась, готовя этот первый,... пробный обед. Из того, что мне рассказали, я поняла, что он больше не приедет сюда, если его не устроит еда, хоть он и сообщил мне, что отец его говорит, что гораздо важнее, чтобы Джим как следует накормил пони. - Всё верно, я всё это и говорил, но от того, как г-жа Нили преподнесла это, мне стало как-то не по себе. Меня всегда озадачивало, почему это люди передают то, что я говорю, с каким-то вывертом, так что это выглядит выспренно и смехотворно.

Однако, я проголодался. То же самое и остальные, а пищи было не только изобилие, но она была очень вкусной. Мне выпало встретить лучшую кухарку в окрестностях, и я стал есть, ели все, все, кроме г-жи Нили, которая продолжала задаватьмне забавные вопросы. Как пройдут выборы? Кто будет у нас следующим президентом? Что показывают в театре? А в опере? (В Сакраменто не было оперы). Когда состоится следующий бал? Какова последняя мода? Но я не отвечал на эти вопросы, некогда было, все были заняты. Мы просто ели и ели, а она продолжала задавать мне вопросы, не дожидаясь ответов, пока я не наелся совсем, и тогда г-жа Нили заставила меня рассказать, кем я хочу стать. И это вроде бы заинтересовало их всех, они сидели и слушали о том, кем я буду, и, наконец, г-жа Нили сказала, что пора идти работать. Г-н Нили пожал мне руку, попрощался и сказал, чтобы я приезжал к ним снова в любое время.

- Ну, что касается нас, так нас это устраивает, - сказала г-жа Нили. Г-н Нили глава дома, и если уж он сказал, что мне можно приезжать ещё, то уж можно быть уверенным в том, что и она проявит гостеприимство.

- А как насчёт тебя? - обратилась она ко мне. - Ты приедешь снова? Тебе понравилась еда?

Я ответил, что да, и при этом был искренен, что обрадовало и её. Ей нравилось время от времени принимать гостей из внешнего мира, она любила послушать новости. Она также пожаловалась, что некоторые посетители, особенно мальчики, не очень-то много знают, не сведущи в том, что творится в мире, а ещё мальчишки причиняют неприятности, стучат и гремят, ломают заборы и прочие вещи, шумят и пугают скот и птицу. Я же не такой. Её радует то, что я отличаюсь от них. И казалось, её огорчает то, что мальчик приходит не сам, а ещё с лошадью, которую надо кормить и чистить. Что ей делать с таким мальчиком? Что можно ожидать от такого мальчика? Чтобы его принимали, привечали и ... я встревожился. Всё это было как бы обо мне, и Джим ухмыльнулся. Она же обернулась и прогнала его прочь.

- Иди работать, - сердито скомандовала она, а когда он ушёл, она схватила и обняла меня.

- Милый ты мой, - сказала она, - дорогой, - и поцеловала меня сильно несколько раз так, как это делала матушка, пока я не положил этому конец. Г-жу Нили же я остановить не мог. Мне показалось, что глаза у неё стали влажными, и тут она внезапно вытолкала меня из дома и захлопнула дверь.

Меня уже ждал Джим. Он отвёл меня в амбар. Он продолжал ухмыляться и едва удерживался от смеха, пока показывал мне, что пони хорошо поел. Он надел на него уздечку и попону, помог взобраться на коня.

- Ну, паренёк, - сказал он, - приезжай почаще. Когда ты здесь, нас кормят лучше.

Не каждый день хозяйка старается так, как сегодня. И ты понравился Виллу.

- А как насчёт миссис Нили? - спросил я. - Она действительно хочет, чтобы я приезжал?

- Хочет ли она? - воскликнул Джим. - Хочет! Да она всю жизнь хотела иметь такого мальчика, как ты.

Глава VIII ПРИНЦ И КОВБОЙ

Жизнь мальчика обуревают проблемы, трудные, ничуть не проще чем у взрослых. Надо охватить умом весь мир. Надо составить себе картину мира, и это просто, но картина-то должна хоть как-то соответствовать внешнему миру, который постоянноменяется. Солнце ходит вокруг земли, затем ты вдруг узнаёшь нечто, и земля начинает крутиться вокруг солнца. И это значит, что надо полностью перестраиваться. И так происходит довольно часто. Каждый раз, как только я всё устрою и все слаженно заработает, так что можно забыть о нём и заняться своим делом, вдруг выявляется какой-нибудь факт, и всё приходится выбрасывать. Я помню, когда земля ещё была плоской,мне надо было расположить Китай на запад от себя, что не так-то просто для мальчика, и как только я справился с этим, прочитал одну книжку, и вдруг земля стала круглой как апельсин. Как же мне теперь быть c Китаем?

Я посоветовался об этом с ребятами, и некоторое время они изумлённо смотрели на меня, но вскоре вернулись к мячу и бите и посоветовали мне поступить так же.

- А, играй лучше в мяч, - сказали они.

Наш повар, китаец, отнёсся к этому с презрением. - Зачем тебе искать Китай?

Китай никуда не делся. Это просто глупый мальчик заблудился, а с Китаем всё в порядке.

И вот это-то, создание вселенной в целом, было главным делом жизни. А кроме того были мелкие проблемы. Мне и моей ватаге потребовалось много дней, чтобы исследовать и отобразить у себя в уме место слияния наших двух рек, Америкэн иСакраменто. Гораздо дольше понадобилось для того, чтобы разобраться, как это речные корабли и поезда выходят из Сакраменто под прямым углом, а прибывают в одно и то же место, Сан-Франциско. К тому же надо было научиться понимать народонаселение земли, в особенности взрослых, которые делают и говорят такие странные вещи. Они утверждают, что любят тебя, и всё же шпыняют тебя как враги.

Они говорят вам, что надо поступать хорошо и вы преуспеете, и вдруг вы видите, как они хихикают по поводу того, насколько бесчестен кто-либо из преуспевающих.

И они не хотят объяснять что-либо серьёзно. Они начинают смеяться над вопросами ребёнка. Или же если и прикинутся, что проливают свет, то только напустят такого туману, что ещё больше затемняют всё дело. Они вроде бы совсем не понимают, насколько мучительно тебе надо выяснить своё место в этом запутанном мире.

Иногда мне даже казалось, что они и сами не знают своего.

Уезжая с фермы Нили в тот день я всё думал, что имел в виду Джим Нили, когда сказал, что г-жа Нили хотела бы иметь такого мальчика как я, а та в свою очередь была то такой строгой, то вдруг так расчувствовалась. Если я нужен был ей, то почему же она не приняла меня сразу же, как это сделал бы любой нормальный человек? В этом я разобраться не мог. Я думал и думал, но солнце так жарко светило сверху, а пони былтакой горячий подо мной. И я поступил так, как мне приходилось делать со многими из них, на время я отложил их, отложил их в сторону и стал думать о том, что так или иначе у меня теперь есть опорный пункт в семи милях по стоктонской дороге. И не успел я доехать домой, как у меня появился ещё один опорный пункт дальше того, и ещё одна проблема.

Одиноко пыля по раскалённой дороге, я поехал по следу стада скота, который гнали впереди меня, и вскоре впереди показалась туча пыли. Погоняя, насколько это было возможно в такой день, я догнал ковбоя, который гнал небольшое стадо быков и телков на рынок. Я спросил, не надо ли ему помочь.

- Ради бога, - ответил тот, - моя лошадь совсем сдохла.

И не удивительно. Гурт был небольшой, и как сказал тот ковбой, гораздо легче управляться с большим гуртом. Если возникает толпа, то скот сбивается в кучу как и люди. Но если их немного, и они разного возраста, то они превращаются в искры бенгальского огня.

- Вдвоём-то мы, может, и справимся, - сказал он. - Я погоню их сзади, а ты езжай вдоль стороны следующего перекрёстка, и проделаешь грязную работу.

Работа была грязной. Телок вдруг взревёт и понесётся прочь. Мой пони рванёт вперёд и отрежет его. А затем молодой вол, учуяв воду, замычит и бросится туда, увлекая остальных за собой. Мне нужно было гнать вперёд, резко остановиться и удержать его. Когда боковая дорога отходила в одну сторону, это было легко, пони сам видел её, выскакивал туда и перекрывал, но если дорога была перекрёстной, открытой в обе стороны, то нам с ковбоем приходилось по очереди выезжать вперёд и направлять гурт. Я с криком бросался вперёд с одной стороны, затем отставал и ехал рядом, а он в это время гнал по другой стороне. Так слаженно работая мы и продвигались дальше. Я весь вспотел, пони мой был в мыле, а ковбой и его лошадь были все заляпаны грязью и влажной пылью. Однако он был доволен, что я еду с ним, и похвалил меня (так, как этоделают взрослые).

- Ты умеешь управляться со скотом, так ведь? - сказал он.

- Нет, - ответил я, - но мой пони знает работу, и я учусь у него. Как долго вы гоните стадо?

- Да весь день, - ответил он, - ранчо примерно в двадцати милях отсюда.

Двадцать миль! То, что надо. Я стал набиваться на приглашение и задавать ему вопросы. Ранчо было небольшое, сообщил он, главным образом зерновое, только частью фуражное и животноводческое. Он был одним из пяти-шести наёмных работников, которые постоянно работают там.

- Почему бы тебе не приехать и не навестить нас как-нибудь?, пригласил он. - Тебе нравится работать со скотиной. Мы тебе позволим заниматься этим сколько хочешь.

Я рассказал ему о своей ватаге, и он рассмеялся. - Пятеро, шестеро? Все ребята?

Ну что ж, можете приезжать все вместе. А почему бы и нет? Приезжайте на уикенд.

Уикенд? Что это такое? У него было много незнакомых слов, и выговаривал он их очень по-английски. И он назвал мне дату, когда для всех нас найдётся работа со скотом.

Эта мысль мне понравилась, я ухватился за неё, и ещё мне понравился этот парень.

Я одобрительно уставился на него, и он вскоре отвернулся как бы засмущавшись, а когда снова глянул на меня, то задал мне отвлекающий вопрос.

- А почему ты без седла?

Я объяснил ему, что отец хочет, чтобы я научился ездить без седла, а всё это восходит к команчам. Я рассказал ему всё, как они ездят, воюют и ... должно быть так распалился насчёт индейцев, что он заподозрил меня.

- Понятно, - сказал он, - и ты сам один из вождей команчей.

Мне это показалось дерзковатым. Мне не нравится, когда люди врываются в мою...

мою личную жизнь, так бесцеремонно рассевшись и положив ноги на стол. Но поразмыслив, я посчитал, что он, возможно, человек моего типа, как и обходчикмоста. И я решил выяснить.

- Нет, - ответил я, - когда-то я был сыном вождя команчей, но это уже было давно, несколько недель назад. Сейчас я... кто-то другой. Я скажу вам кто, если вы первый скажете мне кто вы.

- Как, - ответил он, - я, как видишь, ковбой.

Это меня разочаровало. Он ничего не понимает. И я так и сказал ему. Ну да, я вижу, что вы погонщик скота, но ведь это только ваша работа. Я же спрашиваю, кто вы на самом деле?

- В самом деле? - повторил он. - То есть как это на самом деле? Я в самом деле и есть ковбой.

- Странно, - ответил я. - Я думал, что вы угадаете, что я имел в виду, а вы не поняли.

Я уж готов был отступиться, и он вроде бы почувствовал это. Ему как бы даже стало стыдно, но мне уже было всё равно. Он оказался не моего круга, человек не моего склада, и поэтому всё остальное не имеет значения. Мы поехали дальше так, что молчание между нами ощутимо повисло как и зной, и тут вдруг один вол перемахнул через забор. - Вода, - воскликнул я, когда мой пони бросился вдогонку, и я даже обрадовался, когда остальной скот бросился к забору.

Некоторое время мы были заняты этим. Когда же уладили это дело и поехали дальше вместе, ковбой решил заговорить.

- Я расскажу тебе о себе, - сказал он. - Среди ковбоев меня зовут Герцогом. Так меня кличут от Техаса до Тихого океана, только они произносят это как "херцог".

А прозвали меня так вовсе не потому, что я в самом деле герцог. Кстати, отец мой - лорд, но этот титул унаследует мой старший брат. Я сам, как видишь, ничего из себя не представляю. Меня прозвали по-английски потому, что я и есть англичанин, но в самом деле я простой американский ковбой.

Меня это восхитило. Я уже читал об английской знати, прочёл много книг, и вот впервые вижу наяву такого человека.

- Ты об этом спрашивал "в самом деле"? - поинтересовался он.

- Пожалуй, - отозвался я, и теперь уж настала его очередь огорчаться. Я тоже расстроился. Теперь мне надо было поддерживать разговор. И я рассказал ему о себе, объяснил, как это всё у меня.

Я рассказал, что недавно читал романы Скотта и много других английских рассказов о рыцарях, джентльменах и леди. Я знаю, что значит быть младшим сыном и даже подумывал, не стать ли мне им.

- Правда? - спросил он, только он сказал это совсем по-другому, чем я.

- Да-а-а, - заколебался было я, но решил всё-таки довериться ему. - Я был бы не прочь стать сыном лорда, да и в самом деле, я был чем-то вроде этого в последнее время.

- Но почему? - спросил он. - Ты сейчас в таком положении, в каком мне хотелось быть, когда я был мальчиком, а вот ты...

- Да ничего, - прервал я его и излил ему все свои горести.

Ну вот я мальчик, простой мальчик. Я не беден, как те мальчики, о которых я читал в книгах, ребята, которые начинали с нуля, у них не было ни отца, ни матери, даже дома. Они голодают на улицах, подбирая то тут, то там корку хлеба, спят где попало в тёмных подъездах, но они начинают продавцами газет и чистильщиками обуви. Они смышлёные, трудолюбивые, честные и смелые ребята. Итак, они медленно но верноподнимаются вверх и добиваются успеха. И наконец они становятся владельцами тех газет, которые продавали ... или чем бы они там ни занимались.

- Это здорово, - подвёл я итог. - Они герои книг, и я хотел бы стать героем книги. Но к сожалению я не мог быть этим. Отец с матерью у меня не умерли, когда я был маленьким. Они оба ещё живы и у них есть дом для меня. Так что у меня нет того шанса, я не могу уйти и страдать, бороться и затем добиться успеха.

Герцог понял мои трудности и постарался подбодрить меня. Есть ведь и другие дела, которыми можно заняться.

- Что же? - спросил я. - Я же не могу быть сыном богатого человека или сыном герцога и делать то, что делают они. - О них тоже были истории. У них были лодки и реки, по которым можно плавать, не такие как Сакраменто и Америкэн-ривер, которые то вздуваются в половодье, то совсем высыхают. У них был снег и лёд, и парки. Они могут кататься на санках и лыжах, у них есть где покататься на конях, специально приготовленные для этого места, у них есть конюхи, сопровождающие их.

У меня же не так. Мне приходится ездить в пойме реки или же по степи, всегда в компании ребят, быть в компании фермеров и...и...

Я запнулся. Я чуть не сболтнул что-то, что могло бы обидеть его. Он понял моё замешательство и подобно герцогу он очень изящно сгладил неловкость (знать, ведь вам известно, очень изящна).

- И ковбоев, - закончил он.

- Да, - подтвердил я, и чтобы сделать это помягче для него, я милостиво пояснил, что не имею в виду его. Я рад, что встретил его, уж наверное приеду к нему на ранчо со своей ватагой, чтобы помочь им управляться со скотом. Мне ведь надо же чем-то заняться.

- Но ведь вы же понимаете, - продолжил я, - что работа со скотиной на ранчо - это вовсе не занятие для честолюбивого человека, если у него есть хоть какой-либо выбор.

Навстречу нам двигалась упряжка. - Я заверну их, - предложил я, выехал вперёд и завернул табун на правую сторону дороги. После этого было два перекрёстка подряд, и мы с герцогом были довольно плотно заняты, а потом уже мы подъехали к окраине города. И надо было думать о другом.

На какую бойню он гонит скот? Когда он сказал мне это, я ответил, что всё будет просто. Я знал загонщика Чокнутого Луи, он уж вероятно ждёт нас, жерди уже сняты, и у него в загоне есть пруд. Так что скот сам пойдёт туда на водопой.

Так оно и вышло. Но пару миль до того нам пришлось изрядно потрудиться. Скотина разбрелась, половина пошла не в тот переулок. Мой пони завернул их назад, и ...

ну в общем мы пригнали весь усталый голодный гурт на скотобойню. Луи ужестоял там посреди дороги, ворота были широко раскрыты. Скот рванулся туда, за ним последовали наши лошади, все сломя голову бросились к пруду, забрались в воду по брюхо и погрузили голову в неё по самые глаза. А Луи, закрыв ворота, побежал за нами к пруду, он стоял и приплясывал от радости, смеялся и вопил как сумасшедший при виде пьющих животных.

Я увидел, что герцог с удивлением смотрит на того.

- Что это с ним такое? - спросил он, когда мы выезжали из воды и направились в город. Я же увидел здесь возможность разъяснить ему, что имел в виду "в самом деле".

- Ну, - начал я, - Чокнутого Луи называют дураком, но это не так. Он вполне нормальный человек, только он очень любит животных. Вы видели, как он радовался, когда ваши изголодавшиеся бычки кинулись в воду и стали пить вволю? Ну, ему этонравится, ему нравится смотреть, как они едят и пьют. Когда ему приходится видеть, как их убивают, он даже плачет, это уж точно. Вот поэтому-то его и зовут дураком, потому что он любит животных и сходит с ума, когда видит, как они едят и пьют, и ... и когда скот забивают, он тоже сходит с ума.

- Бедняга, - пробормотал герцог.

- Да нет, - поправил я. - Луис однажды попал в тюрьму за воровство скота, а другой раз побывал в психбольнице за то же самое. Но я-то знаю его и знаю, чего он хотел, он вовсе не хотел завладеть скотом, он лишь хотел, чтобы за ним был хороший уход. Так вот я помог ему устроиться сюда, чтобы он ухаживал за скотом.

Лучше было бы устроить его куда-нибудь на ранчо, где скот не бьют, но никто из владельцев не хочетбрать помешанного на скоте работника. Только этот вот старый мясник-немец смог понять Луи. Он поручил ему откармливать скот и старается держать его подальше от бойни.

- В самом деле! - воскликнул ковбой, и я ответил: - Да, в самом деле. Вот вы сами это и сказали.

Но даже тогда он не понял сути. Мы тихо ехали по улицам города, слышно лишь было, как хлопают полы его одежды да позвякивают шпоры.

- Ну повтори ещё раз, - наконец попросил он.

- Ну как же, разве непонятно? - ответил я. - Этот работник на бойне должен откармливать скот, который будут забивать, в действительности ... он играет в то, что он друг твоих телят, он отведёт их в сарай, будет кормить их сполна, холить их, разговаривать с ними, будет слушать их и ...и...

- И? - переспросил ковбой, и я прямо рассказал ему, как Луи сидит с тобой на заборе и рассказывает, что чувствует молодой телок, когда его отняли у матери и кем бы хотел стать молодой вол... на самом деле.

- Он рассказывает мне, - говорил я, - истории, которые ... достоверны в том, что скот рассказывает ему.

- Правда?

- Да, - отвечал я и рассказал ему о обходчике, который следит за эстакадой и мостом на Америкэн-ривер. У него хорошая работа, довольно опасная, и он прекрасно справляется с ней. Но она его не интересует. "В душе он золотоискатель, который мечтает напасть на жилу, затем вернуться домой к родным, к девушке, которая не хочет выходить за него замуж, и ...,и...

- И...- повторил ковбой, я увидел, что он начинает понимать и продолжил.

- И я хожу к нему в будку, мы там сидим, затем возвращаемся на родину богатыми и тратим деньги, он просто разбрасывает их, и родные гордятся им, и ..., и...

- И...

Мне пришлось вернуться назад и объяснить, что все трудности обходчика возникли из-за одного проповедника в его родном городке, который проклял его публично в церкви за то, что тот танцевал и поднял много пыли. Обходчик был тогда сдевушкой, та так застыдилась, что больше не захотела иметь с ним ничего общего.

- Понял? - спросил я, и он понял хотя бы это. Тогда я открыл ему всю правду. Как мы с обходчиком, оставшись вдвоём на эстакаде, когда поездов нет, начинаем разбирать его богатства и отправляемся на восток к нему домой. Мы входим в ту церковь... и при всём народе, конечно, в присутствии девушки, ...и обходчик, о котором в городке судачили целую неделю, проходит по среднему нефу церкви, вынимает пистолет изаставляет проповедника спуститься с алтаря, ставит его на колени и велит извиниться перед девушкой.

- И она выходит замуж за обходчика? - спрашивает герцог.

- Иногда, - отвечаю я. - Иногда мы берём её, а иногда она просит нас взять её, а мы только журим её.

Мы подъехали к углу, где была небольшая гостиница для гуртовщиков, и рядом конюшня, то была гостиница герцога. Мы остановились, герцог, кажется, ничего не замечал, и мне пришлось подсказать ему:

- Ваша гостиница.

- Да, да, - ответил он, - но давай закончим с этим. Твой работник на бойне... в самом деле... большой любитель животных, этот обходчик богатый золотоискатель.

Что, есть ещё такие люди?

- Да, ответил я. - Вы ведь знаете Хэнка Добрана, профессионального игрока, который управляет этой гостиницей, где вы останавливаетесь, и баром? Так вот, - это конечно секрет, - когда Хэнк разбогатеет настолько, чтобы стать независимым,говорит он, то собирается очистить город от грязных политиков и превратить его в чудный, прекрасный город, который станет примером для всех городов в мире.

- Кто-нибудь ещё? - помедлив спросил он. Я глянул на него и понял, что он не подтрунивает надо мной. Он поверил. И поэтому я ответил ему.

- Любой, с кем я только хорошо знаком, такой и есть, - сообщил я ему. Каждый из них в мыслях представляет себя кем-то совсем другим, а не тем, кем он работает. И вот это-то я и имею в виду под "в самом деле", ответил я, - и...

вот поэтому-то я и спросил вас, кто же вы на самом деле.

Герцог не ответил. Он так и остался сидеть на коне перед гостиничной конюшней.

Мы погрузились в такое молчание, что конюх вышел наружу, посмотрел на нас... и пошёл прочь. Но его появление вывело герцога из задумчивости и он заговорил.

- И я был таким, паренёк, - произнёс он. - Я был таким же. Мальчиком я читал книжки, читал их и хотел отправиться куда-нибудь и стать тем, о ком я читал.

Только я читал книги о дальнем западе, индейцах, разведчиках, ковбоях. Я читал также и о рыцарях, о лордах, леди, королях, королевах и принцессах. Да, но людей такого рода я видел. Я знал их так, как ты знаешь ... ковбоев. Так что мне не хотелось быть нипринцем, ни сыном... герцога. Я играл в ковбоев. Я умел ездить верхом, у меня были лошади, да, но как мне противно было ездить в дурацких сёдлах по аллеям вычурных парков с сопровождающим меня конюхом и ...сестрой. Мне хотелосьотправиться на запад и стать своим среди ковбоев... и ездить в самом деле... по настоящему. Ну... и как видишь... я так и сделал. И вот я уже десять лет такой. Но это оказалось совсем не так, как я представлял себе. Здесь не больше того, что рассказывают о лордах или об их сыновьях. Но это неважно, я всё-таки здесь, ковбой-херцог, настоящий гуртовщик.

Он вроде бы взгрустнул об этом, и его грусть озадачила меня, это была самая трудная проблема дня.

- Странно как-то! - заметил я. - Вы в действительности ковбой... а я, я теперь и не знаю, кем же мне быть, но в последнее время... несколько недель подряд...

когда я подъехал к вам, я был принцем, сыном лорда, Черный принц средних веков.

Герцог не стал смеяться, как это делают некоторые мужчины. Он всё размышлял и размышлял, и наконец, вроде бы собрался что-то сказать. Но промолчал, наверное, передумал. Ибо он лишь протянул мне руку и крепко пожал мою.

- Прощай, принц, - сказал он. - Пора двигать домой, пора нам обоим двигать домой... в самом деле.

- Прощай, герцог, - ответил я и в глубокой задумчивости направился домой.

Глава IХ ПРИОБЩЕНИЕ К РЕЛИГИИ

В следующий понедельник во время школьной перемены я собрал свою ватагу (всадников) на крыльце школы. И глядя, как другие ребята играют в лягушку, я сообщил о приглашении герцога приехать к нему на ранчо через несколько недель.

Япредложил выехать в пятницу вечером, переночевать где-нибудь на природе и на следующий день поутру приехать на ранчо, поработать и поиграть там с ковбоями до конца воскресенья или до понедельника. Они восприняли это с восторгом, но где женам ночевать с пятницы на субботу? Я рассказал им о ферме Нили, и они попросили меня "остановиться на этом подробнее". Но поскольку их было в это время человек пять-шесть, то я заколебался. Они настояли на том, чтобы попробовать. Они привели много разнообразных причин тому, что г-жа Нили примет нас всех.

Хьялмар Бергман сказал, что она сделает это потому, что его мать поступила бы так же. Чарли Рэлей, старший из нас, утверждал, что, судя по моему рассказу, г-жа Нили так возлюбила меня, что выполнит всё, что бы я ни попросил. Уил Кланесс считал, что она приютит нас, если мы ей заплатим, но это не имело значения, так как у нас никогда не было денег. Ещё один мальчик полагал, что мы могли бы предложить отработать стол и кров, ещё один предположил, что можно было бы договориться с Джимом Нили, чтобы я спал в доме, не говорить ничего об остальных, а спрятать их в сарае на ночь, полагаясь на судьбу насчёт ужина и завтрака. До того, как прозвенел звонок на урок, я пообещал съездить на ферму в следующую субботу и выяснить, что можно сделать.

Я так и сделал, а в результате напоролся ещё на одну проблему. Джим заметил меня ещё тогда, как я только подъезжал к дому по аллее. Он окликнул меня от сарая, и встретил меня настолько приветливо, что я, не слезая даже с коня, решил тут же поговорить с ним о деле.

- Сколько, ты говоришь, ребят? - переспросил он.

- Ну, человек пять-шесть, может быть восемь, смотря по тому, скольким удастся отпроситься.

Он ухмыльнулся. - Глухой номер, - заявил он, качая головой. - Я на твоём месте не стал бы подходить к старушке с таким вопросом.

- Отчего же и нет? - заупрямился я. - Они ведь все приличные ребята.

- Ну, это ясно, - ответил он, - ребята-то в порядке, а какого цвета у них лошади?

Я сообщил ему: белая, серая, чёрная и т.д. и две гнедых, кроме моей.

- Гм, - задумался он. Критически осмотрел мою лошадь и ответил как-то особенно.

- Нет, не пойдёт. Г-жа Нили - из тех женщин, которые любят мальчиков на гнедом пони с белой звёздочкой на лбу и одной белой передней ногой. Она осерчает, если ей привести других.

Ну что можно было понять из этого? Пусть кто угодно поразмыслит над такой загадкой. Я так и оставался сидеть на пони в задумчивости, пока Джим не велел мне сойти с коня, взял его и предложил зайти в дом навестить г-жу Нили.

- Ну вот, - приветствовала она меня, - ты снова здесь. Приехал как следует подкрепиться? Ну и хорошо. На этот раз ты наверняка привёз мне все новости из города и ответы на все мои вопросы. Отлично. Сходи позови г-на Нили, он где-то копает канаву в винограднике, и не возвращайтесь назад, пока я не подам сигнал.

И тогда мы послушаем все новости, что ты мне привёз.

Новости-то у меня были. Да я забыл её вопросы. Я ни о чём другом, кроме себя, не думаю, говаривала матушка. Я даже слышу её голос, как она говорит это. Может быть, это было и так. И я стыдился. А г-н Нили встретил меня с удовольствием,может, несколько слишком вежливо и сказал : "Как живёшь?".

Довольно странный вопрос для того, кто не знает, как живёт, да ему и наплевать на это. - Хорошо", - сказал он, оно и видно было, что у него всё хорошо. Я рассказал ему о вопросах г-жи Нили, о том что я их совсем забыл и теперь просто не знаю, что делать, когда она спросит об этом за обедом. А он только усмехнулся и посмотрел в сторону.

- Не бери в голову, - сказал он. - Она задаёт вопросы не тебе, а мне. Она скучает по театру, музыке, церкви и родственникам, которые живут вот там на ферме к западу от нас. Считает, что нам надо было остаться на востоке и жить в городе. И может быть так и надо было сделать, возможно, мне не следовало слушать россказни о Калифорнии и золотом западе. Может...

И он загрустил, как грустил тогда герцог и временами обходчик, мне стало жалко его, но я никак не мог взять в толк, при чем же здесь я, если семья Нили приехала на запад. Я спросил г-на Нили, что мне делать, и он только дал мне мотыгу и показал, как надо чистить канаву, открывая один конец её и закрывая другой. И это была чудная работа. Я проработал всё утро и познал всё об орошении, о сезонах земледелия, кое-что о свиноводстве и заготовке сена, о рынках и прочем. Всё это было так интересно. Я уж стал задумываться, не стать ли мне самому фермером. А почему бы и нет? Если уж быть принцем - вовсе не то, что об этом говорили, то почему бы не стать фермером и покончить с ужасной проблемой выбора профессии?

Но г-жа Нили не хотела, чтобы я становился фермером. Она полагала, что мне лучше стать проповедником. Предложение оказалось неожиданным, но я обдумал его. Когда она дала нам сигнал сиреной, я побежал через поле, чтобы напоить пони, новстретил Джима, который сказал, что уже сделал это, и мы вернулись домой вместе с ним. Я обратил внимание на его походку, он шагал вперевалку как будто бы шёл по паханому полю, и мне удалось подражать ему весьма успешно. Он заметил это.

- Походка у тебя как у заправского фермера, - отметил он.

Польщённый, я сообщил ему, что собираюсь стать фермером и стал примечать всё, что он и г-н Нили делали перед обедом. Я умылся так, как они, бросил свою шапку на лавку вместе с ними и тщательно вытер ноги о половик. А за столом, уставленном всякими яствами, я молча и жадно ел. Г-жа Нили молча сидела на краешке стула, следила за нами, помогала и вставала, чтобы подать нам, что было нужно. Ела она мало, но не задавала мне тех вопросов, которых я боялся. Да. Всё было тихо-мирно до тех пор, пока Джим не выдал меня.

- Он собирается стать фермером, этот паренёк, - заявил он, насытившись, и откинувшись назад.

- Отнюдь, - коротко ответила г-жа Нили. Я вздрогнул. Г-н Нили улыбался, Джим подмигнул мне, но тон г-жи Нили был так уверен, что убедил меня. Мужчины вышли и оставили нас вдвоём. Ей нужно было убрать, и эту свою обязанность она выполняла молча, быстро и основательно. Она не только вымыла тарелки, кастрюли, ножи и вилки, как это делал у нас дома слуга-китаец, она даже протерла их. Она убрала всё в кухне, сняла фартук и повернулась ко мне.

- Ты когда отправляешься в город? - спросила она. Я ответил, что около четырёх.

- Вот и хорошо, - продолжила она, -пойдём в сад и потолкуем. - Мы вышли в сад, она стала работать, поливать, подрезать цветы и разговаривать. Я и теперь вижу её лёгкую фигуру с небольшими, мягкими, сильными руками, добрыми карими глазами и твёрдым, прямым маленьким ртом, когда она ухаживала за цветами и говорила: " Я у них как пастор, я им нужна так же как солнце. Хорошо, когда ты нужен". Не помню уж всего, что она говорила, но слова вылетали у неё изо рта как картинки, как цветы сияющие в кустах, имне запомнилась история девочки, которая мечтала быть нужной в мировом саду. Когда выросла, она повстречала и полюбила высокого, красивого мужчину, который был очень хорошим, "лучшим мужчиной во всём мире":

щедрым, добрым, верным. Иэтот принц из простого народа нуждался в ней, он так и сказал ей, но ещё яснее она сама увидела эту потребность. Она с радостью пошла с ним, а он взял её и уехал с ней далеко-далеко. Они приехали на хорошее место, настоящий сад, и он всегда был хорошим. "Та девушка прожила с ним двадцать лет, и у него не было ни одного недостатка. Других таких мужчин нет". Он был её идеалом, а " в романах всё не так. Они вдвоём не жили всегда счастливо. Они лишь жили мирно друг с другом. И у настоящих любящих людей это и есть навсегда, не счастье, а покой". Счастья у неё не могло быть потому, чтосад был слишком велик, целое государство, и никакой мужчина с одной женщиной не мог бы управиться с ним. Нужно много мужчин и женщин, чтобы орошать, подрезать и выращивать цветы в таком большом саду. И её муж делал своё дело. Он ведь былфермером. Но ей этого было мало, потому что она мечтала быть принцессой такого принца, который занимался бы не землёй и скотиной, а человечеством; не пшеницей и виноградом, а душами, духом мужчин, женщин и детей. Она могла бы работать смужем в духовном саду, и он при всей своей красоте был бы тогда принцем покоя для своих собратьев, как он был раньше для неё одной, а она была бы садовником для детей человечьих, а не только для цветов и своего чудесного, чудного мужа.

Это была грустная, очень грустная, счастливая история, и у неё была мораль.

- Счастье приходит с работой, - отметила она. - Не от любви и не от доброты, а от уяснения того, что вам хочется делать, и выполнения этого. Так вот... не становись фермером, - она щелкнула ножницами. - Будь священником.

И оттого, что история была такой грустной и такой счастливой, я подумал, что можно бы и стать священником. Но она ещё не закончила.

Она стала спрашивать меня, кем я хочу стать. Я привёл ей список: вождь индейцев, ковбой, рыцарь, государственный деятель, машинист паровоза, принц... я не стал рассказывать ей о всех своих идеалах. Я выпустил этап жокея, гуртовщика, парохода и большое число других амбиций, но она не заметила этого. Она ухватилась за принца. Вот кем надо стать, но только не королевским, а духовным принцем. Она также выудила у меня некоторые другие проблемы: как возник мир, откуда берутся дети, где находится Китай на глобусе. Она также выяснила, что эти проблемы глубоко тревожат меня, заставляют думать, учиться и беспокоиться. А у неё были ответы на все эти вопросы.

- Если будешь верить, - сказала она, - если доверишься Богу, и положишься на Него, то все твои тревоги пройдут и ты будешь покоен. Попробуй.

И я попробовал. Она рассказала мне библейскую историю Сотворения гораздо более выпукло, чем я когда-либо слышал, это было прекрасно. Я знал это очень хорошо. Я регулярно ходил в церковь и воскресную школу, верил в Бога и Христа.Действительно. В последнее время я обрёл некое эмоциональное чувство религии. Однако, религия была обязанностью, а не действительностью, церковь, как и школа, как и другие требования, была просто ещё одним делом в скучной рутине жизни. Моё же воображение, мои эмоции были полностью устремлены в мои собственные приключения, опыты и игры. Она же обратила их в религию и сделала её частью моей жизни, чуть ли не всей... на некоторое время. От того разговора с г-жой Нили уменя осталось чувство удовлетворения и ясности, которые, говорила она, я мог бы, в качестве священника, донести до всего человечества.

Когда я вышел к амбару за пони, Джим, вышедший помочь мне, как-то с любопытством посмотрел на меня.

- Собираешься стать проповедником, а? - спросил он. - А сколько тебе лет? - Я сказал. - Ну, тогда хорошо, всё ещё устроится. - Он подсадил меня на пони и проводил взглядом так же, как и г-жа Нили, которая помахала мне из сада.

Это было волнующее для меня время. Я отправлялся на ферму Нили, как только у меня появлялось на это время. Ещё раньше я начал "дружить с девочками" и ходить на вечеринки. Матушка, заметив это, устроила для меня и сестёр уроки танцев, и стала проводить вечеринки у нас дома. Я влюбился. В самом деле, кроме мисс Белл Кей, которую частенько навещал, я любил нескольких девочек. А её я обожал, и думаю, теперь и она поняла меня достаточно хорошо. Она серьёзно отнеслась ко мне, позволила мне восхищаться собой и прекрасно играла свою роль. Она позволяла мне рассказывать ей о моих других девочках, которых вначале я просто любил, никакого обожания там не было. Она помогла мне выбрать мне одну из них и поощряла меня сосредоточить на ней свои чувства. Этот романтический период был в самом разгаре, когда г-жа Нили обнаружила его и обратила его в религию. Я всё ещё ходил на танцы, всё ещё гулял с девочкой. Мне всё ещё нравились все девочки, вечеринки, мороженое и пирожные. Я был счастлив всем этим, как был счастлив ловушками на бобров, охотой, плаваньем и верховой ездой с друзьями, как мужчинами, так и ребятами. Но счастливее всего были те часы, что я проплакал о своей душе в постели, молясь по углам, и в церкви, где музыка выжимала слёзы даже тогда, когда проповеди были сухими. Отец внимательно следил за мной, когда у меня вдруг возник острый интерес к посещению церкви, он ведь только что видел, как я постился, готовясь в жокеи. А мать восприняла это, как и всемои преображения, без скептицизма, а с сердечным сочувствием. Она заверила меня, что г-жа Нили права, что мои молитвы услышат. И вскоре наступило испытание.

Подходило время нашей поездки на ранчо герцога. Все ребята были готовы к этому.

Когда я сообщил им о словах Джима, что г-жа Нили примет только мальчиков на рыжих пони с белыми отметинами, они сами отправились на разномастных конях устраивать себе ночлег. А тем я пока что проводил всё своё свободное время на ферме Нили, беседуя с г-жой Нили о религии, с г-ном Нили о фермерстве и о жизни вообще с Джимом. Отец предложил мне сменить адрес, жить там, а семью свою навещать время от времени, это сэкономило бы пони столько поездок туда и обратно. Я ответил, что посоветуюсь с Нили и дам ему знать. Матушка так посмотрела на него, что он только щёлкнул пальцем по газете и перешёл к последним известиям. Каждый из родителей считал, что другой не понимает меня, и в этом я был согласен с ними обоими. И я был доволен таким положением, ибо сёстры, понимавшие меня, злоупотребляли своим пониманием.

- Давай посмотрим, - сказала одна из них, - ты собираешься на ферму Нили работать со скотом в субботу, а затем на ранчо в воскресенье, чтобы молиться.

План такой?

В пятницу в полдень в день отъезда мы поехали в школу на лошадях, взяли с собой ружья и собрали всех собак в округе. Привязав животных в тени деревьев снаружи забора школы, мы отправились на полуторачасовой урок, который как это нистранно, тянулся дольше обычных двух часов в остальные дни. Было жарко, в классе было как в духовке. Единственно прохладным местом в поле зрения был снег на маячивших вдалеке горах, единственной интересной вещью был циферблат часов. Учительница сердилась, но ей тоже было жарко и она торопилась. Она тоже посматривала на часы, я видел, как она это делает, а она видела, как я расшнуровываю ботинки и расстёгиваю пуговицы. Она знала, зачем я раздеваюсь, и в 2:29, кивнув мне, она тряхнула звонок, и я первым выскочил из класса, первым вырвался на улицу, где меня радостным лаем встретили собаки. Остальные следовали за мной, но когда они прибыли, я уже был на коне и вместе с собаками (большейчастью гончими Джейка Сторца) мчался вдоль дороги в направлении Америкэн-ривер. Гонка началась.

Так как Сакраменто расположен квадратами, то можно ехать по любой улице и затем свернуть там, где хочется. Некоторое время я ехал по улице один, вначале мы всегда ездили врозь. Но железную дорогу можно было пересечь только в несколькихместах, и там мы собирались группами и затем устремлялись к реке, где у нас был сборный пункт. В тот день мы переехали железную дорогу в одном месте, я первый, об этом позаботилась учительница, но сквозь кусты и по песчаной пойме реки мы ехали вместе, ватага раздетых и раздевающихся ребят, бросавших одежду кучами на песке и въезжавших нагишом в реку. Когда разгорячённые кони въезжали в ледяную воду, приходилось нырять прямо со спины и либо плыть, либо брести назад, чтобы успеть встретить коней на берегу, иначе они могли разбрестись. Так что, когда выберешься и выстроишь их в ряд, гонка заканчивалась. И я был первым.

Привязав лошадей в кустарнике, мы шли плавать, то есть мы ныряли, и сделав несколько взмахов руками, выскакивали и катались в песке, повторяя это до тех пор, пока "не привыкнем" к холодной воде. Затем мы обычно плыли за реку и умыкали арахис и дыни у китайских фермеров, но в тот день они (сарацины) уже ждали нас. Их было несколько человек, мы видели как они прячутся, поджидая нас.

У нас же впереди былокое-что поинтереснее, чем война с сарацинами. Покупавшись всего каких-либо пару часов, мы быстренько оделись, вернулись в город и устремились к стоктонской дороге. Было жарко, лошади потели, собаки пыхтели, а нас саднил песок, набившийся в одежду. Но через несколько миль мы вспугнули зайца, и когда собаки бросились за ним, последовали за ними через забор. Охота была краткой, но стремительной. Одна из собакДжейка Сторца схватила зайца, так что он был мой, и я повесил его как скальп на ремне.

Подъезжая к Флорину, мы разъехались по одному, каждый со своими собаками в тот дом, где собирался ночевать. Я подъехал к аллее Нили, за мной следовали три собаки, встречать меня вышли Джим и г-жа Нили.

- Это ещё что такое? - вопрошала она. - Ещё и собаки? Ты никогда не говорил, что будут собаки. Что же нам делать с...

На выручку пришёл Джим. - Я найду им место, - сказал он Я отдал ему поводок, и он увел их прочь весте с пони. Хоть г-жа Нили и сетовала насчёт собак, она схватила меня за плечо, и когда Джим удалился, она воскликнула, разглядывая меня. После купания всегда бываешь не очень-то чистым, но она стала ругать меня, провела рукой по волосам и по шее. - Песок, - выяснила она. - Везде песок.

Пойдём со мной.

Она притащила меня к большой оросительной бочке в саду, содрала с меня одежду и сунула меня в холодную воду. - Помокни здесь, - скомандовала она и стала вытряхивать мою одежду. Развесив её на ветке дерева, она сбегала в дом, и вернувшись со щёткой и мылом, стала мыть и скрести меня, ворча тем временем по поводу мальчиков, пони и собак, эгоизма, бездумности, неудобств и собак. - К тому же и собаки, - восклицала она. Но она всё-таки вымыла меня, помогла мне облачиться в одежду своего мужа с закатанными рукавами и штанинами, и мне показалось, что всё-таки ей нравились мальчики, пони, неудобства и собаки. Я чувствовал, что негодованиеу неё напускное, но не был уверен в этом, так как она была очень сурова. Она всё время дёргала меня, не давала мне одеваться самому, ей хотелось одеть самой всё, рубашку, штаны, ботинки и носки. А когда я был полностью одет, она причесала мне волосы и отвела меня за руку на кухню, где мне пришлось сидеть у огня, пока она заканчивала подготовку к ужину, с которым я, очевидно, задержался. Как бы там ни было, г-н Нили пришёл сам без зова, и она с негодованием стала рассказывать ему обо мне, как я явился весь в песке и грязи и с собаками, но тот улыбнулся и прервал её.

- Да, да, а ты-то. Ты-то как?

Да у меня-то всё будет в порядке, - нетерпеливо ответила она. Но он тронул ей щеки, и я заметил, что они красные.

- Это от печи, - сказала она, но он только встревожено покачал головой.

Мы ели горячий ужин с горячим хлебом, по обыкновению молча, нас трое мужчин, а г-жа Нили крутилась около меня и подавала мне лакомые кусочки. Сама же она почти ничего не ела, и г-н Нили в конце отметил это. - Нет, не могу, - ответила она и встала, и пока мы молча сидели, она стала убирать стол и всё на кухне. Что-то было не так, но меня клонило в сон, я старался держаться, но голова у меня явно свешивалась вниз, и наконец, помнится, г-жа Нили, закончив работу, заявила.

- Ну вот, грязнуля, ты устал, - заявила она. - Ты уж совсем спишь на стуле.

Пошли со мной. - Г-н Нили вызвался отвести меня в мою комнату, но она резко отказала ему. - Я сама уложу его спать.

Она обняла меня за шею и увлекла в гостиную, где у неё уже всё было готово на диване, взбитая белая постель. Выглядело всё это очень хорошо, и я мог бы улечься сам, если бы она мне позволила. Но нет, ей понадобилось раздеть меня, одеть на меня один из ночных халатов г-на Нили, затем мы стали на колени у постели и стали молиться. У меня не было особых просьб, поэтому я произнёс обычную молитву "Отче наш", да и ту еле одолел, так как уж очень устал. Но г-жа Нили молилась о том, чтобы "избавиться от болезни, именуемой праздностью". Затем она повалила меня в постель, крепкообернула простынёй, и пока я засыпал, она вроде бы тихонько плакала. Я чувствовал, как она по-прежнему стоя на коленях и обняв меня руками, всхлипывает.

Всё-таки что-то было не так.

Глава Х Я СТАНОВЛЮСЬ ГЕРОЕМ И СПАСАЮ ЖИЗНЬ

Одна из бед, от которых страдают мальчики, - так это то, что их любят до того, как они полюбят сами. Так рано и легко они обретают любовь и преданность матерей, сестёр и учителей, что сами не могут научиться любить. И вот, когда они вырастают и становятся любовниками и мужьями, то вымещают своё неудовольствие на жёнах и любимых. Не имев возможности любить, они и не умеют делать этого, они даже не знают как. Я, к примеру, вырос в атмосфере любви, родители любили меня.Разумеется. И они любили меня так долго, что, когда у меня пробудилось сознание, то у моей детской любви уже не было возможности развиться. Она зародилась было, но так и не расцвела. Затем, по очереди, сёстры. Их тоже любили от рождения, и они могли бы стать такими, как и я, но девочки совсем другие существа, сёстры уже родились и любящими, и любимыми. Во всяком случае моя первая сестра, хоть и моложеменя, полюбила меня задолго до того, как я даже стал замечать её, и я не могу забыть того удивления и унижения, когда обнаружил, как она любит меня. Она поехала в Стоктон в гости к семье полковника Картера и через неделю так заскучала по мне, что отец с матерью даже взяли меня с собой, когда поехали за ней. Они взяли меня с этой целью, а мне же нужно было познакомиться с великим руководителем того обоза, с которым отец ехал сюда через равнины, и потолковать с ним о скоте. Можете представить себе мои чувства, когда мы подошли к дому, открылась парадная дверь, и сестра выскочила оттуда,обвила меня руками и заплакала, в самом деле заплакала, и слёзы потекли у неё по щекам : "Лэн, мой Лэн!"

Мне пришлось вытерпеть это, но что подумает полковник Картер и его сыновья? Так же как и у себя в семье, то же было и с г-жой Нили. Я полюбил её, как полюбил мать и сестёр, с большим трудом, потому что она полюбила меня первой, полюбила тогда, когда я любил не её, а её превосходную стряпню. И хуже всего было то, что она любила меня таким, как я был... всадник, следопыт, охотник, рыцарь... не могут позволить себе быть любимым. И отсюда мои чувства в тот вечер, когда некоторое время спустя после того, как г-жа Нили молилась со мной перед сном, г-н Нили позвал меня. Что-то случилось, а я вовсе не сожалел, я был чуть ли не рад.

- Г-жа Нили заболела, - сказал он. - У неё температура, и я должен просить тебя быстренько встать и съездить в город за доктором. Поедешь?

Поеду ли я? - "Пол Ревер",- подумал я одеваясь. Да ни один из верховых почтовиков не одевался так быстро как я. И с большим удовольствием. Г-н Нили говорил мне, к какому доктору ехать, где найти его, что сказать, и я выслушал егонаставления. Ну да. Но мне не терпелось отправиться в долгое, трудное ночное путешествие, надо проехать семь миль, шесть, пять, четыре и так далее до тех пор, пока, запыхавшись и выбившись из сил вместе с пони, я постучу в дверь к доктору и...

Вошёл Джим Нили. - Твоя лошадь готова у ворот, - сообщил он. Прекрасно! Джим верно сказал, и я ответил: "Я тоже". Г-н Нили повернулся уходить. Мне надо вернуться к г-же Нили, - сказал он, а лицо у него было встревоженным и испуганным. Дело было, видимо, серьёзным. Я выскочил, Джим прошёл со мной до ворот сада, я схватил уздечку и вскочил на коня.

- Минуточку, - окликнул меня Джим, взяв коня за уздечку. Он говорил очень медленно. - Ты знаешь ведь, как надо ехать быстро на далёкие дистанции?

Конечно же знаю, и хотел было тронуться, но нет, Джим просто тратил драгоценное время на разговоры.

- Вначале надо ехать потихоньку, не торопясь, ну скажем, до большой дороги.

Затем надо дать пони пройти шагом метров сто, затем можно опять ехать рысью примерно до дома Даденов. К этому времени пони разогреется, но уже немного запыхается.Пусти его снова шагом, пока он не отойдёт, а потом уже гони галопом с милю. Затем снова шагом, быстрым, но шагом, затем можно опять поскакать, но немного. Проскачи с полмили...

Это было ужасно. Джим прав. Так и надо было ехать, я знал это, но это трудно.

Ведь в стихотворении о Поле Ревере всё совсем не так, в других стихотворениях то же, во всех книгах парень гнал во весь опор всю дорогу, и в этом-то и было удовольствие, гнать, пока лошадь не падёт. Но кавалеристы, разведчики, индейцы и ковбои, все они торопились так, как говорил Джим, кроме тех случаев, когда были пьяны. А Джимговорил, что мне не надо пьянеть, даже от возбуждения. Нужно сохранять холодную голову и думать обо всём.

- К примеру, о твоих собаках, - сказал он, - и других ребят. Что мне делать с ними?

Я был рад, что в темноте Джим не мог рассмотреть, как мне стало стыдно оттого, что я забыл обо всём. Он спросил, правильно ли будет, если он поедет во Флорин с собаками, встретит там ватагу и скажет, чтобы они ехали на ранчо сами.

- Да, - ответил я, - так будет верно. Отпусти.

Но он не отпустил. Он предложил мне после того, как я увижусь с доктором, поехать домой, позавтракать там и приехать на ферму снова завтра, в воскресенье.

- Да, да, - согласился я, - только...

- Сколько может твой пони бежать во всю прыть? - спросил он, и я ответил ему, что четверть мили. - Так вот, запомни это, - продолжил он, он может скакать только четверть мили, а тебе надо проехать семь миль.

К этому времени я уже так остыл, совсем забыл про героизм, что Джим, наверное, заметил моё расстройство. И он подбодрил меня, направив на поэтический лад. - Теперь езжай, - сказал он, - ты поймёшь, что героизм это прежде всего тяжкий труд, требующий рассудочности и самообладания, а не только кнута и шпор. И, - добавил он, - твоему другу, г-же Нили, нужен ты и доктор. Счастливого пути.

И я поехал, а Джим, конечно, остался, глядя мне вслед. Мне нужно было медленно проехать по аллее, пересечь дорогу и выбраться на главную дорогу. Я ехал несколько быстрее, чем предлагал Джим, затем прошёл шагом полпути до Даденов, и ...ну в общем я следовал его инструкциям довольно строго. Но это было нелегко. И героизм, как, очевидно, и всё остальное, оказался не таким, как представлялось раньше. Мне нужно было обдумать это, у меня было время подумать о многом, пока яодиноко ехал по дороге в темноте. Мне попадались фермеры, ехавшие на базар, но я быстро обгонял их, так что большую часть времени был на дороге один. И фантазировалось мне не так уж легко. Джим испортил мне игру, а мысли мои докончилиеё. Ибо главной мыслью было то, что г-жа Нили действительно больна, она нуждается во мне и... и...это меня точило, я ведь даже радовался оттого, что она заболела, и я могу беззаветно броситься в город за доктором. Что же со мной творится? Я опять думаю только о себе, как говорила матушка? Способен ли я на любовь и преданность?

Когда я подъехал к городу, всё стало проясняться, как в городе, так и во мне.

Рассвело уже как над Сьеррами, так же рассвело и моё сознание. Свет осветил горы и дорогу, всё стало тихо и прекрасно, но в то же время душа моя омрачилась от своего уродства. Я такой же как и все, я совсем не такой, каким себя воображал.

Выходит, я притворщик. Но мне не хочется быть притворщиком. Нет, я не такой.

На выручку мне пришла религия. Думая о г-же Нили, которая болеет и молится, о том, как она добра ко мне и ждёт от меня доброты, я вспомнил, что мне суждено стать проповедником, пастырем человеков. Ну вот я и есть пастырь. Охваченный волной эмоций, я отказался от того, чтобы быть Полем Ревером, а стал священником, как мой дедушка, сельским проповедником, который едет на коне за доктором, чтобы спасти заблудшего ягнёнка или овцу, г-жу Нили. Это как бы придавало смысл моей ночной поездке, некий героический смысл, и я снова помчался дальше в город счастливый и грустный. Эта комбинация так часто случалась в моей молодой жизни. Топот конских копыт по спящим улицам, эхом отдающийся в темных, мёртвых домах, придавал мне возбуждение. Я повстречал и промчался мимо молочника, который бог знает что подумал обо мне и моём галопе, но мне было всё равно. Я пригнулся к шее лошади, держал поводья низко как жокей и, повернув вправо по улице, во весь опор понёсся к дому доктора. Бросив поводья у коновязи, я взбежал на крыльцо, позвонил, затем постучал, ещё и ещё раз, пока, наконец, ко двери подошёл сонный слуга-китаец.

- Чего тебе? - спросил он.

- Доктора, живо, - ответил я.

Он повернулся и, хмыкнув, исчез. Его долго не было, и когда он прошаркал обратно, то спокойно кивнул мне: "Заходи". Он провёл меня вверх по лестнице в спальню, где в постели утопал доктор. Когда я донёс до его сознания своё сообщение, он застонал, молча полежал некоторое время, затем поднялся, встал и оделся.

- Г-жа Нили, - говорил он, натягивая сапоги, - отличная, прекрасная женщина, леди, американская благородная дама. Надо спасти её. Быстро одевшись, он спустился со мной по лестнице, но увидев мою лошадь, остановился.

- О, - воскликнул он, - брички нет. Ты приехал верхом. Страшно было, наверное, ехать так далеко ночью, -... и посмотрев на меня...мальчику-то. - Он спросил, кто я такой, и я ответил.

- Молодец, - сказал он, - смелый мальчик. И ты хочешь спасти г-жу Нили. Ну что ж, мы спасём её вместе. Ты своё дело сделал. Пойду возьму бричку и выполню своё.

А ты что будешь делать?

- Буду молиться за неё, - ответил я. - Она хочет этого.

- Так ты будешь молиться, вот как? Я-то хотел выяснить, ты поедешь со мной или пойдёшь домой?

- Джим велел мне идти домой, - ответил я.

- Ага. Ну хорошо, иди домой и молись за г-жу Нили, а я поеду туда и займусь остальным. И может, лучшее из того, что я смогу сделать, так это скажу ей, что ты молишься за неё.

Когда он направился в конюшню, я сел на пони и поехал домой. Когда я добрался до конюшни, уже совсем рассвело. Я обтёр и накормил пони, затем стал на колени прямо в стойле и начал молиться за г-жу Нили. Такое большое удовольствие быломолиться, что я продлил его так, что совсем впал в состояние блаженства.

Взволнованный, я пошёл в дом, поднялся в комнату и попытался уснуть, но безуспешно. Я помолился ещё и обнаружил для себе нечто новое: радость молитвы.

Очевидно свет её отражался на моем лице, когда я пришел к завтраку. Все уставились на меня, и все, кроме отца, что-то сказали.

- Как...? - начала одна из сестёр, - почему...? - протянула вторая. Что у тебя болит? - воскликнула матушка.

- Ничего, - буркнул я, но немного спустя не удержался и рассказал всё: о болезни г-жи Нили, о ночной поездке, о докторе и...и молитвах. Установилось всеобщее восхищение мной, как я заметил, кроме отца. Он строго посмотрел на меня и, наверное, сказал бы что-либо, если бы мать не перехватила этот взгляд и не прервала его: "Ну, Джозеф". Он подчинился, схватил утреннюю газету и стал читать.

Следующие несколько дней были великолепны. я то ликовал, то был меланхоличен, беспокоился о состоянии г-жи Нили, которое было серьёзным. Доктор лишь покачал головой и рассказал мне об этом по возвращении оттуда в первый раз. Он послал туда сестру с лекарствами и сам собирался поехать туда в тот же вечер (в субботу). Я же хандрил в воскресенье утром и скорбя направился в церковь, где молился от всей души и даже всплакнул.

- Да он просто упивается этим, - услышал я как отец буркнул матери, когда мы выходили из церкви. Она же расстроилась, рассердилась и велела ему заткнуться. Я тоже оскорбился, но постепенно понял, что так оно и есть. Что же это было? Я был несчастен, мне было очень плохо и всё же... и всё же я был счастлив. Я молился, чтобы г-жа Нили поправилась, я хотел, чтобы она выздоровела, и всё же... всё же я видел и стал перед фактом, что ни за что на свете не хотел бы, чтобы она не заболела.

Днём я собирался ехать на ферму. Сначала зашёл к доктору, который был действительно встревожен. "Она очень, очень больна, - сказал он, - но мы должны спасти её. И спасём. Ты ведь молишься? - Я ответил, что да. - Ну вот и хорошо, -продолжил он, - я ей так и сказал. - Он дал мне какие-то лекарства, и я проехал долгих семь миль с возвышенным чувством, что я, наконец-то, действительно приношу кому-то пользу.

Джим был одет в воскресную городскую одежду и выглядел испуганно. Я не видел ни г-на Нили, ни, разумеется, пациентку. Сестра же была на кухне и тоже не видела меня. Она даже не посмотрела в мою сторону. Я же остался с Джимом, которыйнакормил и вычистил мою лошадь. Пока мы сидели на верхней доске забора загона для скота, он так хорошо рассказывал о г-же Нили.

- А мне казалось, что она тебя недолюбливает, - заметил я.

- Гм, - отозвался он, - да она всегда делает вид, что сердится. Уиллу понадобились годы, чтобы поверить, что она любит его, даже ему. А ты. Вспомни, как она вроде бы рассердилась на тебя за то, что ты хочешь просто питаться здесь. Я же тебе доложу, что эта женщина настолько преисполнена любви, что ей приходится притворяться сердитой, злой и холодной. Эта женщина из тех лицемеров наоборот... ну совсем не так как мы.

Он посматривал на дорогу и время от времени вставал с забора. - Ну вот, едут, - сообщил он. Я глянул и увидел Хьялмара Бергмана на Черной Бесс, который махал нам с конца аллеи. Джим объяснил, что условился, что ребята заедут за мной, когда поедут обратно с ранчо.

Он уже подготовил мне пони и подсаживая меня на коня, сказал:

- И ещё. Сестра говорит, что кризис у г-жи Нили наступит сегодня ночью. Доктор без сомненья будет здесь в это время. Думаю, что было бы хорошо, если бы ты сегодня вечером сделал то, о чём она тебя просила... помолиться.

- Я молюсь всё время, - ответил я.

- Знаю, - сказал Джим, - но на молитву сегодня может быть отклик, и если г-жа Нили поправится, она будет радоваться этому.

Я пообещал. И затем почти сразу же забыл об этом. Когда я встретился с Хьялмаром и мы пока мы ехали к главной дороге на встречу с остальными, у нас завязался разговор о том, как они провели время на ранчо. Наверняка прекрасно. Выехав, они хорошо поохотились и добыли четырнадцать зайцев и много птицы. Приняли их хорошо, ковбои возились с ними почти весь день, пока они отбирали молодых бычков для рынка. В субботу вечером у них был большой обед, вся ватага пила и веселилась, а в воскресенье - игры, скачки, лассо, стрельба, - всё что угодно. И меня там не было!

Но больше всего меня огорчило известие о том, что "херцог" уехал. Я больше его не увижу, и "вина в этом моя". Он рассказал остальным работникам о нас, ребятах, устроил так, чтобы нас приняли и развлекли, а затем, примерно за неделю до нашего приезда, сам снялся и уехал. Ему удалось попасть на корабль, который шёл из Сан-Франциско в Англию, там оказался знакомый капитан. Но когда его спросили, почему он так внезапно решил уехать, ответил: "Тут нечто такое, что мне сказал тот пацан".

- И что же он сказал? - спросили его.

- О, - ответил тот, - пацан сказал, что романтика есть везде, даже дома.

Это меня изумило, то же самое стало с Хьялмаром и с остальными ребятами.

- Так и сказал? - переспросил Хьялмар.

Я даже не понял, что он имел в виду. - А что это такое, романтика? спросил я, но остальные тоже не знали этого. Все мы призадумались, но вскоре отвлеклись от этой проблемы и погнались за зайцем, который попался по пути. Он бежал впереди собак и лошадей и дважды перемахнул через забор, прежде чем собаки поймали его.

Когда мы добрались до города, было уже темно, и я опоздал к ужину. И всё время думал, что же имел в виду герцог. Что же это такое, что есть везде, даже дома?

Вот эта романтика? И с чего это вдруг герцог уехал домой? И почему не отправился в плаванье? Почему он не заехал повидать меня перед отъездом? Он что, обиделся на меня? А главное, что же это такое, романтика? И я совсем забыл о г-же Нили и об обещаниимолиться за неё. Засыпая, я думал о герцоге и романтике. В понедельник я пошёл в школу, и там было всё так интересно, у нас было столько разговоров о ранчо. Нас пригласили приезжать снова. А после обеда я с болью вспомнил о том, что нужен г-же Нили. Я зашёл к доктору, но его не было в кабинете, вероятно, он вернётся только к вечеру, уехал к пациенту за город, и кризис там будет вечером.

- Так вот, - подумал я - кризис, оказывается был не вчера, а будет сегодня.

Так что можно ещё молиться. И размышляя об этом, о своём легкомыслии, я сам впал в кризис, стал молиться верхом на коне, молиться в конюшне. К ужину я оказался в таком состоянии набожности и покаяния, что даже матушка встревожилась. Она постаралась выяснить у меня, в чём дело. Но я не стал говорить. Я ушёл к себе в комнату, и там, став на колени, долго, долго молился и плакал. В конце концов я заметил, что мать подсматривает в щель двери.

Я с негодованием вскочил и уже готов был что-то крикнуть, как она обняла меня и рассказала, что доверяет мне, молитвам, в частности моим молитвам. Она была так откровенна, так взволнована и так сочувствовала мне, что я рассказал ей, о чём молюсь: о г-же Нили, у которой в тот вечер был кризис.

"Может быть, как раз в это время", - предположила она, и у меня сдавило горло. Я снова упал на колени и стал молиться вслух, а матушка была рядом.

На следующий день я зашёл к доктору. Он уже выходил из кабинета, торопясь к пациенту, уже другому пациенту.

- Г-жа Нили? - откликнулся он. - Ах да, г-жа Нили, прекрасная женщина, у неё всё в порядке. У неё был острый кризис, я был у неё и почти отчаялся, но примерно в девять часов у неё вдруг всё прошло и она уснула. А теперь, вчера ночью и сегодня утром она уже стала полностью выздоравливать.

Девять вечера! Именно в тот час. Я сообщил об этом матушке, и мы с ней порадовались вместе. В девять вечера я как раз ложился спать, именно в это время и молился. Мы так подружились с матушкой в тот день, разговаривали о моём будущем, о церкви и о тех добрых делах, которые я совершу для человечества. Это было великолепно. Я полагал, что отец присоединится к нам. Он ведь знал о наших молитвах, матушка наверняка ведь говорила с ним об этом. И когда он вернулся домой вечером, то сказал, что видел доктора г-жи Нили, и что она уже поправляется.

- Знаем, - добавила матушка, - и кризис случился в девять часов, как раз тогда, когда Лэнни молился.

- Да-а-а, - протянул отец, - час был тот, но только врач сказал, что дело было в воскресенье...

- О, Джозеф, - прервала его мать, и тот замолчал. Никто из нас больше не упоминал об этом, ни тогда, ни позже, но как у нас дома, так и на ферме с тех пор считают, что именно я спас г-жу Нили своими молитвами. И это была прекраснаямысль, приятная вера, к которой даже отец относился с уважением.

Потому как, помнится, когда я однажды размышляя о последних словах герцога, спросил отца за столом, что же хотел сказать тот ковбой, утверждая, что романтика есть везде, даже дома, отец ответил: "Так ведь так оно и есть, не так ли?"

И я тогда каким-то образом понял, что это также относится и ко мне и моей религии, или... что-то в этом роде. А ведь и он был религиозным человеком.

Глава XI ВОСПИТАНИЕ ЖЕРЕБЁНКА

Полковник Картер подарил мне жеребёнка. У меня уже был пони, отец тем временем купил пару черных лошадей для упряжки и корову, за всем этим приходилось ухаживать мне, когда у нас не было "человека". А в те времена слуг было очень трудно нанять и содержать, женщины выходили замуж, а мужчины вскоре уходили, пользуясь постоянно открывающимися возможностями. Так что я был довольно плотно занят в конюшне. А полковник вроде бы считал, что обещал подарить мне лошадь. На самом деле этого не было, я бы тогда знал об этом. Ну да неважно. Он полагал, что это так, а может быть, он обещал себе подарить мне жеребёнка. И этого было достаточно. Такойчеловек, который весьма успешно водил обозы иммигрантов через континент, если уж дал слово, то обязательно сдержит его. Однажды он приехал из Стоктона и привёл с собой двухлетку, которую привязал у парадных дверей и отдал мне. Такая лошадь!

Это была буланая кобылка с чёрной чёлкой, гривой и хвостом, а также черной полосой посредине спины. Высокая, стройная и норовистая. Я тогда считал... да и теперь так думаю, что она была самой прекрасной из лошадей. Полковник Картер растил и воспитывал её с учётом моих нужд и потребностей. Она появилась на свет в результате тщательного подбора кобылы-мустанга и чистокровного жеребца, у неё была выносливость дикой лошади и скорость и грация скаковой. И у неё было чувство юмора. Когда полковник Картер вылез из своей брички и подошёл к ней, она зафырчала, отпрянула, высоко вскинула голову, затем подошла к нему и доверчиво сунула свой нос ему под мышку.

- Я много занимался с ней, - сказал он. - Она нежна как котенок, но также чувствительна, как благородная дама. Одной ошибкой можно испортить её. Если ты хоть раз выйдешь из себя, если злоупотребишь её доверием, то испортишь её навсегда. И она ещё необъезжена. Я мог бы объездить её для тебя, но не стал делать этого. Хочу, чтобы ты сделал это сам. Я научил её ходить в поводу, как видишь, мне пришлось сделатьэто, чтобы привести её сюда. И вот она твоя, необъезженный жеребёнок. Бери и воспитывай. Ты пока ещё мальчик, но если ты правильно объездишь жеребёнка, то станешь мужчиной, молодым человеком, но уже мужчиной. А я расскажу тебе как.

Ну, как известно, на западе лошадей объезжают, поймав их в лассо, свалив наземь и одев на них седло. Затем им, испуганным и потрясённым, дают встать с орущим ковбоем в седле, и дают волю, прыгать, брыкаться, скакать, падать до тех пор, пока под влиянием всадника, узды и шпор лошади ломаются как телом, так и душой.

Моего же жеребёнка объезжать надо не так.

- Ты должен объездить её так, чтобы она и не заметила этого, - сказал полковник Картер. - Ты сам корми и чисти её, сам, не поручай этого конюху. Води её на водопой и на прогулку. Посади её на длинную верёвку и давай ей играть, призывая её к себе и подтягивая верёвку. Если она не пойдёт, не принуждай. Когда она захочет пить или есть, то прибежит на твой зов, и ты будешь ласкать и кормить её, ухаживать заней. Он рассказывал мне об этом с полчаса, подробно излагая все премудрости. При этом он смеялся. Он позволил мне провести её вокруг конюшни, напоить, поставить её в стойло и накормить.

И там я увидал своего пони. Отец, сёстры, полковник Картер, все видели, как я остановился и уставился на пони.

- Что ты будешь с ним делать? - спросила одна из сестёр. А я вдруг растерялся.

Что мне делать с маленькой гнедой лошадкой? И я тут же решил.

- Можете взять его, - ответил я сёстрам.

- Нет, - сказал полковник Картер, - пока ещё нет. Со временем ты отдашь его сёстрам, но он тебе ещё понадобится, пока ты не научишь жеребёнка возить себя и седло, на это уйдут месяцы, и торопиться не надо. Надо воспитать в себе терпеливость, и ты этому научишься, если дашь и жеребёнку время научиться.

Выдержка и сдержанность. Нельзя управлять молодой лошадью, если не умеешь управлять собой. Стрелять умеешь? -спросил он вдруг.

Я не умел. Правда, у меня было ружьё, и иногда я им пользовался, но это была винтовка, и с ней нельзя было охотиться на ту дичь, которая водилась в окрестностях Сакраменто: птицу и зайцев. Полковник Картер глянул в сторону отца, и я этозаметил. Отец тоже заметил его. И вскоре у меня появился дробовик. А тогда полковник Картер повернулся ко мне и спросил:

- Не умеешь стрелять метко, так? А ты знаешь, что это значит? Раз ты не владеешь оружием, то не можешь владеть и собой, глазом, руками, нервами. Ты вот и сейчас дёргаешься. А я тебе скажу, что хороший стрелок - всегда хороший человек. То есть он может быть и "плохим", но это всегда спокойный, сильный, твердый человек, как в речах, так в поступках и рассудке. Ну да ладно. Если ты правильно объездишь жеребёнка, если ты научишь его правильным повадкам, то он научит тебя и стрелять, и не нервничать.

Он отправился с отцом в город, а я занялся жеребёнком. Я кормил его, выводил, чистил, осторожно, как если бы он был стеклянным. Он же был игрив и покладист, ну просто чудо. Когда полковник Картер вернулся домой с отцом на ужин, он стал расспрашивать меня.

- Тебе не стоило заниматься с ней сегодня, - заметил он. - Она проделала сегодня такой большой путь от Стоктона и наверняка устала. Да, да, она не подаст и виду, она слишком деликатна и слишком молода, чтобы поступить благоразумно. Тебе следует думать за неё, заботиться о ней так же, как и о сёстрах.

Сёстры! Думать! Да я никогда вообще и не помышлял о них. Я правда не сказал этого, но полковник Картер засмеялся и кивнул в сторону моих сестёр. Как будто бы он прочёл мои мысли. А затем он вселил мне в воображение образ кентавра:

жеребёнок - это тело коня, а я, мальчик, - голова и мозги единого создания. Мне это понравилось. Вот этим я и стану. Я и жеребёнок - кентавр.

Когда полковник Картер уехал домой, я занялся своей новой лошадью. Старую же, пони, я использовал только по делу: ездить на пожары, навещать друзей, выполнять поручения и ездить на охоту со своим новым дробовым ружьём. Но игрой, занимавшей всё моё внимание, была объездка жеребёнка, прекрасной буланой кобылки, которая вскоре познакомилась со мной ... и моими карманами. Я носил с собой сахар, чтобы поощрять её, когда она поступает правильно, и она обнаружила, где я ношу его. То же самое и пони, когда я был занят чем-то, они совали нос в мои карманы, которые в результате были довольно часто порванными. И жеребёнок научался. Я научил его бегать по кругу, по сигналу поворачиваться и бежать обратно. Сёстры помогали мне. Я держал длинный повод и плеть (для сигналов), а одна из сестёр вела лошадь. Работа для них была тяжёлая, но они делали это по очереди. Они заворачивали жеребёнка вновь и вновь, а я щёлкал кнутом, затем они поворачивались сами до тех пор, пока лошадка не стала делать это сама. И она очень быстро этому научилась. Она здоровалась за руку всеми своими четырьмя конечностями. Она позволяла нам пробегать под собой взад и вперёд. И только ездить на себе она не давалась долго. Следуя инструкциям полковника Картера, я начал с того, что стал класть руку на подпругу на её спине. Если она начинала дрожать, я потихоньку убирал руку. Если же она терпела, то я пытался подтягивать подпругу всё туже и туже. Затем стал накрывать её попоной, вначале сложенной, затем раскрытой, и наконец, и сам взобрался на неё, посидел там секунду, и как только она задрожала, соскользнул. Сестры держали её для меня, а когда я сумел взобраться нанеё и посидеть там минуту другую, то стал привязывать её к коновязи, а мы с сёстрами по очереди залезали на неё и слезали. Вскоре она привыкла к этому и позволяла нам ползать у себя по крупу, но прошло ещё много времени, прежде чем она начала возить меня.

Мы проделывали это, ведя её вдоль высокого вала, где можно было вскочить на неё на ходу, проехать несколько шагов, и если она чувствовала меня и взбрыкивала, то соскакивать. Но она так и не научилась возить на себе девочек, и им приходилось вести её, пока я ехал верхом. Это не было нарочно. Не знаю уж, как это случилось, но помню, как она впервые провезла меня верхом вокруг всего двора, а когда мы попыталисьпосадить на неё одну из девочек, то она отказалась повторить.

Она задрожала, затряслась и перепугала их всех.

В то время, как мы объезжали жеребёнка, в город приехал цирк. Он расположился через дорогу напротив нашего дома. Чудесно! Целую неделю я прожил в цирке. Само представление я посмотрел только раз, но запомнил дрессировщиков лошадей и по утрам, когда они были не очень заняты, рассказывал им о своём жеребёнке, показывал им его, и расспрашивал их, как научить его цирковым трюкам. Пользуясь их советами, я научил лошадку стоять на задних ногах, становиться на колени, ложиться на землю и балансировать на небольшом ящике. И это оказалось гораздо легче, чем казалось вначале. Я поставил её на невысокий, но широкий ящик и научил её поворачиваться на нём. Затем я достал ящик поменьше, и она проделала то же самое и на нём. Со временем она стала взбираться на высокий, но такой узкий ящик, что все её четыре ноги почти касались друг друга, но она всё же повернулась и на нём.

Циркач дал мне один совет, который стоил всех остальных трюков вместе взятых. - Ты примечай, что она делает сама, что смотрится хорошо, - сказал он, - а затем развивай это. - И вот таким образом я научил её кланяться людям. В тот день, когда мы впервые проехали с ней по улицам, я был очень горд, и жеребёнок тоже, видимо, гордился. Она не просто шла, а танцевала, возможно она была возбуждена, нервничала, а мне всё равно нравилось, как она вскидывала голову, грызла удила и вытанцовывая, припрыгивая, шла вдоль по улице. Все останавливались посмотреть на нас, и тогда, когда она немного отрезвела, я начал взбадривать её каблуками и уздой, говоря: "Вот же люди, милая", - и к моему восторгу она снова начинала хорохориться. Постоянной тренировкой я добился того, что даже за городом, где она кое-как плелась, понурив голову, когда мы подъезжали к дому или группе людей, я говорил: - Люди, милая, - и она подымала голову, а ноги у неё начинали пританцовывать.

Но трюк, о котором заговорили все в городе, состоял в том, что она кланялась тому, с кем я заговаривал. - Лошадь Лэнни Стеффенса кланяется вам", - говорили люди, и это была правда. Я ещё не рассказывал, как это вышло, случайно. К нам часто выбегали собаки, и жеребёнку это нравилось, она лягала их частенько обеими задними ногами. Я тоже ввязался в эту игру, и так как мне было гораздо удобнее наблюдать за ними, ядавал ей сигнал, когда собаки приближались на нужное расстояние. "Давай, девочка", говорил я и трогал ей бока каблуком. Таким образом вокруг нас собиралась свора собак, она брыкалась снова и снова, и те оставались, визжа, на дороге. Так вот, когда однажды я встретил знакомую девушку, приподнял шляпу и возможно пробормотал: "Добрый день", - я должно быть тронул коня каблуком. Во всяком случае, лошадка опустила голову и взбрыкнула, слегка, собак поблизости не было, и вот так она отреагировала на мой нежданный сигнал, что выглядело как поклон. Я ухватился за эту мысль и стал её тренировать. Как только мне хотелось поклониться девушке или кому-либо ещё, вместо того, чтобы говорить: "Добрый день", я бормотал: "Взбрыкни, милочка", слегка пришпоривал её, и ... весь кентавр изгибался в поклоне и покрывался славой и самодовольством.

Да, самодовольством. Я просто переполнялся им, да и жеребёнок не отставал.

Однажды мой приятель Хьялмар приехал в город на своей Черной Бесс, которая была накрыта попоной. Ей вырезали большую фистулу на плече, и ей нужно было тепло.

Яожидал увидеть её слабой и грустной, так вот нет, старая добрая кобыла резвилась и пританцовывала, как и мой жеребёнок.

- С чего бы это она? - спросил я, а Хьялмар ответил, что не знает, он полагал, что она гордится попоной. Прекрасная мысль. Я обзавёлся шикарной попоной. Мы вместе ехали по главной улице, обе лошади и оба мальчика настолько преисполненные тщеславия, что все останавливались, улыбаясь. Нам казалось, что они просто восхищаются, и может быть, так оно и было. Но кое-кто из ребят с улицы заставил нас посмотреть на это под другим углом зрения. Они тоже останавливались исмотрели, но когда мы проезжали мимо, один из них сказал: "Ну до чего же выбражают".

Ну всё испортил!

А в самом деле это было так, мы считали, что просто неотразимы. Осознание этого несколько смутило нас на минуту, хоть и не надолго, а лошадям-то хоть бы что. Мы гарцевали, черная и желтая, вдоль по улице J, затем по улице K, и договорились, что будем и дальше так действовать, частенько. Только, заметил я, дальше будем без попон. Если уж лошадям нравятся попоны, то они будет рады любому необычному украшению. В следующий раз мы попробовали цветок. Я приколол большую розу на уздечку рядом с ухом, и это было прекрасно, она гарцевала по городу и буквально поворачивала голову, чтобы выставить свой цветок. Время от времени нам приходилось менять украшение то на ленточку, то на бубенчик или перо, но для моей лошадки и это было не обязательно. Старой Черной Бесс, чтобы взбодриться, нужен был какой-либо стимул, а мне же достаточно было только подобрать уздечку, тронуть её каблуком и сказать: "Люди", как она начинала танцевать с одной стороны улицы до другой, просто приглашая повосхищаться собой. Так оно было и с нами.

Я подъезжал к магазину отца, спрыгивал с гарцующей лошади посреди улицы и бежал внутрь. Жеребёнок же, оставшись свободным, резко останавливался, поворачивался и следовал за мной к тротуару, если только я не велел ему ждать. Если во время моего отсутствия кто-нибудь приближался к ней, она начинала фыркать, ржать и брыкаться. Незнакомый человек просто не мог приблизиться к ней. Она становилась испуганным, пугающим животным, и как только я появлялся в поле её зрения, она сразу же бежала ко мне, нагнув голову, и как только я взбирался ей на шею, она вскидывала голову, подбрасывала меня в седло и оглядывалась на меня при этом. Я резко разворачивался вправо, и мы летели прочь. Не было в штате более тщеславного мальчика и более гордой лошади.

- Эй, дай-ка прокатиться, - просил кто-либо из ребят.

- Пожалуйста, - отвечал я, спрыгивал и наблюдал за тем как тот пытается взять и сесть верхом на жеребёнка. Но тот не давался. Однажды ковбой захотел испытать её, он поймал её, увернулся от передних копыт, ухватился за поводья и в один прыжок оказался у неё на спине. Больше я такого не позволял. Кобылка попятилась, взбрыкнула, и поскольку ковбой удержался в седле, она задрожала, легла на землю и перевернулась. Он соскользнул и готов было вскочить на неё опять, но я встревожился и попросил его не продолжать. Когда я тронул её, она встала на ноги и пошла дальше так тесно прижавшись ко мне, что больно наступила мне на ногу.

Ковбой всё понял.

- На твоём месте, паренёк, - сказал он, - я бы никому не давал ездить на ней.

Слишком уж она хороша.

Мне думается, это была единственная ошибка, которую я допустил при воспитании подаренной мне полковником Картером лошади. У отца же было своё мнение на этот счёт. Он обнаружил ещё одну ошибку, или даже грех, и отлупил меня за это. Я по обыкновению усердно отрабатывал какой-либо трюк, и когда добивался совершенства, показывал его ему. Я вывел лошадь на пустырь, чтобы сделать это в то время, когда он возвращается на ужин. Я стоял с кнутом в руке и смотрел, как лошадь совершенно свободно, но осторожно переступала через лежащие тела девочек, всех моих сестёр и их подружек. (Среди них была и Грэйс Галлатин, позднее ставшей г-жой Томсон-Сетон). Отец вовсе не выразил восхищения, которого я ожидал, он перепугался и рассвирепел. - Прекрати сейчас же, - закричал он, бегом примчался на пустырь, выхватил у меня кнут и выпорол меня. Я пробовал было объяснить, девочки тоже пытались помочь мне.

Раньше в цирке я видел, как лошадь переступала через ряд распростёртых на земле клоунов. Казалось, что это опасно, но их тренер рассказал мне, как это делается.

Начинать надо с брёвен, разложенных на некотором расстоянии друг от друга.Лошадь ступает через них, идя на поводу, и если она только заденет его, её надо упрекнуть. Со временем она научится ступать так осторожно, что никогда не спотыкнётся. Затем вместо брёвен укладываются клоуны. Клоунов у меня не было, абрёвна были, и с помощью девочек мы научили жеребёнка переступать препятствия даже лёгкой пробежкой. Шагая, она ничего не касалась. Отработав таким образом всё с помощью брёвен, я разложил сестёр на траве, и жеребёнок снова и снова переступал через них. Ни одной из них он так и не коснулся. Но отец ничего не хотел слушать, он просто выпорол меня, а когда устал или удовлетворился, то я, весь в слезах, выпалил последнее оправдание: "Так ведь они же всего-навсего девчонки". И он тогда ещё мне добавил.

Отец вообще-то не злоупотреблял рукоприкладством, он очень редко поступал так, но если уж бил, то очень больно. А матушка - совсем наоборот. Она не порола меня, но частенько шлёпала, и у неё была ужасная привычка стучать меня по голове пальцем в напёрстке. Это злило меня гораздо больше, чем основательные трёпки отца, и теперь я понимаю почему. Я играл в Наполеона и, как раз тогда, когда я делал смотр старойгвардии, она стучала меня напёрстком по черепу. Наверное, я уж путался под ногами, чтобы должным образом изобразить славную армию, требовалось много мебели и сестёр, и можно подумать, как это было с матушкой, что наперсток - просто ничтожное оружие. Но представьте себе Наполеона на вершине могущества, властелина мира на параде, и вдруг тебе резко стучат напёрстком по макушке. Нет уж. Отец же действовал гораздо уместнее. Было больно. "Я займусь тобой поутру", - говаривал он, и я долго не мог уснуть, размышляя о том, какое же из моих преступлений он обнаружил. Я знаю, что значит быть приговорённым к расстрелу на рассвете. А утром, когда он уж больше не сердился, выглядел сильным и свежим, мне было ещё больней. Но, видите ли, он наказывал меня лично и никогда не унижал ни Наполеона, ни моего рыцарства, как это делала матушка. И в результате такой науки я научился кое-чему полезному.

Я осознал, что такое тирания, как это больно, когда тебя не понимают или обижают, или, если хотите, понимают и исправляют, что в общем и целом одно и то же. Но ни он, ни большинство родителей и учителей не воспитывают так осторожно своих детей, как я поступал со своим жеребёнком. У них просто нет столько времени, сколько было у меня, и у них совсем другие мотивы. Я понял это тогда, когда однажды стёрноги. Ему пришлось объяснять матушке, что же произошло. Когда он закончил, я рассказал это же по-своему, как долго и как осторожно я учил лошадь переступать через брёвна и девочек. И показав, насколько уверен я был в себе и в лошадке, пока мать молча сверлила его взглядом, я произнёс нечто такое, что сильно уязвило отца.

- Я научил жеребёнка этому трюку, всему, что он теперь умеет, я научил его без всякого битья. Я никогда не бил её, ни разу. Полковник Картер не велел её бить, и я не бил.

И мать, поддерживая меня, упрекнула его. - Ну вот, - сказала она. - Я же говорила тебе. - И он удалился как Наполеон, которого постучали по макушке напёрстком.

Глава ХII Я СТАНОВЛЮСЬ ПЬЯНИЦЕЙ

В ясный день из долины Сакраменто видны покрытые снегом вершины Сьерры, и когда молодая озимая пшеница счастливо раскинется под палящим солнцем, когда мужчины, животные и мальчики преют и потеют, очень приятно смотреть сквозь дымящееся марево на прохладные голубые горы, где взгляд отдыхает скользя по снегам. Всё детство я мечтал о Сьеррах. Они были местом действия моих дневных грёз и ночных видений. Матушка часто стремилась удовлетворить наши пожелания, а отец всегдауступал её натиску, когда время доказывало, что наши требования действительны и страстны. Однажды летом на каникулах мы поехали в предгорья, но снега там не было, а вершины сверкали и манили нас всё так же издалека. После этого мыподнимались всё выше и выше к Голубому Каньону, к Приюту на вершине, к озеру Тахоэ и до того, как железную дорогу протянули в другую сторону, к северу до горы Шаста. Горы мне нравились. Они оказались не такими, как я их себе представлял.Понадобилось несколько летних сезонов, чтобы я подрос и сумел добраться до границы снегов, и тогда к моему разочарованию слежавшийся снег оказался "гнилым", как об этом и предупреждали нас обитатели гор. По летнему снегу нельзя было кататься на санках, лыжах, им нельзя было играть в снежки. Но, как всегда, в разочаровании была и некоторая компенсация. Там оказалось кое-что получше того, что я искал и не нашёл: охота, рыбалка, купанье, прогулки на лодках, капканы в лесах; озёра, стремнины и горные ущелья.

Моя верховая жизнь в долине подготовила меня к тому, чтобы получать удовольствие от таких видов спорта, требующих умения, бодрости духа и фантазии. Охота на воображаемых бобров научила меня ловить бурундуков по-настоящему, стрелять зайцев, рябчиков и уток, что было практикой для последующей охоты на перепелов и оленей. А мои приятели в долине подготовили меня к знакомству с горцами.

Игра в лошадки - хорошее занятие для мальчика, воспитание молодого коня стало хорошей школой и для меня; полковник Картер, даря мне двухлетнего жеребёнка, очевидно, и имел в виду моё воспитание. Как он и предсказывал, я стал неплохимстрелком, не таким уж хорошим, как я выставлял себя сам и каким меня считали другие, но воспитание жеребёнка развило во мне определённую выдержку, твёрдость и некоторое самообладание, которые пригодились мне в жизни вообще и сослужилихорошую службу в горах в частности.

К примеру, однажды, когда я был в верховьях реки Мак-Клауд с группой рыбаков, то подружился с одним индейским мальчиком моего возраста. Когда я встретился с ним, он охотился на рыбу с ружьём. Стоя на невысоком утёсе у глубокого тихого омута, он высматривал стаю лососей-тайменей в темной прохладной глубине, и как только большая рыбина поднималась к поверхности, он стрелял, а затем бежал вниз по течению и вброд подбирал убитую или раненую рыбу. Он был молчаливыммальчиком, как и все индейцы, он ничего не сказал, даже не поздоровался со мной. Я же заговорил с ним. Я сообщил ему, что тоже умею стрелять, ну, конечно, не в рыбу, а оленя, медведя... ну и всё такое прочее. Он долго слушал моё хвастовство, но никак не отвечал до тех пор, пока мы не пошли вместе назад к лагерю. Затем он заметил сокола, который сел на вершину высокой сосны за каньоном на расстоянии около двухсот метров. Я подумал, что он будет стрелять сам. Он же поправил прицел на своей винтовке сообразно расстоянию и затем, не сказав и слова, подал ружьё мне.

"Ну вот, теперь покажи". Он как бы произнёс это вслух, и я попался. Теперь меня выведут на чистую воду и унизят, но выхода не было. Я взял ружьё, небрежно прицелился (а что толку?) и быстро выстрелил. И птица упала! Я изумился сам, но, уверен, не показал и виду. Я вернул ему ружьё и продолжил разговор, как будто бы ничего необыкновенного и не произошло, никогда впоследствии не упоминал об этом и никогда больше не стрелял из ружья в тех краях. Никогда. Вот это было самообладание. Это было заученное самообладание. Тот выстрел, о котором рассказал остальным тот мальчик-индеец, заслужил мне среди индейцев и горцев такую репутацию, которую улучшить было нельзя, но которую можно было легко утратить. Я стал стрелком-ассом, только, как это ни странно, стрельба меня вовсе не увлекала. Уверен, что если бы жеребёнок не вымуштровал у меня выдержку как в себе, так и в отношениях с другими животными, то я стал бы стрелять другую дичь или так или иначе обмолвился бы об этом несчастном соколе.

Но такое воспитание характера, однако, в какой-то степени мешало учёбе в школе.

Я всегда плёлся в конце класса и, наконец, не сумел перейти в следующий класс.

Отец винил в этом жеребёнка. Но в этом он был не совсем прав. Ведь и колледж, где у меня не было лошади, я закончил одним из последних в группе. Дело было в чём-то другом, чём-то гораздо более познавательном, как мне теперь думается, но для родителей достаточно было лошадей, чтобы объяснить моё отставание, и поэтому им трудно было справляться со мной. Они винили и себя в этом.

Мы превратились в семейство всадников. Когда объездка пони была закончена, я отдал пони сёстрам. Их было трое, и одного пони им не хватало. Отец купил и третью верховую лошадь. Тем временем он приобрёл для себя и семьи в целом коляску и пару черных коней в упряжку, которых мне пришлось приучать к седлу, так как матушка тоже увлеклась верховой ездой. Итак, у нас в семье на шесть человек было три верховых лошади и две в упряжке. Им, естественно, хотелось въехать в мою жизнь, встретиться с моими друзьями и посетить те места, о которых я так много рассказывал. С неохотой, постепенно я ввёл их в круг моих знакомых, начиная с обходчика моста.

Однажды мы все вместе выехали верхом и в упряжке к эстакаде, где мостовой обходчик и старатель, предупреждённый должным образом, встретился с ними и рассказал им всё обо мне. - Всё, что можно рассказывать, сообщил он мне впоследствии. - Я не стал распространяться о ходьбе по эстакаде. Ничего не говорил о купании в стремнине реки. Я рассказал им о сарацинах, но опустил китайцев, арахис и дыни. - Обходчик им понравился, достойный меня человек, и семья стала уважатьменя ещё больше из-за такого знакомства.

- Хороший человек, - сказал отец.

- И хороший друг тебе, - добавила мать.

А-Хук, которого мы навестили примерно неделю спустя, оказался не совсем на высоте. Отцу он понравился, тот купил у него много арахису и заказал у него целый мешок "для мальчиков". А матери хотелось услышать похвалы А-Хука в адрес своего сына, ей нравилось, когда мной восхищаются, а китаёза только ухмыльнулся и честно высказал ей своё мнение.

- Пацан такой же как все они дурачки, - заявил он. - Ничуть не поумнел, счастливый. Целый день о чём-то фантазирует. Врёт мне, врёт другим, даже себе самому врёт. Очень большой лгун, этот мальчишка. Да уж.

Матушка не захотела оставаться дольше у А-Хука, она не понимала, что же такого я увидел в нём. Мы вскоре уехали оттуда, и никто из наших больше туда не ездил.

А-Хук из-за своей бестактности утратил шанс стать добрым знакомым нашейсемьи.

Были и другие неудачи. Глупый Луи, когда я знакомил его с отцом и матерью, показался дурачком даже мне. Он только что видел, как убивают говяд, и скорбя о своих телятах, представлял собой плачевное зрелище, что отражалось у него в глазах. Некоторые из родителей моих приятелей не так уж понравились моим, как мне. Я считаю, что, как правило, (для мальчиков), лучше, чтобы родители оставались в стороне от наших дел и сидели дома.

Однако, в моём случае, семья Нили вознаградила меня как за г-на Хука, так и за Луи и за всё прочее. Эта встреча семьями была тщательно спланирована, и её надолго запомнили все. Мы отправились туда все вместе, трое верхом и трое в экипаже, а все Нили оделись в воскресные одежды, только у г-жи Нили поверх чёрного шёлкового платья был изящный фартук. После взаимных приветствий она убежала назад на кухню, а Джим, г-н Нили и я занялись лошадьми. Когда закончились эти хлопоты, прозвучал гудок, и мы все целой процессией, смущённо прошествовали в столовую на обед, великолепный обед. Г-жа Нили потчевала нас всем тем, что я едал раньше, и кроме того было ещё очень много всякого. Джим был просто восхищён и подмигнул мне. Но и всем остальным угощенье понравилось.

Разговоры же меня не интересовали. Они все вращались вокруг меня и приняли форму соревнования между матушкой и г-жой Нили, которые пытались переговорить друг друга. Все рассказы матушки мне были известны, так же как и сёстрам, поэтому они лишь фыркали и толкали меня ногами под столом. Мне были также известны воспоминания г-жи Нили, но не в такой форме, как я услышал их в тот день. Она, казалось, помнит всё, что я когда-либо говорил и делал здесь, и некоторые из моих поступков и в особенности высказываний представлялись мне совсем не такими, как казались раньше. Вполне изящные поступки выглядели смехотворными. Матушка иногда восклицала от удивления, а сёстры перешёптывались, утверждая, что ничего удивительного нет. Не хочу сказать, что г-жа Нили выдавала меня, а если и так, то в каком-то скрытом виде. Те поступки, которые раздражали её раньше, теперь выглядели вполне приличными. Как в тот раз, когда я упал в загон для свиней, к примеру, и мне пришлось мыться и нужно было выстирать мне всю одежду, "до последнего стежка", - г-жа Нили тогда, несомненно, была очень сердита.

- Всё это ненужная лишняя работа ради тебя, а ты лежишь себе в чистоте и уюте в моей мягкой постели, пока я тут уродуюсь для тебя, - вот что сказала она мне тогда, а теперь, рассказывая матушке об этом, она просто усмехнулась подобно Джиму, как будто бы ей это даже нравилось.

А самой тревожной темой для меня и отца, самой весёлой для Джима, и наиболее счастливой для матушки и г-жи Нили была тема того, что они называли "действенностью молитвы". Как только они затронули её, отец вовлёк г-на Нили в обсуждение погоды, положения на рынке и будущего сельского хозяйства. Джим слушал дам, и мне пришлось тоже, и мы услышали, как они сравнивают часы, в которые я молился. Мать сообщила ей, что видела меня на коленях около девяти часов вечера, так как в это время я ложился спать, а г-жа Нили точно знала час, так как в записях сестры было сказано, что кризис прошёл вскоре после девяти.

Главным же доказательством было то, что г-жа Нили ощутила облегчение, как будто бы чья-то рука сняла с неё большой груз, и с этого времени она стала чувствовать себя лучше. Джим стиснул мне под столом колено и улыбнулся, не знаю уж для чего, то ли выразить своё одобрение ... или по другому поводу.

Когда уже к вечеру мы запрягли лошадей и поехали домой с коляской набитой свежими яйцами, овощами, фруктами, пирогами и прочими дарами, все посчитали, "что прекрасно провели время".

К тому же была договорённость, что в будущем в наш дом будут регулярно доставляться все те продукты, которые г-н Нили вывозил на рынок. Они также заключили большой контракт на сено и зерно. И с тех пор семья Нили, кто-нибудь из нихпримерно раз в неделю появлялся у нас в доме, и иногда оставался у нас или же приходил снова к обеду.

Обе семьи подружились на всю жизнь и продолжали связи даже после того, как я уехал учиться в колледж. Г-жа Нили заболела и умерла, когда я был в Германии.

Мне телеграфировали и просили спасти её, я попытался, но не сумел. В это время я уж больше не молился, но ради г-жи Нили сделал это, и она об этом знала. Но всё было напрасно. Г-н Нили совсем извёлся по поводу её здоровья. Он сильно постарел, продал ферму и переехал в город, а что стало с Джимом, я не знаю. Отец взял на себя управление его незначительными сбережениями, устроил его в пансионат, где нужно было платить такую часть из его капитала, которого должно было хватить на столько-то лет,месяцев и дней. Но конечный срок беспокоил его, и отец написал мне, попросил оформить письменное обязательство о том, что после того, как его средства кончатся, я буду содержать его до конца жизни. Я так и сделал, и кажется г-н Нили перестал тревожиться. Но умер он как раз в то время, как деньги кончились, хоть и заверял отца, который перед смертью навещал его почти каждый день, что он согласен принятьсодержание от меня, но я ведь должен-то ему всего лишь несколько недель... за всё то хорошее, что он сделал для меня, он и г-жа Нили.

Г-жа Нили так и не узнала, что я стал выпивать и с широкой дороги к храму свернул на узенькую тропинку в ад. В Сакраменто переехала одна семья с мальчиками с восточного побережья, Саутуорты, и они увлекли меня и мою команду хотя бы только потому, что мы презирали их и старались навредить им. Они хорошо одевались. "Мы же, простые парни", вообще игнорировали одежду, а поскольку носить всё-таки что-то надо было, то предпочитали простецкую одежду, которую носили фермеры, вакеро и ковбои. Ребята Саутуорты мозолили нам глаза, они носили восточную одежду, такую, как мы видели в иллюстрированных газетах с востока, к тому же они не стеснялись и не стыдились её. Мальчики могут одновременно презирать и любить, пренебрегать и тайно ненавидеть кого-либо и в то же время любить, они не так последовательны как взрослые. Мы собрались и задумались, что можно сделать, и порешили, раз они так свободно носят хорошую одежду, то, наверное, не могут ездить верхом. Мы посадим их на коня и собьём с них немного спеси.

Лошадь матушки была очень своенравной, она была спокойна с ней, но просто зверела под мальчиком. Мы называли её Желтая Молния. Я однажды спросил Эрни Саутуорта, не хочет ли он покататься с нами как-нибудь верхом. Он вежливо ответил, чтоблагодарит за приглашение. И вот мы уселись на лошадей после школы и поехали к дому Саутуортов, я на своём жеребёнке, ведя в поводу Жёлтую Молнию.

Подсадили Эрни на коня, который, как мы и предполагали, взвился и ускакал прочь.

Нам пришлосьскакать следом за во весь опор несущимся мальчиком, шляпа у него слетела, курточка надулась ветром, лицо побледнело. Молния поскакала на нашу улицу, завернула так быстро, что он чуть ли не свалился и прямиком понеслась к конюшне. Конь скакал так бешено, что не сумел завернуть в проулок. Он попытался сделать это, но проскочил и попал на столб у дороги. Он остановился как дикая лошадь, пара-тройка ужасных рывков, и сбросил Эрни Саутуорта у столба, тот упал на руки и колени.

Когда мы подскакали, поймали Молнию и спешились, чтобы полюбоваться на гнев и раны восточного паренька, тот поднялся и ... извинился. Он вовсе не собирался пускать лошадь таким образом, не ожидал просто такого резкого старта, он сейчас попробует снова и надеется, что получится лучше. Но линчевать паренька таким образом было совсем неинтересно. Мы признались, что подстроили всё это, приняли паренька в свою ватагу и сразу же отправились обмывать это дело.

Никто из писателей-психоаналитиков не может угадать или проследить психологию нашего падения. Только мальчишки могут полностью постигнуть логику всего этого.

Поскольку Эрни Саутуорт сумел выйти из положения с непокорной лошадью, он должен был стать одним из нас, а так как он одевался хорошо и нам надо было держаться вместе, то и нам пришлось позаботиться о своей одежде. Став пижонами, мы не очень-то следовали моде с "востока" (что в Калифорнии означает восточнуючасть США), а шли несколько впереди её, копируя те модели, которые изображались в комических еженедельниках. Нам они представлялись более выразительными, чем выкройки и рисунки модельеров. Когда ты должным образом одет, то и поступать надо соответственно одёжке. И мы отправились на танцы и по девочкам. Теперь мир женщин, танцев и моды - это самостоятельный мир со своими идеалами и героями.

Героем нашего нового мира был парень чуть постарше нас, который хорошо танцевал, одевался и умело разговаривал. Девушки увивались около него потому, что на следующий после танцев день он умело и подробно рассказывал девочкам, как была одета та или иная красавица бала. Нам хотелось подражать ему, но мы не умели описывать дамские наряды, так что нам пришлось имитировать некоторые другие его поступки. И самым простым из этого была привычка отправляться в салон, стать у бара и устроить выпивку. Мы танцевали, пижонили и беседовали, но выпивка была главным, таким же тщеславным занятием, как гуртование скота или охота на бобров, но не менее увлекательным. Однажды, к примеру, когда я шатаясь (несколько больше, чем следовало), отошёл от стойки, то услышал как один завсегдатай говорил другому:

- Эти ребята не слабо поддают, не так ли?

Это было здорово. Но ещё лучше был ответ второго забулдыги:

- Да, - сказал он, - но каково видеть, как молодые ребята катятся по наклонной в преисподнюю.

Глава XIII НАПОЛЕОН

Пьяницей я стал так же, как раньше был рыцарем, охотником и проповедником, ненадолго и не со всей душой, но с большой долей воображения. Желудок спас мне сердце. Я терпеть не мог того, что пил, мне от этого было плохо. Если бы можно было пить пиво, или содовую, или лимонад, то питьё мне нравилосьбы, но подумать только о том, чтобы подойти к бару, поставить ногу на подставку, по-свойски облокотившись на отполированный поручень... как мужчина... и затем заказать у бармена содовую с мороженым! Невозможно! Так не делают. Пиво - да, но ведь пиво пьют тогда, когда хочется пить, а мне-то пить не хотелось. Я катился в ад, и никто бы не заметил и не пожалел мою меланхолическую судьбу, если бы я заказал что-нибудь иное, кроме мордоворотного, тошнотворного пойла, которое тогда было в моде у "плохих мужчин": ром с конфетой. Именно это заказывал наш идеал, Уилл Росс, блестящий молодой человек, по случаю падения которого горевал весь город.

Поэтому и мы заказывали ром с конфетой, крепились и проглатывали его как микстуру, кроме тех случаев, время от времени, когда никто не смотрел, выплёвывали. Я преуспевал в этом, хоть меня несколько раз и ловили, но рисковать стоило. Тот, кому удавалось срыгнуть больше всех, мог выдержать больше остальных, а мужская игра состояла в том, чтобы споить друг друга.

- Видишь вон того парня? - однажды услышал я, как один гуртовщик говорил другому, и мы все посмотрели на молодого банковского клерка, который к тому же ещё блестяще играл в биллиард. - Так вот, сэр, продолжил гуртовщик, - этот болван может выпить больше чем вагон напоенного скота.

Если бы только такое сказали обо мне!

Но мы все боялись отцов. Было хорошо известно, что они "задают жару" тому сыночку, который катится в ад, и именно на этом участке пути мы и находились.

Некоторых ребят даже выгоняли из дому, а ведь они были самыми заядлыми и способнейшими пропойцами. Мне же дома никогда не везло. Отец всё никак не оправдывал моих ожиданий. Когда он узнал, "чем я занимаюсь", то вовсе "не взвился как змей", и это его вовсе не потрясло.

Однажды вечером, когда я как обычно вернулся домой поздно, он вошёл ко мне в комнату в ночном халате, бледный и молчаливый, понаблюдал, как я без единого слова разделся и плюхнулся в постель.

- И в чём дело? - тогда спросил он.

- Ни в чём, - старательно и чётко ответил я.

- Ну да, понятно, ни в чём, - продолжил он. - У тебя всегда всё ни в чём, но какого рода это твоё ничто? Если так пойдёт дальше, то уже будет кое-что, нечто глупое, конечно, но если будешь продолжать так дальше, то приучишься пить, и тебе это понравится.

Так он, оказывается знает, в самом деле всё понимает. И как это только ему удалось узнать об этом больше... больше меня? Меня это раздосадовало и унизило, но мне так хотелось спать. Он заметил это и, презрительно хмыкнув, оставил меня в покое. Он никогда больше не возвращался к этой теме. Однако, он стал действовать.

Однажды он заявил, что я буду учиться в частной школе, в военном училище в Сан-Матео, городке к югу от Сан-Франциско. Я просто ликовал...такая перемена в жизни. Насколько я помню, он привёл следующие доводы: я не перешёл в следующий класс в неполной средней школе, не мог попасть в среднюю школу, не отсидев второй год в том же классе, и, очевидно, сам по себе не смогу заниматься дома.

Мне, видно, нужна была такая школа, где дисциплина достаточно жёсткая, где меня просто заставят заниматься. Здесь, дома, я слишком разболтался, здесь я чувствую себя слишком вольготно. Следовательно придётся идти в военное училище.

Итак, я ликовал. Мой новый приятель, Эрни Саутуорт, уже давно превосходил нас в одном отношении. Он знал всё о Наполеоне. Я тоже знал кое-что о Наполеоне и Ричарде Львиное Сердце, о графе Монте-Кристо и множестве других рыцарей. Я знал кое-что о многих подобных им знаменитостях, которым можно было подражать:

поэтах, ковбоях, охотниках, проповедниках. Интересы мои были разбросаны, роли были разноплановы, как у простого актёришки. У Эрни же был один постоянный, высокий идеал, герой, Наполеон Бонапарт. И когда он, на своём старом белом коне, начинал рассказывать нам о великом современном завоевателе, мы затихали в ужасе, вдохновлённые, но покорные. Ибо Эрни, в отличие от нас остальных, сам не был Наполеоном, он только следовал за ним в качестве маршала, или солдата с маршальским жезлом в ранце... на почтительном расстоянии позади, но смелый, обожающий, покорный.

И когда затем выяснилось, что он, Эрни, поедет на восток и будет учиться стоматологии, а я поеду на запад, и из меня будут делать Наполеона, восстановилось моё счастливое превосходство. Большинство других ребят из моей ватаги собирались идти работать или же продолжать учёбу в средней школе. Они завидовали мне и пришли вместе с девочками и членами моего семейства устроить мне проводы, которые оказались, таким образом, для меня счастливыми.

"Поступление" в училище считалось отличием и приключением.

Мне было в то время лет пятнадцать, но я совсем не думал о том, что мне придётся изучать в училище, кроме, разумеется, военного дела. Когда же я попал туда, то узнал, что мальчишки, все в такой новёхонькой серой форме, терпеть не могли эту форму и всё, что относится к военной стороне этого заведения. Не знаю уж, прикидывались они таким образом или нет, по крайней мере со мной это было так, так как я просто обожал тот порядок и дисциплину. Мой скрытый энтузиазм не пропал даром, и вскоре меня произвели в капралы и даже больше того, меня назначили руководителем строевой подготовки для младших, и всё своё время в училище я обучал молодёжь тактике. Тем временем я читал книги о Наполеоне так, как если бы я читал о своём собственном будущем.

Мне запомнилось это а также многое из того, что читал в частном порядке, я продолжал своё самообразование своим мальчишеским образом. Но что-то не припомню, чем же отличалась программа училища от программы той школы, в которую я ходил дома. Это было в то время довольно хорошее училище, возможно, лучшая из так называемых частных школ в штате, где и государственные школы были лучшими.

Но при этом, насколько мне помнится, не предпринималось никаких попыток заинтересовать нас в изучении этих предметов. Это была работа, и поэтому наш ум свободно блуждал в наших играх, любопытстве и увлечениях. Я не преуспевал в тех играх, которые культивировались в училище: футбол, бейсбол, шарики, волчки, зайцы и гончие. Так как я слишком много увлекался верховой ездой, то мускулы для бега и проворства оставались неразвитыми. Я жалел, что нельзя привести в училище своего коня, и показать великим игрокам в бейсбол и футбол, что и я могу кое-что показать им тоже... кроме, конечно, муштры. Единственный приз, который мне удалось получить в спорте, я получил случайно.

Однажды мы играли в зайцев и гончих. Я бежал с зайцами, и так как надо мной давно уж посмеивались, то решил хоть разок не отставать от ведущих. Примерно через милю я стал сдавать. Мне стало очень плохо, казалось, вот сейчас упаду и умру. Я уже стал представлять себе, как меня мёртвого несут назад в училище. Но тут впереди я увидел здоровенный дуб, решил добраться до него, и к собственному изумлению, когда тот уже был совсем рядом, меня вдруг прошибло потом, дыханье освободилось, я помчался вперёд вместе с лидерами и закончил бег с ощущением, что могу бежать ещё сколько угодно. Они тоже удивились этому, но объяснить ничего не смогли. Так я обрёл второе дыхание, и впоследствии в расчёте на него я всегда выбирал бег на длинные дистанции.

Но я все же тосковал, хоть и не по дому, а по лошади и своей ватаге, по сельским забавам и прерванной карьере пьяницы. Были, однако, и каникулы. Мой жеребёнок теперь уже вырос и повёз меня к моим старым друзьям, к обходчику моста,в семью Нили и ко всем остальным. И это было лучшее в моей жизни. Всё естественно, не надо притворяться, кроме того, что я не смог сказать г-же Нили, что, если я и не совсем отказался, то почти совсем забыл о желании стать проповедником. Я рассказывал ей о службе в епископальной церкви у себя в училище. Она мне скорее нравилась, как нравилась и муштра. У меня, наверное, выработался вкус к ритуалу.

Но для мужчин в семействе Нили и для остальных моих взрослых друзей я стал тем, чем и был на самом деле, просто одним из школьников, единственное отличие от которых состояло в том, что как-нибудь я всё-таки стану великим человеком. Но вероятнее всего и все остальные школьники отличались тем же.

Отец, который хорошо знал меня, выудил у меня или моих учителей в Сан-Матео достаточно материала, чтобы придумать противоядие. Чтобы усилить мой интерес к училищу, он посоветовал мне кроме книг о Наполеоне прочитать "Тома Брауна в Рагби". И это как-то подействовало. Он, разумеется, и рассчитывывал, что я стану подражать Тому Брауну. Но у нас в училище это было трудно. У нас не было дедовщины. Я попытался было создать её, и большие мальчики поддержали меня, но младшие стали возражать. Они как-то по-снобистски противились тому, чтобы чистить нам сапоги, быть на побегушках и в остальном превращаться в наших слуг.