Глава шестая

Профессор биологии, которо­го звали Нюренбергер, и кто, несмотря на могучую каштано­вую бороду и очки в золотой оправе, выглядел не старше тридцати двух или тридцати трех лет, откинулся на спинку стула и загнул мизинец.

- Полное сходство, - ска­зал он и загнул следующий па­лец. - Сходство интересов и занятий, может быть, даже в большей степени, чем вы подо­зреваете. - Он загнул третий палец. - Воспитание в сход­ных семьях: вот в этом-то и кро­ется секрет. Сопоставьте все воедино и придете к един­ственному возможному объяснению. - Он обхватил ру­ками колено ноги и доверительно наклонился к слуша­телю. - Однояйцевое репродуцирование, - сказал он Либерману. - И в этой области исследований доктор Менгеле обогнал всех лет на десять.

- Чему я не удивляюсь, - сказала Лена, появляясь с маленькой бутылочкой в руках из дверей кухни, - поскольку он занимался своими исследованиями в Ос­венциме еще в сороковых годах.

- Да, - согласился Нюренбергер (пока Либерман старался прийти в себя от потрясения, услышав слова «исследования» и «Освенцим» в одном предложении; впрочем, простим ее, она молодая и она шведка, что она может знать?).

- Другие же, - продолжил Нюренбергер, - глав­ным образом, англичане и американцы, не приступали к этим работам до пятидесятых годов и еще не брались за человеческую яйцеклетку. Во всяком случае, так они говорят; но можно ручаться, что сделано ими больше, чем они признают во всеуслышание. Вот почему я и считаю, что Менгеле обогнал их лет на десять, а не на пятнадцать или двадцать.

Либерман посмотрел на Клауса, сидящего слева от него, чтобы увидеть, понимает ли он, о чем говорит Нюренбергер. Клаус старательно прожевывал морковку. Поймав взгляд Либермана, он ответил ему тем же самым выражением - а вы понимаете? Либерман покачал головой.

- И, конечно же, русские, - продолжал Нюренбер­гер, раскачиваясь на стуле, со сплетенными на колене пальцами, - скорее всего, зашли дальше всех, потому что им не мешали ни церковь, ни общественное мнение. Готов допустить, что где-то в Сибири у них есть целая школа с первостатейными маленькими Ванями; может, они даже и постарше, чем ребята Менгеле.

- Прошу прощения, - сказал Либерман, - но я как-то не понимаю, о чем вы ведете речь.

Нюренбергер удивленно посмотрел на него. И терпе­ливо повторил:

- Однояйцевое репродуцирование. Создание генети­чески совершенно идентичных копий одного и того же организма. Вы вообще изучали биологию?

- Немного, - признался Либерман. - Лет сорок пять назад.

Нюренбергер расплылся в мальчишеской улыбке.

- Как раз в то время впервые была признана такая теоретическая возможность, - сказал он. - Ее выдви­нул Талдейн, английский биолог. Он назвал ее «клонинг», от греческого корня. Но «однояйцевое репродуци­рование» гораздо более точный термин. Зачем изобре­тать новые слова, когда то же самое можно выразить и старыми?

- Клонинг короче, - сказал Клаус.

- Да, - согласился Нюренбергер, - но не лучше ли потратить несколько лишних слогов и точно выразить свою мысль?

Либерман прервал его.

- Расскажите мне об однояйцевом репродуцирова­нии, Но учитывайте про себя, что я изучал биологию лишь в силу необходимости; по-настоящему я интересо­вался только музыкой.

- Попробуйте пропеть, - предложил Клаус.

- Песни не получится, если бы даже я и смог, - сказал Нюренбергер. - Тут ничего общего с прекрасной песней любви, которая сопровождает обыкновенное вос­произведение себе подобных. Итак, у нас имеется яйцек­летка и сперматозоид; в ядре той и другого содержится набор из двадцати трех хромосом, в которых сотни тысяч генов, как бусинки на ниточках. Когда эти два ядра сливаются, происходит оплодотворение яйцеклетки, воз­никает полный набор в сорок шесть хромосом. Я говорю сейчас, как это происходит у человеческих особей, ибо у разных живых созданий их количество различно. Хро­мосомы дублируют сами себя и каждый из их генов тоже удваивается, - что, в сущности, представляет собой подлинное чудо, не так ли? - в результате чего при делении яйцеклеток в каждой из них оказывается пол­ный набор идентичных хромосом. Такое дублирование и деление повторяются снова и снова...

- Митозис, - сказал Либерман.

- Да.

- Чего только не остается в голове!

- И через девять месяцев миллиарды клеток состав­ляют законченный организм. Каждый из них несет в себе определенные функции - они становятся костной струк­турой, мышцами, кровью или волосами и так далее - но каждая из этих клеток, каждая из тех миллиардов, что составляют тело, несет в своем ядре оригинальный набор из сорока шести хромосом, половина которых досталась от матери, а половина от отца; их сочетание, исключая случаи однояйцевых близнецов, носит совер­шенно уникальный характер - каждый организм создается по своим чертежам, Единственным исключением из правила сорока шести хромосом, являются яйцеклетка и сперматозоиды, содержащие по двадцать три хромосомы, чтобы они могли, объединившись, положить начало но­вому организму.

- Пока все ясно, - сказал Либерман.

Нюренбергер наклонился вперед.

- Таким образом, - сказал он, - в природе проис­ходит обыкновенное репродуцирование. Теперь загля­нем в лабораторию. При однояйцевом репродуцировании само яйцо изымается или уничтожается, оставляя нетро­нутой оболочку. Этого можно достичь с помощью облу­чения, приемами микрохирургии или каким-то еще, бо­лее сложным способом. В такую оболочку, лишившуюся своего содержимого, вводится оплодотворенное яйцо ор­ганизма, который предстоит воспроизвести. В таком случае мы получаем все, что соответствует естественно­му воспроизведению: оболочку с яйцом, в котором со­держится сорок шесть хромосом, оплодотворенное яйцо, в котором начинается процесс дублирования и деления. Когда число делений достигает шестнадцати или трид­цати двух - что занимает от четырех или пяти дней - его можно имплантировать в матку той женщины, кото­рая с биологической точки зрения отнюдь не является матерью в полном смысле слова. Она принимает в себя оплодотворенное яйцо, она предоставляет ему соответ­ствующую среду, в которой предстоит развиваться и расти зародышу, но не передает ему ни одного из своих генов. Ребенок, появившийся на свет, не имеет ни отца, ни матери, а только донора, точной генетической копией которого он является. Его хромосомы и гены точно соот­ветствуют тому набору, что был у донора. И вместо появления на свет новой уникальной личности мы пол­учаем точную копию уже существующего.

Либерман спросил:

- И это... может быть сделано?

Нюренбергер кивнул.

- Это делается, - бросил Клаус.

- С лягушками, - уточнил Нюренбергер. - Доста­точно несложная процедура. По крайней мере, об этом было известно, а потом словно опустилась крышка - в Оксфорде в шестидесятых - и о последующих исследо­ваниях в этой области ничего больше не слышно. До меня доходило, как и до других биологов, что проводи­лись эксперименты с кроликами, собаками и обезьяна­ми; они шли в Англии, Америке, здесь, в Германии, словом, повсюду. И как я уже говорил, не сомневаюсь, что в России вышли уже на эксперименты с людьми. Или, по крайней мере, пытаются. Каким образом пла­нируемое общество может сопротивляться этой идее? Увеличение числа выдающихся личностей и пресечение размножения неполноценных! А какая экономия затрат на медицину и выхаживание! Через два или три поколе­ния качество общества заметно улучшится!

- Мог ли Менгеле, - спросил Либерман, - в начале шестидесятых приступить к экспериментам с людьми?

Нюренбергер пожал плечами.

- Теория уже разработана достаточно хорошо, - сказал он. - Ему было нужно всего лишь соответству­ющее оборудование, несколько здоровых и послушных молодых женщин и высокий уровень мастерства микро­хирурга. Кое-кто этим уже обладал: Гурдон, Шеттлес, Стиптоу, Чанг... и, конечно, место, где он может рабо­тать, не привлекая к себе внимание общества.

- В то время он был в джунглях, - сказал Либер­ман. - Я загнал его туда в 59-м...

- Может, и не вы, - сказал Клаус. - Может, он сам решил отправиться туда.

Либерман растерянно посмотрел на него.

- Совершенно бессмысленно, - сказал Нюренбер­гер, - говорить о том, мог ли он сделать это или нет. Если то, что мне передала Лена, правда, значит, он, конечно же, добился успеха. И тот факт, что мальчики были размещены в семьях совершенно сходного харак­тера, подтверждает это. - Он улыбнулся. - Видите ли, гены не единственный фактор, влияющий на конечное развитие и становление личности; не сомневаюсь, вы с этим согласны. Ребенок, появившийся на свет подобным образом, вырастая, будет похож на своего донора, унас­ледовав от него определенные черты личности и склонности, но если он будет расти в совершенно ином окру­жении, будет подвергаться другим домашним и культур­ным влияниям - чего в общем-то не избежать, учитывая время, в которое он появился на свет, значительно по­зже своего донора - ну, он будет в психологическом смысле сильно отличаться от него, несмотря на их пол­ное генетическое сходство, Менгеле же был, вне сомне­ния, заинтересован не только в том, чтобы произвести на свет некое свое биологическое подобие, что, как я думаю, делают русские, а репродуцировать самого себя, со всей индивидуальностью. Подбор сходных семей - это попытка максимально увеличить шансы на то, чтобы ребенок рос в соответствующей домашней обстановке.

За спиной Нюренбергера из двери кухни появилась Лена,

- И эти мальчики, - спросил Либерман, - они... дубликаты Менгеле?

- Генетически один к одному, - сказал Нюренбер­гер. - Удастся ли им в целом, вырастая, стать его полными двойниками, это, как я говорил, другой вопрос.

- Прошу прощения, - вмешалась Лена. - Мы мо­жем пойти перекурить. - Она смущенно улыбнулась; ее хорошенькое личико продолжало оставаться спокойным и безмятежным. - Идемте, а то все остынет.

Встав, они перешли из маленькой комнаты, застав­ленной старой мебелью, с изображениями зверюшек на стенах, с грудами книг в бумажных обложках, в такую же крохотную кухоньку, тоже увешанную изображени­ями животных, с окнами, забранными металлическими решетками, со столом, на красной скатерти которого уже стояли салат, нарезанный хлеб, графин красного вина и разнокалиберные стаканы.

Либерман, которому с трудом удалось уместиться в маленьком плетеном кресле, посмотрел через стол на Нюренбергера, который с аппетитом намазывал хлеб маслом.

- Что вы имеете в виду, - спросил он, - говоря, что ребенок должен расти «в соответствующей домашней обстановке»?

- Чтобы она как можно больше напоминала ту, в которой вырос сам Менгеле, - подняв глаза, ответил Нюренбергер. Он усмехнулся в густую бороду. - Видите ли, - сказал он, - если бы я хотел создать другого Эдуарда Нюренбергера, было бы достаточно отщипнуть кусочек кожи, скажем, с мизинца, вышелушить одну клетку и подвергнуть ее той самой процедуре, которую я только что описал - при условии, конечно, что я обладаю такими способностями и соответствующим обо­рудованием...

- И женщиной, - добавил Клаус, ставя перед ним тарелку.

- Благодарю, - улыбнулся Нюренбергер. - В жен­щинах недостатка нет.

- Даже для такого вида репродуцирования?

- Можно предположить. Потребуются лишь два не­значительных надреза: один, чтобы извлечь яйцеклетку, а второй - чтобы имплантировать эмбриона. - Нюрен­бергер посмотрел на Либермана, - Но это будет только часть работы, - сказал он. - Потом мне пришлось бы искать соответствующий дом для Малыша Эдуарда. Ему предстояло бы обзавестись очень религиозной матерью - едва ли не фанатичкой, строго говоря - и отцом, который так много пил, что между ними происходили бы постоянные драки. Кроме того, в доме должен был бы быть чудесный дядя, учитель математики, который при первой же возможности забирал мальчишку с собой то в музеи, то на прогулки на природе... Эта публика должна будет относиться к мальчику точно, как и его родные, а дальше «дядя» должен умереть, когда ребенку будет девять лет, а «родители» развестись через два года. И всю свою юность мальчику вместе с младшей сестрой придется провести, мотаясь между двумя родителями.

Клаус со своей тарелкой расположился справа от Ли­бермана. На тарелке перед гостем лежал ломтик копче­ного мяса и несколько вареных морковок, от которых шел ароматный парок.

- И даже в таком случае, - продолжал рассказ­чик, - он может очень сильно отличаться от этого Эдуарда Нюренбергера. Его учитель биологии может не взять его под свое покровительство, как случилось со мной. Он может очутится в постели с девочкой значи­тельно раньше, чем это было со мной. Он будет читать другие книги, смотреть телевизор, а я слушал радио; в результате тысяч случайных встреч он может обрести большую или меньшую агрессивность, чем это было свойственно мне, способность привязываться к людям, уровень интеллекта - эт цетера, эт цетера.

Лена присела слева от Либермана, глядя через стол на Клауса.

Нюренбергер, кромсая вилкой свой кусок мяса, ска­зал:

- Менгеле хотел увеличить шансы на успех своего замысла, поэтому он и создал столько мальчиков и на­шел для всех из них соответствующие дома. И я прики­дываю, он может считать себя счастливчиком, если добь­ется желаемого лишь в нескольких случаях, если вообще не в одном.

- Вы теперь понимаете, - Клаус спросил у Либер­мана, - почему убивали всех этих людей?

Либерман кивнул.

- Чтобы... я даже не знаю, какое слово тут годится... чтобы подогнать всех мальчиков под один образец.

- Совершенно верно, - согласился Нюренбергер. - Именно подравнять всех, попытаться создать из них Менгеле и в психологическом плане, как и в генетиче­ском.

- В определенном возрасте он потерял отца, - ска­зал Клаус, - так что ребята должны пережить то же самое. То есть потерять людей, которых они считают своими отцами.

- Огромное значение, - сказал Нюренбергер, - имеет формирование их психики.

- Словно сейф открываешь, - сказала Лена, - Если наберешь соответствующие наборы цифр и будешь пра­вильно поворачивать ручки, двери откроются.

- Пока не произойдет сбой в наборе номеров, - сказал Клаус, - и ручка не повернется, Морковка про­сто прекрасна.

- Спасибо.

- Да, - согласился Нюренбергер. - Все очень вкусно.

- У Менгеле карие глаза.

Нюренбергер посмотрел на Либермана.

- Вы уверены?

- Я держал в руках его аргентинское удостоверение личности, - ответил Либерман. - Глаза карие. И его отец был богатым производственником, а не гражданским служащим. Сельскохозяйственное машиностроение.

- Он имел отношение к этим Менгеле? - спросил Клаус.

Либерман кивнул.

Нюренбергер, положив себе на тарелку еще порцию салата, сказал:

- В таком случае нет ничего удивительного, что он смог обзавестись оборудованием. Но в таком случае он не может быть донором, если у детей другой цвет глаз.

- А вы знаете, кто глава Объединения Друзей? - Лена спросила у Либермана.

- Полковник по фамилии Рудель. Ганс Ульрих Ру­дель.

- С голубыми глазами? - спросил Клаус.

- Не знаю. Придется проверить. И данные о его семье, - Либерман смотрел на вилку, аккуратно подби­рая с тарелки кусочки моркови.

- Во всяком случае, - сказал Нюренбергер, - сей­час вы знаете, по какой причине были убиты все эти люди. Что вы теперь предполагаете делать?

Несколько мгновений Либерман сидел молча. Поло­жив вилку, он снял салфетку с коленей и расстелил ее на столе.

- Прошу прощения, - сказал он и, встав, вышел из кухни.

- Лена посмотрела ему вслед, перевела взгляд на его тарелку, а потом на Клауса.

- Дело не в этом, - сказал он.

- Надеюсь, что нет, - сказала она, стараясь разде­лать ребром вилки свой кусок мяса.

Клаус не смотрел на нее, наблюдая за Либерманом, который подошел к книжной полке в другой комнате.

- Это мясо, конечно, тоже великолепно, - заметил Нюренбергер. - И когда-нибудь нам станет доступно мясо гораздо более лучшего качества и более дешевое, благодаря однояйцевому репродуцированию. Оно рево­люционизирует животноводство. И, кроме того, сохра­нит вымирающие виды, как, например, леопарда.

- То есть вы защищаете эти исследования? - спро­сил Клаус.

- Они не нуждаются в защите, - ответил профессор биологии, - Они представляют собой всего лишь техни­ку, и, как любая другая техника, она может пойти на пользу и на вред,

- Пока я придумал только два толковых способа ее использования, - сказал Клаус, - которые вы только что упоминали. Дайте мне лист бумаги и ручку, и через пять минут я представлю пятьдесят доводов против.

- Почему ты вечно споришь? - вмешалась Лена. - Если бы профессор сказал, что это ужасно, ты тут же стал бы говорить о животноводстве.

- И совсем не так, - пробормотал Клаус.

- А вот и так. Ты будешь спорить против своих же доводов.

Но Клаус уже не смотрел на Лену, наблюдая за Либерманом, стоящим к нему в профиль, склонив голову к открытой книге, он слегка раскачивался: ну, чисто еврей за молитвой. Хотя не Библия: тут таких книг не держат. Собственная книга Либермана? Где-то там она должна быть. Проверяет, какой цвет глаз у полковника?

- Клаус? - Лена предложила ему еще салата.

Он взял его.

Посмотрев на Либермана, Лена опять вернулась к столу,

- Мне с трудом удастся держать язык за зубами, - сказал Нюренбергер, - относительно того, что я узнал.

- Вы должны, - сказал Клаус.

- Знаю, знаю, но это будет нелегко. Двое из моих знакомых биологов пытались проводить такие экспери­менты, но только с кроликами.

На пороге кухни появился Либерман; лицо у него было осунувшимся и пепельного цвета, в руке болтались очки, которые он придерживал за дужку.

- В чем дело? - спросил Клаус, ставя тарелку с салатом.

Либерман обратился к Нюренбергеру

- Разрешите задать мне дурацкий вопрос.

Нюренбергер кивнул.

- Тот, кто дает свои клетки, - сказал Либерман. - Донор. Он обязательно должен быть живым?

- Нет, не обязательно, - ответил Нюренбергер. - К отдельным клеткам не относится понятие «живая» или «неживая», о них можно говорить только «вскры­тая» или «невскрытая». Из пряди волос Моцарта - хотя даже не пряди, хватит одного волоска с головы Моцарта - некто, обладающий мастерством и обору­дованием, - он улыбнулся Клаусу, - и, конечно, женщиной, - он повернулся к Либерману, - может создать несколько сот малышей-Моцартов. Поместите их в хорошие дома, дайте им соответствующее воспи­тание и обращение - и в конце концов появятся пять или шесть взрослых Моцартов, которые подарят миру прекраснейшую музыку.

Прикрыв глаза, Либерман сделал неверный шаг впе­ред и покачал головой.

- Не музыку, - сказал он. - И не Моцарты.

Он вынул из-за спины книгу и показал им ее назва­ние: «ГИТЛЕР»: на белой обложке тремя броскими штрихами были изображены лишь усики, острый нос и клок волос.

- Его отец был гражданским служащим, - сказал Либерман, - таможенником. Ему было пятьдесят два года, когда... на свет появился мальчик. Матери было двадцать девять. - Он огляделся в поисках места, куда бы положить книгу и, не найдя такового, пристроил том на одну из горелок газовой плиты. Затем он снова пере­вел взгляд на присутствующих. - И умер в шестьдесят пять лет, - сказал он, - когда мальчику было тринад­цать лет, почти четырнадцать.


Оставив стол неубранным, они расселись в другой комнате. Либерман и Клаус на неубранной постели, Ню­ренбергер на стуле, Лена на полу.

Они молча смотрели на стоящие перед ними пустые стаканы, на кусочки морковки на тарелках и орешки миндаля. Они смотрели друг на друга.

Взяв несколько миндалинок, Клаус стал подбрасывать их на ладони.

- Девяносто четыре Гитлера, - сказал Либерман, покачав головой. - Нет, - сказал он. - Нет. Это невозможно.

- Конечно, это не так, - пробурчал Нюренбер­гер. - Просто есть девяносто четыре мальчика, с той же генетической наследственностью, что у Гитлера. Но развитие их может пойти совершенно разными путя­ми. Во всяком случае, большинства из них.

- Большинства, - сказал Либерман. Он кивнул Кла­усу и Лене. - Большинство. - Он посмотрел на Ню­ренбергера. - И кое-кто все же останется, - сказал он.

- Сколько? - спросил Клаус.

- Не знаю, - ответил Нюренбергер.

- Вы сказали, что они могут получить пять или десять Моцартов из нескольких сотен его копий. Сколь­ко Гитлеров может получиться из девяносто четырех? Один? Два? Три?

- Не знаю, - повторил Нюренбергер. - Как я и говорил. И на деле никто этого не может знать. - Он мрачно усмехнулся. - Личностные тесты среди лягушек не проводятся.

- Попробуйте хотя бы прикинуть, - сказал Либер­ман.

- Если подобранные родители сходны только по воз­расту, расе и занятиям отца, то я бы сказал, что перс­пективы весьма сомнительны. Для Менгеле, я хочу ска­зать; нас же они устраивают.

- Но не в полной мере, - сказал Либерман.

- Нет, конечно, нет.

- Если бы даже существовал только один такой ... - промолвила Лена, - всегда существовала бы возмож­ность, что он... пойдет по правильному пути. По ужас­ному пути.

Клаус обратился к Либерману.

- Вы помните, что сказали на лекции? Кто-то спро­сил вас, представляют ли опасность группы неонацистов, и вы ответили, что пока нет, но если социальные условия ухудшатся - что, видит Бог, происходит каждый день - и если появится другой лидер типа Гитлера...

Либерман кивнул.

- Который с помощью телевизионных спутников сможет обращаться ко всему миру. Глас божий с небес, - закрыв глаза, он прижал руки к лицу, придавив веки.

- Сколько из этих отцов было убито? - спросил Нюренбергер.

- И в самом деле! - спохватился Клаус. - Только шестеро! Дела еще не так плохи, как может показаться!

- Восемь! - Либерман опустил руки, моргая покрас­невшими глазами. - Вы забыли Гатри в Тусконе и еще кого-то между ним и Карри. Есть и другие, в иных странах, о которых мы, скорее всего, ничего не заем. Нам известно только о тех, кто был с самого начала; во всяком случае, так обстоит дело в Штатах.

- Эксперименты с первой группой, должно быть, прошли более успешно, чем он сам ожидал, - сказал Нюренбергер.

- Я не могу отделаться от ощущения, - заметил Клаус, - что в какой-то мере вы даже рады этому достижению.

- Ну, вы не можете не признать, что чисто с научной точки зрения оно представляет собой огромный шаг впе­ред.

- Боже небесный! Вы хотите сказать, что можете спокойно сидеть здесь и...

- Клаус, - остановила его Лена.

- Ну, дерьмо! - Клаус отшвырнул косточку минда­ля.

- Завтра же я отправлюсь в Вашингтон, - сказал Либерман, обращаясь к Нюренбергеру, - поговорить с их Федеральным Бюро Расследований. Я знаю, кто из отцов должен быть следующей жертвой; они смогут пой­мать убийцу, они должны будут поймать его. Не хотите ли поехать вместе со мной и помочь убедить их?

- Завтра? - переспросил Нюренбергер. - Я, скорее всего, не смогу.

- Даже, чтобы предупредить появление нового Гит­лера?

- Господи! - Нюренбергер потер лоб. - Да, конеч­но, - сказал он, - если я в такой мере вам нужен. Но, видите ли, там есть ученые в Гарварде, Коренелле, в Калтехе, чьи заслуги куда более весомы, чем мои и кто, во всяком случае, произведет на власти куда большее впечатление, хотя бы потому, что они американцы. Я могу дать вам их имена и названия учебных заведений, если вы хотите...

- Да, хотел бы.

- ... и если почему-то я еще буду вам нужен, то, конечно же, я отправляюсь с вами.

- Хорошо, - сказал Либерман. - Благодарю вас.

Из внутреннего кармана Нюренбергер вынул ручку и записную книжку в кожаном переплете.

- Шеттлс, скорее всего, сможет вам помочь, - ска­зал он.

- Запишите его имя, - попросил Либерман, - и как я могу связаться с ним. Запишите всех, кого помните. - Повернувшись к Клаусу, он сказал: - Профессор прав, американцы лучше. Двух иностранцев они просто выставят.

- Разве у вас там нет контактов? - спросил Клаус.

- Они не помогут, - ответил Либерман. - Во вся­ком случае, в Министерстве юстиции. Но я пробьюсь. Я буду двери вышибать. Боже небесный! Подумать только! Девяносто четыре юных Гитлера!

- Девяносто четыре мальчика, - продолжая писать, уточнил Нюренбергер, - с той же самой генетической наследственностью, что и у Гитлера.


Гостиница «Бенджамин Франклин», где ему предсто­яло остановиться, по мнению Менгеле, не заслуживала и десятой доли одной звезды, набором которых обычно оценивается качество отеля. Хотя, как место, где пред­стояло наконец избавиться от врага, который уничтожил дело его жизни и последнюю надежду (поправка - уве­ренность) в превосходстве арийской расы, гостиница за­служивала три с половиной звезды, а, может, даже и четыре.

К тому же, клиентура, толпившаяся в холле, была преимущественно черной, и это позволяло предполагать, что преступления в гостинице не были редкостью. Как доказательство этого предположения, если тут вообще были нужны доказательства, на двери его 404-го номера красовалась надпись крупными буквами: «Ради вашей же собственной безопасности всегда держите двери за­крытыми». Он оценил предупреждение.

С другой стороны, тут было достаточно немноголюд­но; в 11 40 утра подносы с завтраками продолжали сто­ять у дверей многих номеров. Едва только избавившись от этого чертового шарфа, закрывавшего ему шею (толь­ко при пересечении границ и, может быть, в Германии он будет им пользоваться), он, вынырнув наружу, пере­нес в номер поднос, хлебницу и плакатик «Прошу не беспокоить». Бросив плакатик на стол, где уже валялся такой же, он стал изучать план этажа, прикрепленный к двери; на него вели три лестницы, одна из которых была тут же за углом коридора. Выйдя, он нашел ее и открыл двери, осмотрел лестничную площадку и выкра­шенные серым лестничные пролеты.

Оборудование тут было отвратительным. Ко времени появления с ленча он уже извлек из прямой кишки трубочку с алмазами, промыл ее, припудрил раздражен­ную после бритья кожу шеи, распаковал все свои вещи, посидел у телевизора и набросал список всего, что ему предстояло купить и сделать. Но официант, который принес ленч, оказался белым, примерно его лет, шести­десяти или около того, одетый в белый сюртук, который, скорее всего, можно приобрести в любом магазине рабо­чей одежды. Купить его было куда легче, чем похищать, и он записал эту покупку тоже.

Поесть, познакомиться с симпатичной женщиной... впрочем, забыть об этом.

Он покинул отель в начале второго, воспользовав­шись боковой дверью, Темные очки, отсутствие усов, шляпа, парик, шарф, высоко поднятый воротник. Пис­толет в наплечной кобуре. Ничего ценного в той жалкой комнатке не осталось, но в Штатах лучше всего быть при оружии.

Улицы Вашингтона оказались чище, чем он предпо­лагал, и достаточно привлекательны, но после недавно выпавшего снега они были мокрыми. Первым делом он остановился у обувного магазина и приобрел себе пару обуви на резиновой подошве. Из лета он сразу же ока­зался в зиме, а он всегда был чувствителен к холоду; в списке покупок был и набор витаминов.

Он гулял, пока не набрел на книжный магазин, войдя в который сменил темные очки на обыкновенные. Он нашел экземпляр книги Либермана и внимательно рас­смотрел его небольшую квадратную фотографию на по­следней обложке. Спутать такой еврейский шнобель просто невозможно. Полистав страницы, он добрался до подборки снимков в середине книги и нашел свой собст­венный; вот уж трудновато будет Либерману опознать его. Снимок был сделан в Буэнос-Айресе и, скорее всего, оказался лучшим из тех, что попали Либерману в руки; но ни в парике и с усами, ни со своим ежиком седоватых волос и начисто выскобленной верхней губой - ни в том, ни в другом случае он, увы, ничем не напоминал того симпатичного мужчину, которым был шестнадцать лет назад. Конечно же, Либерман его не опознает.

Поставив книгу обратно на стеллаж, он остановился у полки с путеводителями. Выбрав атласы дорог США и Канады, он расплатился двадцатидолларовой купюрой. Аккуратно пересчитав сдачу, он кивнул и покинул книжный магазин.

Снова надев черные очки, он двинулся в район не столь оживленных улиц. Он никак не мог найти того, что ему было нужно и наконец спросил молодого черного - кто, как не он, должен знать лучше всего? Он дви­нулся дальше, повинуясь на удивление точно данным ему указаниям.

- Какого типа нож? - из-за стойки спросил его черный продавец.

- Для охоты, - объяснил он.

Он выбрал самый лучший. Производство Германии, отлично лежит в руке, поистине великолепное изделие. И так остер, что им без труда можно было отрезать ленточки от листа бумаги на весу. Еще две двадцатки и десятка.

Рядом располагалась аптека. Он приобрел свои вита­мины.

В следующем квартале он увидел вывеску «Рабочая одежда».

- Как мне кажется, вам нужен тридцать шестой размер.

- Да.

- Не хотите ли примерить?

- Нет.

Из-за оружия.

Он купил еще и пару белых хлопчатобумажных пер­чаток. Ему так и не удалось найти продовольственный магазин. Никто не знал, где он находится; наверное, они вообще не ели.

Наконец он нашел один, залитый светом, супермар­кет, забитый черной публикой. Он купил три яблока, два апельсина, два банана и для полноты набора аппе­титно выглядевшую кисть винограда без косточек.

К «Бенджамину Франклину» он добрался на такси - к боковому входу, будьте любезны - и в 3.22 уже сидел в своей жалкой комнатушке.

Передохнув, он съел виноград и, расположившись в удобном (ха!) кресле, стал рассматривать атлас, то и дело справляясь со списком имен, адресов и дат. До Уиллока добраться он успеет - предполагая, что тот все еще обитает в Нью-Провиденсе, Пенсильвания - почти точно по расписанию, ну, а потом уж, как получится. У него шесть месяцев, и он постарается в них уложиться. К Дэвису в Кентакки, затем он поднимется вверх в Канаду за Штрогеймом и Морганом. Потом в Швецию. Нужно ли ему будет возобновлять визу?

Отдохнув, он стал репетировать будущие действия. Сняв парик, он надел белый смокинг, белые перчатки и стал шлифовать умение непринужденно нести на подно­се корзину с фруктами; раз за разом он повторял: «При­мите поздравления от администрации отеля», пока не добился более-менее удовлетворительного произноше­ния.

Заняв позицию спиной к запертой двери, он прики­дывал, как, произнеся выученную фразу, он пронесет поднос через комнату и поставит его на буфет, вытянет нож из ножен за поясом и повернется, держа нож за спиной; сделает несколько шагов и остановится, отведя назад левую руку - «Благодарю вас, сэр». Левой рукой захват сзади, удар правой.

- Благодарю вас, сэр. Благодарю вас, - произноше­ние никак не давалось. Захват левой, удар ножом с правой руки.

Но даст ли этот еврей на чай?

Он стал продумывать и другие варианты действий.


***

Залитое солнцем плато облаков неожиданно ушло из-под крыла, и внизу открылась черно-синяя плоскость океана, испятнанная белыми барашками волн; сверху она казалась неподвижной. Подперев подбородок рукой, Либерман не сводил с нее глаз.

М-да.

Он лежал без сна всю ночь и весь день, не ощущая потребности в отдыхе, думал о выросшем Гитлере, бро­сающем свои пронизанные демонической ненавистью ре­чи в толпу, уже забывшую уроки истории. О двух или даже трех Гитлерах, в разных местах пришедших к власти, в окружении признавших его последователей, считающих самих себя первыми человеческими сущест­вами, появившимися на свет в результате процедуры, которая в 1990 году будет общеизвестна и широко прак­тиковаться. Этот человек, единый в нескольких лицах, схожих более, чем братья-близнецы - разве не могут они объединить силы и развязать (с оружием 1990 года!) первую и последнюю межрасовую войну? Конечно, в этом и заключалась надежда Менгеле, о чем Барри пе­редал его словами: «И предполагается, что с Божьей помощью мы придем к триумфу арийской расы!» На словах он к этому и стремился.

После того, как в 72-м году скончался Гувер, у него была почти стопроцентная уверенность, что его столь радостным известиям будет дан от ворот поворот. Он уже слышал удивленный вопрос:

- Яков... кто?

Как легко было прошлым вечером сказать Клаусу, что он все организует, что он двери будет сшибать с петель; но, по правде говоря, никаких контактов, никаких свя­зей у него не было. В свое время он встречался с парой сенаторов, которые по-прежнему занимали свои посты и кто-то из них, конечно, и мог бы открыть нужные двери. Но сейчас, придавленный ужасом от открытия, он боял­ся, что даже при открытых дверях упущено слишком много времени. Можно расследовать обстоятельства смерти Карри и Гатри, опросить их вдов, спросить Уиллоков... но сейчас во главе угла стояла настоятельная необходимость поймать возможного убийцу Уиллока и через него выследить остальных пятерых. Остальные из девяноста четырех человек должны будут остаться в живых; ручка сейфа (если воспользоваться сравнением Лены; стоит запомнить его выразительность и в свое время использовать), не должна встать на засечку по­следнего и самого опасного номера в этой комбинации.

И, что еще хуже, 22-е число - всего лишь примерная дата предполагаемой смерти Уиллока. А что, если по­длинная дата уже прошла несколько дней назад? А что, если - смешно, до чего такая мелочь может сказаться на всей будущей истории - Фрида Малони ошиблась, посчитав, что щенку было всего десять недель от роду? А что, если ему было девять недель или даже восемь, когда Уиллоки получили своего ребенка? Убийца уже мог сделать свое дело и исчезнуть несколько дней назад.

Он глянул на часы: 10.28. Это было ошибкой, по­скольку он еще не подогнал их под новые часовые пояса. Что он и сделал - стрелки двинулись назад и сейчас циферблат показывал 4.28. Через полчаса будет Нью-Йорк - таможня и короткий бросок в Вашингтон. Он надеялся, что сегодня вечером ему удастся хоть немного поспать - он уже чувствовал усталость - и утром он будет звонить в офисы сенаторов, звонить Шеттлу и другим из списка Нюренбергера.

Если бы только ему сразу же пошли навстречу и тут же кинулись выслеживать убийцу Уиллока - без каких- либо ожиданий, объяснений, проверок и вопросов. Он должен был бы прибыть сюда пораньше и мог бы, знай он всю ситуацию...

Эх!..

Что ему было бы нужно на самом деле - так это еврейское ФБР. Или американское отделение израильско­го Моссада. Куда он мог бы завтра придти и сказать: «В Нью-Провиденсе, штат Пенсильвания, нацисты собирают­ся убить человека по фамилии Уиллок. Охраняйте его и схватите нациста, Не задавайте мне никаких вопросов; все объясню потом. Я Яков Либерман - и разве я когда-нибудь вводил вас в заблуждение?» И они снимутся с места, не говоря лишних слов, и все сделают как надо,

Мечты! Если только существовала бы такая организа­ция!

Люди в салоне стали пристегивать ремни безопасно­сти и переговариваться друг с другом; зажглась предуп­редительная надпись.

Либерман, нахмурясь, не отрывал взгляда от окна.


Поспав часик и приободрившись, Менгеле помылся и побрился, надел парик и приладил накладные усы, после чего облачился в тесный пиджак. Все необходимое он разложил на постели (белый сюртук, перчатки, нож в ножнах, поднос с корзинкой с фруктами и табличку «Прошу не беспокоить») - как только он убедится, что Либерман прибыл, и узнает номер его комнаты, он быс­тренько переоденется и без промедлений приступит к исполнению своей роли официанта.

Оставляя комнату, он попробовал надежность ручки и повесил на нее другую табличку «Прошу не беспоко­ить».

В 6.45 он уже сидел в холле, листая экземпляр «Тай­мса» и поглядывая на вращающуюся дверь. Несколько клиентов, которые, неся с собой свой багаж, подходили к стойке портье, ни в коей мере не устраивали его, представляя все многообразие расовых типов; тут были не только черные и семиты, но и несколько представи­телей Востока. Появился было один симпатичный ариец, но через несколько минут, словно в виде компенсации за его появление, возник какой-то черный карлик, ко­торый тащил за собой тяжелый чемодан на колесиках.

В двадцать минут восьмого вошел, наконец и Либер­ман - высокий и сутулый, с темными усами, в кепке и подпоясанном плаще. Был ли именно этот тип Либерманом? Еврей, это видно, но слишком молодо выглядит и без либермановского шнобеля.

Встав, он пересек холл, намереваясь взять экземпляр «На этой неделе в Вашингтоне» из стопки изданий на треснувшем мраморном прилавке.

- Вы остаетесь до вечера пятницы? - услышал он за спиной вопрос портье, обращенный к предполагаемому Либерману.

- Да.

Портье звякнул колокольчиком.

- Проводите мистера Морриса в семьсот семнадца­тый.

- Да, сэр.

Он пересек холл в обратном направлении. Его место занял то ли ливанец, то ли кто-то из той же шайки - толстый, сальный, на каждом пальце по кольцу.

Он нашел себе другое место.

Явился совершенно потрясающий шнобель, но он при­надлежал молодому человеку, который поддерживал под локоть седую женщину.

В восемь часов он зашел в будку таксофона и набрал номер своей же гостиницы. И спросил, стараясь не ка­саться губами микрофона, на котором гнездились Бог знает какие микробы - ожидается ли прибытие мистера Якова Либермана.

- Минутку, - клерк у стойки снял трубку. - Зака­зан ли у вас номер для мистера Якова Либермана?

- На этот вечер?

- Да.

Клерк пробежал список заказов.

- Да, оставлен. Это говорит мистер Либерман?

- Нет.

- Хотите оставить какое-то послание для него?

- Нет, благодарю вас. Я позвоню попозже.

С тем же успехом он мог продолжать наблюдение и из будки, так что он опустил еще одну десятицентовую монету и осведомился у оператора, не может ли он с ее помощью получить некий номер в Нью-Провиденсе, Пенсильвания. Та продиктовала ему длинную вереницу цифр; он записал ее на полях «Таймса» и, опустив в монетоприемник еще один десятицентовик, набрал ее.

На другом конце его должен оказаться Генри Уиллок из Нью-Провиденса. Женщина дала ему и адрес. «Олд Бак-роуд», у дома не было номера.

К стойке подошел какой-то латинянин с чемоданом и пуделем на поводке.

Подумав несколько секунд, он снова позвонил опера­тору и дал ей инструкции. Выложив на полочку под телефоном ряд монет, он отобрал нужное количество.

И лишь когда телефон на другом конце, звякнув, в первый раз подал сигнал, он понял, что, если попал на правильного Генри Уиллока, ему может ответить сам мальчик. И через несколько секунд он может услышать своего восставшего из небытия фюрера! От головокру­жительного восторга у него перехватило дыхание, шат­нуло к стенке будки, когда телефон на том конце снова подал голос. О, молю тебя, дорогой мой Мальчик, подой­ди и сними трубку, чтобы я услышал твой голос!

- Алло, - женщина.

Он перевел дыхание.

- Алло?

- Добрый день, - он выпрямился. - На месте ли мистер Генри Уиллок?

- Он дома, но сейчас он вышел.

- Я говорю с миссис Уиллок?

- Да, это я.

- Мое имя Франклин, мэм. Если не ошибаюсь, у вас есть четырнадцатилетний сын?

- У нас есть...

Слава Богу.

- Я организую тур для детей такого возраста. Заин­тересованы ли вы в том, чтобы летом послать его в Европу?

Смех.

- О, нет, я об этом не думала.

- Могу ли я выслать вам наш проспект?

- Можете, но это все равно ничего не даст.

- Ваш адрес Олд Бак-роуд?

- Совершенно верно, он тут живет.

- В таком случае желаю вам всего наилучшего. Про­стите, что побеспокоил вас.

Взяв рекламный листок со стойки агентства по про­кату автомобилей, рядом с которой никого не было, то и дело поглядывая на вращающуюся дверь, он сел изу­чать его.

Завтра он возьмет напрокат машину и отправится в Нью-Провиденс. Отдав должное Уиллоку, он вернется в Нью-Йорк, оставит машину, продаст камни и вылетит в Чикаго. Если Роберт Дэвис еще обитает в Кентакки.

Но куда же, черт побери, провалился этот Либерман?

К девяти часам он зашел в кафе и занял место на краю стойки, откуда его взгляду открывались те же вращающиеся двери. Съев пару яиц всмятку и тост, он выпил самый паршивый в мире кофе.

Разменяв доллар на мелочь, он зашел в телефонную будку и снова позвонил в свой же отель. Может, Либер­ман попал в него сквозь боковую дверь.

Он так и не появлялся. Его по-прежнему ждали.

Менгеле позвонил в оба аэропорта, надеясь - ведь это возможно, не так ли? - что произошла авиакатаст­рофа.

Ему не повезло. Все рейсы прибыли по расписанию.

Этот сукин сын мог остаться в Маннгейме. Но сколько он будет там торчать? Слишком поздно звонить в Вену и выяснять у фрейлейн Циммер. Или, точнее, слишком рано: там еще нет и четырех часов.

Он начал беспокоиться: может быть, кто-то запомнил, как он весь вечер сидел в холле, наблюдая за дверьми.

Да где же ты, проклятый еврейский выродок? Иди же, дай мне убить тебя!


В среду днем, в несколько минут третьего, Либерман вылез из такси, наглухо застрявшего в уличной пробке в центре Манхэттена и, несмотря на холодный дождь, двинулся по тротуару. Его зонтик, что он одолжил у пары, у которой остановился на ночь, Марвина и Риты Фабр, представлял собой радужное разноцветье цветов (но все же это зонтик, сказал он себе; радуйся, что хоть он у тебя есть).

Он торопливо шел по западной стороне Бродвея, ми­нуя шляпки других зонтиков (все сплошь черные) и людей в непромокаемых плащах. Приглядевшись к но­мерам домов, мимо которых он шел, Либерман прибавил шагу.

Миновав семь или восемь кварталов, он пересек ули­цу и перед его глазами предстало здание в двадцать с лишним этажей суровой каменной кладки и узкими про­емами окон; он прошел под аркой его дверей и, сложив цветастый зонтик, потянул на себя тяжелую стеклянную панель двери.

Оставив позади холл, выложенный черным камнем и уставленный витринами с прессой и деликатесами, он присоединился к полудюжине людей, ждавших лифт; все они отряхивали влагу с обуви, и с их сложенных зонти­ков струилась вода.

Оказавшись на двенадцатом этаже, он двинулся по коридору, присматриваясь к номерам надписей на двер­ных панелях: 1202 - «Аарон Голдман, искусственные цветы»; 1203 - «С. и М.Рот, импорт стеклянной посу­ды»; 1204 - «Куклы для малышей, В.Розенцвейг». На двери с номером 1205 была аббревиатура YJD, врезанная металлическими буквами, из которых одна была не­сколько выше, чем остальные. Он постучал.

За непрозрачной панелью показалось что-то бело-ро­зовое.

- Да? - отозвался женский голос.

- Я Яков Либерман.

В двери с лязгом открылась щель для писем, откуда блеснул свет.

- Не могли бы вы показать свое удостоверение лич­ности?

Вытащив паспорт, он вложил его в щель и чьи-то пальцы взяли его.

Он остался ждать. На дверях было два замка: один, чувствовалось, был старым, а второй отливал свежим вороненым металлом.

Щелкнул язычок замка, и дверь открылась.

Он вошел. Пухленькая девушка лет шестнадцати или около того, с пышной рыжей прической, улыбнулась ему и сказала: «Шалом», возвращая ему паспорт.

Беря его, он ответил теми же словами: «Шалом».

- Мы должны быть очень осторожны, - извинилась девушка. Закрыв двери, она защелкнула оба замка. На ней была белая битловка и плотные синие джинсы; бле­стящий рыжий хвостик волос спускался ей на спину.

Они находились в небольшой заставленной прихожей: письменный стол, портативный ксерокс со стопками бе­лой и розовой бумаги рядом с ним; грубые деревянные полки с рекламными листовками к распечатками статей из газет; на запертых дверях с другой стороны висел плакат со словами «Young Jewish Defenders» и изобра­жением сжатой в кулак руки на фоне синей еврейской звезды.

Девушка потянулась взять у него зонтик; Либерман отдал его, и она поставила его в металлическую стойку, где уже были два черных и мокрых зонтика.

Снимая пальто и шляпу, Либерман осведомился:

- Вы та юная леди, которая говорила со мной по телефону?

Она кивнула.

- Вы отлично справились с делом. Рабби уже здесь?

- Он только что пришел, - она взяла из рук Либер­мана пальто и шляпу.

- Благодарю вас. Как поживает его сын?

- Они еще не знают. Но его состояние достаточно стабильное.

- М-да, - Либерман с сочувствием покачал головой.

Девушка нашла место для его одежды на уже запол­ненной вешалке. Либерман, приводя в порядок помяв­шийся пиджак и приглаживая волосы, глянул на стопку рекламных листовок на полке рядом: «Больше никогда!»

Извинившись, девушка боком скользнула мимо Ли­бермана и постучала в двери с плакатом; приоткрыв их, она заглянула внутрь:

- Ребе? Тут мистер Либерман.

Распахнув двери настежь, она улыбнулась Либерману и сделала шаг в сторону.

Коренастый мужчина со светлой бородкой мрачно посмотрел на Либермана, когда тот оказался в жарко натопленной комнатке, где было тесно от собравшихся в ней людей; навстречу ему из-за бокового стола уже поднялся улыбающийся рабби Моше Горин, симпатич­ный, темноволосый, крепко сбитый и с выбритыми до синевы скулами; он был в твидовой куртке и желтой рубашке с открытым воротом. Он пожал протянутую ладонь Либермана обеими руками, рассматривая его проницательными карими глазами с тяжелыми тенями под ними.

- Я мечтал встретиться с вами еще с детских лет, - сказал он мягким, но уверенным голосом. - Вы один из немногих людей в мире, которыми я искренне восхища­юсь, и не только из-за того, что вы делаете, но и потому, что вы существуете без всякой поддержки со стороны общества. Еврейского общества, хочу я сказать.

Либерман, смущенный, но польщенный, сказал:

- Благодарю вас. И я хотел встретиться с вами, рабби. Так что я рад, что наши пути сошлись.

Горин представил остальных. Горбоносый мужчина со светлой бородкой и железной хваткой, что чувствова­лось при рукопожатии, был его помощником, Филом Гринспаном. Высокого лысоватого мужчину в очках зва­ли Эллиот Бахрах. Еще один, крупный и чернобородый: Пол Штерн. У самого молодого - ему было лет двадцать пять или около того - с тонкими усиками, зелеными глазами, была такая же железная хватка пальцев. Джей Рабинович. Все были в рубашках с короткими рукавами и, как и Горин, в кипах.

Подтащив стулья от других столов, все расселись вокруг Горина; он наконец и сам занял свое место. Высокий, в очках, Бахрах, сидя рядом с Гориным, при­слонился к подоконнику и, сложив на груди руки, набы­чившись, смотрел на гостя. Либерман, сидящий по дру­гую сторону напротив Горина, рассматривал молчали­вых собранных мужчин, маленький тесный кабинетик с картами города и мира на стенах, с грифельной доской в углу, стопками книг, журналов и бумаг.

- Не стоит обращать внимания, - махнул рукой Горин.

- Не так уж отличается от моего кабинета, - улы­баясь, сказал Либерман. - Разве что чуть побольше.

- Могу вам только посочувствовать.

- Как дела с вашим сыном?

- Думаю, что с ним будет все в порядке, - сказал Горин. - Состояние у него достаточно стабильное.

- Я признателен, что вы нашли возможность прийти на встречу со мной.

Горин пожал плечами.

- С ним сидит его мать. Мне остается только молить­ся, - он улыбнулся.

Либерман постарался устроиться поудобнее на стуле без подлокотников.

- Когда бы мне не приходилось выступать, - сказал он, - то есть, на публике, я имею в виду, - меня постоянно спрашивали, что я думаю о вас. И я неизмен­но отвечал: «Я никогда не встречался с ним лично, так что у меня нет никакого мнения». - Он улыбнулся Горину. - Теперь мне придется отвечать по-другому.

- Надеюсь, в благоприятном для меня свете.

Телефон на столе зазвонил.

- Здесь никого нет, Сэнди! - крикнул Горин в при­открытую дверь. - Разве что моя жена!

Обращаясь к Либерману, он спросил:

- Вы не ждете никаких звонков?

Либерман покачал головой.

- Никто не знает, что я здесь. Предполагалось, что я отправляюсь прямо в Вашингтон, - откашлявшись, он сложил руки на коленях. - Я отправляюсь туда завтра днем, - сказал он. - На встречу в ФБР, в связи с несколькими убийствами, которые я расследую. Здесь и в Европе. Убивали бывшие члены СС.

- Недавно? - Горин преисполнился внимания,

- Они все еще продолжаются, - сказал Либер­ман. - И организованы они Kameradenwerk в Южной Америке и доктором Менгеле.

- Тем самым сукиным сыном... - сказал Горин. Среди собравшихся прошло какое-то движение. Светло­бородый Гринспан сказал Либерману:

- Мы организуем новую группу в Рио-де Жанейро. Как только в ней будет достаточно людей, мы сможем выслать группу коммандос и захватить его.

- Желаю вам удачи, - промолвил Либерман. - Он по-прежнему жив и здоров и стоит во главе этой комби­нации. В сентябре он убил там молодого парнишку, еврейского мальчика из Эванстоуна в Иллинойсе Юно­ша как раз говорил со мной по телефону, рассказывая о ситуации, когда они его настигли. И моя проблема в данный момент заключается в том, что мне потребуется немало времени, дабы убедить ФБР. И я знаю, о чем идет речь.

- Почему же вы так долго ждали? - спросил Го­рин. - Если все было известно еще в сентябре...

- Тогда еще мне ничего не было известно, - прервал его Либерман. - Все было очень неопределенно... с «если» и «может быть». И только недавно я получил полное представление. - Покачав головой, он вздохнул. - И во время полета мне пришло на ум, - он повер­нулся к Горину, - что, может быть, ваша команда, - он обвел глазами присутствующих, - может оказать мне содействие, пока я буду ходить по Вашингтону.

- Всем, что есть в наших силах, - ответил Горин. - Вам стоит только попросить, и мы к вашим услугам.

Остальные молча выразили согласие.

- Благодарю вас, - сказал Либерман. - На это я и рассчитывал. Работа заключается в том, что надо обес­печить охрану некоему человеку в Пенсильвании Там есть такой городок Нью-Провиденс, точка на карте ря­дом с Ланкастером.

- Пенсильвания населена голландцами, - сказал человек с черной бородой. - Я ее знаю.

- В этой стране следующим должен погибнуть дан­ный человек, - объяснил Либерман. - Двадцать второ­го числа этого месяца, но, возможно, и раньше. Может быть, всего лишь через несколько дней. Так что ему необходима защита. Но тот, кто явится его убить, не должен ни ускользнуть, ни покончить жизнь самоубий­ством; его необходимо перехватить, чтобы потом можно было допросить. - Он в упор посмотрел на Горина. - У вас есть люди, которые смогут справиться с такой работой? Осуществлять охрану, захватывать в плен?

Горин кивнул.

- Вы только посмотрите на них, - бросил Гринспан и повернулся к Горину. - Пусть Джей продемонстриру­ет свои таланты. Я буду у него в спаринге.

Улыбнувшись, Горин кивнул Гринспану и сказал Либерману:

- Он ведет себя так, словно Вторая мировая война еще не окончена. Он отвечает у нас за боевую подготов­ку.

- Придется потратить неделю или около того, как я надеюсь, - сказал Либерман. - Пока не подключится ФБР.

- Зачем оно вообще вам нужно? - спросил молодой парень с усиками и Гринспан обратился к Либерману: - Мы сами его вам доставим и выбьем из него информации и больше, и быстрее, чем это удастся им. Что я вам гарантирую.

Телефон снова зазвонил.

Либерман покачал головой.

- Я должен постараться подключить их, - сказал он, - ибо от них дело может быть передано Интерполу. Тут втянуты и другие страны. Кроме этого одного убий­цы есть и пятеро других.

Горин внимательно изучал панель дверей, и тут он перевел взгляд на Либермана.

- Сколько убийств уже осуществилось? – спросил он.

- Восемь, о которых мне известно.

Горин болезненно сморщился. Кто-то присвистнул.

- Точнее, мне известно о семи, - поправился Ли­берман. - Еще одно - вполне возможно. Может, есть и другие.

- Евреи? - спросил Горин.

Либерман покачал головой.

- Гои.

- Так почему же?.. - от окна спросил Бахрах. - Что в них такое?

- Да, - поддержал его Горин. - Кто они такие? Что представляет собой этот человек в Пенсильвании?

Либерман набрал в грудь воздуха и перевел дыхание. Он наклонился вперед.

- Если я обращаюсь к вам, это очень серьезно, - сказал он. - Куда важнее, чем стойкое противостояние русскому антисемитизму и давлению на Израиль - пока вам этого хватит? И заверяю вас, что я ничуть не преувеличиваю.

Нахмурившись, Горин молча уставился в стол перед собой. Подняв глаза на Либермана, он покачал головой и сочувственно улыбнулся с извиняющимся видом.

- Нет, - сказал он. - Вы просите у Моше Горина одолжить вам трех или четырех своих лучших людей, может, даже и больше. Мужчин, бойцов, а не мальчиков. В тот момент, когда мы напрягаем все силы, а прави­тельство дышит мне в спину, потому что я борюсь с их драгоценным детантом, разрядкой. Нет, Яков, - еще раз покачал он головой, - я готов оказать вам любую помощь, которая в моих силах, но что же я буду за руководитель, если я вслепую пошлю своих людей, сам не зная, куда и зачем - пусть даже по просьбе Якова Либермана?

Либерман кивнул.

- Я так и предполагал, что рано или поздно вы захотите все узнать, - сказал он. - Но не требуйте от меня доказательств, рабби. Всего лишь выслушайте и поверьте мне. В противном случае будем считать, что я впустую потратил время. - Обведя взглядом всех при­сутствующих, он в упор посмотрел на Горина и откашлялся. - Кстати, - сказал он, - у вас есть хоть какие-то познания в биологии?


- Господи! - выдохнул тот, что с усиками.

- По-английски это называется «клонинг», - сказал Бахрах. - На эту тему несколько лет назад была статья в «Таймсе».

Горин с трудом улыбнулся, старательно обрывая ни­точку от пуговицы на рукаве рубашки.

- Этим утром, - сказал он, - у постели своего сына, я обратился к Нему: «Что еще ты ниспошлешь нам, Господи?» - И повернувшись к Либерману, он кивнул с горькой улыбкой. - Девяносто четыре Гитлера.

- Девяносто четыре мальчика с генетической наслед­ственностью от Гитлера, - поправил его Либерман.

- Для меня, - сказал Горин, - они девяносто че­тыре Гитлера.

- Вы уверены, - обратился Гринспан к гостью, - что этот человек, Уиллок, еще жив?

- Уверен.

- И что он не переехал в другое место?.. - это вопрос чернобородого.

- У меня есть его номер телефона, - сказал Либер­ман. - Я не собирался с ним разговаривать, пока не знал, что вы возьметесь за то, о чем я вас прошу... - он посмотрел на Горина, - но женщина в той семье, у которой я остановился, по моей просьбе позвонила туда этим утром. Она сказала, что хотела бы приобрести собаку, и он сам подошел к телефону и гаркнул на псов. Это он. И сам растолковал, как ей добраться до места.

Горин повернулся к Гринспану.

- Вам придется заняться этим делом. - И к Либер­ману: - Единственное, чего мы не можем - это пере­возить оружие через границу штата. ФБР с удовольст­вием воспользуется поводом арестовать и нас, и наци.

- Могу ли уже звонить Уиллоку? - спросил Либер­ман.

Горин кивнул.

- Я бы хотел тут же направить к нему в дом какого-нибудь толкового парня, - бросил Гринспан. Моло­дой человек с усиками пододвинул телефон поближе к Либерману.

Тот надел очки и вынул из кармана конверт с запи­санными данными.

- Привет, мистер Уиллок, - хмыкнул стоящий у окна Бахрах, - ваш сын - Гитлер.

- Я не собираюсь вообще упоминать о мальчике, - сказал Либерман. - Он может сразу же насторожиться, учитывая способ его усыновления. Итак, я звоню?

- Если у вас есть код района.

Либерман, считывая цифры с конверта, набрал номер.

- Скорее всего, он уже вернулся из школы, - сказал Горин. - Мальчик может сам снять трубку.

- Мы друзья, - сухо ответил Либерман. - Мы уже дважды встречались с ним.

Телефон на другом конце провода подал голос. Еще раз. Либерман смотрел на Горина, а тот на него.

- Ал-ло, - низким горловым голосом ответил муж­чина на том конце.

- Мистер Генри Уиллок?

- Говорите.

- Мистер Уиллок, меня зовут Яков Либерман. Я звоню вам из Нью-Йорка. Я руковожу Информационным Центром по розыску военных преступников в Вене. Мо­жет, вы слышали о нас? Мы собираем информацию о нацистских военных преступниках, разыскиваем их и стараемся передать в руки правосудия.

- Слышал. Об Эйхмане.

- Это верно, были и другие. Мистер Уиллок, сейчас я иду по следам другого из них, который оказался в вашей стране. Я направляюсь в Вашингтон, чтобы про­информировать ФБР. Не так давно от руки этого чело­века погибли двое или трое людей, и он готовит очеред­ное убийство.

- И вы хотите приобрести сторожевого пса?

- Нет, - сказал Либерман. - Тот, кто должен по­гибнуть следующим, мистер Уиллок, - он посмотрел на Горина, - это вы.

- Ясно. Это кто? Тед? От акцента тебе не отделаться, дубовая голова.

- Я вас не разыгрываю, - сказал Либерман. - Я понимаю, вы считаете, что у нацистов нет никаких причин убивать вас...

- Чего? Да их-mo я уложил целую кучу; держу пари, что они были бы чертовски рады добраться до меня. Если кто-то из них болтается вокруг.

- Один в самом деле...

- Да ладно, кончай! Кто это говорит?

- Яков Либерман, мистер Уиллок.

Горин едва не застонал:

- О, Господи!

Либерман заткнул пальцем ухо.

- Заверяю вас, - сказал он, - этот человек явился в Нью-Провиденс, чтобы убить вас, он бывший член СС, может, он уже несколько дней обитает на месте. Я пытаюсь спасти вашу жизнь.

Молчание.

- Я нахожусь в офисе рабби Моше Горина и лиги Молодых Еврейских Защитников. Пока я буду договари­ваться с ФБР, чтоб приставить к вам охрану, что может занять целую неделю или около того, рабби хотел бы послать к вам своих людей. Они могут быть у вас... - он вопросительно посмотрел на Горина, который тут же подсказал: - Завтра утром.

- Завтра утром, - повторил Либерман. - Согласны ли вы принять их помощь, пока не появятся люди из ФБР?

Молчание.

- Мистер Уиллок?

- Послушайте, мистер Либерман, если это в самом деле мистер Либерман. Ладно, может, так оно все и есть. Но я хочу вам кое-что объяснить, Вы говорите с челове­ком, у которого едва ли не самая надежная охрана в США. Во-первых, я бывший офицер исправительных учреждений штата, так что я кое-что понимаю в вопро­сах собственной безопасности. И, во-вторых, у меня полный дом дрессированных доберман-пинчеров; стоит мне сказать хоть слово и они разорвут горло любому, кто осмелится хоть косо взглянуть на меня.

- Рад это слышать, - сказал Либерман, - но смогут они предотвратить падение на вас стенки? Или остано­вить пулю, которая прилетит откуда-то издалека? Такая судьба постигла двух человек.

- О чем вообще, черт побери, идет речь? Никакие нацисты за мной не охотятся. Вам нужен какой-то дру­гой Генри Уиллок.

- Есть кто-то другой в Нью-Провиденсе, который выращивает доберманов? Шестидесяти лет отроду, с же­ной, значительно моложе его, с сыном примерно четыр­надцати лет?

Молчание.

- Вы нуждаетесь в защите, - еще раз сказал Либер­ман. - И нацист должен быть схвачен, а не разорван доберманами.

- Я поверю только когда меня убедит ФБР. И мне не хочется, чтобы тут вокруг слонялись еврейские мальчи­ками с бейсбольными битами.

Несколько секунд Либерман не знал, что сказать.

- Мистер Уиллок, - наконец сказал он, - могу ли я повидаться с вами по пути в Вашингтон? Я вам поста­раюсь объяснить кое-что еще.

Поймав вопросительный взгляд Горина, он отвел гла­за.

- Валяйте, если вам так хочется; я всегда на месте.

- Когда вашей жены не бывает дома?

- Большую часть дня. Она преподает.

- А мальчик ходит в школу?

- Когда не удирает оттуда, чтобы сбегать в кино. Он вбил себе в голову, что будет вторым Альфредом Хичко­ком.

- Я буду у вас примерно завтра днем.

- Как вам угодно. Но только вы. Если я увижу кого-нибудь из ваших «Молодых Еврейских Защитни­ков», то спущу собак. У вас есть карандаш? Запишите, как до меня добраться.

- Я знаю, - сказал Либерман. - До встречи завтра. Я надеюсь, что вечером вы останетесь дома.

- Что я и собрался сделать.

Либерман повесил трубку:

- Наверно, имело смысл сказать ему, что к ситуации имеет отношение усыновление его ребенка, - повернул­ся он к Горину, - тогда бы он явно в меня вцепился. - Либерман улыбнулся. - И, скорее всего, я должен был бы убедить его, что «Молодые Еврейские Защитники» - это не «еврейские мальчики с бейсбольными битами».

Он повернулся к Гринспану.

- Вам придется ждать где-то поблизости от него, куда я вам и позвоню.

- Первым делом я должен добраться до Филадель­фии, - сказал Гринспан. - Собрать своих людей и подготовить вооружение. Я хотел бы взять с собой Пола, - обратился он к Горину.

Они стали обсуждать порядок действий. Гринспан и Пол Штерн отправятся в Филадельфию в машине Штер­на, как только соберутся, а Либермана в машине Гринспана утром двинется в Нью-Провиденс. Как только он убедит Уиллока принять помощь «Защитников», то зво­нит в Филадельфию, откуда выезжает команда, встреча­ющаяся с ним в доме Уиллока. Как только там все наладится, он отправится в Вашингтон и машина Гринспана будет в его распоряжении, пока ФБР не сменит команду.

- Я должен позвонить в мой офис, - сказал он, отпивая чай. - Они думают, что я уже на месте.

Горин жестом показал на телефон: к вашим услугам.

Либерман покачал головой.

- Нет не сейчас, там уже поздняя ночь. Буду звонить с самого утра.

Он улыбнулся.

- Не хочу вводить вас в расходы.

Горин пожал плечами.

- Я и так все время звоню в Европу, - сказал он. - Там наши команды.

Либерман задумчиво кивнул.

- И кое-кто из моих помощников переходит к вам.

- Кое-кто в самом деле, - согласился Горин. - Но тот факт, что мы тут сидим бок о бок и обдумываем наши совместные действия, доказывает, что в любом случае они работают на одно и то же дело, не так ли?

- Думаю, что так, - сказал Либерман. - Да. Ко­нечно.

И помолчав, он сказал:

- Сын Уиллока занимается не рисованием. Сейчас 75-й год, и он интересуется кино.

Он улыбнулся.

- Но инициалы подобрал себе подходящие. Он хочет быть другим Альфредом Хичкоком. И отец, бывший гражданский служащий, также считает, что это дурац­кая идея. Гитлер в свое время отчаянно спорил со своим отцом по поводу своего желания стать художником.


Рано утром в среду Менгеле, перейдя улицу, снял себе комнату в другом отеле, в «Кенилуорте», записавшись как мистер Курт Кохлер из Эванстоуна в Иллинойсе, проживающий по адресу Шеридан-роуд, 18. Его доста­точно вежливо попросили уплатить авансом, потому что у него с собой был только тощий кожаный портфель (бумаги, нож, обоймы для «Браунинга», алмазы) и не­большой бумажный мешочек с виноградом.

Он не мог звонить в офис Либермана из номера, снятого на имя синьора Рамона Ашхейма-и-Негрина, потому что после смерти Либермана легко будет устано­вить, что ему звонил некий Кохлер, да и кроме того, ему не очень хотелось разменивать на четвертаки семь дол­ларов и час сидеть в телефонной будке, скармливая автомату мелочь. В роли Курта Кохлера он может рас­считывать на оплату звонка с той стороны, если в этом возникнет необходимость.

Из своего второго номера (который не заслуживал и одной десятой звезды) он созвонился с фрейлейн Цим­мер и объяснил ей, что он прилетел из Нью-Йорка, отправив тело Барри без сопровождения, ибо заметки бедного мальчика имеют исключительно важное значение - даже более, чем он предполагал - и должны как можно скорее попасть в руки герра Либермана. Но, ради Бога, куда же он делся?

Его нет в «Бенджамине Франклине»? Фрейлейн Цим­мер была удивлена, но не обеспокоена. Она позвонит в Маннгейм и постарается что-то выяснить. Может, герр Кохлер постарается обзвонить другие отели, хотя она не могла представить, зачем мистеру Либерману останав­ливаться в каком-то другом месте. Вне всякого сомне­ния, он скоро созвонится с ней; он всегда так поступает, когда у него меняются планы. (Всегда!). Да, она даст знать герру Кохлеру, как только у нее появится какая-то информация. Я в «Кенилуорте», милая барышня; в «Бен­джамине Франклине» не оказалось мест, когда он туда обратился. Но там, конечно, держат номер для герра Либермана.

К тому времени, когда он снова услышал ее голос, ему удалось обзвонить чуть ли не тридцать отелей и шесть раз он звонил в «Бенджамин Франклин».

Либерман, как и предполагалось, вылетел во вторник из Франкфурта; то есть, он или в Вашингтоне, или же сделал какую-то остановку на пути в Нью-Йорк.

- Где он там обычно останавливается?

- Случается, в отеле «Эдисон», но обычно у друзей или помощников. Их там у него очень много. Вы же знаете, что в этом городе живет много евреев.

- Знаю.

- Не волнуйтесь, герр Кохлер. Я не сомневаюсь, что скоро услышу его голос и сразу же передам ему, что вы его ждете. На всякий случай, я останусь тут допоздна.

Он позвонил в «Эдисон» в Нью-Йорке, обзвонил все гостиницы в Вашингтоне и каждые полчаса звонил в «Бенджамин Франклин»; пару раз, не обращая внимания на моросящий дождь, перебирался туда, дабы убедиться, что его одежда и вещи по-прежнему находятся в номере с табличкой на дверной ручке «Просьба не беспокоить».

Ночь он провел в Кенилуорте. Точнее, он пытался уснуть. Напряжение не покидало его. Он думал о писто­лете в ночном столике. В самом ли деле ему удастся убить Либермана и всех других (осталось семьдесят семь человек!) прежде, чем его выследят и убьют самого? Или, что еще хуже, схватят и ему придется на всеобщий позор предстать перед этим ужасающим судилищем, что пришлось вынести беднягам Штанглю и Эйхману? По­чему бы не положить конец этой борьбе, планам, замыс­лам и тревогам?

В час ночи он проснулся, включил телевизор и понял, что видит посланное ему свыше знамение, вселившее в него непоколебимую надежду - в ночном показе шел потрясающий фильм о фюрере и генерале фон Бломберге, наблюдающими за армадами Люфтваффе; приглушив звук омерзительных комментариев на английском, он смотрел на изображения на старой зернистой пленке и у него мучительно и сладко сжималось сердце...

Теперь спать.

В несколько минут девятого, в четверг утром, когда он только собирался снова связываться с Веной, раздался звонок:

- Алло?

- Это мистер Кохлер? - женщина, американка, яв­но не фрейлейн Циммер.

- Да.

- Здравствуйте, я Рута Фарб. Мы друзья Якова Ли­бермана. Он остановился у нас в Нью-Йорке. И просил меня позвонить вам. Недавно он связывался со своим офисом в Вене и выяснил, что вы ждете его. Он будет в Вашингтоне сегодня вечером, около шести. Он был бы рад пообедать с вами. Как только он приедет, то будет сразу же звонить вам.

- Прекрасно! - сказал Менгеле, испытывая радость и облегчение.

- Будьте любезны, не можете ли сделать для него одолжение? Позвонить в отель «Бенджамин Франклин» и сказать, что он обязательно приедет?

- Да, с удовольствием! Вы в курсе дела, каким он прилетает рейсом?

- Он едет, а не летит, Он только что выехал. Поэто­му вам звоню я, а не он. Он несколько торопится.

Менгеле нахмурился.

- Так он может прибыть значительно раньше шес­ти, - сказал он. - Если он на машине.

- Нет, ему еще надо завернуть в Пенсильванию. Может, он будет даже несколько позже, но обязательно приедет и первым же делом позвонит вам.

Помолчав, Менгеле спросил:

- Никак, он собирается переговорить с Генри Уиллоком? В Нью-Провиденсе?

- Да, я как раз объясняла ему, как туда добраться. Яков, конечно же, с большим интересом ждет встречи с вами. Я чувствую, готовятся какие-то крупные события.

- Да, - сказал Менгеле. - Благодарю вас за звонок. Да, кстати, вы не знаете, во сколько должны встретиться Яков и Генри?

- К полудню.

- Благодарю вас. Всего хорошего.

Положив трубку, он посмотрел на часы и застыл в неподвижности с закрытыми глазами; открыв их, он тут же связался с портье и попросил подготовить ему счет за еду и телефонные разговоры.

Наклеить усы, надеть парик. Пистолет в кобуру. Пид­жак, пальто, шляпа, взять портфель.

Перебежав улицу и очутившись в «Бенджамине Франклине», он остановился у стойки портье, чтобы оставить соответствующие инструкции, и тут же пере­местился к стойке, где оформляли прокат машин. Сим­патичная молодая женщина в желто-черной форме осле­пительно улыбнулась ему.

Ее улыбка потеряла лишь малую долю обаятельности, когда она узнала, что клиент - парагваец и не имеет кредитной карточки. Это означало, что оплата аренды должна быть наличными и авансом; примерно шестьде­сят долларов, как она считает: сейчас она посчитает более точно. Он выложил банкноты, продемонстрировал свои права и сказал, чтобы машина была готова через десять минут, не позже, после чего поспешил к лифту.

В девять часов в белом «Форд-Пинто» он уже был на скоростной трассе, ведущей в сторону Балтимора; впе­реди до горизонта лежало чистое синее небо. Пистолет под мышкой, нож в кармане пальто и Бог на его стороне.

Если он будет ехать с разрешенной скоростью в пятьдесят пять миль в час, он успеет оказаться в Нью-Провиденсе примерно на час раньше Либермана.

Остальные машины медленно обходили его. О, эти американцы! Предел скорости пятьдесят пять миль в час, а они гонят на шестидесяти. Но, покачав головой, он позволил себе несколько прибавить скорости...


Он оказался в Нью-Провиденсе - скопление обвет­шавших домишек, магазин и одноэтажное кирпичное здание почты - в десять минут одиннадцатого, но ему еще предстояло самостоятельно найти Олд Бак-роуд, ни у кого не спрашивая, чтобы позже никто не мог описать полиции его и/или машину, Дорожная карта, которую он получил на заправке в Мэриленде, куда более под­робная, чем атлас, уточнила, что городок по названию Бак находится к юго-западу от Нью-Провиденса; он дви­нулся в том направлении по выщербленной двухрядной дороге, которая тянулась среди опустевших на зиму фер­мерских полей; останавливаясь на каждом перекрестке, он вглядывался в поблекшие, но все еще четкие указа­тели Порой мимо него проезжали случайные машины и грузовики.

Наконец он нашел Олд Бак-роуд, которая тянулась от трассы в обе стороны; повернув направо, он двинулся в сторону Нью-Провиденса, присматриваясь к надписям на почтовых ящиках. Он проехал «Грубера» и «С.Джонсона», Голые ветви без листьев сплетались над узкой дорогой. Навстречу ему попалась запряженная лошадью повозка. Приглашение покататься в экипажах он встре­чал на рекламных щитах вдоль главной дороги; обитав­шие тут менонниты предлагали туристам местное раз­влечение. На козлах черного экипажа сидел темноборо­дый мужчина и женщина в темной накидке, которые, не отрывая глаз от дороги, смотрели прямо перед собой.

Дорога петляла между деревьями, и почтовые ящики, стоящие поодаль от дорожного полотна, попадались все реже. Пустынность местности была ему на руку: он может пустить в ход револьвер, не опасаясь, что его услышат.

«Г.Уиллок». В нижней части почтового ящика была красная табличка - грубые черные буквы на которой предостерегали (или приглашали?) - «СТОРОЖЕВЫЕ СОБАКИ».

А вот это уже было плохо. Хотя и не так уж плохо, поскольку наличие сторожевых псов давало ему более убедительный повод обратиться к хозяину, чем выдумка о летнем турне для мальчиков, которую он собирался опять пустить в ход.

Он повернул направо, стараясь не выскочить из глу­бокой колеи, и грязная ухабистая дорога постепенно стала подниматься наверх между деревьями. Днище ма­шины проскрежетало по камням; это будут проблемы мистера Херца. Хотя и его собственные, если машина выйдет из строя. Он сбросил скорость. И глянул на часы: 11.18.

Да, он смутно припомнил, что в списке американских пар была и та, которая упомянула в перечне своих интересов и занятий выращивание сторожевых псов. Без сомнения, речь шла об этих Уиллоках; теперь бывший тюремный надзиратель, вышедший в отставку, может всецело посвятить себя любимому занятию.

- Доброе утро! - громко сказал Менгеле. - Таблич­ка внизу говорит, что тут есть сторожевые собаки, а такие псы - именно то, что мне надо.

Он поплотнее прижал пышные усы, получше пригла­дил парик на голове и посмотрел на себя в зеркальце; вернув его на место, он продолжал медленно вести ма­шину вверх по дороге; засунув руку за отворот пальто и пиджака, он расстегнул клапан кобуры, чтобы без помех выхватить револьвер.

Свора собак оглушительным лаем встретила его на залитой солнцем лужайке, на которой двухэтажный дом - белые ставни, коричневая дранка на крыше - стоял под углом к нему; за ним в загоне, обнесенном высокой изгородью, лаяли и носились не меньше дюжины псов. Рядом с изгородью стоял высокий человек с седой голо­вой, глядя на него.

Он выбрался на вымощенную камнем подъездную до­рожку к дому и остановил автомобиль, предварительно развернув его. Поодаль от дома в гараже на две машины стоял красный пикап; вторая половина была пуста.

Распахнув дверцу, он вылез, потянулся и потер заты­лок, пока контрольное устройство свистом напоминало ему, что надо вытащить ключ зажигания. Под мышкой он ощущал надежную тяжесть оружия. Захлопнув двер­цу, он остался стоять рядом с машиной, глядя на белое крыльцо у дома. Так вот где живет один из них! Может, где-то есть фотография мальчика! Каким счастьем было бы увидеть его лицо в четырнадцатилетнем возрасте! Боже небесный, а что, если он сейчас не в школе? При этой мысли его пробрала дрожь волнения!

Седоволосый человек по дуге стал спускаться по скло­ну холма, сопровождаемый огромным псом блестящей черной шерсти. На нем была плотная коричневая курт­ка, черные перчатки, коричневые брюки; он был высок и широкоплеч, а на красновато-коричневом лице засты­ло мрачное и недружелюбное выражение.

Менгеле улыбнулся.

- Доброе утро! - обратился он к хозяину. - Я тут...

- Вы Либерман? - низким горловым голосом спро­сил человек, подходящий ближе к нему.

Менгеле расплылся в широкой улыбке.

- Ja, да! - сказал он. - Да! Мистер Уиллок?

Человек остановился рядом с Менгеле и кивнул гри­вой серебряных волос. Пес, прекрасный образец иссине-черного добермана, зарычал на Менгеле, обнажая острые клыки. К его металлическому ошейнику с шипами был привязан кожаный ремень. На грубой коричневой курт­ке хозяина были видны следы клыков и когтей, сквозь которые порой торчала белая подкладка.

- Я приехал несколько раньше, - извинился Менге­ле.

Глянув ему за спину, Уиллок осмотрел машину и в упор уставился на него прищуренными голубыми глаза­ми под кустистыми седыми бровями. Его скулы в седо­ватой щетине были прорезаны морщинами.

- Заходите, - сказал он, мотнув головой в сторону дома. - Не буду скрывать, что вы чертовски заинтриго­вали меня.

Повернувшись, он возглавил шествие, придерживая за поводок черного добермана.

- Прекрасная собака, - из-за спины у него сказал Менгеле.

Уиллок поднялся на крыльцо. К белым дверям был приделан молоток в виде собачей головы.

- Ваш сын дома? - спросил Менгеле.

- Никого нет, - ответил Уиллок, открывая двери. - Если не считать вот их. - Рядом с ним оказалось несколько доберманов, которые лизали и покусывали его перчатки, порыкивая на Менгеле. - Спокойнее, ребята, - сказал Уиллок. - Это друг. - Жестом он отослал остальных собак - те послушно подчинились - и вошел в дом в сопровождении того же пса, следовавшего по пятам за Менгеле. - Закрывайте двери.

Войдя, Менгеле прикрыл двери и остановился, наблю­дая, как Уиллок сел на корточки среди сбежавшихся к нему доберманов, гладя их по головам и тиская вытяну­тые морды, пока они лизали его и тыкали носами,

- До чего они прекрасны, - сказал Менгеле.

- Это еще юнцы, - с удовольствием сказал Уил­лок. - Зарпо и Зерро, как их назвал мой сын; я ему дал только первые буквы, а этот - старина Самсон - спо­койнее, Сэм, - а вот это Майор. Ребята, это мистер Либерман. Друг. - Встав, он улыбнулся Менгеле, стя­гивая перчатки. - Теперь вы видите, почему я не нало­жил в штаны, когда вы сказали, что кто-то подбирается ко мне.

Менгеле кивнул.

- Да, - согласился он, глядя на двух доберманов, обнюхивавших его. - Такие собаки - более чем отлич­ная защита.

- Разорвут в клочья любого, кто хоть попробует косо взглянуть на меня, - Уиллок расстегнул куртку, под которой была красная рубашка, - Снимайте пальто, - предложил он, - И вешайте вот сюда,

Высокая вешалка с большими черными рожками сто­яла справа от Менгеле; в овальном зеркале было видно кресло и край обеденного стола в комнате напротив. Менгеле повесил шляпу и расстегнул пальто; глядя свер­ху вниз, он улыбнулся доберманам и затем Уиллоку, стаскивавшему куртку. За его спиной круто поднималась узкая лестница.

- Значит, вы тот самый, который поймал Эйхмана, - Уиллок повесил куртку с истрепанными обшлага­ми.

- Поймали его израильтяне, - уточнил Менгеле, тоже снимая пальто. - Но я, конечно, помог им. Я обнаружил, где он скрывался в Аргентине.

- Получили какое-то вознаграждение?

- Нет, - Менгеле повесил пальто. - Я занимаюсь этим лишь из чувства справедливости, - сказал он. - Я ненавижу всех нацистов. Они достойны того, чтобы их выслеживать и уничтожать, как червей.

- Теперь надо опасаться не нацистов, а психов, - сказал Уиллок. - Заходите вот сюда.

Менгеле, одернув пиджак, последовал за Уиллоком в комнату справа. Два добермана сопровождали его, тыка­ясь носами ему в ноги; двое других шли рядом с Уилло­ком. Комната оказалась уютной гостиной с белыми пор­тьерами на окнах, каменным камином, а стена слева была увешана дипломами и грамотами и фотографиями в черных рамках.

- О, до чего внушительно, - сказал Менгеле, под­ходя к выставке наград и снимков. Но на всех были только доберманы - и ни одной фотографии мальчика.

- Итак, почему же я понадобился нацистам?

Менгеле повернулся. Уиллок расположился на диван­чике в викторианском стиле, стоящем между двумя пе­редними окнами: высыпав табак из стеклянной табакер­ки на стол перед собой, он набивал короткую черную трубку. Положив передние лапы на стол, за его дейст­виями наблюдал доберман.

Еще один пес, покрупнее, лежал на круглом коврике между Менгеле и Уиллоком, спокойно, но с интересом глядя снизу вверх на Менгеле.

Остальные два добермана улеглась прямо на ногах Менгеле.

Уиллок поднял глаза на Менгеле и переспросил:

- Ну?

Улыбаясь, Менгеле сказал:

- Видите ли, мне очень трудно говорить в присутст­вии...

Жестом он показал на доберманов рядом с ним.

- Не беспокойтесь, - ответил Уиллок, не отрываясь от трубки. - Они вас не тронут, пока вы не тронете меня. Так что сидите себе и разговаривайте. Они к вам привыкнут.

Менгеле присел на скрипнувшую кожаную софу. Один из доберманов вспрыгнул на нее и стал крутиться прежде, чем устроиться поудобнее. Доберман, лежавший на коврике, встал, потянулся и подойдя, положил узкую голову на колени Менгеле между ног, обнюхивая его промежность.

- Самсон, - предостерегающе сказал Уиллок, рас­куривая трубку.

Доберман убрал голову и сел на пол, не спуская с Менгеле глаз. Другой доберман у ног Менгеле поскреб задней лапой кольца металлического ошейника. Добер­ман на софе вытянулся рядом, глядя на того, что сидел у ног Менгеле.

Откашлявшись, гость сказал:

- Нацист, который должен явиться к вам - это сам доктор Менгеле. Скорее всего, он будет здесь...

- Доктор? - спросил Уиллок, продолжая раскури­вать трубку.

- Да, - ответил Менгеле. - Доктор Менгеле. Мис­тер Уиллок, я не сомневаюсь, что собаки отлично вы­дрессированы - о чем говорит и внушительная коллек­ция полученных ими призов, - он ткнул пальцем в стенку за спиной, - но, видите ли, когда мне было восемь лет, на меня напала собака, правда, не доберман, а немецкая овчарка. - Он коснулся левого бедра. - И внутренняя сторона ноги, - сказал он, - до сих пор представляет собой сплошной шрам. Остались, конечно, и психологические зарубки. Я очень неуверенно чувст­вую себя, когда в комнате со мной только одна собака, а когда их четыре - это для меня сущий кошмар!

Уиллок вынул изо рта трубку.

- Вам надо было бы сказать об этом еще на ходу, - сказал он, вставая и щелкая пальцами. Поднявшись, доберманы сгрудились вокруг него, - Давайте-ка, ребя­та, - сказал он, выпроваживая собачью команду через двери около дивана. - У вас еще будет повод повесе­литься. - Выпроводив собак, он прикрыл дверь и повер­нул ручку.

- А они не могут попасть сюда каким-то иным пу­тем? - спросил Менгеле.

- Никоим образом, - Уиллок вернулся на свое мес­то.

Менгеле перевел дыхание.

- Благодарю вас. Теперь я чувствую себя куда луч­ше, - он переместился на край дивана и расстегнул пиджак.

- Выкладывайте свою историю, да побыстрее, - сно­ва принимаясь за трубку, сказал Уиллок. - Я не хочу их слишком долго держать взаперти.

- Я перейду сразу же к сути, - согласился Менге­ле, - но первым делом, - он поднял палец, - я хотел бы вручить вам револьвер, чтобы вы могли защищать себя, когда рядом с вами не будет ваших собак.

- У меня есть оружие, - сказал Уиллок, который, положив ногу на ногу и раскинув руки по спинке дивана, вольно откинулся назад. - «Люгер». - Выпустив из зубов трубку, он произвел клуб дыма. - К тому же два дробовика и ружье.

- А это «Браунинг», - сказал Менгеле, вынимая оружие из кобуры. - Куда лучше «Люгера», потому что в его обойму входит тринадцать патронов. - Он спустил предохранитель и навел ствол на Уиллока. - Поднять руки, - сказал он. - Но первым делом положите трубку - и медленно.

Уиллок, нахмурив седые брови, уставился на него,

- Дальше, - сказал Менгеле. - Я не собираюсь причинять вам неприятности. С чего? Вы для меня со­вершенно чужой человек. Меня интересует лишь Либер­ман. Вот он меня по-настоящему интересует, должен признаться.

Уиллок медленно развел скрещенные ноги и накло­нился вперед, глядя на Менгеле; лицо его побагровело. Положив трубку, он поднял руки над головой.

- На голову, - предложил Менгеле. - У вас пре­красно сохранившиеся волосы, я вам искренне завидую. К сожалению, мне приходится пользоваться париком.

Он встал с дивана, не меняя линии прицела.

Уиллок тоже поднялся, держа руки на затылке.

- Да плевать мне на все ваши игры с евреями и нацистами, - сказал он.

- Вот и отлично, - сказал Менгеле, не отводя ствол от груди Уиллока, обтянутой красной рубашкой. - Тем не менее, я должен упрятать вас в такое место, откуда вы не могли бы подать Либерману сигнал. Есть тут погреб?

- Конечно, - буркнул Уиллок.

- Отправляйтесь туда, Спокойным шагом. Есть в доме и другие собаки, кроме этих четырех?

- Нет, - Уиллок неторопливо вышел в холл, держа руки за головой. - К счастью для вас.

Менгеле с пистолетом в руке следовал за ним.

- А где ваша жена? - спросил он,

- В школе. Преподает, В Ланкастере... - Уиллок пересек холл.

- Имеются ли снимки вашего сына?

Уиллок на мгновение запнулся, поворачивая направо.

- Чего ради они вам понадобились?

- Просто взглянуть, - Сказал Менгеле, продолжая держать его на мушке. - Я не собираюсь причинять ему неприятности. Я тот самый доктор, который принимал его.

- Что это, черт побери, все значит?

Уиллок остановился у двери, которая вела на боковую лестницу.

- Так есть у вас снимки? - переспросил Менгеле.

- Есть альбом. Там, где мы сидели. На нижней полке столика с телефоном.

- Вот эта дверь?

- Да.

- Опустите одну руку и приоткройте ее, только не­много.

Повернувшись и опустив руку, Уиллок чуть приотк­рыл двери и снова заложил руку за голову.

- Дальше открывайте ее ногой.

- Уиллок ткнул панель носком ноги.

Менгеле переместился к стенке и прижался к ней, уткнув ствол в спину Уиллока.

- Заходите туда.

- Я должен включить свет.

- Включайте.

Уиллок дернул за шнурок и за дверью вспыхнул тусклый свет. По-прежнему держа руки за головой, Уил­лок нагнулся и, переступив порог, сделал шаг на пло­щадку, на дощатых стенках которой висели домашние инструменты.

- Спускайтесь, - приказал Менгеле. - Только не торопясь.

Уиллок повернулся налево и стал медленно спускать­ся по ступенькам.

Менгеле тоже перешагнул порог, оказавшись на пло­щадке; он смотрел вслед Уиллоку, прикрыв двери.

Тот медленно продолжал спускаться по ступенькам в подвал, держа руки за головой.

Менгеле аккуратно выцелил спину, обтянутую крас­ной рубашкой. Несколько выстрелов слились в один, и у него заложило уши от их грохота. Со звоном вылетели гильзы, покатившись по ступенькам.

Руки упали от седой головы и тщетно попытались ухватиться за деревянные перила. Уиллок покачнулся.

Менгеле, чуть не оглохнув, всадил еще одну пулю в красную рубашку.

Руки соскользнули с перил и, Уиллок рухнул головой вперед. Лбом он ударился о пол внизу и замер, раскинув по ступенькам ноги.

Менгеле продолжал наблюдать за ним, ковыряя в ухе кончиком мизинца.

Открыв двери, он вышел в холл. Собаки продолжали отчаянно лаять.

- Тихо! - гаркнул Менгеле, прочищая другое ухо. Собаки не затихали.

Поставив на место предохранитель, Менгеле засунул пистолет в кобуру; вытащив платок, он вытер внутрен­нюю ручку дверей, дернув за шнурок, погасил свет и, помогая себе локтем, прикрыл двери.

- Тихо! - снова крикнул он, засовывая платок в карман. Собаки не успокаивались. Они царапали пол и колотились в двери, выходящие в дальний конец холла.

Торопливо подойдя к парадным дверям, Менгеле вы­глянул сквозь узкую стеклянную панель и, отворив две­ри, вышел наружу.

Сев в машину, он включил двигатель и, объехав вокруг дома, загнал ее в пустую половину гаража.

Вернувшись, он аккуратно прикрыл за собой двери. Собаки, захлебываясь от лая, визжали и царапали пол и двери.

Менгеле взглянул на себя в стоячее зеркало; сняв парик, он отклеил усы с верхней губы и засунул то и другое в карман висящего пальто.

Снова уставившись на себя в зеркало, он обеими руками пригладил короткий сероватый ежик волос. На­хмурился.

Снять пиджак и повесить на крючок; на то же место перевесить пальто, прикрывая пиджак.

Распустить узел своего галстука в черно-золотую по­лоску, снять его, сложить и сунуть в карман пальто.

Расстегнуть пуговичку светло-синей рубашки, рас­стегнуть и следующую, вытащить воротник и расправить его.

Собаки рычали и бесновались за дверью.

Теперь он занялся кобурой. Глядя на себя в зеркало, он спросил:

- Вы Либерман?

Этот вопрос он задал несколько раз, стараясь, чтобы в словах звучал американский акцент, а не немецкий. Он постарался придать своему голосу интонации глухо­ватого голоса Уиллока:

- Заходите. Должен признать, что вы меня чертов­ски заинтриговали. Не обращайте на них внимания, они всегда так гавкают. - Он несколько раз повторил труд­ные сочетания английской фонетики. - Вы Либерман? За­ходите.

Собаки заходились от лая и рычания.

- Тихо! - крикнул на них Менгеле.

Загрузка...