Часть третья Мрак кромешный
Лёгкий, как дыхание ветерок чуть колыхал высохшие стебли камыша, вымахавшие за долгое лето много выше человеческого роста, и камыши еле слышно шуршали, перешёптывались, вероятно, обсуждая приближение зимы. Да, зима была уже не за горами, и последнее ласковое тепло октября не могло обмануть никого.
Буба рассматривал вырезанную из камыша дудочку на просвет, счастливо улыбаясь. Буба вообще, как правило, улыбался, когда светило солнышко. Тепло, светло, и в животе не урчит — разве это не счастье?
Сколько себя помнил, Буба был счастлив. Люди его не били, давали хлеба и ухи, а то и супу с гусиными потрохами. Единственной обязанностью Бубы летом было пасти гусей, а гусей он любил. Большие, белые, красивые птицы. Вот только едят слишком много, и оттого почти не могут летать. А вот Буба ест мало, и потому скоро, совсем скоро полетит, раскинув руки… Во всяком случае, иначе свои внутренние ощущения он выразить не мог. Особенно сильным это чувство было на колокольне, куда Бубе иной раз удавалось проникнуть. Однако звонарь, застав раз дурачка стоящим на перилах ограждения, стянул Бубу вниз, дал ему тумаков и больше на колокольню не пускал, что было одним из немногих огорчений в Бубиной жизни.
Все называли его Буба, и только отец-поп в красивой длинной рясе пытался звать его иначе. Имя то было длинное и Бубе не нравилось, потому что длинные слова он не запоминал. У отца-попа тоже было длинное, как его ряса, имя, но и его Буба запомнить не мог. Так и звал — отец-поп, и священник, пригревший дурачка при церкви, махнул рукой.
Закончив осмотр дудочки, Буба приложил её к губам и подул, и дудочка откликнулась долгим мелодичным звуком. Гусиный пастырь улыбнулся ещё счастливее. Он любил извлекать из дудочек самые затейливые мелодии, так что его приходили слушать взрослые девушки, и иной раз, послушав, вздыхали: «Эх, Буба, не будь ты дурачок, какой был бы парнишка славный…».
Вдалеке заиграли, зазвенели колокола Киевской лавры, невидимой из-за густого ракитника на этом берегу Днепра, и тотчас отлкикнулись на все лады колокола прочих киевских церквей. Буба улыбнулся совсем уже блаженно, потом снова приложил дудочку к губам и заиграл, вплетая тоненьктй голос свирели в далёкий перезвон, плывущий над миром. Сегодня положительно счастливый день. Сегодня он точно полетит в небеса…
За звуками музыки и благовестом далёких колоколов Буба не заметил, как изменилось шуршание камышей, став тревожным. Гуси, плававшие возле самого берега, дружно загомонили и поплыли прочь от греха. Шум и треск быстро приближались, послышался слитный топот множества копыт, и в следующее мгновение прямо на блаженного выехали всадники. Буба опустил свирель, с улыбкой разглядывая людей, судя по виду, нездешних.
— Ты кто такая, а? — спросил один из них, черноусый, в круглом железном шлеме.
— Буба. — дурачок улыбнулся шире. — Гы!
Пришельцы переговаривались на неизвестном языке, один из них кивнул, и сидевший на низкорослом мохноногом коньке черноусый достал кистень — железный шипастый шар на цепи, прикованный к короткой деревянной рукояти.
— Лодка где много большой, а?
— Гы!
Старший отряда поморщился, кивнул черноусому, и тот, больше ни слова не говоря, с размаху ударил блаженного по голове. Брызнули мозги и кровь, и гуси вновь загоготали, оплакивая гибель своего пастыря.
— Может, всё же стоило его взять и допросить, Цаган?
— Брось, брось! Разве не видно, что это безумный дурак, что он может рассказать? Поедем вдоль берега и сами найдём. Не может быть, что все лодки урусы успели угнать на тот берег!
— Татары!
Вестовой ворвался в покои князя Михаила, как будто на нём горела одежда.
— Чего орёшь, как блажной? — осадил его князь, повернувшись от стола, на котором разбирал деловую переписку.
— Татары на подходе, княже… — парень дышал тяжело, как будто не на коне скакал, а бегом прибежал с новостью. Михаил усмехнулся. Ещё два года назад мало кто в стольном граде Киеве знал это слово. Быстро учатся русские люди, и не всегда хорошему…
— А ну встань как следует и доложи внятно! — возвысил голос князь.
— Прости, великий князь, — вестовой взял себя в руки. — Полчища татарские на том берегу Днепра, и на этот берег переправиться норовят…
— Полчища, это сколько?
— Несчитанно, княже!
Михаил встал.
— Видно, штаны замочил ты, парень! Несчитанно — это не ответ! Ладно, иди, придётся мне самому пересчёт вести, видно!
У крыльца молодой кметь уже держал под уздцы коня, приготовленного для князя. Рядом гарцевал воевода киевский Дмитр Ейкович.
— Доброго здоровья, княже! За день добрый молчу…
— Поехали! — князь Михаил вскочил в седло.
Маленький отряд галопом промчался по улицам Киева, распугивая кур, копошившихся в мусоре. Люди тоже выглядели встревоженными, где-то вопила баба — страшная весть уже облетела город.
На крепостной стене, выходившей к Днепру, уже стояли вооружённые люди из городской стражи. Михаил Всеволодович одобрительно кивнул воеводе — хорошая выучка у людей, это верно. Известно ведь, как порой немалые города гибли от нерасторопности и беспечности стражи. Городская стена неприступна, когда на ней полно воинов. А так — забрасывай кошки железные, и айда по верёвкам наверх, захватывай ворота врасплох, распахни, и вот уже поток врагов вливается в город…
— Вот они, княже, — Дмитр разглядывал снующую на том берегу вражескую конницу. — Не видал прежде, каюсь…
— Наглядимся ещё, как мыслю, — усмехнулся князь, тоже разглядывая вражеские полчища. — А ведь не так и много их, а, Дмитр Ейкович?
— Думаю, тысяч с полста, ну, может, шестьдесят от силы, — уже прикинул опытным взором воевода. — Все тут или ещё подойдут?
Сзади послышался топот ног — по лестнице взбирался всё тот же парень-вестовой.
— Послы татарские у Золотых ворот, княже! Впустить просят… ну, то есть…
— То есть или просят? Точно говори!
Парень облизнул губы.
— Если точно, то велят, великий князь.
— Ну вот, другое дело, — усмехнулся Михаил. — Ну пойдём, поглядим на сих послов-приказчиков. Воевода, ты покуда к ляцким воротам конных воев стяни, какие есть.
— Сделаем, княже! — ухмыльнулся Дмитр. Опытному воину не нужно было объяснять замысел. Действительно, что тут непонятного…
У Золотых врат, главных в стольном граде Киеве, уже собралась огромная толпа. Михаил опять порадовался про себя — люди собрались не просто так, а все как один с оружием. У кого меч, у кого рогатина, а у кого плотницкий топор или даже дреколье, но никого нет с пустыми руками. Ну, мы ещё повоюем…
— Ну, мы ещё нынче повоюем! — неожиданно подмигнул князь витязю из ближней охраны. — Впустите господ послов!
Наружные ворота, обитые золочёными листами металла, мягко распахнулись, без малейшего скрипа — недаром петли ворот смазывали каждодневно жиром морского зверя, закупаемом в Новгороде. Внутренняя решётка, однако, оставалась опущенной, и стоявшие перед воротами пятеро послов недоумённо смотрели на неё.
— Вепша! — окликнул князь.
— Тут я, княже! — отозвался штатный толмач, состоявший при княжеской свите.
— Спроси господ послов — верно ли, что боятся они ворот городских? А то мы им верёвку сверху спустим, ежели им так привычнее…
Громовой хохот покрыл последнее слово князя, и у Михаила окончательно отлегло на душе. Нет, с таким народом отределённо можно воевать!
Толмач громко прокричал через решётку слова на странном гортанном языке, и монголы, очевидно, дожидавшиеся, когда уберут решётку (а может, и ковёр расстелют?) переглянулись и разом двинулись вперёд. Громадные створки, толщиной в локоть с четвертью, захлопнулись за ними с тяжким гулом. Монголы остановились возле решётки, с любопытством и высокомерием разглядывая толпу горожан.
— Неужели жители города так боятся нас? — заговорил по-русски, хотя и с сильным акцентом, один из послов. — Нас всего пятеро, великий коназ Магаил. Пока пятеро.
Михаил кивнул, и решётка плавно взмыла вверх. Вся пятёрка послов разом двинулась вперёд — чувствовалась выучка прирождённых всадников, с малых лет сидящих в седле.
— Великий хан Менгу шлёт тебе большой привет, коназ Магаил, — вновь заговорил, по всему видно, старший из послов.
— И ему от меня будет привет не меньше, — князь Михаил улыбался непроницаемо-дипломатично, но по лицам витязей охраны поползли с трудом скрываемые ухмылки.
— Великий хан предлагает тебе, великий коназ Магаил, открыть ворота города Кыюв, чтобы славные монгольские воины могли отдохнуть тут.
— Боюсь, тесновато покажется в граде Киеве Менгу-хану. — по-прежнему приятно улыбаясь, ответил Михаил. Ухмылки витязей стали заметнее, в толпе горожан послышались смешки.
Монголы, переглянувшись, заговорили меж собой вполголоса.
— Вепша! — негромко окликнул князь, не оборачиваясь.
— Они говорят, княже, что надобно тебя успокоить. Главное, занять ворота, а там…
— Понятно.
Главный из послов вновь заговорил.
— Великий хан обещает, что ни один волос не упадёт с голов жителей города, если они откроют ворота. Мы лишь возьмём то, что по закону принадлежит Бату-хану…
— Возьмёте? — теперь Михаил улыбался совсем ласково. — Напомните мне, разве вы тут что-то оставили?
— По законам Повелителя десятая часть всего имущества принадлежит ему.
— О как! — теперь князь Михаил уже откровенно веселился. — А вот по моим законам поганый в Киеве живым права быть не имеет. Как быть?
Монгольские послы снова начали переговариваться между собой.
— Они говорят: плохо, что внутри есть ещё крепкие стены, — без напоминания перевёл Вепша. — Они говорят, будет трудно.
— А кому нынче легко? — князь Михаил потёр рукой лоб.
— Хорошо, великий коназ, — вновь заговорил главный посол. — Мы передадим твой ответ великому хану Менгу.
— Ну, это-то вряд ли, — по знаку князя решётка за спиной послов мягко и почти бесшумно опустилась. — Сам сообразит, не маленький. А у меня к вам будет ряд вопросов, господа послы.
— Нас здесь только пятеро, но там, — монгол кивнул на ворота, — там стоит семьдесят тысяч, и ещё вдвое больше на подходе.
Михаил почувствовал, как ледяная игла ткнулась в сердце. Если этот чумазый не врёт… Это будет трудно. Очень, очень трудно.
Волна холодной ярости смыла мерзкое чувство страха. Вот так и падают к ногам немытых даже великие империи. Страх, он посильнее всяких стенобитных орудий будет.
— Вот это мы и выясним, — Михаил чуть кивнул, и мгновенно стоявшие по обе стороны витязи набросили заготовленные половецкие арканы, сдёрнули послов с коней и скрутили их. — Сколько вас, кто командует, как силы распределили меж собой… да много, много вопросов.
— Менгу снимет с тебя шкуру живьём, Магаил! — в бешенстве крикнул всё тот же монгол.
— Да вам-то какая забота о моей шкуре, господа послы? У вас сейчас другая задача — правильно на вопросы отвечать, дабы не очень больно было. Увести! Держать в железе, порознь!
Когда послов — нет, теперь уже пленных уволокли, князь широким шагом направился к боковой лестнице, ведущей наверх надвратной башни. Следовало самому взглянуть на разворачивающуюся панораму событий.
С высоты открылся вид, который в другой день непременно порадовал бы глаз. Блескучее серебро Днепра, поля и перелески… В другой день, но не сегодня.
Михаил долго вглядывался в копошащиеся на берегу чёрные точки. Очевидно, монголам удалось захватить какое-то количество лодок, а также один из паромных плотов, передвигавшихся при помощи вёсел, а не по канату, как тот, что был возле Киева. Было видно, как на этом берегу разворачиваются вражеские сотни, пока ещё немногочисленные. Да, пожалуй, медлить нельзя.
— Скачи к Дмитру, пусть выступает, — обернулся князь к вестовому. — А ты, — он ткнул пальцем в молодого кметя, — стрелой к Акинфу. Пусть лодьи отряжает немедля, и все лоханки, что у поганых оказались, на дно пустит. Всё, пошли!
— Давай, давай, не задерживай!
Кони всхрапывали, трясли головами и упирались, не желая ступать на хлипкий бревенчатый плот, ограждённый жердинами перил. Восемь пленных урусов-перевозчиков, захваченных вместе с паромом, слегка пошевеливали длинными вёслами, посредством которых паром перевозил свой груз на тот берег. Ближе к городу была ещё одна паромная переправа, там и плот был гораздо мощнее, и перемещался он по канату… Но переправлять войско под самые стены Кыюва, разумеется, было немыслимо.
Цаган угрюмо смотрел на тот берег. Ох, как не любил он переправ через бескрайние и бездонные урусские реки. Да, эта река не голубой Керулен, который можно переплыть вместе с конём, отряхнуться и ехать дальше. И вода сейчас уже холодная… Но всё-таки лучше на плоту, чем на этих хлипких плоскодонных лодках, где пара коней еле размещается.
— Трогай!
Перевозчики дружно налегли на вёсла, паром нехотя отвалил от берега и поплыл, лениво взбаламучивая тёмную осеннюю воду. Справа и слева его обгоняли лодки, также несущие коней и людей.
Цаган вздохнул. Так вдруг захотелось домой. Ах, голубой Керулен, золотой Онон! Грустно… Ну ничего, скоро он станет богатым и вернётся домой в блеске славы. И мать будет гордиться сыном, и он привезёт ей в помощь здоровую урусскую девку…
— Урусы!
Все лирические мысли разом вылетели из головы — от Кыюва, стремительно и хищно рассекая воду, приближались громадные лодки, полные воинов. Полтора десятка вёсел с каждого борта прогибались от напряжения.
— К бою!
Цаган уже выдернул из налучи лук, но в этот момент рой стрел с русской ладьи достиг плота, и кони, словно взбесившись, принялись с диким ржанием лягаться и вырываться. Один из них проломил хлипкое оргаждение и с шумом плюхнулся в воду, за ним устремились остальные.
— Наши! Братие, бей!
Урусы-перевозчики разом взмахнули вёслами и опустили их на ближайших врагов, довершая неразбериху и хаос. Последнее, что увидел Цаган, как боевая ладья с треском проутюжила лодку-плоскодонку, плывущую по соседству. Тяжёлая стрела ударила в лицо, разом ослепив и оглушив, и наступила багровая тьма…
— Проклятые ур-русы!
Менгу в бессилии сжимал кулаки. Зря, ох зря он затеял переправу… Но как было не попытаться?
Менгу уже давно уяснил, что смелость и дерзость порой приносят победу куда проще, чем множество стенобитных орудий и неисчислимые полчища воинов. Но ещё более эффективным оружием является страх.
Расчёт был прост. Покуда идут переговоры, переправить на тот берег хотя бы пару туменов воинов, а ещё лучше три. Даже если урусы и отказались бы отворить ворота, переправу сорвать они уже не сумели бы. Однако коназ Магаил оказался куда смелее и решительнее, чем полагал Менгу. Уже через пять минут тяжёлая конница урусов обрушилась на переправу, разом смяв и загнав обратно в реку ещё немногочисленные монгольские отряды, успевшие на свою беду переправиться на тот берег. А тяжёлые урусские лодки, необыкновенно быстро подошедшие от Кыюва, потопили все добытые посудины и сейчас добивали тех, кто пытался спастись вплавь. Добивали безнаказанно, точно это были не прославленные монгольские воины, а слепые котята.
— Сколько мы потеряли?
— Пока неизвестно, великий хан. Думаю, тысяч пять или шесть.
— Проклятый Магаил!
Крики и лязг железа на том берегу стихли. Менгу хорошо было видно, как урусы ловят монгольских коней, как бродят вдоль берега пары воинов, добивая раненых монголов, как подбирают своих раненых… Впрочем, судя по всему, потери урусов смехотворны. Ну, может быть, с полсотни убитых, да сотни две-три раненых…
Боевые ладьи, закончив свою работу, развернулись против течения и начали становиться на якорь, как раз чуть дальше досягаемости монгольских стрел. А вот славные нукеры от воды теперь старались держаться подальше — все уже усвоили, как далеко бьют тяжёлые урусские луки и тем более самострелы.
— Проклятый Магаил! — ещё раз повторил Менгу. — Ладно… Хорошо. Он мне ответит за это. Ноган, как называется родной город Магаила? Всё забываю эти урусские названия.
— Чурнагив, великий хан,
— Ну так мы идём к Чурнагиву! Сюда мы вернёмся позже, когда замёрзнет река.
— …Нельзя медлить!
Владыка Иосиф поджал губы. Нет, до чего всё-таки варвары эти русские князья, и Михаил Всеволодович (и даже отчество нехристианское, кстати) не исключение. Тут дел по горло, доходы владычной казны упали безобразно, а он всё о своём… Однако надо его успокоить.
— Я понимаю твою озабоченность, великий князь. Я уже в третий послал письмо в Константинополь, в коем испросил у Патриарха всея церкви святой соизволения на Крестовый поход против татар. Но ответа пока нет.
— Год нет ответа! — взорвался Михаил, не выдержав наконец. — Да были ли письма сии?!
— Уж не хочешь ли ты сказать, князь, что я лгу? — тоже возвысил голос владыка Иосиф.
— Что я хотел, то сказал! Время, последнее время уходит для отпора захватчикам! Или ты хочешь, чтобы всю Русь постигла судьба Владимира да Рязани? Враг у ворот Киева стоит!
— Все мы в руке божьей! — владыка величаво встал. — Оборона земель, то светских властей забота, и твоя в первую очередь, Михаил Всеволодович! Церковь же святая должна печься об умножении благочестия в землях сих!
— Да ты слышишь ли себя, что говоришь?! — Михаил окончательно вышел из себя. — Какое благочестие?! Вот придут татары сюда, они тут такое благочестие учинят!!
— А ну не сметь так разговаривать с владыкой! — с греческим акцентом произнёс вдруг секретарь.
— Чего? — князь Михаил будто на невидимую стенку налетел. — Что. Ты. Сказал?
— А ну тихо! — владыко Иосиф повернулся к секретарю. — Ушёл отсюда! Прости его, великий князь. От излишнего рвения и любви к сану моему обмолвился он.
Но Михаил Всеволодович уже улыбался.
— Значит, вот как… Тогда так сделаем. Я велю составить обращение, а ты его подпишешь, владыко. Нет, лучше так. Ты сейчас подпишешь мне дюжину пергаментов, а уж текст после вставим.
— Не будет этого!
— Тогда конец разговора, — князь повернулся и, не прощаясь, вышел из покоев владыки.
Иосиф обернулся к секретарю, выглянувшему из-за портьеры.
— Я велел тебе говорить?
— Прости меня, великий! — секретарь склонил голову. — Не удержался, видя, какое непочтение проявляет к тебе этот варварский вождь.
— Не забывай, что он всё-таки хозяин здешних мест и правитель этого города.
— Никакой варварский правитель не вправе хулить тебя, владыка! — горячо заговорил секретарь. — Разве что сам великий базилевс константинопольский, да и то под вопросом!
— Ну ладно, ладно, — смягчился Иосиф. — Значит, так… Из покоев моих на двор отныне не выходить, по нужде ходить в ближний нужник. Ты видел, как он улыбался? Поверь, Евстигней, я не хочу, чтобы тебя засунули в мешок и замучили в каком-нибудь вертепе княжеской тайной службы.
Шаги по каменным плитам гулко разносились под сводами замка. Епископ Бертольд шёл степенно и важно, сопровождаемый четвёркой охранников — двое шли впереди, двое сзади, самим видом своих закованных в сталь фигур пресекая всякие мысли о неуважении к священной особе.
В главном зале уже сидели две дюжины высших рыцарей ордена, которые при появлении епископа дружно встали. Вежливо поздоровавшись со всеми — а с магистром ордена за руку — Бертольд воссел на своём законном месте. Воины охраны встали по сторонам высокого кресла с резной спинкой, которое вполне можно было назвать троном.
— Я собрал вас, господа, чтобы обсудить одно важное дело. Как вам уже известно, русские земли подверглись нашествию диких народов, именуемые тартар. В точности это событие и было описано в священном писании, кстати — на головы народов безбожных, не признающих или извращающих великое учение Христа, обрушится гнев Божий в виде нашествия совсем уже диких народов, исторгнутых прямо из чрева преисподней. Но то дела Господа нашего, мы же должны извлечь из этого пользу нашему святому делу.
Епископ обвёл всех горящим взором.
— Настал час нести свет истинной веры в земли диких руссов, как ранее мы принесли его сюда. Вот только вопрос — с кого начать? С Новгорода или Полоцка? Мы все ждём вашего слова, великий магистр.
Магистр немного помедлил с ответом.
— Нападение на Брячислава сейчас возмутит Литву. По моим сведениям, князь Миндовг готовит войско для похода в Смоленск, там освободился княжеский престол. Это в наших интересах, столкнуть лбами русов и литовцев. Если же мы двинем войска на Полоцк, всё выйдет наоборот — они объединятся…
— Хорошо, господин магистр. Значит, первый удар придётся нанести по Новгороду.
— Прежде всего по Пскову, ваше святейшество.
— Разумеется. Да будет так! Амен!
«Здравствуй, сестрица моя любимая и единственная. Вот выдалась свободная минутка, и оттого пишу тебе письмо.
Хотела послать тебе немного серебра или мехов куньих на нужды обители, да раздумала. Пошлю-ка лучше пару возов жита, пожалуй. Знаю я, что сейчас у вас хлеб дорог весьма, так и никакого серебра не напасёшься…»
Перо вдруг дало кляксу, и Мария расстроенно воткнула его в деревянную подставку с отверстиями. Взяла другое, хотела макнуть в чернильницу и задумалась.
Да, прошедшая зима в Ростове была тяжкой. Но всё-таки не такой страшной, как в разгромленных татарами (все уже привыкли к этому слову) городах. Там, где ещё теплилась жизнь — в Суздале, Владимире, Переяславле — люди жили в ямах и погребах, уцелевших после пожара. О том, чтобы поднимать пожарище, пока не было и речи — мало кто из мужиков и взрослых парней уцелел в страшном побоище, отроков же и молодых девок увели в полон. Те же, кто уцелел, во многом опустили руки. Пожары, сжиравшие по полгорода, случались и раньше, но тут было совсем не то. Можно перенести потерю всего имущества, но если к этому погибла вся семья, муж и дети, то как жить? И вообще, нужно ли это — так жить? Зачем, для чего?
Мария горько усмехнулась. Всё-таки вера Христова уже прочно укоренилась на Руси, и число самоубийц было невелико. Однако даже те, кто не кинулся ночью в прорубь, не ткнул себя в сердце ножом и не удавился где-нибудь на косо торчащем из руин обгорелом бревне, часто уходили из жизни, которая стала им не нужна. Уходили тихо и мирно, чисто по-христиански. Достаточно было взглянуть в глаза, чтобы определить — вот этот не жилец. Женщины, утратившие всех родных, часами сидели неподвижно и безмолвно, порой даже не отвечая на вопросы. Они ели, если видели перед собой кусок хлеба, но если не было, то не искали его. Как докладывали Марии, князь Ярослав Всеволодович, вставший княжить во Владимире после гибели брата, велел своим людям собирать несчастных воедино, монахи из погорелых монастырей пытались хоть чем-то подкармливать их, но многие упорно возвращались на родное пепелище, где их поутру заставали окоченевшими, с открытыми заледенелыми глазами…
Но так обстояло дело только во Владимире, Суздале и Переяславле-Залесском. Во многих же городах рязанщины уже и вОроны перестали залетать на пепелище, и только буйные заросли кипрея отмечали место, где недавно жили люди. А уж сколько погибло весей мелких, никто и не считал.
Пришедшая весна принесла некоторое облегчение в смысле пропитания. В огородах пробилась первая зелень, щавель пошёл в жидкую похлёбку, ревень и лесные коренья. Мужики ростовские ловили рыбу, молодые парни доставали со дна водяной орех чилим, бабы и девки копали камышовые корни. Но все понимали, что облегчение это временное. За весной и летом всегда приходит осень, а за ней долгая суровая зима.
Главная беда, пахать было не на чем. Большую часть лошадей угнали монголы, заодно порезав на мясо и добрую половину коров — тех, которых не успели схоронить в лесной чаще. Но если от нехватки молока страдали главным образом малые дети, то от отсутствия хлеба страдали все. Каков работник, нахлебавшийся пустой щавелевой похлёбки? Против ветру устоять бы и ладно…
К счастью, удалось всё-таки вовремя подогнать табуны коней, закупленные на Черниговщине и в Киеве. На это дело Мария не колеблясь выгребла всю казну, до последней серебряной монеты, до последней куньей и беличьей шкурки. Свою лепту немалую внёс и владыко Кирилл, оставивший из церковной золотой и серебряной утвари только кадило древней работы да оклады икон. Ростовские зажиточные купцы и бояре, глядя на такое дело не отставали, только что не сняли с себя нательные серебряные кресты и шапки. Все хорошо понимали — не поднимут нынче весной мужики пашню, быть следующей зимой голодомору. Ни оброка боярам, ни торговли купцам не будет, всем смерть и разоренье… Четыре тысячи коней продал сам князь Михаил из своих табунов, по цене вполне умеренной, да ещё и половину в долг отпустил. Остальные купили в торгу. Почуявшие прибыль местные торговцы попытались было вздуть цены, но ростовские купцы, памятуя наказ княгини, держались как один. Вот наша последняя цена, больше ни полушки. Поймите, господа честные купцы черниговские да киевские, надо нам столько-то коней пашенных, не меньше, и дать более вам нечего… Не хотите, как хотите, пойдём хоть до Галича… И местные купчины, видя такую отчаянную твёрдость, умеряли свои аппетиты. Действительно, в беде люди великой, сверх меры наживаться на погорельцах грешно.
Все приобретённые лошади были розданы землепашцам под залог урожая. Получившие вожделённую животину, ростовские крестьяне плакали, обнимали и целовали лошадиные морды, все как один благословляя мудрую княгиню Марию и святого — так и говорили вслух — Кирилла.
От беспрестанных забот Мария высохла до прозрачности. Венецианское зеркало, подаренное Василько Константиновичем, уворовали монголы, но и без него Мария знала, что на лице у неё остались одни глаза. Так уже было однажды, давным-давно, в то первое счастливое лето, когда юная княгиня, совсем ещё девочка, только осваивала премудрости управления огромным княжьим хозяйством… Вот только глаза тогда были совсем, совсем другие. Счастьем светились тогда глаза.
В памяти беззвучно всплыло:
«Страшная я стала, Василько?»
«Ты самая красивая у меня»
«Да уж… Скажи, я сильно похудела, да?»
«Где? Как ты могла, без моего дозволения? А ну, показывай, где похудела-то?..»
Мария уронила перо и горько, безутешно разрыдалась. Свет мой, Василько, да как же это я и без тебя…
И снова всплыло в памяти:
«Ты знай, Василько. Знай наперёд. Без тебя я жить на свете не буду»
«Да минует нас чаша сия!»
Стиснув зубы, княгиня подавила рыдания. Не миновала та чаша. И жить дальше придётся.
— Вот он, великий хан!
Менгу разглядывал открывшуюся перед ним панораму города, щуря глаза. Ещё один город… Сколько же у этих урусов понастроено городов?
Всадники передовых летучих отрядов уже с гиканьем скакали вблизи стен, обкладывая город со всех сторон. У воротной башни метались возчики какого-то оплошавшего, отставшего от прочих обоза — ворота захлопнулись перед самым носом, дабы не допустить прорыва врага в город. С башни им уже бросали верёвки — Бог с ним, с добром, душу бы спасти. Если повезёт, и не словишь спиной вражью стрелу, так втянут купчину наверх…
— Пусть китаец ставит свои машины там и там! — Менгу указал нагайкой на места, где следовало поставить стенобитные машины. — Обстрел начать завтра. Ногану и Дэлгэру вести беспокоящий обстрел. Всем прочим отдыхать, готовиться к осаде!
— Ровней, ровней клади! А, язви тя, косорукие!
Князь Михаил наблюдал с крутого берега, как на пристани грузятся ладьи. Да, полсотни ладей сила немалая…
Как только пришла весть от боярина Фёдора, управлявшего от имени великого князя в Чернигове, Михаил Всеволодович тут же отдал приказ отрядить подмогу ратными людьми. Благо водный путь был открыт, Десна у Чернигова обычно вставала в середине ноября, Днепр же у стен Киева ещё позже.
Но не только ратные подкрепления следовало доставить в осаждённый город. Главное — вывезти людей, кои на стенах стоять не могут… Сожжённый город можно восстановить, были бы руки. А вот мёртвых уже не поднять.
— Ну, всё готово у нас, княже! — к Михаилу подошёл воевода лодейный Акинф. — Велишь отплывать?
— Сейчас Ростислав Михайлович подойти изволят, — усмехнулся Михаил. — Видать, с девкой какой любезничает напоследок. Ты там пригляди за ним, Акинф.
Ладейщик крякнул.
— Может, зря ты, княже? Опасно очень. Десна, это не Днепр, стрелы поганых с берега на берег…
— Потому и отправляю. — усмехнулся Михаил. — Своя кровь, и надёжа моя к тому же. Однако в таком вот деле и ясно станет — может парень князем быть, или токмо дунуть в горсть да к носу поднести.
— А вот и княжич наш, ясный сокол!
Ростислав спускался с горы лёгкой юношеской походкой, несмотря на тяжесть кольчуги, переливавшейся на нём серебряной чешуёй.
— Готов я, тато!
Акинф деликатно ухмыльнулся, но промолчал. Но не князь Михаил.
— Видел бы тебя Менгу-хан, задрожал бы и сбёг без оглядки. Как ещё кольчугу задом наперёд не одел впопыхах. Солому-то из башки убери!
Княжич покраснел, цапнул себя за кудри, вытянул оттуда пару довольно длинных соломин.
— Значит, так… — Михаил Всеволодович был суров. — Дядьку Акинфа в дороге слушай, как меня. Дуром башку не подставляй, но трусить не смей…
— Да тато!
— Молчи и слушай! В городе под начало Фёдора Олексича пойдёшь, куда поставит. Ежели город устоит, и отобьёте поганых, ждать там до моего появления, в Киев назад не рвись…
Михаил замолчал, и только тут Ростислав и Акинф заметили, как со дна глаз проглядывает у князя стылая тоска — точно донный лёд всплыл…
— А ежели НЕ устоит, тато? — наконец спросил Ростислав.
— А ежели не устоит… Очень тебя прошу, сынок — вернись. Живым и некалеченым. Так надо, Ростиша.
Ростислав невольно подобрался. Вот и кончилось детство да юность, пронеслось в голове. Вот оно, настоящее…
— Сделаем, тато. — тихо, серьёзно ответил он.
Пламя факелов освещало суровые лица, изборождённые морщинами, а у кого и шрамами — эти люди немало повидали на своём веку. Князь Миндовг обвёл глазами собравшихся. Вожди лесных кланов, князья литовские… Ещё совсем недавно каждой из них был сам по себе. В одиночку стояли ливы, латгалы, жемайты против немецких псов-крестоносцев, и не всегда, ох, не всегда удавалось им отстоять свои права… Приходилось откупаться тяжкой данью, но всем известно, что аппетиты святых отцов безграничны.
Миндовг поймал себя на мысли — а может, в чём-то правы немецкие проклятые святоши, утверждая, что пути богов неисповедимы… Ведь если бы не немецкое нашествие, не была бы сейчас Литва единой, собранной в мощный кулак для отпора любому врагу. Но разве кулак не может бить первым?
— Я собрал вас, славные господа, чтобы решить важный вопрос. До сих пор мы терпели притеснения со всех сторон. И от Полоцка, и от других русских князей, но более всего — от проклятых немецких псов-рыцарей. Но все вы знаете — воин, который только принимает удары на щит, не обнажая меча, не имеет шансов победить. И я говорю вам — хватит! Пора вынуть наш меч из ножен.
Миндовг выждал паузу.
— Как стало известно, в настоящее время в Смоленске нет князя. И есть люди, которые не против, чтобы мы вошли в город, обеспечив мир и порядок. Что скажете?
Вот теперь на лицах вождей проступило удивление, смешанное с растерянностью и опаской. Защищать сообща родные земли, это понятно. А вот воевать с Русью, на русской земле… Непривычно и страшно.
— Смоленск русский город, — подал голос коренастый вождь с седеющей гривой густых волос. — Это опасно.
— Не так уж, — усмехнулся Миндовг. — Момент очень удачный: земли Северо-Восточной Руси разорены дикими степняками, великий князь Георгий убит, и всё войско его уничтожено. Силы Олега Курского недостаточны для отпора, а у Александра, князя Новгородского, руки связаны немецким нашествием. Как вам известно, рыцари взяли Псков, и новгородцам теперь не до Смоленска. И князю Брячиславу тем более.
— Но есть ещё князь Михаил…
— Есть. Но и ему сейчас не до Смоленска. У князя Михаила сейчас совсем, совсем другие заботы — как избежать судьбы Георгия Владимирского.
Седой первый встал.
— Веди нас, великий вождь!
— Веди нас! — встали и все остальные.
Миндовг улыбнулся, тоже вставая.
— Да будет так!
Вёсла без всплесков уходили в студёную тёмную воду — гребцы были опытны, и старались не выдать движение ладей в кромешной тьме. Не совсем, впрочем, кромешной — берега уже смутно виднелись в пепельно-сером сумраке, предваряющем долгий и ленивый осенний рассвет.
Народу в ладьях, посланных из Киева князем Михаилом, было достаточно, поэтому двигались денно и нощно, меняя гребцов каждый час. Освободившиеся спали вповалку, скорчившись между скамьями и прижавшись друг к другу, дабы не так доставала промозглая сырость, тянувшая с близкой ледяной воды. Приставать к берегу, чтобы развести костры, обсушиться и поесть горячего варева никто и не думал — это было бы чистым самоубийством.
Ростислав стоял и смотрел на тёмную массу ивняка, проплывающую мимо. Вчера целый день моросил нудный дождь, от которого не спасал даже провощённый кожаный плащ. Однако Акинф был доволен — туманная мозглая пелена надёжно скрывала плывущие ладьи от взгляда издали, по самому берегу же монголы дозоров почему-то не выставили. Когда же сгустились над стылой Десной ранние осенние сумерки, он и вовсе повеселел.
— Везёт нам, Ростислав, — громким шёпотом сообщил Акинф, почёсываясь. — Похоже, без лишних приключений к утру в Чернигове будем.
Молодой князь бледно улыбнулся сведёнными от холода губами, промолчал. На плывущих ладьях вообще старались не говорить, а если приходилось, то только шёпотом. Если плеск вёсел ещё можно спутать с природными звуками, то громкий разговор способен выдать караван за версту — над стылой водой голоса разносятся очень далеко.
На носу головной ладьи в неподвижности застыл с шестом знаменитый киевский кормщик, известных как «Филин» за своё умение видеть даже безлунной ночью. Незаменимый для такого путешествия человек, прямо скажем. Не будь его, пришлось бы ночевать, опустив якоря — Десна хоть и поднялась от осенних дождей, но всё же это не Днепр, по которому хоть вдоль плыви, хоть поперёк, не опасаясь мелей.
Береговые заросли раздвинулись, и враз выплыл из предутреннего мрака Чернигов, ещё более тёмной массой, чернее ночи. Зато вокруг него широким полукольцом раскинулась россыпь бесчисленных костров. Ростислав улыбнулся. Уж что-что, а это он знал хорошо — сидящему у костра ночь кажется непроглядной вдвойне, как чернила. Так что если кто и глядит поверх огня в сторону реки, вряд ли заметит призрачно скользящие тени…
Стрела с сухим стуком впилась в борт, и тотчас заблажил на берегу гортанный нерусский голос.
— А ну, поднажми! — во весь голос зычно крикнул Акинф, и тотчас вёсла с удвоенной силой врезались в воду. Таиться теперь не имело смысла.
Монгольский лагерь разом пришёл в движение. От костров к берегу скакали всадники, многие с горящими факелами, чтобы осветить речную гладь. С противоположного берега тоже зажглись огни, и Ростислав запоздало понял: монголы вовсе не так беспечны. Очевидно, ночные дозоры были выставлены напротив города, чтобы исключить возможность переправы осаждённых, и один из дозорных как раз увидел движущийся по реке караван.
— А ну, луки! — проревел Акинф, и тотчас из налучей на свет явились тяжёлые русские луки. Ратники упирали их в скамьи и днища ладей, с усилием натягивая тетивы.
Монгольские стрелы посыпались с обеих сторон, коротко и сухо впиваясь в дерево, с лязгом отскакивая от доспехов.
— Готовы?! А ну разом… Бей!! — рявкнул воевода.
Залп полутора тысяч могучих луков был страшен. Зарево от множества факелов на берегу враз погасло. Часть факелов упала в воду, остальные просто наземь. Уцелевшие монголы разом отхлынули от воды, что есть мочи нахлёстывая коней.
— Ага, не нравится! — в востоге заорал Ростислав, напрочь забыв, что он есть отпрыск княжеского рода. — А ну ещё подходи, кто смелый!
— Смелый и дурень вещи разные, княже, — ухмыляясь, произнёс Акинф. — Не подойдут, будь спокоен.
На городской стене тоже появились огни. Опытные черниговские ратники высовывали факелы из бойниц крест-накрест, с таким расчётом, чтобы пламя не слепило стрелков и в то же время освещало земляной вал, круто подходивший к воде. Послышался скрежет отпираемых боковых калиток, устроенных в башнях, выходящих к реке. Рассвет занимался всё сильнее, и уже было видно, как серыми тенями скачут на том берегу монгольские всадники, бессильно наблюдая, как караван втягивается под защиту городских стен.
— Якоря, якоря давайте!
Ладьи причаливали к берегу, прямо под нависающие над крутым валом стены.
— Слава те Господи! Давно ждём вас, родимые!
— Вы огонь-то уберите, ребята, не то мы у поганых как на ладони! Всё, пристали уже, калитки и так найдём, не слепые! — проорал Акинф, задрав голову к ближайшей башне.
— Пр-роклятые ур-русы!
Хан Менгу был взбешён. Ещё бы! В обложенный, казалось, со всех сторон город спокойно и нагло, не обращая особого внимания на непобедимых монгольских воинов проходит целый караван судов с подкреплением. Целый день разъезды, выставленные с другой стороны реки бессильно наблюдали, как идёт разгрузка и погрузка — подойти к берегу не давали лучники и самострельщики, разместившиеся на городских башнях и стенах. А вечером, уже в глубоких сумерках корабли так же спокойно снялись, подняли паруса и поплыли вниз по реке, подгоняемые северным ветром, по-прежнему не обращая внимания на осаду. Менгу не велел их преследовать, бессмысленно. Вниз по течению, да с попутным ветром урусские ладьи уже завтра утром будут в Киеве, преследовать их по берегу — только коней зря загонишь, да ноги им переломаешь в темноте. Интересно, и как только урусы видят, куда плыть, в таком мраке?
— Это всем нам урок, Ноган, — Менгу хлестнул нагайкой по сапогу. — В поход на урусов надо выступать не раньше, чем замёрзнут все реки.
— Но тогда уже снег укроет землю…
— Ну а иначе сам видишь, что получается! Какая же это охота, когда лиса может свободно покинуть свою нору!
— Сильно бьют, едрёна вошь!
Ратник, стоявший на смотровой площадке башни, указывал рукой на стену, уже порядком пострадавшую от вражеских камнемётов. Боярин Фёдор кусал губы. Ещё два-три дня, и стена рухнет, и тогда всё — хлынут в пролом воющие толпы степняков, и не станет города Чернигова…
— Ладно, Дмитр, ладно… Сегодня кончится вражья забава! — боярин сплюнул в смотровую щель и полез в люк, откуда торчала грубо сколоченная лестница.
Внутри башни царил полумрак, лишь тускло отблёскивали шлемы стрелков у отдушин-бойниц. Соображают, со злостью подумал Фёдор, не бьют по башням. Развалить башню значительно труднее, и потом, от обгоревшей и рухнувшей башни образуется такой завал, что и не перебраться… Вот стену проломить проще, и неважно, что с башен будут бить лучники — при общем приступе лишняя сотня убитых значения не имеет.
Спустившись, Фёдор Олексович широкими шагами направился к сооружению, возвышавшемуся неподалёку, возле которого густо копошились люди.
— Ну как, Охрим, начнём сегодня?
Чернобородый, широкоплечий плотник Охрим — руки как лопаты — широко улыбнулся.
— Обязательно, боярин. Дадим им ужо огонька.
Фёдор оглядел метательную машину, построенную Охримом и его подручными. Ну до чего талантливы всё-таки русские мастеровые люди. Вот, плотник, а сумел построить настоящий камнемёт по рисунку в греческой книге, что отыскал боярин. Длинный рычаг, утоньшающийся к верхнему концу, был укреплён коваными стальными полосами, предохранявшими дерево от перелома при резком рывке. Железные цепи удерживали кованую метательную чашку. В качество противовеса использовали громадный мельничный жёрнов, в четыре берковца весом. Вся конструкция была поставлена на полозья, позволявшие быстро перемещать машину на конной тяге.
— Слышь, Охрим… — в который раз обеспокоился Фёдор Олексович. — А достанет? Противовес слабоват-таки…
— Да достанет, боярин, чего ты? Мы же не валуны пятипудовые метать станем, горшки смоляные!
— Ну добро.
Уже садясь на коня, боярин подумал — надо сейчас посетить воротную башню. Там с отрядом лучников да самострельщиков держал оборону моложой княжич Ростислав. Князь, пожалуй. Да, определённо, вот выдержим осаду, и будет Ростислав уже полновесный князь, не отрок княжьего рода…
— Нет, этого так оставлять нельзя!
Князь Ярослав в сердцах бросил на стол клочок тонкой бумаги.
— Что ещё такое случилось, родимый? — княгиня Феодосия обеспокоенно заглянула через мужнино плечо.
— Да уж случилось… Князь Миндовг литовский занял Смоленск без бою. Пришёл и сел, как в свой Вильнов, понимаешь.
— Ой! — княгиня сказала это таким тоном, будто муж сообщил ей, что Миндовг забрался под кровать в опочивальне великой княгини и не вылезает оттуда, хоть тресни. Князь мельком взглянул на жену, фыркнул, как кот.
— Почуяли слабину, гады. Ну ладно, немцы, те завсегда враги. Литвины-то куда?
Княгиня прижалась к мужу, потёрлась щекой.
— Слабых все норовят обидеть.
— То-то и оно… — вздохнул Ярослав. — И потому кровь из носу, а надо Миндовга из Смоленска выбить, притом немедля, покуда он город не обчистил да людей своих повсюду не насадил.
Княгиня молча вздохнула. Война, опять война… Любят воевать мужчины, не думая о том, каково будет вдовам и сиротам, матерям обездоленным…
— Легко вы, мужчины, жизнь отнимаете. Потому что не вы давали… — неожиданно для себя сказала Феодосия. Ярослав покосился на жену. Надо же, философ…
— Ну-ну… — уже негромко, успокаивающе произнёс Ярослав. — Не боись, мать, не будет нынче сечи жестокой. Соберу рати все, какие наскрести возможно. Даром что ли под моей рукой нынче и Владимир, и Суздаль, и Переяславль родной? Вся Северо-восточная Русь, почитай!
— Не та нынче Русь, Ярик… — тяжело вздохнула княгиня.
— Верно, не та. Но и Миндовг не Батыга. Не думаю, что решится он на сечу отчаянную, когда над затылком немецкий меч занесён. Посопит, посопит, да и уйдёт восвояси.
— …Мы ничего не успели сделать, великий хан!
Менгу смотрел на весело полыхающие китайские машины с лицом, окаменевшим от бешенства. Да, такой подлости от проклятых урусов не ожидал никто.
Когда первый зажигательный горшок разбился в двадцати шагах от китайского камнемёта, никто даже не сообразил, что произошло — все были заняты работой по уши, и по сторонам никто не глазел. Но вот полёт второго урусского снаряда проследили многие. Оставляя за собой жидкий шлейф дыма от зажжённого фитиля, он выпорхнул из-за стены города и понёсся к цели. Удар пришёлся как раз в станину камнемёта, брызнула огненным веером смола, смешанная с селитрой и жидким льняным маслом, заорали, катаясь по снегу, китайские рабочие из расчёта… Не уцелел даже наводчик, прикрытый толстым деревянным щитом от железных стрел урусских самострелов. Пламя охватило конструкцию жадно и цепко, и через четверть минуты к пылающей машине уже невозможно было подойти.
И этот китаец прав. Сделать действительно было уже ничего нельзя. Если бы китайцы догадались запасти воду в бочках, расставив их вокруг своих машин… Урусы, верно, корректировали стрельбу с одной из городских башен, потому что уже второй, от силы третий снаряд попадал точно в цель. Стрелять же ответно китайские стенобитчики могли лишь вслепую. И хотя метательная машина, судя по всему, у урусов была только одна, но результат поединка слепых стрелков со зрячим очевиден.
— Так! — в голосе Менгу скрежетнул металл. — Тебе и твоим людям по сорок палок. Нет, по двадцать — вам ещё всю ночь работать. Железо из огня достать! Дам тебе ещё урусских пленников, чтобы нарубить деревьев для новых машин…
— Это бессмысленно, великий хан, — китайский мастер-стенобитчик смотрел твёрдо. — Нам не дадут стрелять. Если даже собрать машины поодаль и только потом выдвинуть на позиции, их тут же сожгут.
— Не понял? — Менгу пристально взглянул на китайца.
— Я хотел сказать, что машины подождут, великий хан. Не с них надо начинать.
— Хорошо. Твои предложения?
— Прежде всего придётся соорудить укрытия, причём ночью. Пусть это будут высокие бревенчатые частоколы. Судя по всему, урусская машина маломощна и годится только для метания лёгких зажигательных горшков. Если стену всё время поливать водой, она не загорится.
— Ха! — ухмыльнулся Менгу. — Ты молодец… как тебя…
— Моё имя Ли Чжень У, великий хан.
— Так и быть, Ли Чжень У, даю тебе ещё два лишних дня. Ставь свои частоколы!
— А как насчёт палок, о великий хан?
— А что насчёт палок? — прищурился Менгу. — Палки вы получите заслуженно. Машины же сгорели?
Уже отъезжая от позиций, на которых догорали китайские камнемёты, Менгу подумал — очень мудрый обычай ввёл великий Чингис-хан. В отсутствии результата всегда виноват исполнитель, никак не внешние силы, ему препятствующие.
Князь Александр хмурился, кусал губы. Письмо, полученное от отца, только что не жгло руку.
«Здравствуй, сын мой возлюбленный Олександр. Пишу тебе послание сие в надежде, что поймёшь ты и не откажешь.
Занял пустующий стол Смоленска князь Литовский Миндовг. И понять его можно — кто не подберёт имущество, бесхозно на пути-дороге лежащее? Понять, но не спустить с рук. Это важно.
Это сейчас Миндовг тебе почти что союзник. Коли укрепится он в Смоленске, то вскоре силу наберёт немалую, и поскольку князь Брячислав слаб, то и Полоцку реальная угроза будет. Ну а как Полоцк под себя подгребёт князь Миндовг, тут уж и тебе врагом, а не союзником станет, вторым немцем. Такова жизнь, сынок, и тут уж ничего не поделать.
И потому прошу у тебя подмоги, хотя бы тысяч десять ратных людей. Потому как своих сил у меня негусто, даром что вся Владимирская земля с Переславщиной вкупе под рукой моей обретается. Токмо земля та нынче скудна и пусынна, и рати достойной вельми трудно собрать мне.
Так что думай и поторопись. Покуда есьм у меня возможность взять Смоленск без приступа и осады долгой, потом такой возможности не будет. Удержать сей город не надеюсь, однако, но то уже отдельный разговор — кто там князем Смоленским будет и как… Сейчас важно наискорейше литвинов оттуда выбить.
А в остальном не буду тревожить тебя. Живём мы тут скудно, да уже не голодной смерти ждёт народ. Даст Бог, так и поднимемся.
Мать здорова, слава Господу, и шлёт тебе отдельный привет.
За сим остаюсь отец твой Ярослав. Здрав будь и крепок»
Александр положил письмо на стол, задумался. Прав отец, прав… Конечно, немцы угроза наипервейшая. Но послать рать не такой уж и риск. Подготовиться к походу немцам время надобно, да пока узнают… К тому времени рать уж назад вернётся…
А если не вернётся?
Александр решительно тряхнул головой.
— Случь, ты не спишь?
В соседней комнате послышалась возня, и заспанный человек в накинутом на плечи полушубке возник на пороге
— Спал, княже, прости. Сморило. Ты-то чего не спишь, ночь глубокая на дворе?
— Некогда спать, Случь, некогда! Рати готовить надобно, к отцу на подмогу засылать!
— Ну? — Случь засопел. — А вече?
— Без всякого веча! Восемь тысяч своих воев есмь у меня, их пошлю немедля!
— Ух ты малый какой, а? Зубастый стал какой, слышишь, мать?
Княжич Юрий радостно лепетал, улыбаясь от уха до уха. Княгиня Елена улыбалась, наблюдая за вознёй мужа с младенцем. Редко, ох, редко выпадают сейчас такие минуты.
После недавних ужасов, угрозы осады полчищами татарскими, Киев уже не отпускала тревога. Поганые отошли к Чернигову и взяли его в кольцо. По счастью, Десна ещё не встала, и потому удалось вывезти их Чернигова по воде почти всех нератных людей, баб и ребятишек малых — угроза падения города была реальна, и про судьбу Рязани помнили все.
— Слышь, Елена… — перестал улыбаться князь Михаил. — Женить хочу Ростислава.
Княгиня вскинула глаза.
— Воля твоя, княже. На ком?
— На ком? На ком… Вот угорский владетель Бела имеет девку на выданье.
— На угорской княжне? — Елена округлила глаза.
Михаил встал, прошёлся по комнате.
— Подмога нам надобна до зарезу. К полякам-мазовам сам поеду, ладно… А Ростиславу саме время с уграми породниться. Крепкий народ.
Елена опустила глаза.
— Тебе видней, Михась.
Михаил крякнул.
— Эй, кто там! Лешко, ты где?
В горницу просунулась голова тиуна Лешко, того самого, что некогда звал княжну Марию на смотрины. За прошедшие годы тиун раздобрел, бородой обзавёлся, но прыти и чутья отнюдь не потерял — вот, пожалуйста, тут как тут по первму зову, будто под порогом лежал.
— Здесь я, княже.
— Распорядись там, пусть ладью готовят самую быструю. Завтра с утра в Чернигов, за Ростиславом Михайловичем… Хватит ему удаль молодецкую тешить, пора делом заняться.
— Ну здравствуй, князь Миндовг.
— Здравствуй, князь Ярослав.
Они стояли друг перед другом, глядя оценивающе и цепко.
— Сядем? — Ярослав Всеволодович указал на поваленную ветром сосну.
— Можно, отчего нет, — Миндовг подобрал плащ, не сводя глаз с князя Ярослава, уселся на ствол боком. Ярослав уселся рядом, но на расстоянии вдвое больше вытянутой руки.
— Не такой помощи ждали мы от тебя, князь.
— В таких делах, княже, кто успел, тот и съел. Смоленску нужен князь. И этот князь — я.
— Уверен? — усмехнулся Ярослав.
Миндовг прищурился.
— А разве у тебя есть чем возразить, Ярослав Всеволодович?
— Для такого дела найдём. Двадцать две тысячи ратных как тебе?
Миндовг побарабанил пальцами по обнажившемуся из-под коры серому древесному стволу. Не врёт, похоже. Разведка донесла — примерно так и насчитали. Немалую рать собрал князь Ярослав, и откуда только? Выходит, не совсем уже бессильной лежит вся Северо-восточная Русь.
Невдалеке маячили островерхие шлемы-шишаки охраны, с той и другой стороны. Витязи оцепили обширную луговину с единственной упавшей сосной. Чуть подалее виднелся русский лагерь, дым многочисленных костров доносился сюда, в чисто поле…
— Двадцать две тысячи довод серьёзный, — заговорил Миндовг. — Но мои люди под защитой городских стен…
— Смоленск ведь русский город, — усмехнулся Ярослав. — Что ж мы, татары, на стены лезть? Уж худо-бедно калиточку в город найдём. Покажут добрые люди. Не всем в Смоленске твоя рука по нраву, не в обиду тебе будь сказано, княже.
Миндовг снова помолчал.
— Я мог бы тебе возразить, князь Ярослав. Очень сильно мог бы тебе возразить. Но я этого делать не буду. Потому что псы-рыцари спят и видят, как бы втянуть Литву в войну с Русью. Поэтому я ухожу. Сейчас ухожу, князь Ярослав.
— И то хлеб, — чуть улыбнулся Ярослав.
— Но мы, похоже, вернёмся. Когда плод дозреет.
— Не поеду! Что это такое, из самого боя вон!
Боярин Фёдор разглядывал молодого князя Ростислава, чуть улыбаясь. На закопчённом, осунувшемся лице сверкали злой решимостью воспалённые глаза. Да, на войне быстро взрослеет человек.
— Какой же ты воин, коли приказы исполнять отказываешься?
— Да пойми ты, дядя Фёдор! — горячо заговорил Ростислав. — Ну если бы другое что… Тут товарищи мои насмерть бьются, а меня женихаться повезут — тьфу!
— А может, та твоя женитьба даст в руки отцу твоему тысяч сорок воев, о том ты подумал? А не то, что ты тут с самострелом да луком по стенам скачешь.
Ростислав засопел, упрямо поджав губы.
— Последним ведь подлецом буду чувствовать себя всю жизнь, Фёдор Олексич. Вы тут поляжете…
— Это кто тебе такое сказал? — округлил глаза боярин. — И сам помирать покуда не спешу, и людям не дам. Тебе, должно, неизвестно, что дюжина ладей немалых тут надёжно схоронены? До трех тысяч ратных могут на борт взять…
Ростислав вскинул голову, пристально пытаясь прочесть по глазам — не успокаивает ли его Фёдор Олексич, как маленького?
— Да не вру, не боись, — улыбнулся боярин. — Вот на днях и отвалим. Так и так не держат больше стены…
— А ну как шуга с верховьев пойдёт? Вмёрзнете в лёд посреди Десны на радость поганым!
Боярин Фёдор помолчал.
— Так ведь война, Ростиша. Всякое бывает на войне. Ну, значит, не повезёт нам…
Ростислав Михайлович хотел ещё что-то спросить, но в последний момент раздумал. Впрочем, и без слов понял мудрый боярин готовый сорваться вопрос — ведь больше трёх тысяч ратных сейчас в Чернигове? Но не спросил вот, что лучше всяких слов свидетельствует: уже не мальчик князь Ростислав.
Да, пока что ратных людей больше стоит на стенах, нежели могут поднять ладьи. Но к тому времени, как ворвутся в славный град Чернигов поганые, будет в самый раз. Если не меньше.
— … И спросили у князя Олега греки: какой же выкуп требует он для себя и людей своих? И ответил Олег послам греческим: всем равную долю требую, по одной золотой монете на русича. А сколько вас, спросили греки? И сказал князь Олег — нас двадцать тысяч воев. Переглянулись меж собою послы греческие и сказали — ждите. Будет всем вам утром большой выкуп.
Княгиня Мария с затаённой улыбкой наблюдала, как Борис Василькович старательно ведёт пальцем по странице, будто придерживая строчку, готовую ускользнуть и затеряться среди прочих в толстой книге. Рядом на столе сидела старая кошка. Ирина Львовна внимательно следила за ползущим по тексту пальцем, готовая в любой момент прийти на помощь и перевернуть страницу.
— … И сказал князь Олег неправду послам греческим, потому что было у него токмо десять тысяч воинов. И когда встало над миром солнце, то увидели храбрые русичи пред собою громадную рать. Сто тысяч греков обступили со всех сторон, и ждали сигнала, дабы обрушиться на князя Олега и людей его…
Борис отпустил наконец дочитанную до конца строку, и кошка тут же лапой перевернула страницу. Мальчик засмеялся, и отче Савватий тоже захмыкал своим осторожным смехом. Смеяться громко, как в давние довоенные времена — два года назад! — книжник не мог, болели прижжёные калёным железом межреберные мышцы.
— Дядько Савватий, ну скажи: правда, что ли, Ирина Львовна читать умеет?
— А чего бы она тут тогда ошивалась? — округлил глаза книжный смотритель. — Нам тут неграмотных кошек даром не нать!
Ирина Львовна в ответ пренебрежительно фыркнула — мол, сам-то хранитель книжных сокровищ по-латыни да по-древнегречески читает еле-еле, а туда же, гонору целое ведро… На сей раз и Мария не выдержала, засмеялась в голос, с удивлением чувствуя, как отступает, ложится на дно души неизбывная лютая тоска, ставшая уже привычной…
— Светлый ты человек, Савватий, — Мария отложила вязание, к которому нечасто выпадало время в последний год. — Калёным железом пытали тебя, а ты всё смеёшься.
Савватий помолчал, подбирая ответ.
— Так ведь нельзя иначе, матушка. Человек, который смеяться навеки разучился, почитай, уже мёртв.
— Ну, стало быть, умерла я, — немного помолчав, тихо произнесла Мария.
— Неправда, мама, неправда! — горячо вступился мальчик. — Ты живая, живая! Токмо плачешь по ночам тихонько…
— А ты бы, княже, не болтал попусту, а дальше читал! — перебил его Савватий. — Вон, Ирина Львовна заждалась уже, покуда ты следующую страницу осилишь…
— Давай, давай скорее!
Последний ратник ловко пробежал по опущенному веслу, спрыгнул в ладью, глубоко осевшую в воду, невольно пригибаясь. От полыхающих стен несло жаром — пожар в оставленном городе разгорелся нешуточный.
— Разом навались!
Гребцы слаженно оттолкнулись от берега вёслами, и ладья косо пошла по течению, удаляясь от Чернигова, оставляемого татарам. Едва миновали последнюю башню, как жар, исходящий от горящего города, спал, и по разгорячённой коже неприятно защекотал ледяной ветер.
— Дружней, дружней греби! А ну, поднять парус!
Боярин Фёдор стоял на корме последней ладьи и смотрел, как уходит вдаль полыхающий вовсю город. Родной Чернигов… Ничего. Всё вышло так ладно, как на войне редко бывает. И ждать более нельзя, потому как ледяные забереги вот-вот грозили обернуться сплошным блестящим зеркалом, и оставшиеся в живых защитники Чернигова оказались бы в ловушке…
Северный ветер разом наполнил парус, и ладья прибавила ходу, обгоняя плывущие по воде льдинки. Скачущие по берегу с гиканьем монгольские всадники отстали, повернули коней назад. Всё равно стрелы, выпущенные из тугих коротких луков до цели не долетали, подходить же ближе дураков не было — все монголы уже хорошо уяснили, как далеко и сильно бьют тяжёлые русские луки и тем более самострелы.
— Ушли, однако… — пожилой кормщик ворочал веслом. — Не думал уже, боярин.
— Отчего же?
— Да ты на воду-то глянь! Ведь шуга с верховьев идёт, явно. Ежели бы до вечера промедлили, так и всё…
Боярин Фёдор ощутил укол беспокойства.
— А не вмёрзнем мы в лёд, старик?
— Не должны теперь. Ветер попутный, вишь, обгоняем мы текучую воду-то.
— А стихнет ветер?
— Ну что ж… Тогда здорово на вёслах попотеть придётся.
— Они уходят, великий хан. Город Чурнагив наш!
Менгу, наблюдавший с высокого берега за тем, как уплывают вдаль ладьи, битком набитые русскими воинами, бешено взглянул на говорившего.
— Должно быть, та урусская стрела, хотя и не пробила твой шлем, Ноган, но мозги отбила основательно! Разве это победа?! Лис ускользнул из ловушки, оставив охотнику лишь загаженную пустую нору! Или ты полагаешь, что там, — Менгу указал на пылающий город, — отыщется что-то, кроме головёшек?!
Говоривший пристыжённо замолк, не решаясь более вызывать ярость господина.
— Нет, в другой раз мы не должны допускать подобной ошибки. В поход на Кыюв надо выходить не раньше, чем на реках встанет лёд, способный выдержать конного воина!
Мороз пробирал сквозь ветхую одежонку, но Олеша не спешил в тепло, вдыхая воздух, пропитанный всевозможными запахами. Нет, не запахами, пожалуй… Это там, на далёкой Руси был воздух, а здесь, в этом поганом городе посреди поганой степи не воздух, а смрад. Воняет дерьмом, наваленным кучами меж жилищ поганых…
Олеша смачно, от души сплюнул. Он ненавидел это место. Каракорин — Чёрный город… Да какой это город? Разве двуногие звери могут строить города? Нет, разумеется. Они могут их только разрушать.
Невысокий забор загораживал обзор, и вокруг виднелись только верхушки юрт — так называли поганые свои убогие кибитки. Но Олеша знал, что смотреть тут не на что, хоть обойди весь Каракорин кругом. Столица Повелителя Вселенной, величайшего из величайших хана Угедэя представляла из себя всего лишь разросшееся до невообразимых размеров стойбище. Подумать только, ведь сюда стекаются награбленные сокровища со всего мира… А толку? Всё, до чего смогли додуматься степняки, это обмотать свои кибитки драгоценными шелками, парчой и бархатом поверх заскорузлых шкур и вонючего войлока. И шатёр самого Угедэя тоже по сути большая кибитка, скотский загон и отхожее место в одном лице, даром что золота там немеряно, жемчугов и каменьев самоцветных…
— Эй, урус, сын свиньи и верблюда! Ты что, никак не можешь проссаться?! — в дверном проёме кузницы возникла ненавистная рожа хозяина. — А ну, давай работать!
Втянув голову в плечи, Олеша развернулся и шагнул внутрь кузницы, дохнувшей в лицо теплом и дымом.
Кузница размещалась в одной из трёх хозяйских юрт. Посредине стоял походный горн, лишённый дымосборного колпака и оттого немилосердно дымивший. Помимо Олеши, в кузнице работал ещё магометанин по имени Селим-ака и мальчик-китаец, служивший подручным — качать меха горна, подать то-сё…
— Значит, так! — хозяин стоял, расставив ноги и слегка покачиваясь. — Я вижу, урус, вы с этим плешивым решили, что у меня можно даром жрать похлёбку? Сколько времени вы будете ещё возиться? Доспехи должны быть готовы через два дня!
— Но, господин… — подал голос Селим-ака. — Два дня на такую работу…
— Всё, я сказал! Что я скажу уважаемому заказчику? Работать!
Хозяин погрозил обоим работникам плёткой и вышел, с силой откинув кожаный полог, заменявший в кузнице дверь. Олеша проводил его взглядом. Вообще-то у хозяина было имя Цаган, но поскольку он называл своих рабов только «урус» и «ыслам», а мальчика-китайца и вовсе «эй!», то и Олеша избегал называть хозяина по имени. В лицо он звал его «хозяин», а про себя… впрочем, тут всё зависело от настроения кузнеца. И потом, можно ли давать имя дикому зверю? И уж тем более не положено имя поганому монголу. Волк есть волк, монгол есть монгол…
— Ну, уважай мастер Олеша, давай работать? — тяжело вздохнул Селим-ака.
Олеша горько улыбнулся в ответ на шутку. Да, у себя в Ярославле он был уважаемый человек, знатный кузнец. А здесь вот раб, «сын свиньи и верблюда»… Да и сам Селим, как уже понял Олеша, был на родине мастер славный.
Все трое рабов были куплены хозяином на рынке. Когда-то хозяин сам работал подмастерьем у местного кузнеца, однако кузнечное дело не любил. И как только разбогател малость, так прикупил себе на рынке рабов, которые, по его разумению, только и должны работать. Сам же монгол работать не должен, его дело — воевать и захватывать добычу. И заставлять плетью работать таких вот ленивых олухов, как «ыслам» и «урус»…
Олеша в сердцах сплюнул в огонь, и старый Селим-ака осуждающе покачал головой. Да, Олеша хорошо понимал его — огонь в кузнице священен, нельзя его оскорблять… Ну так это в СВОЕЙ кузнице. Здесь, в этом проклятом городе ничего святого нет и быть не может, и огонь в горне не исключение. Тысячу раз проклял уже кузнец свою тогдашнюю минутную слабость, когда бросил он свой боевой топор… Жить захотелось… На кой ляд она сдалась, такая вот жизнь?
Ещё раз с наслаждением сплюнув в злобно зашипевний огонь, Олеша сунул в раскалённые угли заготовку — длинный и толстый прут железа. Кивнул мальчику, и тот начал усиленно качать мехи, раздувая огонь в горне.
Жили кузнецы-рабы тут же, в кузнице — хозяин не пожелал ставить для рабов отдельную юрту. Правда, надо отдать ему должное — он не заковывал пленников в кандалы. Хозяин был прав — куда бежать?
Первое время, когда Селим-ака и Олеша не знали языков друг друга, работать и жить тут было особенно тяжко. Потом понемногу притёрлись, начали мало-помалу разговаривать, мешая русские слова с персидскими и монгольскими. В ту пору хозяин заставлял их ковать подковы. Много, много подков.
Перелом наступил нынешним летом, когда из разговора хозяин случайно узнал, что Олеша не просто кузнец, а бронник, Селим же чеканщик и гравёр. Поганый страшно обрадовался и тут же сменил своим рабам задачу. Теперь они должны были изготовлять пластинчатые брони — кованые нагрудники, чешуйчатые доспехи, наклёпанные на кожаную основу, и круглые монгольские шлемы.
— Хватит, хватит, Лю! — остановил мальчика Олеша, вынимая клещами раскалённый добела прут. Положил на наковальню, наставил зубило, и Селим-ака тут же начал махать небольшим молотом, с каждым ударом отсекая кусок стали.
Олеша снова усмехнулся. Дома, в Ярославле, он постыдился бы кому-либо показать подобную работу — этак всех покупателей распугать можно. Здесь же он старался придерживаться правила — работать как можно меньше и как можно хуже. И, похоже, старый Селим его понимал. Не раз ловил Олеша усмешку магометанина, когда умело запрятывал вглубь металла грубый дефект. После полировки доспехи выглядели вполне внушительно, однако Олеша не питал иллюзий насчёт своей работы. Слоистые, трещиноватые пластины только выглядели бронёй, на самом же деле в основном отягощали владельца. Бронебойная стрела, выпущенная из русского тяжёлого лука, пробьёт это гнилое железо с трёхсот шагов, а блестящий круглый шлем по стойкости к удару меча сильно уступал обычному железному котелку…
Закончив разделку заготовки, Олеша вновь побросал железные обрубки в горн, и Лю начал качать мехи, раздувая притухший было огонь.
— Сил моих больше нет, Селим-ака… — внезапно вырвалось у кузнеца Олеши. — Нет сил, понимаешь?
Старый магометанин понимающе кивнул.
— Мой понимай, Олеша. Мой всё понимай… Такой работа делай — помирай надо. Однако не хочу пока. Работай не хочу тоже. Как быть, Олеша?
Нефритовые драконы грозно щерили пасти, охраняя вход в шатёр Повелителя Вселенной, величайшего из величайших хана Угедэя. Елю Чу Цай усмехнулся: каменные драконы, сколь бы не напускали на себя грозный вид, неспособны защитить что-либо. Защитой, опорой и реальной силой всегда являются мечи воинов.
Нукеры, охранявшие вход изнутри, дружно поклонились при виде главного советника Повелителя. Елю Чу Цай чуть кивнул в ответ. Давно уже миновали времена, когда стражи бесцеремонно ощупывали его при входе, проверяя на предмет отсутствия оружия. ЕлюЧу Цай снова усмехнулся. Как бы не пыжились рядовые монгольские номады и мелкие степные ханы, утверждая превосходство монгольской крови над всеми остальными народами мира, управление громадной империей, созданной гением Чингис-хана, требовало прежде всего мозгов. Именно потому он, Елю Чу Цай, достиг столь высокого положения при дворе Повелителя Вселенной, несмотря на «низкое», немонгольское происхождение. Многие из тех, кто был против, уже давно покинули этот бренный мир — кто умер от различных, внезапно навалившихся хворей, кто бесследно исчез в необъятной степи, а кто и расстался с головой, отсечённой острым клинком по приказу самого Угедэя. Или того хуже — высунул синий язык, удавленный тетивой от лука…
— Привет тебе, о величайший Повелитель Вселенной! — склонился Елю Чу Цай до земли, входя в покои самого Угедэя. — Ты звал меня?
— Привет тебе, мудрый Елю Цай, — возлежавший на шитых золотом шёлковых подушках Угедэй приглашающе похлопал по ковру. — Да, я тебя звал. Сейчас подойдут остальные члены Великого курултая. А пока что я хотел бы поговорить с тобой лично, один на один.
Китаец сел напротив Угедэя, аккуратно подогнув полы роскошного халата, и выжидающе замер.
— Мы должны решить один важный вопрос — стоит ли продолжать поход к Последнему морю? — вновь заговорил Угедэй. — Последние события в Урусии ставят под сомнение целесообразность такого похода. Потери, которые понёс Бату-хан, огромны. Стоит ли устилать костями наших воинов путь к славе Бату?
Угедэй наклонился вперёд, понизив голос.
— К тому же мне известно, что молодой Бату открыто разрешает называть себя Повелителем Вселенной. Между тем Повелитель Вселенной пока что один — я.
Елю Чу Цай немного подумал.
— Ты как всегда прав, Повелитель. Ты и только ты. Молодой Бату позволяет себе слишком много, даже для джихангира. Однако вот послушай мои рассуждения.
Китаец выдержал паузу, подбирая слова.
— Разумеется, потери огромны. Но не так ужасны, как кажутся на первый взгляд. На смену павшим бойцам подрастают новые. Сколько юных монголов мечтают о подвигах, о славе, снисканной в походах? Нельзя лишать их этого права. Иначе всё вернётся к тому, что было до великого Чингис-хана, когда монголы резали друг друга, вместо того, чтобы воевать с общим врагом.
— Это всё так, мой мудрый Елю Цай, — Угедэй протянул руку вбок, и назад рука вернулась уже с пиалой чая. — Но основная слава достаётся не юнцам из стойбищ. Бату копит славу не хуже, чем золото.
Китаец улыбнулся.
— Все любят славу и золото, Повелитель. Однако поход СЕЙЧАС останавливать нельзя. Нам известно, что в городе Кыюв сидит умный и жёсткий урусский коназ Магаил, мечтающий собрать вокруг себя все земли, некогда подлежавшие власти Кыюва. И, надо признать, он многого достиг. Нельзя дать ему такой возможности. Урусия должна так или иначе стать частью улуса Джучи.
Елю Чу Цай помолчал.
— Я полагаю, что для похода на Кыюв и далее всю южную Урусию следует бросить все силы. А после того, как урусские земли лягут под копыта монгольских коней, следует отозвать Гуюка и Менгу вместе со всеми их туменами. И пусть молодой Бату продолжает поход дальше.
Угедэй хмыкнул раз, другой и заулыбался.
— Я всегда знал, что у тебя светлая голова, ЕлюЧу Цай. Думаю, Великий Курултай примет правильное решение. Не может не принять!
Китаец тоже вежливо улыбнулся в ответ. Трудно не принять правильное решение, которое выдвигает сам Повелитель Вселенной. Тот, кто не может принять правильное решение, долго не живёт. И пусть молодой наглец Бату идёт в последний путь к Последнему морю. А вместе с ним и старый Сыбудай.
Китаец улыбнулся чуть шире. Сыбудай — это было самое трудное. Старик был хитёр как змей, видел Елю Чу Цая насквозь, и был очень, очень опасен. Однако слишком много времени проводил в степи среди своих воинов и слишком мало в шатре Повелителя Вселенной. И потому проиграл.
Конь фыркал и всхрапывал, но послушно тянул соху, и жирная земля раскрывалась, выворачивая наружу червяков, за которыми жадно охотились грачи, буквально идущие по пятам за пахарем.
— Потерпи, Буланко, сейчас передохнём. Вот ещё круг, и всё… — Никита на ходу отёр пот рукавом и тут же снова ухватился за рукояти сохи.
Весь Семидолы находилась в двадцати верстах от Киева, так что в тихую и ясную погоду иной раз удавалось услышать отдалённый перезвон колоколов Лавры, или даже других церквей. Тогда поселяне останавливались и крестились на звук… В самих Семидолах церкви не было, одна часовня без колокола. Непорядок вообще-то, надо бы справить колокол, да где взять средства?
Никита вздохнул. Да, совсем зажали поселян люди великого князя Михаила Всеволодовича. Подати, дани и выплаты что ни год, то новые. Дай, дай, дай… Да тиуны княжьи и себя ещё не забывают, последнее норовят отнять… Не уплатишь какую подать, заявятся с мордастыми скуловоротами своими, нательный крест снимут, последнего курёнка утащат… А как коровёнку сведут, тут и детишкам конец. Ладно, коней пашенных князь запретил отнимать. Что толку с мужика безлошадного? Не работник он уже будет, не хлебопашец, токмо на большую дорогу с кистенём идти…
Да подати-то ладно. Всё же, как ни крути, под рукой великого князя Михаила спокойно жить стало. Уж сколько лет не видать набегов половецких. Пять? И с разбойниками круто разобрался Михаил Всеволодович. Никита поёжился, вспоминая, как в позапрошлом году люди князевы с собаками вылавливали лесных татей. Кто не бросил дубьё да рогатины сразу, тех посекли без разговору, имени не спросив. А кто успел бросить, горько в том раскаялся. Расправа была короткой — срубят осину или берёзу, оставив кол по пояс торчать, да на тот кол-пенёк и усадят татя. С тех пор безопасно стало в лес ходить, да и на дорогах тоже тихо…
Да, жить бы да жить… Однако, похоже, кончается тихая жизнь. Прошлой осенью подступили под Киев рати народа неведомого. Проезжие купцы сказывали, что звать их тарытары, и питаются они сырым мясом, и даже человечиной вроде как… Правда, штурмовать Киев не решились поганые, не пустил их через Днепр князь Михаил. В отместку поганые осадили Чернигов, удел Михаила Всеволовича. Людей нератных из города, правда, по княжьему слову водой вывезли, да подмогу подогнали… А всё равно не устоял Чернигов. Ратники, те, кто уцелел в осаде, ушли с последней водой, запалив город. Знающие люди говорят, на эту осень снова можно ждать поганых… Конечно, Киев им не взять, там стены такие — оторопь берёт, и ратных людей столько… А бедных поселян кто оборонять станет? Успеешь в лесу схорониться с коровёнкой да лошадкой, считай, счастье. Ну а всё остальное как Бог даст.
Настроение у Никиты испортилось. Пашешь, сеешь, а урожай кому достанется… Он вспомнил изумление, которое испытал, будучи в Киеве. Дома-то, дома какие! В два яруса хоромины срублены, наличники резные, крыльцо каждый норовит поставить богатое, да покрашено всё красками яркими… Загляденье! Конечно, можно им за стенами киевскими богатством выхваляться. В деревне же никто и не помышлял ни чём подобном. Селяне с малолетства приучены к мысли, что дом твой — прах один. Даже зажиточные мужики лепили хаты-мазанки под соломенной крышей. Всё равно сожгут, не на этот год, так на другой… Какой смысл стараться? Да и из имущества ценилось только то, что можно на себя надеть либо в землю зарыть, а прочее всё не твоё, считай. Придут и заберут.
— Всё, Буланко, хорош! — Никита остановился на краю поля, выходившего к лесной опушке. Вот так подумаешь, подумаешь, и руки опускаются. Нет, лучше и не думать, пожалуй…
Никита охнул. Из-за леса выезжали всадники в богатых одеждах, на передовых вызывающе ярко сверкала броня, и над головами полоскался стяг, недвусмысленно предупреждая всех — едет великий князь Киевский. Посторонись!
Хлебопашец низко склонился, и уже не видел, как мимо проезжала многочисленная свита, плотно окружавшая двух всадников — самого великого князя Михаила Всеволодовича и молодого князя Ростислава Михайловича, едущих бок о бок. Впрочем, всадники не обратили на землепашца никогого внимания.
— …Ты сам подумай, Ростиша, у кого больше нам просить подмоги? Вся Северо-восточная Русь лежит в руинах. Новгороду самому бы отбиться от немцев, равно и Полоцку. С Олега Курского пользы как с козла молока. Одного Даниила мало будет для отпора поганым.
— Воля твоя, тато, не верю я, что Кондрат Мазовецкий двинет полки свои нам на подмогу. С чего вдруг? Угроза землям его неявная покуда. Наоборот, ослаба наша как бы на руку ему.
— Если бы ослаба, тогда конечно. Однако гибели Киева и всей земли русской не пожелает он. На крайний случай золото есть, дабы придать мыслям Кондрата правильное течение. И потом, он мне какой-никакой родственник…
Беседа стала неразборчивой, всадники удалялись. Последними проехали двое здоровенных мужчин в чёрном, которых можно было бы издали принять за монахов, если бы не отсвечивала кольчуга. Они мельком, но цепко оглядели согнутую фигуру близ дороги, и Никита ощутил лёгкий холодок меж лопаток — так смотрят заплечных дел мастера. Разогнувшись наконец, он проводил взглядом удаляющийся отряд. Да, дела… Ладно. Дела то княжьи. Его же дело землю пахать.
Где-то совсем недалеко куковала кукушка. Савва, замерев, слушал и считал. Раз… два… три… четыре…
Кукушка замолкла внезапно, точно чем-то напуганная. Подождав несколько мгновений, Савва вздохнул. Четыре года, выходит, жить ему осталось. Маловато, конечно. Только-только третий десяток разменял… Однако, по нынешним временам и четыре года, пожалуй, срок изрядный. Тут никто не знает, будет ли завтра жив.
Утренний туман полз языками, еле двигаясь. На кольчуге и шеломе оседали мелкие капельки росы, и вся воротная башня потемнела от сырости. Надо же, какой туман… А впрочем, здесь, во Пскове, туманы летом дело обычное. А осенью дожди серые, беспросветные… Суровая тут земля. Вот в Киеве, там летом даже ночью тепло, без рубахи можно ходить и не замёрзнешь. А в греческой земле, купцы говорят, так и зимой снега не бывает. У нас тут снега по грудь лежат, а там всё зелёное, и сено на зиму не заготавливают греки… Красота…
Из тумана донёсся невнятный звук, скрипели колёса и фыркали кони. Ещё чуть, и вот уже из седых полотнищ проявляются тёмные пятна, на глазах обретая плоть.
— Эй, на башне! — хорошо поставленный зычный голос огласил окрестности. — Пустите гостей погреться!
— Кто такие? — стараясь придать голосу не меньшую зычность, прокричал Савва, чуть наклонясь вперёд. Обоз из дюжины телег остановился перед самыми воротами, и с передней повозки спрыгнул человек, одетый в немецкое платье.
— Торговые люди мы, из Риги едем! — человек говорил почти без акцента. — Товары немецкие везём в Новгород, да и ко Псковскому торгу кое-что припасёно у нас!
— А чего рано так? Ворота закрыты покуда!
— Кто рано встаёт, тому и Бог подаёт! Кто-то же должен в торгу первый оказаться, так почему не мы?
Действительно, ворота должны были вот-вот отпереть. Время, однако…
— Ждите, сейчас старшого позову! — Савва повернулся и пошёл к люку, из которого торчала деревянная лестница с окованными сталью тетивами.
В караулке уже проснулись. Старший стражник сидел на лавке, перематывая портянки.
— Слышь, Олекса Жданыч, там купцы…
— Купцы-то купцы, а кто это тебе велел караул оставлять? Устав забыл?! А ну, марш наверх! Брячко, Степан, Онфим — с ним вместе!
Действительно, устав не дозволял оставлять сторожевую площадку на верху башни безнадзорной. Обычно дежурили по двое, но сегодня Сёмка, напарник Саввы по караулу, так маялся животом, что не столько в карауле стоял, сколько внизу, в нужнике сидел… Вот и сейчас там отдыхает.
Трое окликнутых ратников уже брали луки и тулы со стрелами, напяливали шлемы поверх холстинных летних подшлемников.
— Веди нас, великий воевода! — подмигнул пожилой, кряжистый Степан, и вся караулка загоготала. Савва был самым младшим среди воротной стражи, и оттого караулить ему чаще всего выпадало под утро.
Поднявшись наверх, ратники заняли места согласно уставу — каждый у своей бойницы. Четверо хороших стрелков наверху — сила грозная. Случись в обозе лихие люди, или, не дай Бог, лазутчики вражьи…
Окованные железом ворота со скрежетом разошлись, но задняя решётка оставалась покуда опущенной. Хозяин обоза махнул рукой, и первая повозка вползла в разверстый зев башни. Из калитки выбрались сам Олекса Жданыч с мытарем, пошли вдоль обоза, знаком приказывая откинуть укрывавшие товар грубые холстины. Савва улыбнулся. Первым в торгу возжелал быть купчина… Первого-то обыщут как раз до нитки. Потом уже, когда подустанут стражники, да телеги пойдут одна за одной, так и беспошлинно какой-нибудь товар провезти нетрудно. А сейчас — знай плати, купец, за нетерпенье своё.
Решётка наконец тоже со скрежетом поползла вверх, открывая дорогу в город — очевидно, досмотр первой повозки не обнаружил ничего подозрительного. Телега начала выкатываться наружу, и в этот момент лошадь вдруг заупрямилась, заржала, мотая головой, попятилась…
— Держи, да держи ты уже её, скотину свою безмозглую! — донёсся снизу голос Петра, стражника на воротах, именем своим заслуживший немало подтруниваний от товарищей.
Момент, когда обозники выхватили из повозок хитро укрытые самострелы, Савва пропустил, так слаженно и быстро всё произошло. Самострелы были уже взведены, и рой кованых арбалетных болтов разом скосил воротную стражу, стальной метлой прошёлся по бойницам. Стрела угодила Савве точно над грудинной костью, сбив с ног и прервав дыхание, и последнее, что он успел подумать: вот и верь этим кукушкам…
Решётка с грохотом рухнула вниз — кто-то из находившихся внутри башни успел освободить стопорный механизм. Однако высокая повозка помешала ей опуститься донизу и перекрыть проход. Лже-обозники уже ловко, как обезьяны, лезли по верёвкам наверх, на площадку, закинув кошки, и некому было сбить их наземь меткими стрелами… Кто-то рванул на себя окованную железом калитку с обратной стороны башни — калитка оказалась незапертой — и вражеские лазутчики один за другим ныряли внутрь с мечами наизготовку. А сквозь редеющие клочья тумана уже неслась от ближайшего леса колонна рыцарской конницы. Они скакали молча и страшно, без всяких боевых кличей, только земля гудела под копытами могучих немецких коней, привычных носить на себе добрый берковец железа…
— Отличная работа, фон Штольверт! — магистр осадил коня возле «хозяина обоза», вытиравшего меч.
— Рад стараться, мессир!
— Глянь, тато, тут не токмо воротная башня в камне, но и все прочие почти! А стены деревянные, однако…
— Это, Ростиша, не по деньгам покуда князю Даниилу, сплошь каменной стеной Галич огородить.
— А город красивый, а, тато? Глянь, как луковка-то на церкви вон той блестит!
Михаил Всеволодович усмехнулся. Мальчишка совсем ещё, даром что и в осаде жестокой побывал, и смерть видел… И девкам подолы задирает уже вполне привычно, кстати. Пора, пора женить парня, пока не избаловался…
Да при чём тут избаловался, одёрнул сам себя князь Михаил. Тут и сопливого женить не грех, при таком-то раскладе. Не в мужской силе и умении жениха дело, а в том, как спасти землю русскую.
Путь посольства в угорскую землю лежал мимо Галича, и не завернуть в гости к князю Даниилу Романовичу было просто немыслимо. Да и дел накопилось израдно, и не все те дела в переписке решить можно.
Город Галич вырастал перед ними по мере приближения во всей своей красе. Он и впрямь был красив, утопающий в яркой зелени, с белокаменными башнями и деревянными стенами, белёными известью, с позолоченным куполом главного храма…
— А всё же Киев наш красивее будет, да, тато?
— Ха! Сравнил! — князь Михаил покрутил головой. — Киев есмь мать городов русских! В нем двести с лишком тыщ народу одного, а в Галиче тридцать от силы.
— Ну вот и я про то!
От города уже скакал небольшой конный отряд, в богатых разноцветных плащах.
— А вот и князь Даниил, Ростиша. Самолично решил встретить, всё правильно…
Всадники приближались, и уже можно было разглядеть лица.
— Здрав будь, великий князь! И тебе привет, Ростислав Михайлович!
— Здрав будь и ты, Даниил Романович! Пустишь переночевать?
— Тебя да не пустить, как можно! Стены не сдюжат у Галича…
Кованые железные держатели для смоляных факелов, вбитые в стены, были выполнены в виде скрюченных железных рук, с длинными цепкими пальцами, и придавали главной зале довольно зловещий вид. Впрочем, вряд ли сидящие на скамьях люди обращали на эту зловещесть внимание. Биргер усмехнулся. Да, эти ребята не поморщатся, даже если во всех углах будут навалены груды человеческих черепов.
Лагман обвёл взглядом суровые, изборождённые морщинами и шрамами лица. Эти не дрогнут.
Сидевший на троне король глянул на него, и Биргер чуть заметно кивнул. Они уже всё обговорили заранее, и сейчас Эйрик Одиннадцатый на пару со своим зятем разыгрывали сценку.
— Я собрал вас, почтенные, чтобы обсудить один важный вопрос. Как известно, земли Гардарики подверглись нашествию варваров-коневодов народа, который зовётся тартар. Такова кара Господа тем, кто извращает его учение, как мудро сказано в писании…
Эйрик выдержал паузу.
— Впрочем, богословскую сторону вопроса оставим учёным монахам. Нам же важно иное. В настоящее время Гардарика по сути обессилена и расчленена. Наступает время раздела имущества. Ярл литвинов Миндовг уже занял было русский город Смоленск, но отступил, опасаясь удара в спину от немецких рыцарей. Зато Орден не отступит. Они уже заняли Псков, и в самое ближайшее время готовят поход на Новгород. Момент как нельзя удачен. В Новгороде княжит безбородый мальчишка, именуемый ярл Александр. Вряд ли он сумеет организовать отпор железным полкам крестоносцев.
Король ещё раз обвёл взглядом хищно насторожившиеся лица.
— Не пора ли и нам прибрать к рукам кое-что? Земли по реке Неве и древний город Ладога некогда были уже завоёваны нашими предками, славным конунгом Хрёреком и прочими героями. Но потом русы отняли их. Я полагаю, пора их вернуть нам, как законным владельцам!
— Слава королю! — первым хрипло выкрикнул могучий, как горный тролль, викинг Хрольв, один из ближайших соратников Биргера. И все присутствующие разом повторили.
— Слава!
— Тебе, лагман — нет, отныне ярл Биргер, я вручаю судьбу похода и всего нашего войска!
— Да, мой король! — Биргер встал, и все встали.
— Слава королю Эйрику! Да здравствует ярл Биргер!
Ветер колыхал шёлковые занавеси, украшенные яркими цветами, выглядевшими как живые. Неистовый солнечный свет легко проникал сквозь них, а также сквозь дымовое отверстие в крыше, и зажигать светильники в шатре не было необходимости.
— … Вряд ли следует откладывать поход ещё на год, мой Бату, — голос Сыбудая был скрипуч и ровен. — Коназ Магаил, это очень, очень серьёзный противник.
— Менгу взял его город Чурнагив, — Бату-хан выплюнул абрикосовую косточку и взял с блюда следующий фрукт. Сыбудай засопел.
— Давай говорить прямо, Бату — великий и непобедимый хан Менгу потерпел неудачу, которую выдал за успех. Коназ Магаил обвёл его, как мальчишку. Он не позволил Менгу осадить Кыюв, заодно утопив немало наших воинов, как котят. Он вывез по воде всё население Чурнагива, заодно подкинув подкрепление. Он сжёг осадные машины китайцев, надолго задержав осаду. Он продержался ровно столько, сколько счёл нужным, и спокойно покинул город, опять-таки водным путём…
— Не он. Насколько известно, сам Магаил во время осады был в Кыюве.
— Какая разница? Разве все победы твоих темников не принадлежат тебе, мой Бату? Так можно дойти до утверждения, что все твои победы принадлежат номадам, простым воинам, потому что это они лезли на стены и махали мечами. А сам джихангир и старый Сыбудай тут вообще ни при чём, они в это время чай пили…
Бату-хан засмеялся, тоненько и визгливо, и старый монгол заперхал в ответ.
— Но мои воины устали. Потери прошлого похода были велики, и возместить их не так просто…
Старик вновь засопел.
— Тебе решать, Бату. Но скажу тебе так — у каждого великого человека бывает час, решающий за всю жизнь. Если его упустить, потом не наверстаешь.
Он зло сверкнул глазами.
— Ты полагаешь, Величайший из величайших, Повелитель Вселенной и прочая хан Угедэй не следит за тобой? А китайский ядовитый змей, которого Угедэй пригрел за пазухой? В любой момент из Харахорина может прийти приказ, ставящий точку в твоей карьере, Бату. Приказ повернуть коней назад. Или, что ещё вероятнее, Угедэй отзовёт Менгу и Гуюка, скажем, а тебе дозволит идти дальше, дабы ты свернул себе шею под стенами Кыюва.
Бату-хан задумчиво разглядывал абрикосовую косточку, зажатую между пальцев.
— Ты прав, мой Сыбудай. Ты опять прав. Скажи, как тебе это удаётся — всегда быть правым?
Старик скупо улыбнулся.
— Всё просто, мой Бату. Надо всего лишь говорить правду.
Он вновь посуровел.
— Я как-то уже говорил тебе, и повторю ещё раз. Ты моя последня надежда, Бату. Последняя надежда исполнить волю твоего деда, великого Чингис-хана — омыть копыта монгольских коней в водах последнего моря. Если не ты, то кто же?
— Ух, хорошо! А ну, наддай ещё!
Банщик, здоровенный мужик с ручищами в ляжку обычного человека вовсю старался, работая над распластанным телом великого князя двумя дубовыми вениками. Михаил только жмурился, как кот.
— Любишь баньку, Михайло Всеволодович, как я погляжу… — князь Даниил сидел на нижней приступке полка, отдыхая. Рядом примостился молодой князь Ростислав, уже отпаренный на славу всё тем же банщиком.
— Люблю, есть такое… — покряхтывая, сообщил Михаил. — Без доброй бани русскому человеку вовсе жить невмоготу. Много ли радостей в жизни, чтобы ещё и этой лишаться?
Закончив пропарку, банщик надел рукавицы из конского волоса и принялся растирать князя.
— А вот у поляков да мазовов такого нет, — Даниил отхлебнул из ковша имбирный квас.
— Да знаю! — досадливо молвил Михаил, переворачиваясь на спину. — Усвоили поганый немецкий обычай, в бадье отмокать, ровно веник. У Конрада вон в мыльне украшения всякие, бадья стоит вёдер на полста, а толку? Это ж надо столько кипятка даром извести! А пару, почитай, и нет вовсе. Так, тепло и сыро. Пар должен быть острым, как клинок! Эй, человече, поддай-ка парку, сделай милость…
Банщик, ухмыляясь, зачерпнул кипятку из вмазанного в печь здоровенного чана, долил в ковш кваса и плеснул на каменку. Острый хлебно-имбирный запах шибанул в ноздри, от жара перехватывало дух.
— Во-от! Вот! Вот это парок… — Михаил снова закряхтел, переворачиваясь. — Давай-ка ещё раз пройдись, малый, веничками!
Закончив наконец париться, князь Михаил тоже слез с полка, присел на нижнюю ступеньку — здесь жар не так доставал — и сделал знак Даниилу. Тот согласно кивнул.
— Спасибо, Ермил, отдыхай. Дальше мы тут сами.
Банщик молча стянул рукавицы, откланялся и затворил за собой дверь. Михаил Всеволодович покосился на дверь, заговорил негромко.
— Уж и не знаю, что дальше делать с преподобным нашим, святейшим патриархом Всея Руси…
Князь взял ковш с имбирным квасом, отпил пару хороших глотков. Даниил внимательно ждал продолжения.
— Тяжкой гирей висит владыко Иосиф. Нет от него Руси никакой пользы, кроме вреда. Нерусский он потому что. Ни о чём заботы нету, кроме как о казне владычной. Чую я, рванёт он нынче с казной своей, как пить дать рванёт.
— Думаешь, нынче брать будут Киев поганые? — прямо спросил Даниил.
— И ты так же думаешь, — жёстко усмехнулся Михаил. — Скажи, Данило Романыч, могу я по крайности на тебя-то рассчитывать?
Даниил медленно кивнул.
— Можешь.
— …А ещё у нас расти харбуз, Олеша. Харбуз ел, да? Нет? Вай, половина жизни пропал…
— Да ладно! Харбуз, харбуз… А у нас в Волге такие рыбины, тебя и меня сложить, и то не хватит! Белуги, севрюги… Вкуснота! Бывало, сварит лада моя уху…
Олеша внезапно осёкся, перестал стучать молотком — садил на заклёпки доспех — и опустил голову.
— Трус я, почтенный Селим-ака. Трус. Ладно, ты старик, в плен попал… А я? Пошто не лёг костьми с товарищами моими? И чем сейчас занимаюсь? Готовлю поганым убийцам жены своей, товарищей, погубителям земли родной доспехи… Так кто я, как не предатель?
Селим-ака тоже прекратил работу, отложил полированную стальную пластину.
— Нет, мастер Олеша. Не предатель. Раб, да.
Олеша отложил молоток задрожавшей рукой. Раб… Прав, прав магометанин. Не предатель даже — просто раб. Говорящий скот, живой инструмент.
Полог, прикрывавший вход в юрту-кузницу распахнулся, и ввалился хозяин, как всегда, полупьяный, и как всегда, поигрывая плёткой.
— Ну что, кроты, сделали?
Вместо ответа Олеша кивнул на доспех, уже почти готовый — пару пластин внизу приклепать осталось.
— Не слышу ответа!
— Сейчас будет готово… хозяин.
Цаган хмыкнул, взял в руки чешуйчатую стальную рубашку, растянул, разглядывая на свету.
— Значит, вот это, да? Хорошо. Как я понимаю, доспехи должны защищать своего хозяина от вражьих стрел и сабель…ик… ну, от стрел хотя бы. Как думаешь, урус, защитит вот это вот от стрелы, а?
— А куда оно денется, — мрачно ухмыльнулся кузнец.
— Та-ак… Так, да? Хорошо. Сейчас ты наденешь это своё дерьмо, и мы проверим. Я ещё не разучился стрелять из лука, и наконечники стрел в моём колчане настоящие, урус. Настоящие, понял? А не те, что ты ковал.
Цаган с силой ткнул русского мастера в нос концом плети. Голова Олеши мотнулась, из носа закапала кровь.
— Ты думал, самый хитрый здесь, да, урус? Я бы поверил, что ты просто дрянной кузнец, будь ты совсем молод. Но к твоему возрасту кузнец или овладевает ремеслом как следует, или подыхает с голоду. Раз ты не подох, значит, работать с железом умеешь. Умеешь, но не хочешь. Так, э?
Хозяин снова ткнул мастера в нос, и кровь, приутихшая было, хлынула гуще.
— А ты меня не пугай… — тихо, но внятно произнёс Олеша. — Давай, стреляй.
— Храбрый, да? — ещё сильнее разозлился монгол. — Храбрых рабов не бывает, понял, ты, сын свиньи и верблюда? Храбрые в плен не сдаются!
Он с силой хлестнул плетью, распоров кузнецу кожу на плече — Олеша работал без рубахи, в одних штанах и кожаном переднике.
— Нет, урус. Не выйдет у тебя. Ты пока ещё довольно молод и силён, и тебя вполне можно продать. Мы испытаем твой этот вот доспех на старике.
Хозяин широко развернулся, едва не потеряв равновесие.
— Эй, ыслам, надевай дерьмовую работу и айда во двор. Ты ему помогал, стало быть, тоже виновен! Сегодня мне пришлось вернуть скакунов, взятых за вашу предыдущую поделку!
Монгол осёкся и с удивлением воззрился на торчащий из груди острый конец гранёного стального прута. Потом глаза его закатились, и бездыханное тело мешком рухнуло на усеянный слоем грязи и окалины пол. Мальчик-китаец, с начала разговора забившийся в угол, теперь сжался в комок и всхлипывал.
— Прости, Селим-ака… — Олеша мрачно разглядывал окровавленный прут, выдернутый из трупа. — Не смог я. Конец терпению.
— Понимай, Олеша, — негромко, раздельно произнёс Селим. — Помогу тебе, да…
— М? — вопросительно поднял глаза Олеша на старого мусульманина.
— Как же? Вера твой рэзать себя не разрешай, Иса долой прогоняй, яблуки-груши-хурма не давай… Моя твой коли сэрдце, потом себя… А то кожа с живой снимай…
— Хм… — кузнец задумался. Тряхнул головой. — Твоя правда, Селим. Возьмут, так кожу чулком спустят. Так пусть возьмут!
— Поймают, Олеша, — покачал головой Селим. — Куда побежишь? Поймают, да.
— А я и не побегу, — широко, почти радостно ухмыльнулся Олеша. — Ещё одного-двух поганых с собой прихвачу, глядишь, пустят яблок-то отведать за такое дело… А нет, так и что?
Кузнец уже снимал с убитого длинный кинжал. Подумав, подхватил с земли стальной прут, помахал им, примериваясь — не слишком ли тяжел…
— Не горюй, Лю! — он подмигнул мальчишке. — Тебя не тронут, верно говорю! Был бы раб, а хозяин найдётся!
Солнце било в цветные стёкла витражей, придавая главной зале Краковского замка необыкновенно нарядный, праздничный вид. Краем глаза Михаил Всеволодович видел, как Ростислав украдкой кидает любопытные взгляды на убранство залы — гобелены и портьеры из тёмно-алого бархата, здорово, впрочем, запылившиеся, а по верху ещё и сильно закопчённые.
— … Беда грозит страшная, господа, — голос князя Михаила отдавался эхом под высокими сводами. — Если не остановить Бату-хана сейчас, потом будет поздно. Смерчем пройдут поганые по Руси и вторгнутся в ваши владения. Оглянуться не успеете, как Краков в осаде окажется. Не дальновиднее ли остановить врага подалее от границ ваших?
— Но почему мы должны полагать, что планы тартаров заходят так далеко? — сидевший слева от Конрада Мазовецкого епископ в сутане поджал губы. — Нам известно, что овладеть Киевом и его богатствами заветная мечта всех степных вождей, начиная с хазаров. Но дальше на запад они не проникали.
— Потому что удавалось остановить степняков под стенами Киева! — князь Михаил старался говорить как можно проникновеннее. — Теперь всё иначе. Бату-хан мечтает омыть копыта монгольских коней в водах последнего моря. Он хуже древнего Аттилы, святой отец. Поверь, я знаю. Опыт Рязани и Владимира с Суздалем показывает, что будет с этим миром, ежели удастся Бату осуществить свои планы.
— Между Киевом и Мазовией лежит Волынь, — подал голос доселе молчавший воевода краковский Владислав Клеменс. — Там сорок городов, и все укреплены не слабо. А сам Владимир — очень мощный город, и взять его будет совсем не просто.
— Именно так думал и князь Георгий Владимирский, — усмехнулся князь Михаил. — Дескать, поторкаются степняки в стены, повоют аки волки, стрелы горящие помечут да и уберутся восвояси. Теперь очевидно, насколько сильно ошибался он.
— Спасибо, великий князь Михаил Всеволодович, — Конрад поднялся со своего кресла. — Сведения, что ты нам сообщил, чрезвычайно важные. Думаю, уже завтра будет готово решение по данному вопросу. А пока хочу предложить вам отдохнуть. Вы истомлены долгой дорогой, поэтому держать вас всю ночь на совете было бы просто жестоко со стороны хозяина, — Конрад улыбнулся. — Тем более что молодой князь должен прибыть к месту назначения в наилучшем виде. Женитьба дело серьёзное!
По лицам собравшихся пробежали улыбки. Князь Михаил встал.
— Как скажешь, славный Конрад. Пойдём, Ростислав.
— Вам и вашим людям уже приготовили комнаты и ужин, — Конрад теперь улыбался чуть виновато. — Не возражаешь, Михаил Всеволодович, если я зайду вечером?
— Что за гость, отказывающий хозяину в беседе? — Михаил улыбался широко и непроницаемо. — Ждём!
Когда двери за русскими князьями закрылись, Конрад снова сел.
— Прошу высказываться, господа. У кого будут какие мнения?
Государственный совет зашевелился. Вопрос действительно был не простой.
— Киеву надо помочь, — подал голос высокий светловолосый мужчина, судя по одежде, поляк. — Я был в Киеве неоднократно. У Киева мощные каменные стены и башни, неуязвимые для огня. Достаточно сильный гарнизон может продержаться там даже против миллионных полчищ.
— Твои торговые интересы в Киеве, Васлав, ещё не повод посылать туда всё наше войско. — епископ снова поджал губы.
— Не вижу ничего дурного в торговле, — довольно резко возразил Васлав. — И сейчас речь идёт не только о моих интересах. Князь Михаил прав — если степняки возьмут Киев, дорога дальше им будет легка.
— Я своё мнение высказал, — зашевелился воевода. — Даже если Киев возьмут, то степнякам придётся ещё преодолеть укреплённые линии на Случи, Верхнем Тетереве и Горыни. Каждый город — это осада, потом приступ, это потери времени и людей. Если даже степнякам и удастся каким-то чудом взять все крепости Волыни, то к стенам Владимира войско Бату-хана подойдёт не раньше апреля. Причём подойдёт уже сильно ослабленное, заметьте. Тут мы и нанесём им удар. Прижать к стенам города и уничтожить орду нацело!
— Ты мудр, сын мой, — одобритнельно кивнул головой епископ. — Недаром ты воевода Кракова. Добавлю, что если степняки подойдут под стены Владимира, князь Василий и сам Даниил будут гораздо менее горделивы в отношениях с Краковым и пастырями святой римской церкви, коим ныне препятствуют нести свет истинной веры в свои земли!
— Ваши мнения понятны и засчитаны, — король Конрад обвёл взглядом остальных. — Кто ещё хочет сказать?
— … Как же тут люди-то живут, тато!
— Здесь ещё что, это же перевал! Есть в Карпатах места и вовсе непроходимые! Тамошние жители никому податей не платят, зато и хлеба не видят! Бараниной питаются да дикой звериной! Ой, едрить твою тудыть! Осторожнее тута, камни!
Кони пробирались по горной тропе, осторожно ступая копытами. Тропа, ведущая на перевал, была пробита торговыми караванами так, что верхоконные не во всяком месте могли разминуться, о повозках же не могло быть и речи. Проводники, выделенные Конрадом Мазовецким, чтобы проводить караван русского посольства через Карпаты в земли короля угров Белы Арпада, вели коней в поводу, выбирая дорогу, прочие ехали верхами.
— Слышь, малый! — окликнул проводника князь Михаил. — Если летом тут такое творится, что же тогда зимой?
— А с конца декабря, великий государь, и до апреля перевалы закрыты! — отозвался один из проводников. — Снега по грудь, как пройти? Невозможно!
— Как же жители местные? В домах своих безвылазно сидят, аки медведи в берлоге?
— В точности так! Медведи и есть!
Несмотря на то, что лето уже было в своих правах, здесь, на высоте, было прохладно. Дул резкий пронизывающий ветер, перебарывавший жаркие солнечные лучи своим холодным дыханием. Впрочем, когда солнце светило, было ещё так-сяк, но едва очередное клочковатое облако закрывало светило, путники невольно кутались, поплотнее запахивая одежду.
— А хлеб тут растёт вообще-то? — подал голос Ростислав, то и дело погоняя всхрапывающего и мотающего головой коня.
— Здесь ещё растёт, молодой господин! — откликнулся проводник. — Однако урожай тут получить, что в кости выиграть. Как повезёт…
— Однако, не нравится мне это, Войтек, — второй проводник, доселе молчавший, указал на рваные тучи, неторопливо переливавшиеся через хребет.
— И мне не нравится, а что делать? — отозвался Войтек.
— Укрытие искать, вот что!
— Да? А потом на перевал не взойти будет! Немного уже осталось!
— Становиться станом надо, верно говорю! — упёрся первый.
— А ну тихо, орлы! — заговорил князь Михаил. — Станом, так станом. Ищите место, да понадёжнее! Нам рисковать сейчас не с руки никак…
Оба проводника разом поклонились, как показалось Михаилу, даже с облегчением. Так уж устроены люди, им легче, когда решение в неясной ситуации примет кто-то вышестоящий.
— Вон у того камня стать можно. Там повыше место, в случае чего не зальёт, и камень прикроет!
— Ну, добро!
Путники начали располагаться возле торчавшего из земли здоровенного камня, под нависшим козырьком которого виднелись следы недавно прогоревшего костра. Туда, под камень, проводники уже накладывали наспех нарубленные дрова — в случае чего не зальёт. Рядом вятшие витязи князя растягивали шёлковую палатку для Михаила Всеволодовича и Ростислава Михайловича, чуть ниже разворачивали другую, побольше — для себя и проводников.
— Зажигай… — кто-то из дружины протянул Войтеку кремень и кресало.
— Ни-ни! — проводник замахал руками. — Сейчас бесполезно, пан рыцарь! Сейчас тут такое начнётся! Эти дрова на потом, потому как скоро тут сухой ветки не сыскать будет!
Первый порыв ветра упруго ударил, вздув уже закреплённые палатки. Облака, утратив свою белизну и лёгкость, уже лезли через Карпатский хребет, как татары на приступе через городскую стену. Князь Михаил криво усмехнулся. Да уж… Крепко засели в мыслях те татары…
— Ну что, други, давайте все в палатки. Стало быть, закусим чем Бог послал, раз горячего не отведать!
Никто не заставил себя просить дважды. Закрывая полог, князь Михаил увидел, что такой близкий перевал уже скрылся в пелене дождя.
— Ну вот, а ты хотел дальше идти! — услышал он переговаривавшихся меж собой проводников. Мазовы говорили интересно, не так, как русы, но понять было можно.
— Да, теперь развезёт!
— Надолго непогода сия? — громко спросил князь Михаил, стараясь перекрыть усиливающийся вой ветра.
— Да кто знает, князь! Это ведь горы!
Михаил Всеволодович ругнулся сквозь зубы. Сейчас каждый день на вес золота…
— Ростислав!
— Чего, тато?
— Давай-ка повторим ещё раз, кто, чего и как говорить должен…
— … Его высокопреосвященство прав. Князь Михаил язычник, нет, хуже — последователь противной Святому престолу греческой ереси. Пресвятой папа будет крайне недоволен браком еретика и принцессы Анны.
Три свечи в шандале горели ровно. В комнате, наглухо замурованной в недрах Краковского замка, не ощущалось ни малейшего движения воздуха. Человек в надвинутом на глаза капюшоне, с крючковатым мясистым носом, говорил, чуть оттопыривая нижнюю губу, отчего вид его становился высокомерным и капризным.
— Но князь Михаил борется со степняками, — произнёс второй собеседник, одетый как аристократ средней руки, собравшийся в дорогу. — Не исключено, что пользы от этого союза будет больше, чем вреда. Пусть он послужит щитом…
— Ещё раз повторюсь, сын мой — это проблемы князя Михаила, и ничьи больше. Естественно, что он ищет союзников и помощь в таком деле. Но это ещё не повод позволить еретикам укрепить своё влияние в Хунгарии. Король Бела Арпад, как нам известно, не очень-то твёрд в истинной вере… Короче, этот брак противоречит интересам Святого престола. И поэтому состояться не должен. Во всяком случае, не сейчас.
— Хорошо, святой отец, — аристократ кивнул. — Мне понадобятся две тысячи золотых, я имею в виду местную чеканку.
Святой отец в сомнении пожевал губами.
— Это очень большая сумма, сын мой. Нехорошо угнетать и разорять святую Римскую церковь. Тысяча золотых вполне…
— Как скажешь, святой отец. В таком случае мне потребуется три тысячи золотых.
Человек в капюшоне хмыкнул.
— Я погорячился, сын мой. Действительно, если взглянуть пристальней, две тысячи золотых не столь большая сумма.
И собеседники разом рассмеялись.
— Давай, давай, заноси правей!
Стучали топоры, визжали пилы. Мария смотрела на высящуюся перед ней часовню, над которой плотники уже возводили кровлю. Вот и память тебе, муж мой, Василько свет Константинович…
Подошёл старшина плотницкой артели, поклонился.
— Так что, матушка, на той седьмице закончим мы. Расписывать можно начинать внутри, пожалуй…
— Спасибо, Станята Жданович.
Старшина потоптался.
— Владыко-то наш болеет, говорят?
Мария чуть улыбнулась.
— Освятит, не беспокойся. Ты иди, Станята Жданыч, к своим. Я тут побуду.
Не смея более беспокоить княгиню, старшина поклонился и отошёл. Мария проводила его глазами и обернулась к могильному холмику. Да, это сейчас тебе беспокойство, Василько. Скоро тут будет тихо. Совсем скоро. Вот достроят часовню, освятит владыко Кирилл, и останется в часовне старенький сторож…
Мария виновато улыбнулась, давя слёзы. Вот, поглядел бы ты на княгиню свою. Держу я хозяйство, Василько, ты не беспокойся…
Действительно, Ростов постепенно оживал. Уже пошла вразнос бойкая уличная торговлишка, в торгу появилось пшено и жито, даже греча — купцы с Киева привезли. Звенел металл в кузницах, крестьяне до хрипоты спорили, выторговывая косы, лопаты и сошники… Жизнь есть жизнь.
Всё-таки Ростову оправляться от нашествия было много легче, чем тому же Владимиру или Переяславлю-Залесскому. Не говоря уже о Рязани — по слухам, люди так и не вернулись на пепелище убитого города, и сам князь Ингварь Ингваревич живёт в Переяславле-Рязанском, ближе к Коломне. Переяславль хоть и сожгли, да люди уйти успели, в лесу схоронились. Потому и подняли город…
Мария тяжело вздохнула. Сберечь народ свой — священный и главный долг любого правителя. Справится ли она? Одна, без мужа…
Сзади неслышно подошёл Борис, коснулся материнского плеча. Мария порывисто обняла сына. Нет, не одна она. Вот, сыны растут… Бояре ростовские верной подмогой ей. Сам владыко Кирилл… Весь народ ростовский. Справимся, Василько, спи спокойно… Должны справиться.
— Совсем буйный стал Михаил свет Всеволодович!
Князь Ярослав мрачно разглядывал свиток, с края которого болталась сломанная печать.
— Князь Михаил дело делает, княже, — подал голос боярин, сидевший слева. — Кто-то же должен дать отпор поганым…
— Так-то оно так, и всё было бы ладно, ежели б не знали мы князя Михаила, как облупленного. На ходу подмётки режет!
Князь положил грамоту на стол.
— Аппетиты у князя Михаила немеряны. Уже давно ладится он всю Русь под себя подмять. Но допрежь руки коротки были. А сейчас… Поганых отобьёт, ладно. Дальше чем займётся?
Князь обвёл взором собравшихся. Бояре настороженно молчали.
— Молчите… Ну так я вам скажу. Сюда в гости он припожалует. И уж тогда не о союзе разговор пойдёт, а о том, какую дань платить Михаилу Всеволодовичу. А также как ступать, как в нужник ходить, как дышать… Устраивает?
Бояре зашевелились.
— Есть одна мысль, однако, — полал голос всё тот же боярин. — Жена его нынче где?
Князь Ярослав крякнул. Да, это действительно мысль. Заложник… Исстари применялся такой приём.
— Молодец, Меркул Олексич. Так и поступим. Елена Романовна сейчас в Каменце обретается. Место спокойное, тихое, не то, что Киев бурлящий… Надо бы нам сходить туда, вот что. Пока сам Михаил в угорской земле обретается.
Лопасти вёсел, до половины втянутые в уключины, роняли капли, звонко шлёпавшие по воде. Туман, густой, как молоко, скрывал очертания предметов, и тяжкие туши боевых снекк казались в тумане сказочными драконами, по грудь выбравшимися на берег из воды и прилёгшими отдохнуть. Сторожевой же снекки, стоявшей на якоре посреди Невы, было и вовсе не видно.
Биргер зябко повёл плечами, отгоняя промозглую сырость, пробиравшую до костей. Надо же, какой густой туман… На море такого никогда не бывает. Кой чёрт тут найдёшь чего… Однако лошадей необходимо раздобыть, причём срочно.
— Эйрик, ты со своими людьми направо, вдоль реки. Олаф, ты налево. Кнуд, ты поищи за лесом. В селениях пленных не брать, не до того. Как возьмёте первых лошадей, продолжайте путь дальше. Нам нужно посадить верхами как можно больше людей. Всех, если точнее.
— Прости, ярл. Мы что, оставим корабли здесь? Без гребцов? — подал голос Хрольв.
— Именно так. — ярл обвёл взглядом соратников. — Мы не пойдём на Ладогу водным путём. Ладогу мы отложим на потом. Думаю, не стоит оставлять Новгород немецким рыцарям. Чем мы хуже? Имея достаточно коней, послезавтра мы будем в Новгороде.
— Слава ярлу! — хрипло выкрикнул Хрольв, и все дружно повторили:
— Слава!
Биргер ещё раз обвёл глазами хищно горящие глаза своих людей, в которых явственно читалось — ай да ярл! Да он ещё круче, чем мы думали! Поход на Новгород, это вам не Ладога! Вряд ли король Эйрик, по своей всегдашней осторожности, одобрил бы этот план. Но именно так поступают великие воители! Внезапный удар, и ты на коне!
— Всё, пошли! Хрольв, а ты займись обустройством лагеря. Да, выставь двойную стражу. В таком тумане мало ли…
— Туман скоро разойдётся, ярл. Но стражу я выставлю, не беспокойся.
Отряды Эйрика и Олафа уже исчезали в тумане, расходясь в обе стороны вдоль реки. Людей Кнуда было не видно, но по лязгу железа и хриплым, отрывистым возгласам можно было понять, что они тоже вот-вот выступают. Биргер усмехнулся в который раз. Ещё вчера он послал вперёд быструю снекку с посланием, гласившим: «Если можешь, сопротивляйся. Знай, что я уже здесь и пленю землю твою». Снекка будет в Новгороде как раз послезавтра, перед прибытием самого войска Биргера под стены города. Возможно, это излишество, но в данном случае ярл решил пожертвовать долей внезапности ради подавления духа противника. То, что этот мальчишка, носящий громкое имя Александр испугается до мочеиспускания, Биргер не сомневался.
Туман действительно понемногу рассеивался, открывая взору тёмную полосу леса, куда уже втягивался арьергард отряда Кнуда, посланный за лошадьми. Людей Олафа и Эйрика было и вовсе не видно. Биргер зябко передёрнул плечами — надо же, пятнадцатое июля сегодня, и так холодно… Север, он и есть север…
Дикие крики, донёсшиеся из леса, прервали цепь размышлений ярла. Что, чёрт возьми, там происходит?
— Хрольв! Возьми ещё людей и выясни…
Но крики в лесу уже стихли. И выяснять Хрольву оказалось нечего, потому что из леса на приречный луг хлынула лавина всадников, с ходу смяв боевое оцепление шведского войска. Откуда?!
— Гой-гой-гой! — разнеслось в утреннем воздухе.
— А ну, в строй!!! — заорал ярл, выхватывая меч. — Занять оборону у кораблей!!!
Опытные воины уже бежали от костров к кораблям, торопливо строясь в боевой порядок. Ещё буквально несколько секунд, и русскую конницу встретил бы лес опущенных копий. Но этих секунд шведам не дали.
Лавина конницы вломилась в недостроенные порядки шведов, и всё смешалось в единой рычащей, воющей, лязгающей сталью и брызгающей кровью круговерти.
— А-а-а!!! Бей!!!
Со сторожевой снекки, стоявшей на якоре, посыпались стрелы. Князь Александр, крутанув мечом, крикнул через плечо.
— Гаврило Олексич! Займись той ладьей, живо!
— Сделаем, Ярославич! За мной, ребята!
Могучий новгородец, косая сажень в плечах, ринулся к вытащенной на берег снекке, прорубаясь сквозь врагов, как сквозь густой подлесок. Его люди повалили за ним. Достигнув судна, они разом спихнули его в воду и устремились к сторожевой ладье, на ходу пристраивая вёсла в уключины. Ярл Биргер выругался. Ладно… Сейчас, щенок…
— А ну, прикройте мне спину!
Да, этот приём всегда использовали древние викинги, когда ситуация казалась безвыходной. Если сразить вражеского вождя, можно выиграть даже битву, которая кажется безнадёжно проигранной. Один на один, меч на меч!
— Ах-ррр! — швед нанёс первый удар с такой силой, что хватило бы развалить напополам быка. Однако мальчишка устоял. Более того, в следующую секунду ярлу пришлось отбивать его удар, столь стремительный, что Биргер едва успел поймать его.
— Ах-ха!
— Ха!
— Хоп!
Удары сыпались один за другим. Ремень, удерживающий щит, лопнул, и ярл отбросил его, не глядя перехватил рукоятку второго меча, сунутую кем-то в ладонь. Вокруг с остервенением рубились вятшие витязи русского князя и могучие воины из личной охраны ярла.
— Х-ха!
Мелькнувшее лезвие ослепило Биргера, наискосок рассадив лицо до кости. Сквозь багровую пелену он успел заметить, как толпа русских воинов, достигших сторожевого судна, очищает его от хозяев. На стрелков со снекки можно более не рассчитывать.
— Уходим! Корабль на воду!
Биргер даже не заметил, что применил слово в единственном числе. И действительно, спихнуть в реку удалось только один корабль. Последние из телохранителей заслонили своего вождя, и Биргер успел заметить только, как его втягивают на борт чьи-то сильные руки.
— Навались!
Уцелевшие шведы, по двое на весло, навалились так, что вёсла затрещали. Снекка, захваченная русами, не успела убраться с дороги, и окованный позеленевшей медью нос судна с треском вошёл ей в борт, разом скинув в воду всех, кто не успел прыгнуть за борт сам. К счастью, до берега тут было уже шагов тридцать. Русские воины выбирались на берег, шведы же, оставив позади развороченное тонущее судно, уходили вниз по Неве, даже не пытаясь достать стрелами врагов — очевидно, все люди были заняты на вёслах.
— Ярославич… — с выбравшегося на берег Гаврилы Олексича вода лилась ручьями, шлем он потерял, но улыбка была такой, что уши едва не съехали на затылок. — Победа, Ярославич!
— Приветствую тебя, великий дук Михаил!
Король Бела IV Арпад восседал на коне, украшенном богатой сбруей, и выглядел весьма внушительно. Говорил он на латыни, выказывая тем свою учёность.
— И тебе привет, правитель земли угорской! — по-латыни ответил Михаил.
— А это вот и есть молодой дук Ростислав?
— Привет тебе, славный государь! — также по-латыни ответил Ростислав. Михаил ощутил прилив удовольствия — не зря учил сына премудрый боярин Фёдор Олексович, не зря сидел парень над книгами… Не стыдно такого жениха хоть кому предъявить.
— Привет и тебе, славный юноша!
Король Бела развернулся и поехал стремя в стремя с великим князем, приветливо улыбаясь. Михаил Всеволодович отвечал ему столь же непроницаемо-приветливой улыбкой. То, что он не особо заинтересовался личностью Ростислава — плохой признак… Однако не решающий.
— Как прошло путешествие? — король Бела перешёл на русский язык. Говорил он бегло, хотя и с акцентом.
— Слава Богу, всё благополучно, — также по-русски ответил Михаил. — Правда, на самом перевале гроза застала знатная…
— Да, карпатские перевалы, та ещё дорога… — понимающе покивал головой Бела. — А уж зимой… Иной раз караваны с товарами две-три недели пробираются на ту сторону.
— Но по нынешним временам это не так и плохо, — усмехнулся Михаил Всеволодович. — Защитой зимой будут перевалы те.
— О какой защите речь? — чуть поднял брови Бела Арпад.
— Речь о нашествии, что грозит всему христианскому миру, — не дрогнув ни единым мускулом на лице, ответил Михаил.
Король отвёл взгляд.
— Ну, ну… Об этом мы поговорим чуть позже, Михаил Всеволодович. А сегодня отдохните. Ибо вы истомлены дорогой.
Перед путниками на правом берегу широкого Дуная расстилалась во всей красе Буда, ограждённая каменными стенами. Рядом с ней располагалась Обуда, пригород, не вместившийся в каменную ограду городских стен. А за рекой виднелись строения Пешта, города простолюдья…
— Нравится? — перехватил взгляд молодого князя король Бела.
— Красивый город. Очень! — совершенно искренне ответил Ростислав, с блеском в глазах разглядывая башни с флюгерами, новомодное новшество, принесённое немецкими мастерами из своих земель.
— Я рад, что вам нравится, дорогие гости. Мой замок весь к вашим услугам!
— …Значит, так. Калитка будет открыта сразу после полуночи. Как раз его стража. Петли смазаны, не скрипнут. Небо тучится, так что пройдём без звука…
— Да верный ли человек? — перебил князь Ярослав своего разведчика. — Деньги взял, а не сделает?
— Не думаю, княже. Парень жадный да глупый. Серебро брал, аж руки дрожали. Задатку четверть, неужто от остатнего откажется?
— Кто знает… Чай, послухов в таком деле не представишь.
— Сделает, княже. Я так думаю.
— Ладно… — князь Ярослав Всеволодович обернулся к своим людям, укрывшимся в лесной тени. — Слушать всем! Копыта коней обмотать потолще. Всё железо, что брякнуть способно, здесь оставить. У кого в носу свербит, тоже тут останутся. Чтобы ни звука! Сразу после захода солнца выступаем. Готовимся!
Ярослав пошёл по лагерю, раскинувшемуся в леске. Сюда они вошли под самое утро, закончив громадный и скрытный переход под стены Каменца. Гарнизон в городке невелик, мечей в триста. Но рисковать, идя на присткуп, князь Ярослав не хотел. Это дело нужно провернуть как можно быстрее и бескровнее.
Князь ухмыльнулся. Посмотрим, как будет возноситься Михаил свет Всеволодович, когда жена его и сын окажутся в руках Ярослава. Нет, он сделает всё, чтобы ни один волос не упал с головы княгини Елены. Но и Михаил должен постараться о том же.
Муха, жужжа, билась в толстое зеленоватое стекло, не находя выхода. Княгиня Елена наблюдала за ней, не прекращая вязанья — пальцы привычно делали работу, не нуждаясь в подсказке зрения. Елена горько улыбнулась. Ей уже не раз чудилось, что вся она состоит из отдельных частей. Странное ощущение, верно — руки сами по себе вяжут, ноги сами по себе носят тело, глаза тоже сами по себе — вот, пожалуйста, наблюдают за мухой… И мысли сами по себе, бьются в голове, как та же муха, не находя выхода…
Мужчины, как известно, думают головой. Вот и князь Михаил думает день и ночь, пытаясь найти выход. Как вот эта муха бьётся. А толку? Нет выхода…
Женщины, конечно, не приучены думать на такую глубину, как умники-мужчины. Зато они умеют чуять сердцем. Княгиня Елена ничего не сказала мужу, когда отъезжал он в угорскую землю, сватать принцессу Анну за сына своего Ростислава. Однако была твёрдо уверена, что вернётся он ни с чем. И в Мазовии не будет ему подмоги, как и на Волыни…
Муха, устав, присела на подоконник. Окно в толстом свинцовом переплёте не открывалось, намертво вмурованное в оконный проём… Нет выхода.
Нет выхода. Она, Елена, знает это. Русь разделена, и всё в ней само по себе — руки, ноги, голова… И не устоять златоглавому Киеву перед дикой мощью орды. И никому не устоять.
Юрий Михайлович, почивавший после обеда в кроватке, проснулся и заревел — жарко… Тут же проснулась тихо дремавшая подле нянька, заагукала, затетешкала…
— Вот что, Мавра. Погуляем-ка мы с Юриком…
— Знамо дело, матушка! — согласно закивала нянька. — Жара полудённая спала, как не погулять?
Юрий Михайлович уже стоял в кровати.
— Гулять!
— Ах ты мой говорун! — умилилась нянька. Елена чуть улыбнулась, заметив оговорку. «Мой»… Немолодая уже женщина, потерявшая во время мора обоих своих детей, а на войне мужа, привязалась к княжичу, как к последней ниточке, связывающей с жизнью.
— Одевай его, Мавра.
— Уже, уже, матушка!
— Да не тепло одевай-то! Рубашку… Может, не надо штаны?
— Ну! Князь и без штанов, как можно!
Юрий Михайлович вовсю крепился — он не любил штанов, но ради прогулки терпел. Одетый наконец, он воссел на няниных руках, протянув вперёд указующую длань.
— Гулять! Быстро!
Женщины переглянулись и разом рассмеялись.
Жара, весь день царившая на улице, уже спала. Солнце низко висело над горизонтом, готовое вот-вот закатиться. На землю опускался тихий, роскошный летний вечер.
— Благодать-то какая, матушка! — нянька вздохнула. — Так бы вот и жить, и жить…
Елена чуть улыбнулась.
— Не будет таково… Чую я, кончится скоро благолепие наше.
— Да ой, матушка! Не зови лихо! Вот приедет князь-батюшка наш, в Киев заберёт, и агу, и агу… — нянька забавлялась с малышом.
— К маме! На ручки! — требовательно протянул ручонки княжич.
Елена перехватила сына у няньки, прижала к себе.
— Тяжёлый-то какой стал…
Княгиня охнула, пошатнулась, и нянька тут же перехватила ребёнка. Юрий Михайлович испуганно таращил глазёнки.
— Что? Что, матушка моя?
— Ничего… — Елена сглотнула, полуприкрыв глаза. — Ничего, Мавра… Всё хорошо.
— Ой! — нянька, догадавшись, присела. — Ой! Вот радость князюшке нашему!
И тут Юрий Михайлович, опасаясь, что прогулка закончится, так и не начавшись, громко заревел. В самом деле, солнце заходит, сколько можно бабьи разговоры разговаривать!
Кони мягко ступали по траве, и слитный шорох множества копыт терялся в невнятном шёпоте ночного ветерка, шелесте листьев…
— Тихо! — свистящим шёпотом приказал князь Ярослав. — Спешиться!
Небо, закрытое тучами, делало тьму непроглядной. Неясные тени скользили к угловой башне. Длинная и широкая доска, легшая поперёк рва, уже дрожала под тяжестью здоровенных вооружённых мужчин.
— Тсс…
Калитка, предусмотрительно не запертая изнутри, бесшумно распахнулась. Тени одна за другой ныряли внутрь.
— Княже… Можно…
Князь Ярослав, пригнувшись, шагнул в пахнувшее затхлостью нутро сторожевой башни. Внутри, очевидно, никого не было — стражники дежурили на верхней площадке, караулка же находилась не здесь…
— Быстрее! — также шёпотом скомандовал Ярослав. В чернильной темноте открылся серый прямоугольник выхода из башни в город. Эта дверь также была хорошо смазана и не подвела — ни единого звука…
Уже ступая по улицам спящего города, князь усмехнулся. Три сотни ратников стоят в Каменце. Да плюс мужики, вполне годные для того, чтобы махать топорами на стенах. Чтобы взять этот город приступом, потребовалось бы сильно попотеть… А двадцать пять гривен взяли город тёплым. Вообще-то тому парню обещано сто, но зачем он теперь нужен? Покойнику деньги ни к чему… Князь Ярослав никогда не любил предателей. Да и где их любят?
Войско просачивалось сквозь щель калитки, подобно муравьям, собираясь воедино уже по эту сторону городской стены. Ярослав снова усмехнулся. Будь тут не он, а татары, участь города была бы незавидна. Но Ярослав Всеволодович не собирался грабить и жечь городок. Ему нужна была только одна добыча, причём целая и невредимая…
— А-а-а! Тревога! — завопил на сторожевой башне молодой хрипловатый голос, и вслед за этим загремели частые удары железом по железу.
— Да прекрати ты вопить, дурень! — раздался снизу спокойный, насмешливый голос одного из владимирских витязей. — Поздно уже!
Какой простор! Она летела, раскинув руки, чувствуя, как отпускает, удаляется земная юдоль… Она снова была маленькой, беззаботной девочкой, и весь мир лежал перед ней цветущим летним лугом…
Удар! Невидимая стенка грубо прервала полёт. Елена ещё пыталась удержаться в воздухе, но вернувшаяся разом земная тяжесть уже тянула вниз… Нет выхода…
— … Проснись, проснись, матушка моя!
Елена разом проснулась, как будто вынырнула из омута сна. Вокруг всё дрожало от яростных криков и звона мечей. Нянька судорожно прижимала к себе княжича Юрия, спросонья не догадавшегося зареветь.
Дверь в спальню с грохотом упала, и в комнату повалили вооружённые люди, разгорячённые, запалённо дышавшие. Трое тут же нырнули в углы, сноровисто заглянули под лавки. Однако ни один не притронулся к княгине, и даже к няньке с мальчиком — все помнили строжайший наказ…
В дверь тяжело шагнул князь Ярослав Всеволодович.
— Здрава будь, Елена свет Романовна! — Ярослав поклонился. — Вот приехал в гости тебя звать.
— Ты! — голос Елены зазвенел. — Вот как, значит… Вот так, значит?! Так в гости зовут у вас во Владимире?! — княгиня кивнула на одного витязя, не успевшего обтереть меч от крови.
— По-всякому зовут! — твёрдо отрезал Ярослав. — Собирайся, Елена Романовна. Зла я тебе не причиню. Ежели, конечно, супруг твой совсем удила не закусит.
Из Елены будто выпустили воздух. Нет выхода… Нет выхода…
— Одеться позволишь?
— …А у нас водятся медведи, что твоя лошадь!
— Ой! И ты таких медведей убивал, Ростислав?
Принцесса Анна лукаво щурила карий глаз, придерживая белую кобылку, как нельзя лучше подходившую к её летнему наряду — белоснежные кружева и серебристый шёлк. Голову девушка покрыла лёгкой прозрачной вуалью, не скрывавшей роскошной копны её волос. Князь Михаил, наблюдавший издали за молодёжью, улыбнулся — кружит, ох, кружит девка голову бедному Ростише. Это тебе не служанки безропотные, бессловесные — задирай подол и айда… Принцесса Анна на четырёх языках говорит свободно, и язычок что бритва при необходимости…
— Так что насчёт медведей, Ростислав Михайлович? — видя неуклюжую попытку Ростислава отмолчаться, безжалостно вернулась к теме принцесса. Теперь и король Бела улыбался вовсю.
— О, смотри! — воскликнул Ростислав, явно искусственно оживляясь. — Ловчие возвращаются!
— Понятно всё с медведями, — заключила Анна. — Ну что же, князь, сегодня у нас не столь ужасная дичь. А у вас тоже охотятся на лис с соколами?
— Ха! А то! — Ростислав начал расписывать приёмы охоты с соколами по-русски, а князь Михаил в который раз одобрительно хмыкнул. Ну до чего умна девка, надо же… Подрезала парня, едва почуяла, как тот завраться готов, и тут же легко перевела разговор. Знает, что для жениха самое мучительное — перед невестой дурнем выглядеть. Немногие молодые люди прощают такое.
Король Бела тоже вступил в разговор, и князь Михаил поддержал беседу, ставшую оживлённой. Михаил Всеволодович смеялся и шутил, добродушно и непринуждённо, но на душе у князя скребли кошки. Пиры, охоты, а время уходит… Чего тянет король, чего ждёт? Знака свыше? Или… или папского эдикта?
— Всё тихо, княже. Впереди пусто.
— Разведку далеко выслали? — Ярослав смотрел из-под руки на небо, где чёрными точками парили коршуны. Падаль чуют?
Боярин вздохнул.
— Недалече. Как на таком ходу вперёд далеко уйти?
— Но хоть боевое охранение?
— Это да. По обеим бокам идут плотно. Мышь не пропустят.
— И то хлеб. Всем продолжать движение!
Дружина князя Ярослава двигалась спорой рысью, в походном порядке. Заводные кони, нагруженные поклажей, трусили рядом с витязями в поводу. Ярослав повёл глазами в середину колонны, где в носилках о-двуконь ехали женщины — княгиня Елена с княжичем Юрием, несколько ближних служанок… По бокам невдалеке маячили летучие группы боевого охранения.
Князь сглотнул вязкую, тягучую слюну. Солнце жарило невыносимо. Как там княгиня Елена? Не сделать ли привал? Нет, нельзя. Надо двигаться как можно скорее, дабы предупредить возможную погоню.
— Как ты, госпожа моя? — заботливо осведомился Ярослав Всеволодович, поравнявшись с передними носилками. Шёлковый балдахин гасил острые, как горящие стрелы, лучи южного солнца, ветерок шевелил ткань, убавляя зной. Однако всё равно, такие переходы не для женского здоровья…
— Госпожа? — насмешка в голове Елены была явной. — Тогда поехали назад, в Каменец. Таково моё распоряженье, раз я госпожа.
— А вот этого никак нельзя, — проникновенно произнёс Ярослав. — Что с возу упало, Елена Романовна… Да не тревожься ты так. Не татары мы, чай. Всё образуется…
Князь Ярослав оборвал себя на полуслове. Тот же боярин, ведавший разведкой и охранением, во весь опор скакал из головы колонны. Подскакал вплотную, осадил коня.
— Княже, неладно дело. Впереди рать большая, сколько точно, перечесть не смогли. Вроде как засада.
Ярослав поглядел на кружащихся в небе стервятников. Понятно… Птицы, они знаю, где пожива возможна. Доверять надо птицам…
— А ну, вправо идём! Обойти засаду сможем?
— Не знаю, княже. Какая засада.
— Гостей не ждёшь ли, Ярослав Всеволодович? — раздался из носилок голос княгини Елены.
Ярослав глянул назад и длинно, грязно выругался. Из неприметного перелеска, который отряд владимиро-суздальцев только что миновал, выезжали всадники. Много, ох, много… Настигли таки. Как?!
— А ну, к бою!
Колонна, сплошь состоявшая из опытных витязей и кметей дружины княжьей, быстро и уверенно перестраивалась из походного порядка в боевой, забирая в середину носилки с княгиней и прочими. Три тысячи витязей сила немалая. Можно было бы и больше собрать, но ведь не воевать собирался князь Ярослав, в самом-то деле! Исполчиться всей силой, в немалую деньгу встанет. А тут тихо-мирно всё было…
Впереди тоже показались всадники. Ощетинившуюся копьями владимирскую рать окужали, уверенно и быстро. Князь Ярослав сплюнул — противников было никак не меньше двенадцати тысяч, если не все пятнадцать. Нет выхода…
— Привет тебе, великий князь Ярослав Всеволодович! — прокричал такой знакомый голос. Князь Даниил Романович выехал впереди своего войска. — Подъезжай сюда, разговор есть!
Ярослав, скрипнув зубами, толкнул коня пятками и устремился вперёд — воины едва успели расчистить перед ним дорогу.
— Слушаю тебя, Даниил Романыч, — подскакав вплотную, князь Ярослав заставил себя улыбнуться, но улыбка, прямо скажем, вышла не очень — больше похожа на оскал.
— А что непонятно? — удивился Даниил. — Дошло до нас твоё озорство. Слава Богу, успели…
— А там чья рать? — кивнул головой Михаил.
— Сводный брат то мой, Василий из Холма. Не о том мы говорим, княже. За такие игры, что ты ведёшь…
— Игра, она и есть игра, — отрезал Ярослав. — И потом, Каменец место ненадёжное. Не о себе забочусь, о благополучии семейном князя Михаила… Дабы от ненужных шагов уберечь…
Князь Даниил не выдержал, рассмеялся.
— Да ты понаглее братца своего будешь, земля ему пухом… Если б не татары, другой был бы у нас разговор. А так — три тысячи гривен за беспокойство, и ступай с Богом. Сестра раздумала в гости к тебе ехать.
— Ну что ж, видать, не судьба. Но насчёт гривен ошибся ты. Не думаешь же ты, что взял я в поход сей такую казну?
— И этот вопрос решим, Ярослав Всеволодович, — Даниил уже откровенно забавлялся. — По Русской правде старинной, за гривну долгу берут коня. Три тысячи коней лишних есть у тебя?
— О как! — теперь злую ухмылку Ярослава уже невозможно было спутать с улыбкой. — А сколько голов людей своих отдашь за тех коников?
— Не хотелось бы, Ярослав Всеволодович, — князь Даниил перестал улыбаться. — Однако ежели больше никак, то придётся. И кто, интересно, будет тогда князем в землях Владимирских?
— Нет у меня лишних коней! — зарычал Ярослав. — И серебра столько нету с собой! Ну да для тебя и братца твоего найдём чего-нито!
— Так я же сразу понял, Ярослав Всеволодович — очень ты умён, и всё сообразил с полуслова…
— Великий бан Михаил к королю!
Князь Михаил шёл широкими шагами, и шаги эти гулко отдавались под сводами королевского замка. Охрана, закованная в немецкие латы с головы до пят, отдала честь тяжёлыми алебардами — никто не посмел бы преградить дорогу столь знатному гостю.
В рабочем кабинете Белы Арпада гулял сквозняк — окна были распахнуты настежь. Ветер шевелил бумаги, разложенные на столе и придавленные разными фигурками зверей и людей, изваянных из бронзы и камня. Король сидел в одной рубахе, вытирая шею большим вышитым платком.
— А-а, дорогой гость! Прошу садиться!
— Здрав будь, славный король! — Михаил присел напротив хозяина. — Прости, что беспокою. Однако пора охот да пиров несколько затянулась. Хотелось бы наконец определиться.
Король удивлённо поднял брови.
— К чему такая спешка, Михаил Всеволодович? Я от своих слов не отказываюсь. Свадьбе быть…
— Нимало не сомневаюсь в словах твоих. Хотелось бы только уточнить — когда?
Бела поджал губы. Помолчал, побарабанив пальцами по столу.
— Не сейчас, — решился он наконец. — Попозже.
Уточнять, почему, князь не стал. Была бы причина, слова найти нетрудно.
— Ну что же… — Михаил Всеволодович встал. — В таком случае, позволь поблагодарить тебя за гостеприимство. Более задерживаться нам никак невозможно, извини за прямоту.
Король Бела передвинул пресс-папье, не глядя на князя.
— Да, Михаил Всеволодович. Дела обстоят именно так. Прости, если спрошу лишнего — что случилось?
Михаил чуть улыбнулся. Всё равно ведь узнает…
— Дома непорядок. Нельзя хозяину чересчур долго в отлучке быть.
— Ну вот… — Бела Арпад огорчённо поцокал языком. — Ещё и непорядки к тому же…
«…А в лето шесть тысяч семьсот сорок седьмое вновь терзали землю русскую безбожные орды батыевы, и сожгли они города Муром, и Чернигов, и многие городки у мордвы тоже, и Городец на Волге…»
Перо привычно выводило буквы, слагая их в слова. За долгие годы летописания Савватий уже настолько привык к своему делу, что рука действовала подобно умному коню, способному привезти повозника к родному дому и без его участия. Рука действовала сама, почти не мешая хозяину думать.
Действительно, по сравнению с той страшной зимой, когда впервые нагрянули на Русь татарские орды, прошлый год был спокойным. Поганые как будто приутихли, растеряли пыл первого удара. Правда, совсем набегов избежать не удалось — город Муром, к примеру, избежавший общей участи в зиму нашествия, был взят монголами и сожжён, а все жители его перебиты. Такая же участь могла постигнуть и Чернигов, и лишь благодаря хитроумию и решительности князя Михаила Всеволодовича удалось спасти народ, не дать ему погибнуть в геенне огненной… Да ещё вот немцы Псков взяли. Всё это, однако, было едва ли не привычным укладом жизни. В самом деле, и до Батыя половцы не раз брали отдельные города, жгли и разоряли. И междуусобица была не в диковинку русичам. Всё это было, и поговаривали многие, что, мол, самое тяжкое пережили…
В Ростове, равно как Угличе, не столь пострадавшим от нашествия, жизнь и вообще на первый взгляд вернулась в старое русло. Но так только казалось…
Толстая старая кошка в два прыжка, через лавку, с трудом взобралась на стол. Савватий отложил перо, почесал животное под подбородком, и кошка благодарно заурчала. Летописец вздохнул. В это лето Ирина Львовна впервые не принесла котят, что свидетельствовало о скором окончании кошачьей жизни.
— Ты нынче не помирай, а? — проникновенно попросил Савватий. — Кто мышей ловить будет? Все книги порушат тут…
Кошка ободряюще подмигнула Савватию. Дескать, не унывай, человече. Все там будем, кто раньше, кто позже. И мышей ловить охотники найдутся, даром, что ли, нарожала я вам тут множество котят за столько лет…
Раздались быстрые, решительные шаги, и в библиотеку стремительно вошла княгиня Мария. Савватий невольно отметил, как изменилась походка госпожи. Когда-то лёгким пёрышком влетала она, резвой девчачьей побежкой. Сейчас походка сделалась размашистой, твёрдой. Хозяйка… Крепкая хозяйка… Одна всему хозяйка…
— Здрава будь, матушка! — поклонился летописец, встав из-за стола.
— Да вроде здоровались уж? — Мария присела на лавку.
— То вчера было… — улыбнулся Савватий.
— Да? Я и не замечаю… Бегут дни-то, как вода… Вот тебе дело, Савватий, — Мария выложила на стол целую кипу записей. — Эти вот переписать на тонкой бумаге, голубиной почтой пойдёт в Белоозеро, в Новгород да Киев… Эти вот перебелить на пергамент, после мне на подпись и под печать… Это на немецкий переведи, да запиши на самом лучшем пергаменте, из того запаса… А вот эти можешь так разослать.
— Сделаем, матушка, — Савватий разглядывал черновики. Записи были всё больше торговые. Хлеб, соль, железо, пенька… Всем теперь сама занимается княгиня Ростовская, за отсутствием мужа. А вот и тот документ, который на немецкий перевести требуется…
— Немцам меха продать хочу, — поймала взгляд Савватия княгиня. — Нынче ни за какие товары меха отдавать не стану, токмо за серебро да злато. А за товары пусть товары берут. Не любо, айда назад.
— Круто ты с купцами, госпожа моя, — улыбнулся книжник. — Не разгонишь так-то всех?
Мария долго молчала, гладя кошку. Ирина Львовна мурчала вовсю, наслаждаясь.
— А обильной торговле и так конец скоро, отче. Вениками будут торговать, да лаптями. Лапти на веники менять.
Теперь помолчал летописец.
— Думаешь, матушка, обложат поганые всех непосильной данью?
Мария усмехнулась.
— А ты думаешь иначе?
— …За Елену спасибо, конечно. Но всему же есмь границы!
Князь Михаил был грозен. Другой бы испугался, но на князя Даниила Романовича этот вид нимало не действовал. Найдёт коса на камень, косе же хуже будет.
— И тем не менее таковы есмь условия мои. Признайся уже, что не удержать тебе в одиночку Киев.
— И потому следует его тебе передать?!
— Именно так. Или мне, или Батыге. Третьего пути нет у тебя.
Князь Михаил сверкнул глазами, но взгляд его отразился от невозмутимого лица Даниила.
— Думаешь, забыл я, как ты меня тогда со стола киевского вон? Да ладно бы только так, а то ведь и из Галича вон, да в Перемышль… Так что давай не будем, Михаил Всеволодович. Привык у других подмётки резать, а как насчёт своих?
Из Михаила будто выпустили воздух.
— Ладно… Будь по-твоему. Сейчас одна задача впереди всех, как Батыя отбить.
— Ну вот и хорошо! — Даниил откинулся к стене, полуприкрыв глаза. — Передачу престола оформим прилюдно, чтобы народ не волновался. И так неспокойно в Киеве. Ты когда к Кондрату-то опять собрался?
Князь Михаил помолчал.
— Да вот уже поеду. Никак без подмоги не устоять нам.
— С казной поедешь?
Михаил Всеволодович насмешливо улыбнулся.
— Нет, тебе оставлю. Не жирно будет поверх Киева?
— Да ладно… — Даниил чуть поморщился. — А Елена, воля твоя, пускай пока в Холме погостит. На обратном пути заедешь.
Даниил совсем прикрыл глаза.
— Устал я, Михаил Всеволодович… Так о чём мы, то бишь… Да, насчёт сестры. Незачем её сюда, в Киев, в осаду. И в Чернигов тем паче.
Михаил угрюмо смотрел в стол, сцепив руки в замок перед собою.
— Тут ты прав.
— Значит, так. Владыку не беспокоить, записок никаких не оставлять. Всё сделать тихо.
Человек, к которому князь Михаил обращался, был весь какой-то серый, незапоминающийся. Рот, нос, борода так себе… а где лицо-то? И глаза как у варёной рыбы, ей-ей. Впрочем, человек так привычно, умело прятался в тень, что и глаз было не разглядеть.
— Значит, непременно в нужнике, Михаил Всеволодович? — прошелестел невнятный голос серого человека.
— Крайне желательно, — усмехнулся Михаил.
Человек пошевелил пальцами. Вот пальцы у него были приметные — мягкие, гибкие, чем-то напоминающие паучьи лапки. Руки профессионального ката.
— Держи! — понял жест Михаил. — Остальное после.
Мягкие пальцы проворно сгребли кошелёк, и тот исчез как будто бесследно — вот только был, а куда девался, непонятно.
— Как скоро? — прошелестел человек, вставая.
— Чем скорее, тем лучше.
Когда человек ушёл, князь Михаил расслабленно откинулся к стене. Что ни говори, а общение с этим типом напрягало. Нет, разумеется, он не боялся. Дело ли великому князю бояться мастера тайных убийств? Кругом верная стража, только пальцем шевельни… вон и колоколец незаметный подвешен…
Князь Михаил усмехнулся. Да уж. Не факт, что успеешь позвонить в колокольчик. И опасаться этого человека определённо не лишнее, будь ты хоть сам папа римский. Тут надо или бить сразу, внезапно и молча, или… да пёс с ним. Неприятный человек. Но как иначе образумить патриарха Иосифа? Да и оскорбление персоны великого князя не звук пустой, спускать такое нельзя. Да, это устрашение, и никак иначе.
Владыка Иосиф последний раз щёлкнул счётной косточкой, записал результат и закрыл абак [счётное устройство, прообраз современных счётов. Прим. авт.]. Он пребывал в отличном настроении. Нет, что ни говори, а из этой варварской страны вполне можно извлекать пользу. Вот, пожалуйста, какая сумма выходит…
— Евстигней! Евстигней, ты что, уснул?
Нет ответа. Владыка Иосиф уже настолько привык к тому, что секретарь всё время находится рядом, подобно бесплотному духу, что отсутсвие его казалось чем-то неестественным — в самом деле, не может же исчезнуть пол под ногами?
Иосиф вышел в коридор, огибающий патриаршие покои. При виде владыки стражники в чёрном одеянии отдали честь. Владыка завёл этот обычай сразу по приезде. Действительно, варвары уважают только силу, и вид многочисленной стражи в чёрных монашеских одеяниях был внушителен.
— Евстигнея не видели?
— Не выходил, владыко!
Иосиф ещё раз оглядел все покои, но секретаря и след простыл. Странно… Однако, работать надо. Бумаги ненаписаны лежат…
Владыка вздохнул, собираясь сесть за стол, но внезапно ощутил немалую нужду. Двинувшись к сортиру, он ещё успел подумать — надо сделать строгий выговор секретарю за самовольную отлучку…
В сортире, пристроенном в конце коридора, горели две толстенные восковые свечи, ежедневно заменяемые служкой (свечей хватало на сутки). Запах нечистот перебивался благоуханием шафрана — владыка был воспитан в Константинополе.
Митрополит всея Руси Иосиф уже собрался было присесть над тёмным отверстием, но внезапно резко наклонился к нему лицом, разглядывая. Там, в глубине, виднелся другой зад.
— А-а-а-а!!! — забыв про сан, завизжал Иосиф.
Всё поплыло перед глазами, и дальнейшее владыка помнил плохо — кто-то брызгал в лицо водой, кто-то суетился, вытаскивая труп несчастного Евстигнея из отверстия сортира…
— Здесь выгружай!
Савватий отложил перо, выглянул во двор. Мужики, как муравьи таскали мешки в амбары — один подставлял спину, другой, натужась, накладывал здоровенный куль с зерном.
Да, окрепло, поднялось хозяйство Ростова. Кобылы, розданные крестьянам под залог два года назад, уже огулялись и принесли жеребят, и через пару годков прирастёт хозяйство новой тягловой силой. А там и ещё подрастёт приплод, от старых и новых кобылок, и ещё…
Савватий усмехнулся. Если будут они, те годы. Если дадут поганые покой истерзанной земле русской. Так ведь не дадут…
Там, в степи, копится страшная сила. И нет нужды гадать, куда обрушится первый удар. Конечно, на Киев.
И нет теперь на Руси силы, способной отразить нашествие. Нет силы. Или пока что есть?
Наверное, ещё и сейчас можно было бы наскрести рати, достаточные для разгрома орды. Туров с Пинском, большое и сильное Галицкое княжество, Волынь, Полоцк со владениями, и Господин Великий Новгород… И, конечно, сам Киев и великое княжество Черниговское — уж Михаил Всеволодович встанет на борьбу без колебаний. Тысяч сто пятьдесят ратных людей, если не больше. Если и не в чистом поле, то под стенами Киева зубы обломать Батыю вполне можно.
Во дворе возник шум, крики и ругань разносились в ясном осеннем воздухе. Савватий снова выглянул в окно — два мужика схватились за грудки, рубахи трещали. И это на княжьем дворе…
Летописец вздохнул. Нет, не бывать такому. Не будет великого объединения перед лицом даже самого опасного врага. Свои болячки и обиды свет застят. Потому и князь Михаил Всеволодович ищет подмоги у ляхов да угров, что на своих, русских, надежды никакой.
Старая, толстая, но по-прежнему белоснежная кошка тяжело вспрыгнула на лавку, затем на стол, потёрлась головой о руку книжника. Савватий погладил кошку, она негромко замурчала в ответ.
— Ну мы-то с тобой никогда не ссоримся, правда?
Ирина Львовна в ответ прижмурила глаза. Ясное дело, человече, чего нам делить? Мыши мне, книги тебе…
Ветер шевелил седую от ковыля степь, гоня волны, точно по воде. Солнце, нещадно калившее землю всё лето, утратив свирепую силу, посылало последнее тепло. Да, здесь, в низовье великой реки Итиль дыхание зимы пока не ощущалось. Невдалеке маячили нукеры личной охраны, ещё дальше виднелся табун пасущихся коней. Сыбудай прикрыл глаза. Степь… Великая степь от края до края. Благословенная степь…
Да, старый монгол любил степь. Все монголы должны любить степь, ибо степь есть колыбель монгола, его дом и могила. В степи всё честно. Здесь всё решают ум и сила. Слабому здесь не место. Это в дремучих лесах Урусии слабый может затаиться, как змея под камнем. Уйти в болота, как водяной уж. В степи слабому не укрыться, не сберечь своих стад, своих жён и детей и саму свою жизнь.
В памяти снова всплыло — костёр на берегу золотого Онона, освещающий лицо с узкой, как клин, бородкой.
«Весь мир должен принадлежать нам, Сыбудай. Вся степь, от края до края, будет заселена нашими потомками, а все другие степные народы будут служить нам табунщиками»
«Но мир не ограничен степью, Тэмучжин»
«Да, это так. Но и лесные народы не уйдут из-под нашей руки. Да, лес не место для монгола. Монгол должен жить в степи. Но дань платить будут все, в какие бы дебри не забрались»
Пламя плясало в раскосых глазах.
«Скоро я приму новое имя, Сыбудай. Но мечта моя неизменна. Мир велик, но не бесконечен. И когда-нибудь копыта монгольских коней ступят в воды последнего моря, за которым ничего нет»
Сыбудай сглотнул. Чингис… Пусть тебя нет. Но мечта твоя жива. Пока жива. Пока не все монголы зажрались сладким урюком и апельсинами, возлежа на шёлковых подушках. Молодой Бату и старый Сыбудай омоют копыта монгольских коней в водах того последнего моря.
Позади послышался звук копыт, и старик открыл глаза. Бату-хан подъезжал к нему шагом, неспешно.
— Пришло письмо из Харахорина, Сыбудай. Наш поход одобрен.
Глаза Сыбудая сверкнули.
— Значит, не совсем ещё китайский дракон овладел разумом нашего Угэдея. Там, в Урусии, уже вовсю идут холодные дожди, предвестники снега. Надо спешить. Через месяц мороз построит нам переправу под стенами Кыюва!
— Давай, давай!
Осенний рассвет неохотно занимался над серой гладью Днепра. Владыко Иосиф нервно сплетал и расплетал пальцы, наблюдая за погрузкой длинной ладьи. Хватит с него. До недавнего времени он полагал, что можно что-то исправить в тёмных душах грязных дикарей. Что сан архипастыря всея Руси что-то значит для жестоких и подлых правителей здешних мест. Но страшная гибель наперсника Евстигнея, почитавшего своего патриарха больше жизни, окончательно убедила его, Иосифа, в тщете всяких усилий. Так пусть же кара Господа обрушится на эту нечестивую землю.
— Осторожней!
Чернецы сновали туда и сюда, загружая судно припасами. Казна владычная, извлечённая из тайного места, надёжно уложена на дно ладьи. Да, труды не пропали даром, тут одного золота пудов десять, да сколько серебра…
— Владыко! — прервал размышления Иосифа один из стражей.
К пристани не спеша приближался большой конный отряд, явно из дружины князя Михаила. Скулы Иосифа свело. Не успел… Надо было с вечера грузить… И ночью отплыть, вот что…
— Ну здравствуй, владыко, — князь Михаил глядел на архипастыря не слезая с коня, и Иосиф ощутил гнев.
— Где почтение твоё, князь Михаил?
— Было такое, каюсь, да всё вышло, — невозмутимо ответил князь. — Далеко ли собрался?
— Как ты смеешь! — возвысил голос владыка, и дюжие охранники в чёрном взялись за рукояти мечей.
— А ну молчать! — тоже повысил голос Михаил. — С казной удрать собрался, тайно? Эй, вы, олухи! Мечи бросить наземь, сами на колени! А то ведь я вас в полон брать не велю!
Дружина князя разом вымахнула мечи из ножен. Охранники владыки заколебались — перевес численный десять против одного, да верхоконные против пеших, да не простые бойцы, витязи дружинные… Никаких шансов.
— Ну! — рявкнул Михаил.
Мечи полетели на землю, и здоровенные парни в чёрных шёлковых рясах пали на колени.
— Этих вязать! Лодью обыскать!
Княжьи кмети подскочили, взяли разом присмиревших чернецов. Никто не посмел и пикнуть, слишком близко сверкали холодной сталью мечи. Михаил наконец спешился.
— Давно я ждал подобного исхода, пастырь. Знал, что кинешь ты паству свою. Ну что ж… По крайней мере не приходится злато-серебро по ухоронкам искать. Злато-серебро то Руси нужно.
— Ну и как мы будем решать, кудлатый? Недоимка у тебя…
Никита молчал, угрюмо разглядывая узоры на ярко блестевшем нагруднике доспеха. Небось, один этот нагрудник дороже всего хозяйства Никиты стоит…
Сборщик податей сидел за столом, вынесенным во двор по случаю последней ясной погоды. Скоро, должно быть, уже со дня на день придут холода, зарядит серый бесконечный дождь…
Отряд бравых молодцов в начищенных доспехах стоял на страже. Рядом переминались жители сельца Семидолы, ожидавшие своей очереди к сборщику дани. Все должники.
— Я уже сдал.
— Кому сдал? Забыл, на чьей земле живёшь? Уложения не знаешь?
— Больше нет у меня.
— А меня не волнует, есть или нету. Ты должен, и ты отдашь. То, что вы тут сдали князю Михаилу, это ваше дело. Ныне тут князь Даниил хозяин, и ему вы обязаны дань платить.
— Больше нет ничего, — тупо повторил Никита, по-прежнему разглядывая нагрудник стража. Умом он понимал, что надо бы сейчас рубаху рвать на себе, слёзно голосить, в ногах валяться… Но внутри смерда что-то заколодило, и мысли выходили бездеятельные, холодные, как уж: прошуршал и исчез…
— Хорошо. В таком разе лошадёнку мы твою изымем, равно и прочую скотину. Слышишь, ты, смерд?
— Берите… — хрипло произнёс Никита, ощущая, как наваливается безразличие. В самом деле, сколько можно? Тянешься, тянешься…
— А пахать-сеять весной как будешь?
— Думаешь, на том свете тож мужиков пахать заставляют? — Никита наконец прямо глянул в лицо сборщику. В лице того что-то дрогнуло, но только на мгновение. Через секунду выражение лица стало прежним — наглая ухмыляющаяся рожа…
— Ладно… Ты хозяин, тебе видней. Эй, ребята, айда во двор к этому!
— … Князь Михаил Всеволодович черниговский полк вывел из Киева, а Данило Романыч галичан своих не прислал. Разве это дело?
Воевода киевский Дмитр в сердцах бросил на стол свиток со сломанной печатью. Действительно, в Киеве сейчас оставался только собственный гарнизон. Согласно договору меж двумя великими князьями Киев отходил во владение Даниилу Галицкому, и войско Михаила ушло восвояси, в Чернигов. Двадцать первого ушло, а сегодня…
— Никита, какое сегодня число?
— Третье ноября, Дмитро Войкович!
— Вот… Вторую седьмицу рать не может довести Данило Романыч!
Воевода нервно заходил по комнате.
— Слышь, Никола… Давай-ка пиши письмо князю Данило.
— Так вчера писал…
— Ты делай, что велят, а не болтай! — поднял голос воевода. — Разговорчив больно…
Писец, не споря больше, вытянул из кипы лист пергамента, вопросительно посмотрел на начальника.
— Во-во, — одобрил Дмитр. — И на малой бумажке перепишешь, с голубиной почтой пошлём.
Никита разгладил на столе пергамент, обмакнул в чернильницу гусиное перо.
— Кланяемся тебе, великий князь, и молим… — начал диктовать Дмитр Войкович, размеренно проговаривая слова. — Написал? Кланяемся и молим, да… Пришли нам войско твоё как можно скорее, ибо нападения поганых ждать следует, как токмо встанет лёд на Днепре. На Днепре… Написал? И произойдёт сие не позже, чем через седьмицу, ежели не раньше…
Забухали сапоги за дверью, и в горницу с разбегу влетел парнишка-гонец.
— Воевода! Шуга пошла по Днепру! Велено сказать…
— Точно шуга, не татары? — обернулся к гонцу Дмитр.
— Так… это… — парень был сбит с толку.
— А я уж думал, татары в Киеве, так ты орал. Выдь за дверь! Там пожди! — отрубил воевода.
Когда гонец вышел, Дмитр Ейкович снова обернулся к столу, где замер с пером в ожидании писец Никола.
— Исправь там, Никола. И встанет Днепр уже завтра, четвёртого числа то есть. Ибо пошла сегодня по воде ледяная шуга… Написал? Дату поставь. Так, давай сюда… Ну… Всё вроде…
— Мы понимаем твоё беспокойство, Михаил. Но и ты пойми: собрать сорок тысяч воинов дело нешуточное.
— Время, Кондрат, время! Как токмо встанет лёд на Днепре, поганые возьмут в осаду Киев, и что тогда? Надобно войско укрыть за стенами городскими!
Пламя множества свечей озаряло обширный зал. Вот интересно, подумал Михаил. Летом, когда были мы тут с Ростиславом, и солнце било в цветные витражи окон, весь этот зал выглядел таким нарядным, праздничным… Сейчас, в свете свечей, он казался мрачным и угрюмым. И сами витражи при освещении с изнанки выглядели тёмными и тусклыми. Многое выглядит иначе, если осветить его с изнаночной стороны…
— Собрать такое войско стоит очень дорого, — подал голос воевода краковский, и сидящие дружно кивнули. Михаил усмехнулся. А то он не знал, что прежде всего свербит у господ этих.
— Расходы я готов возместить в полной мере. Серебром и золотом.
Среди сидящих возникло оживление.
— Это другой разговор, Михаил Всеволодович, — Конрад Мазовецкий обернулся к епископу. — Как, ваше преосвященство?
— Святая церковь учит помогать в беде ближнему своему, — подал голос епископ. — Разумеется, когда ближние те не жалеют средств для своего спасения.
— Ну вот и ладно! — подвёл итог Конрад. — К королю Бела поедешь, князь?
Михаил покачал головой. Хорошо, конечно, было бы присовокупить к сорока тысячам Конрада ещё и полста тысяч, если не больше, воинов Арпада. Куда как хорошо… Однако момент упущен.
— Нет времени, Кондрат. Как соберёте войско, пойду назад не мешкая единого часа. Должно, князь Даниил уже с полками своими в Киеве, надобно успеть и нам тоже.
От рёва верблюдов, скрипа колёс и ржания коней шумело в ушах. Бату-хан, восседая на белом скакуне на вершине степного кургана, разглядывал движущееся войско. Всё доступное взору пространство от края до края было заполнено людьми, повозками и животными, и оттого казалось — это сама степь сдвинулась с места и потекла, медленно, тягуче, неудержимо, чтобы залить огнём и кровью непокорённые покуда земли Урусии.
Там, на Западе, ещё ничего не знают про великий план. А если бы и узнали, то вряд ли поверили бы. Дойти до последнего моря — да пОлно! Это невозможно…
Бату-хан чуть усмехнулся. А если бы даже и поверили, что с того? Сыбудай как всегда прав — они неспособны к совместному отпору, эти бородатые и длинноносые обитатели лесов. Каждый местный вождь будет сидеть в своём городе, пока стены его не проломят китайские камнемёты.
Сзади неспешным шагом подъехал Сыбудай.
— Менгу хочет первым выйти к Кыюву, Бату.
— Мы дадим ему такую возможность, — улыбнулся Бату-хан. — Верно, он хочет лично продолжить так неудачно начавшийся разговор с коназом Магаилом?
Сыбудай тоже улыбнулся в ответ. Оба знали, чем закончился тот прошлогодний разговор. Посланные люди имели двойную задачу: либо склонить Магаила к сдаче города (на что надежды было мало), либо по крайней мере протянуть время и тем обеспечить переправу туменов Менгу на тот берег Днепра. Однако начатую переправу Магаил пресёк решительно и безоговорочно. А затем и послы вернулись к Менгу, в виде страшно обезображенных трупов. Похоже, в застенках коназа из них вытрясли всё, что они помнили со дня появления на свет.
И даже весьма сомнительная победа, которую одержал Менгу под стенами Чурнагива, не могла утолить жажды мщения славного хана, в жилах которого текла кровь самого Чингиса.
— Коназа Магаила нет в Кыюве, мой Бату, — спокойно сообщил Сыбудай. — Есть сведения, что он уехал на запад, просить помощь.
— И кто теперь сидит в Кыюве?
— Кыюв Магаил передал своему родственнику, коназу Данаилу. Однако, как мне стало известно, Данаил ещё не вошёл в Кыюв со всеми своими воинами.
Оба монгола, старый и молодой, встретились взглядами.
— И уже не войдёт, — заключил Бату. — Завтра утром Менгу будет стоять под стенами Кыюва.
Мимо холма уже проползали длинные подводы, гружёные брёвнами и брусьями — деревянными деталями стенобитных машин. Бату-хан вспомнил тот первый штурм Рязани. Да, хорошим мастером был этот… как его… ну, как его…
— Сыбудай, как звали того китайца, что ломал нам стены Рязани?
Лицо Сыбудая было невозмутимо.
— Я не запомнил, мой Бату. Вроде бы его звали, как того китайского змея за пазухой Угедэя. Но какая разница, как его звали? Он хорошо знал своё дело. Всё остальное не имеет значения.
Бату-хан чуть улыбнулся. И опять старик прав. Сейчас в его войске много таких китайцев, присланных из Каракорума людьми Бату-хана. Их задача — ломать стены городов, и какая разница, как их зовут?
Чудовищные великаны, опиравшиеся при ходьбе на ноги и руки, достававшие до земли, уверенно шагали к городу, оглашая окрестности утробным рёвом. Их заросшие грубой чёрной шерстью тела не нуждались в доспехах. Почему так, Дмитр не знал, но был во сне уверен.
— Стрели их, ребята!
Туча стрел со стен Киева достигла чудовищ, но ни одна не поразила цель — стрелы бессильно отскакивали от врага, падали на землю…
— Ворота! Держи ворота!
Однако чудовищные звери, мордами отдалённо напоминяющие людей, не стали тратить время на ворота. Они с ходу полезли наверх, непостижимым образом цепляясь руками и ногами за камень. Ещё миг, и вот уже громадная башка, размером вчетверо превышающая человеческую, появляется над зубцами стены.
— А-а-а!!!
Чудовище взобралось на стену, двумя взмахами колоссальных ручищ разметав ратников, столпившихся возле бойниц, протянуло руку к самому воеводе. Дмитр изо всех сил рубанул мечом по пальцам, каждый из которых был в толщину руки крепкого мужика. Меч со звоном отскочил, и Дмитр Ейкович запоздало понял причину полной неуязвимости чудовищ — они только внешне похожи на живых, внутри же у них металл…
— … Воевода! Вставай, воевода!
Дмитр разлепил глаза, разом выныривая из вязкого омута кошмара, коротый только что видел — надо же, какой страшный сон…
— Что там?
— Рати несметные переправляются через Днепр! Ночная сторожа только что прискакала… И костры сторожевые зажгли!
Воевода встал, стараясь двигаться размеренно. Дёргаться ни к чему… тут надо думать, а не скакать сломя голову…
Парень-вестовой, глядя на неспешно одевающегося воеводу, тоже взял себя в руки, перестал вращать вытаращенными глазами. Он с надеждой смотрел на воеводу. Тысяцкий Дмитр Ейкович, поставленный ныне воеводой над всем городом, он дело знает…
— Подай-ка… — воевода щёлкнул пальцами, и парень с готовностью подскочил, подал меч. Уже поправляя перевязь, воевода криво усмехнулся. Думать надо… о чём? Полки галицкие не подошли, и теперь уже не подойдут — татары не пустят. Сорвать переправу, как в прошлом году, тоже невозможно — Днепр замёрз, лёд свободно выдерживает верхоконного… Наверное, уже и подводы осадные выдержит, если переводить осторожно… Эх, кабы хоть черниговский полк князя Михаила стоял в Киеве!
— Ну пойдём, Торопша, будем глядеть, что там и как.
— Всё, можешь идти!
Гонец поклонился и вышел, неслышно прикрыв дверь. Действительно, за такую весть трудно ожидать награды. Слава Богу, что миновали те времена, когда гонцов за подобные известия сажали на кол…
Князь Даниил ходил из угла в угол, как зверь. Не успел. Не успел! Всё зря, всё напрасно. Стоило добиваться Киева, чтобы так вот глупо, донельзя глупо его потерять… Уж лучше бы стоял в Киеве черниговский полк князя Михаила!
Даниил сел на лавку. Ладно… Спокойно… Не всё ещё потеряно… Гарнизон в Киеве весьма немалый, воевода Дмитр Ейкович опытный… Князь Михаил с войском из Мазовии подойдёт, вместе двинем на Киев… От Чернигова рать подведёт боярин Фёдор, правая рука Михаила… Навалиться разом, прижать к стенам киевским и разгромить…
Даниил криво усмехнулся. Не стоит врать самому себе. Если бы укрыться за стенами Киева, тогда да, можно было бы отразить нашествие… А так… Не даст Батый подойти к Киеву. Разгромят в чистом поле…
— Дозволь войти, княже? — просунул голову в дверь боярин Борис.
— Заходи, Борис Богданович.
Боярин степенно вошёл, поклонился.
— Слышал я, татары под Киевом стали, княже.
— Так оно.
— Рати-то собраны… Как же поход?
— Да какой теперь поход!
— Мы вернулись сюда, великий хан.
Ноздри Менгу раздувались. Он разглядывал стены Кыюва, сложенные из камня. Да, великий город. Этот город больше, чем все виденные ранее города Урусии. И богаче.
— Да, Ноган. Мы вернулись, и больше не отступим. Я знаю, что ты изучил урусский язык. Так вот… Ты возглавишь посольство. Пойдёшь туда, и прикажешь им открыть ворота. Прикажешь, понял?
— Но, великий хан… — Ноган заметно побледнел.
— Не понял… — остро взглянул на него Менгу. — Ты трусишь, Ноган? За тобой стоит мощь всего непобедимого войска Повелителя Вселенной! Иди!
— Да, великий! — склонился Ноган.
Когда Ноган отъехал, Менгу снова принялся разглядывать укрепления города. Да, конечно, каменная стена, это плохо. Однако на сей раз китайцев с осадным обозом гораздо больше, чем было в прошлом походе Бату. И сам обоз огромен — сколько, интересно, там этих стенобитных машин?
Великий хан хищно осклабился. Уже завтра китайцы начнут ставить свои машины, и послезавтра в эти гордые стены с грохотом ударят первые камни. Кстати, хорошо, что вспомнил…
— Дэлгэр!
— Я здесь, великий хан!
— Возьми людей и налови в окрестностях как можно больше урусов. И сразу же начинайте собирать большие камни! Чтобы китайцы могли начать работать, как только прибудут.
— Я понял, о великий!
— … Придёт серенький волчок, тебя схватит за бочок!
— Ой-ой!
Никита смотрел на жену, убаюкивающую Малушу, младшую дочь, и улыбался. Улыбался сквозь слёзы.
Эх, и зачем он не спрятался в лес, когда пришли люди князя Даниила за данью! Мог ведь, мог предугадать, чем дело кончится… Нет, надеялся на что-то? На Божью справедливость, или княжью?
Нет в мире справедливости. Ни у князей, ни у Бога. Не слышат они людских страданий. Забрали у Никиты и коня, и корову с телком нарождённым. А он только стоял и смотрел, как уводят со двора… И хорошо, что стоял. Здоровенные стражи, все при оружии, кулаки что гири, в железных доспехах. Троим односельчанам, оказавшим сопротивление, отбили нутро, и один уж помер.
— Слышь, Никитушка, — тихо спросила вдруг жена, — как мы дальше-то жить будем?
Так спросила, что захолонуло всё внутри. Никита закашлялся.
— Ничего, Бог даст… Зато зерно семенное схоронили, не отдали… А Пров вон всё из амбара выгреб, до зёрнышка, лошадёнку отстаивал, вишь. Так что мы ему семян на посев, а он нам лошадь на пахоту. Вот и вывернемся…
Жена смотрела на него большими, тёмными глазами, и непонятно было, верит или нет. Самому-то себе не верил Никита. Может, и вывернулись бы, да ведь явятся по осени вновь мордовороты — давай оброк… Бесполезно. Нет выхода.
— Ничего, Фовра. Проживём как-нить, — подмигнул он жене, окончательно успокаивая, и та чуть улыбнулась в ответ. Верит, значит.
Резкий свист раздался с улицы.
— Что там за леший… — Никита взялся за потёртый армяк.
Дробный топот копыт, резкие гортанные выкрики, и вслед за этим отчаянный вопль:
— Поганые!
Никита метнулся к окну, затянутому заледенелым бычьим пузырём — ничего не видать! — назад, к двери.
— Фовра! Детей и сама в подпечье! Да сидеть как мыши! — Никита уже подпирал дверь жердиной.
Сильные, властные удары посыпались в дверь.
— Эй, хозаин урус, выхады!
Никита схватил длинный нож и рогатину, торопливо разбил заложенный глиной лаз. Отвлечь… Следы со двора идут во все стороны, и свежих полно, так что не разберут… Подумают, что утекли из дому…
По всей деревне-веси уже сновали всадники в бараньих кацавейках, на низкорослых мохнатых лошадях. Никита нырнул за забор, но его увидели. Сразу двое врагов с радостным визгом ринулись на него, один размахивал арканом, второй кистенём.
— Уррысс!
— Ах ты…! — вся злость, копившаяся в хлебопашце годами, выплеснулась наружу. Внезапно стало легко и радостно. Вот и всё. Отмучился!
Монгол легко уклонился от рогатины, но Никита и не думал поймать его на столь примитивный приём. Он просто пырнул лошадь в бок, и когда лошадёнка встала на дыбы, поймал татарина на рогатину, как медведя. Однако широкое лезвие со скрежетом прошлось по стальным пластинам, скрывавшимся под бараньей кацавейкой, и в следующий миг страшный удар обрушился на голову смерда…
Дмитр Ейкович протёр глаза — невозможно глядеть против солнца на лёд… По сверкающей, выдутой ветрами ледяной глади Днепра гарцевали всадники на низкорослых мохнатых лошадках, гортанно перекликаясь между собой. Да, лёд уже достаточно толст, чтобы выдержать всадника. Но выдержит ли он тяжёлые осадные машины? Вопрос…
Днепр испокон века служил естественной преградой на пути врагов, часто непреодолимой для конных полчищ степняков, не имеющих лодей. Так случилось в прошлом году, когда монголы подошли к Киеву слишком рано. В этом году они исправили свою ошибку. И полчища их, по всему видать, гораздо многочисленнее. Эх, как бы сейчас тут нужен черниговский полк…
Сзади послышался топот, по лестнице на смотровую площадку башни взбирался вестовой.
— Дмитр Ейкович! Там, у Золотых ворот, послы монгольские!
Воевода Дмитр сглотнул. Вот… Вот оно. Момент истины. В прошлый раз решение принял великий князь Михаил самолично. Сейчас вся тяжесть легла на него, воеводу киевского. Надо решать.
— Ну пойдём, Олеша, поглядим на послов.
У Золотых Ворот уже толпилось множество народа, наспех вооружённого кто чем — весть о прибытии посольства облетела город быстрее ветра. На лицах горожан читались различные чувства, все понимали — сейчас решится их судьба.
И снова, как год назад, поднялась решётка, впуская пятёрку послов. У воеводы вдруг возникло пронзительное чувство, что всё, что сейчас происходит, уже произошло. Он знал все слова, которые скажут ему послы. И знал свой ответ. И судьба вот этих людей ему тоже известна. Всех людей — и монгольских послов, доживающих последние часы своей жизни, и горожан, доживающих той жизни последние дни… И ничего изменить невзможно.
— Мы послы от великого хана Менгу, правой руки величайшего Бату-хана! — громко провозгласил сидевший на вороном жеребце монгол. — Где коназ Магаил, ибо имею я слова к нему?
Степняк говорил по-русски бегло, хотя и с сильным акцентом. Толмач… Или научились за это время?
— Великий князь Михаил в отъезде! — ответил Дмитр Ейкович, стараясь говорить громко, чтобы народ всё слышал. — И правителем города Киева нынче князь Даниил Романович!
— Это нам всё равно, — произнёс посол. — Пусть будет Данаил. Где он?
— Его тоже нет.
— Тогда кто правит городом? — чуть удивился монгольский посланник. Теперь уже было ясно, что это не толмач, поскольку поганый говорил от своего лица, ни с кем не переговариваясь.
— Это буду я, воевода киевский Дмитр Ейкович.
По лицу монгола скользнула усмешка.
— Пусть так. Тогда слова великого хана Менгу, а значит, и самого Бату-хана будут обращены к тебе, воевода. Вам следует открыть ворота и тем спасти свою жизнь.
Воевода помолчал. Народ вокруг притих, сжимая оружие.
— В прошлом году Менгу уже делал таковое предложение, насколько я помню…
— Ты не понял, воевода. В прошлом году это было предложение. Вы отвергли его, и мы ушли. Сейчас это приказ, неисполнение которого карается смертью.
Монгол оглядел киевлян ястребиным взором.
— Сказанное одному да услышат все! Или вы открываете ворота, причём немедленно, или никто из вас не останется в живых!
Воевода повернулся к народу.
— Все слышали? А теперь я скажу, киевляне! Каждый в мире сем должен делать своё, судьбой предназначенное. Двум смертям не бывать, одной не миновать. Взять!
— …!!! — взревела толпа.
И снова, как в прошлом году, сдёрнули с коней пятерых степняков, скрутили.
— Вы умерли! — громко, неожиданно спокойно произнёс монгол. По спине Дмитра пробежали мурашки. Ну нет…
— Нет, поганый! Мы ещё живы! И мы будем биться! Увести!
— Где король Конрад?
— Короля нет, великий князь. Он уехал ещё вчера, собирать войска.
Королевский секретарь был бледен, но держался твёрдо. У дверей дежурили могучие стражники в немецких латах. Михаил Всеволодович в бессилии сжимал и разжимал кулаки.
— Мне нужно его увидеть, почтенный. Немедленно.
Золотая монета, положенная на стол, однако, не возымела на сей раз должного действия.
— Король уехал, великий князь. Увидеть его сегодня невозможно.
Михаил задержал дыхание, считая про себя. Так… Ладно…
— Послушай, почтенный Бран. Мне НУЖНО его увидеть. Сегодня прибыл гонец — Киев взят в осаду погаными. Ждать долее невозможно.
Ещё две золотые монеты легли поверх первой. Секретарь заколебался, но только на секунду. С сожалением отодвинул золото.
— Невозможно, Михаил Всеволодович. Только не сегодня. Король сейчас в Торуни, должно быть. Когда вернётся… Думаю, дня через три. Извини, что огорчил тебя, великий князь.
Михаил сжал зубы. Три дня… Три дня осады! Когда важен каждый час.
— Я сообщу тебе, великий князь, — сказал секретарь. — Сразу.
— Да куда ты, раскудрить-тудыть, заноси прямо!
Возле недостроенного камнемёта кипела работа. Потные, распаренные мужики пытались втиснуть массивный каменный блок противовеса на его законное место, трещали ваги и доски, по которым двигали блок.
— Здоров, Елферий! — окликнул воевода, не слезая с коня.
Пожилой долговязый мужик обернулся, утирая пот, подошёл.
— Здрав будь, воевода!
— Я гляжу, трудно тебе. Сам вагой ворочаешь.
— Так не боярин я, Дмитр Ейкович, рук замарать не боюсь. Да и народу маловато.
— Чего молчал? Сказал бы ранее…
— А толку? — мастер махнул рукой. — Всё одно ведь нет у тебя никого путнего, воевода. Все здоровые мужики на стенах. Да и не в здоровье дело — тут порочный мастера нужны, а не абы какой детинушка. Разворотить без ума всё можно…
— Ладно, завёлся. Будет сегодня готово?
— К вечеру беспременно сладим.
— Ну добро. Работайте!
Уже отъезжая, Дмитр услышал треск переламывающегося дерева и отборную ругань. Покачал головой. Вот было же время, и ясно было, что подступят к городу поганые. Что было не собрать заранее машину? Всё второпях…
У Золотых ворот ни ругани, ни криков не было. Рабочие сидели, отдыхали, свесив натруженные руки. Воевода взглядом окинул готовую к бою машину. Массивные дубовые брусья станины прочно опирались на грунт, длинный рычаг грозил небу. На конце рычага свисала на цепях скованная из стальных прутьев корзина. Противовес, составленный из трёх здоровенных жерновов, стянутых вместе стальными полосами, придавал механизму ощущение грозной силы.
— Как дела, Онфим?
Чернобородый, широкоплечий Онфим подошёл неспешно.
— Готово, воевода. Можем в любой момент начать стрельбу.
Дмитр помолчал, подбирая слова.
— Скажи, Онфим… Можно не допустить, чтобы поганые ломали стены каменьями?
Теперь помолчал порочный мастер.
— Смотря сколько пороков они поставят против нас, Дмитр Ейкович. Один, так легко, и два сдюжим. И даже три, ежели постараться. Преимущество у нас, вишь — человек с башни говорит, куда бить, поганым же вслепую придётся…
— А ежели четыре или пять пороков против нашего одного?
Онфим поглядел угрюмо.
— Не в обиду тебе будь сказано, воевода — ты от пятерых крепких ратников в бою отмахнёшься ли?
— Сам же говорил, вслепую…
— А хоть бы и так. Как работать, ежели горшки с огненной смесью один за другим падать будут, беспрестанно? Закидают и вслепую, ежели сила немеряная.
Княжий терем в новоотстроенном Чернигове был сложен из толстых сосновых брёвен, сиявших свежей древесиной. Из щелей кое-где торчал мох, на стенах застыли капли смолы — слёзы дерева… За столом в просторной, почти пустой горнице сидели двое, и на столе том горела одна свеча в кованом железном подсвечнике.
— Да что же это, Фёдор Олексич? Неужто нет никакой возможности помочь им? Ведь Киев это, мать городов русских!
Губы Ростислава дрожали. Боярин Фёдор смотрел на юношу — да, возмужал за последний год князь молодой Ростислав свет Михайлович…
— Невозможно, Ростислав. Разве токмо на крыльях, или подо льдом плавать научить ратников, подобно рыбам.
Ростислав стукнул кулаком по столу.
— Эх, кабы батюшка полк черниговский из Киева не вывел!
Боярин тяжело вздохнул.
— Боюсь, и тогда мало толку было бы. Вот ежели б ещё и галицкие полки подоспели к нему вкупе, тогда может быть… Пустой разговор, княже.
Ростислав медленно поднял взгляд.
— Неужто никакой надежды, Фёдор Олексич?
Фёдор отрицательно покачал головой.
— Разведка донесла — триста с лишком тысяч ратных у Батыя. Сила страшная.
— А как же тато, он ведь за подмогой поехал?
Боярин отвёл взгляд. Долго, долго смотрел в окно, где сгущались зимние сумерки.
— Просто не может смириться он. А придётся.
— Бей!
Длинный, мосластый человек в ватном халате — по виду вроде как араб или перс — одним ударом кувалды выбил чеку, освобождая силу могучего механизма. Рычаг рванулся с такой силой, что цепи, удерживающие корзину с уложенным снарядом, жалобно взвизгнули. Пузатый трёхведёрный горшок, наполненный горючей смесью, с шелестом улетел вдаль, оставляя за собой дымный след, и канул за стеной Киева, где уже бушевал немалый пожар.
— Заряжай!
Ли Фэнь Чжэнь вовсю размахивал руками, управляя своими людьми. Восемь машин, собранных вчера и выдвинутых ночью на рубеж стрельбы, работали слаженно и чётко, одна за другой посылая зажигательные снаряды за стену. Там, невидимый, притаился мощный урусский камнемёт.
— Берегись!
Оставляя за собой жирный шлейф чёрного дыма, огненный клубок нёсся прямо на машину, возле которой стоял Ли. Удар! Бочонок, наполненный смесью смолы и растительного масла разлетелся вдребезги, окатив деревянный щит огнём. Пронзительно завизжал, катаясь по снегу, рабочий из обслуги.
— Помогите ему! Воду сюда, быстрей!
Бату-хан наблюдал, как китайские рабочие заливают водой огонь, не давая ему сожрать деревянную конструкцию машины. Бату усмехнулся. Да тут кроме китайцев уже кого только нет. В войске джихангира служат народы полумира. И скоро будут служить народы всего мира, вот так.
— Бей!
Длинный рычаг снова рванулся, выбрасывая очередной снаряд. Бату усмехнулся. Он уже кое-что понимал в стенобитном мастерстве, насмотрелся… Да, в отличие от Рязани и Владимира этот город имел на вооружении сильные метательные машины. Пожалуй, будь у Бату такой осадный обоз, с каким он подступил тогда к рязанским деревянным стенам, можно было бы уже сворачиваться и идти восвояси. Однако он хорошо подготовился к нынешнему походу, и стенобитных машин в войске у Бату нынче великое множество. Против одного урусского камнемёта у Бату-хана десять.
— Бей!
Ещё один горшок улетел к цели, и не успел он упасть, а рабы, подгоняемые плетью, уже тянули длиннейший канат, взводя механизм для следующего выстрела. Благодаря длине каната они держались поодаль от машины, и огненные снаряды урусов им не грозили. Люди, состоящие при самой машине, прятались за толстыми деревянными щитами, приделанными по обеим сторонам станины для защиты от стрел урусских самострелов и ответных снарядов.
— Бей!
Китайские машины стреляли поочерёдно, чтобы не сбивать друг другу прицел. Бату-хан представил, что сейчас творится там, за стеной Кыюва, и поёжился.
— Эй! — позвал он китайского мастера. Китаец, оставив укрытие, рысью подбежал и склонился в поклоне.
— Как тебя зовут?
— Моё имя Ли Фэнь Чжэнь, о Повелитель!
— Когда ты начнёшь ломать стену, Ли?
— Уже сегодня, Повелитель! Как только подавим вражеский камнемёт, мешающий нам работать!
Словно подтверждая слова китайца, из-за городской стены выпорхнуло пятнышко, понеслось к цели, стремительно увеличиваясь в размерах. И никакого на сей раз дымного шлейфа.
— Берегись!
Раскалённый валун ударил в щит, прикрывающий обслугу орудия. Брызнули щепки, повалил дым и пар от сырого дерева. Китайский мастер побледнел — за этим щитом он только что стоял.
— Метко бьют урусы, э, мастер Ли? — прищурился Бату. — Что, если они сожгут твои машины?
— Если даже они повредят или сожгут пару машин, Повелитель, это их не спасёт! Мы построим новые, и очень быстро! — китаец указал рукой на сваленные поодаль брусья и свежеошкуренные брёвна — запасные детали камнемётов.
— Ты молодец, мастер Ли! — довольно усмехнулся молодой монгол. — Всего ли тебе хватает?
— Пока всего, о Повелитель!
— Хорошо. Работай!
Уже отъезжая, Бату-хан подумал: надо бы запомнить этого китайца… Э, пустое! Всех не упомнишь.
— … Да, мы обещали. Но кто знал, что так всё обернётся. Посылать войска на помощь Киеву сейчас равносильно самоубийству! Никто не вернётся назад.
Пламя свечей било в глаза, до рези. Князь Михаил опустил веки, но и это не помогло: багровый отсвет гулял под опущенными веками, точно отсвет недалёкого пожара… Что-то у меня с глазами, подумал Михаил…
— Пойми нас, Михаил Всеволодович, — мягко, проникновенно заговорил Конрад Мазовецкий, так и не дождавшись ответа. — Мной посланы гонцы к Генриху Силезскому и к чешскому королю Ваславу Железному. Но нужно ещё золота и серебра…
— Весьма сожалею, — прервал князь Михаил, открывая глаза. — Но поход сей вам придётся организовывать на свои.
Епископ краковский пожевал губами.
— Значит ли это, что казна великого князя Михаила Всеволодовича показала дно? Или просто он жалеет средств на священный поход?
— Это значит, твоё священство, что вкладывать деньги в никуда я не намерен, — жёстко ответил Михаил. — Более того, приличные люди в таких случаях возвращают задаток.
— Это невозможно, князь, — голос Конрада тоже стал напряжённым. — Эти деньги потрачены на сбор войска, вернуть их немыслимо.
— Ну я же так и понял, — кивнул Михаил. — Однако отныне все расходы по обороне ляшских и мазовских земель лягут на вас, господа. В конце концов, это ваши земли.
— Речь идёт о помощи Руси, князь Михаил.
— Уже не идёт. Себе бы успели помочь вы, и то хлеб.
Князь Михаил встал, обвёл глазами собравшихся.
— Благодарю за гостеприиимство, господа. И, само собой, за оказанную помощь.
Тяжкий удар потряс стену, и целый пласт каменной кладки разом осыпался, обнажив неровную, щербатую выбоину. Воевода выругался. Надо же… А с виду словно из цельного камня стена вытесана. Ведь яйца куриные в раствор клали, так в древних документах записано. Должно быть, на базар пошли те яйца… Или это время ослабило так кладку древних киевских стен?
Неподалёку торчали обгорелые останки метательной машины. Почерневший каменный блок лежал в окружении головёшек и покрытых окалиной железяк. Дмитр Ейкович горько усмехнулся. Всего на один день отсрочили начало разрушения стен хитроумные машины, созданные порочными мастерами. Прав оказался покойный Онфим — имея силу немеряную, и вслепую забить можно… Да, Онфим. Принял он в тот первый день смерть лютую. Окатило горючей смесью из разбившегося вдребезги горшка, пущенного вражеской машиной. Правда, подскочили к нему, водой залили, а толку? Только лишний час промаялся человек…
Новый удар, и снова сыплются камни из обветшавшей стены. Воевода вдруг ощутил приступ отчаяния. Всё бесполезно. Как заливать водой обгоревшего с головы до ног. Всё, что они делают, способно продлить агонию осаждённого города, не более того.
Сзади послышался топот копыт, и вестовой подлетел на взмыленной кобыле — видно, гнал во весь опор.
— Воевода, беда! Пролом на Ярославовом городище! Поганые на приступ пошли!
— А ну, всех собирать! — рявкнул воевода. — Ночную смену поднять! Все к пролому!
Кони ступали по мягкому свежевыпавшему снегу, и оттого шаг из казался неслышным, несмотря на тихую погоду.
— Повезло нам, княже, — старший из витязей охраны указал рукой на перевал, над которым сияло ярко-голубое небо. — Местные говорят, нечасто такая погода бывает в здешних горах. Зимой на перевале трудно.
— Ничего, Ставр. Бог даст, перейдём, — откликнулся князь Михаил.
— Может, зря проводника не взяли?
— Не в первый раз идём. Обойдёмся.
Князь Михаил лукавил пред собой. Обида толкнула его на спешный отъезд из Кракова, тут не до проводников. Другую же мысль князь давил в себе нещадно, и уже не мог задавить.
Всё бесполезно. Всё. Не устоять златому Киеву, и не устоять всей земле русской. Последние дни князь не раз вспоминал вещий сон — да, именно так! — открывшийся дочери Феодулии давным-давно. Геенна огненная и мрак кромешный… Вот она геенна. И мрак не замедлит явиться.
Строго говоря, визит к королю Бела Арпаду тоже бесполезен. Вряд ли угры двинутся на помощь Руси. Да и поздно уже, похоже, спасать Киев. Но, может, не поздно укрепиться в Волыни? Владимир город крепкий, пусть и деревянные стены у него…
Нет. Бесполезно, всё бесполезно. Под Киевом был бы шанс, никак иначе. Всё остальное мечты, самообман…
Еловая лапа, осыпанная снегом, дрогнула, и снежный ком обрушился на голову князя, прервав раздумья. Михаил отряхнулся, протёр снегом лицо, будто впервые увидев, где оказался. Пора бы уже и отрезветь, княже.
Князь крепко стиснул зубы. Что будет, то и будет. Он должен попытаться.
Между тем безветрие как-то незаметно кончилось, и свежий ветерок уже посвистывал в кронах, набирая силу.
— Надо привал делать, княже! Как бы в темноте в непогоду не угодить на той стороне…
Михаил взглянул на небо. Над перевалом оно ещё сияло яркой голубизной, но позади, на самом горизонте неряшливыми клочьями уже позли с севера тучи.
— Никаких привалов! Ускорить движение! Надобно наискорейше выйти на перевал и очутиться по ту сторону! Иначе заметёт тут, весной кости отроют!
— Зря проводника не взяли, Михаил Всеволодович!
Князь помолчал.
— Может, и зря…
— Мы взяли нижний город, Бату!
Лицо Менгу-хана кривила хищная усмешка. Бату-хан понимал его чувства. Примерно то же он испытывал под стенами того маленького городка на обледенелом холме, Козельска.
— Я рад, Менгу, что тебе удалось. Но каковы твои потери?
Усмешка сменилась оскалом.
— Эти проклятые урусские звери загрызли пятнадцать тысяч моих воинов! Но они ответят!
— Ну разумеется ответят, — Бату уже подсчитывал в уме. Ещё пятнадцать тысяч… Итого больше сорока. А Киев всё ещё стоит, пусть и не весь. Стены Старого города пока держатся.
Бату-хан обвёл глазами собравшихся здесь военачальников. Все были здесь.
— Значит, так. Менгу, ты продолжай биться где стоишь. Гуюк, ты атакуй со стороны реки. Бурундай, ты атакуешь со стороны Золотых Ворот. Джебе, ты идёшь левее. Сыбудай, тебе я доверяю малые западные ворота. Атаковать днём и ночью, впереди гнать пленных для защиты от стрел. Всё!
— Да будет так, Повелитель! — первым ответил Сыбудай, склонив голову. И все ответили разом:
— Да будет так!
Бату-хан уловил острый отблеск в глазах Сыбудая, и еле сдержал улыбку. Этот план и разработал сам Сыбудай. И именно тумены самого Бату-хана, ведомые старым полководцем первыми ворвутся в Кыюв, и соответственно возьмут наибольшую добычу при дележе. При наименьших потерях, кстати. Взять Золотые Ворота, конечно, почётно, но стоить это будет очень, очень дорого.
Молодой монгол не слышал, как уже выйдя из шатра Бату-хана, Менгу обратился к Гуюку.
— Ну, ты понял?
— Да уж! — откликнулся Гуюк. — Сдаётся мне, молодой лисёнок и старый лис обвели нас всех.
— Ещё бы!
Тяжёлая, чёрная земля летела шмотьями из-под копыт коней, двигавшихся неспешной рысью. С неба сыпал мелкий, занудный дождик — даже не то что сыпал, а делал вид…
— Гляди-ка, княже, у них тут в угорской земле и снега-то зимой не лежат!
Михаил промолчал, плотнее закутываясь в кожаный плащ. Угорская земля, летом казавшаяся такой прекрасной и нарядной, сейчас как будто сплющилась под тяжестью свинцового неба, нависшего над головой. И всё кругом было серое и бурое — свинец и ржавое железо, без признаков жизни…
Михаил ещё раз перекрестился и возблагодарил Господа за то, что надоумил их не останавливаться перед перевалом на ночлег. Через седловину они перешли уже в сумерках, и спускались вниз до тех пор, пока кони не отказались идти в кромешной тьме. Дрова тоже пришлось добывать чуть не на ощупь, при свете факелов, вместо воды в котелках натопили снега… Зато ночью, слушая злобное завывание непогоды, настигшей их, все дружно молились. Страшно представить себе, что, верно, творилось в ту пору на северном, подветренном склоне!
— Не встречают нас нынче чего-то, Михаил Всеволодович!
Князь усмехнулся уголком рта.
— Чего нас встречать? Не жениха везём, чай…
Вообще-то Ставр прав. Мог бы выслать людей навстречу король Бела Арпад, если уж самому недосуг. Небось сообщили ему уже, что едет с визитом великий князь Михаил Всеволодович, без пяти минут родственник…
Михаил снова усмехнулся. Разумеется, сообщили. Как и о цели того визита, естественно. Именно потому и нет встречающих.
— Всё равно, княже… — вновь заговорил Ставр. — Невежливо это.
— Много ты понимаешь, — поморщился Михаил. — Это всё для того, дабы настроить меня на ответ, который дан будет, заранее. Чтобы не огорчать излишне.
— Вон уже и Буда видна! — подал голос молодой кметь, едущий впереди.
Действительно, из серой хмари проступали очертания Буды, резиденции угорских королей. Князь даже удивился — да неужели вот эти чёрные, угрюмые строения показались ему летом такими прекрасными?
— Аыыы!
Варлам изо всей силы рубанул по круглому шлему, возникшему над зубцами стены, и шлем расселся под мечом, брызнув красным и липким. Вражеский воин полетел вниз, но на смену ему тут же возник новый.
— А-а-а!
— Лестницу, лестницу вниз скидай, ребята!
Ратники, стоявшие на стене, пытались опрокинуть осадную лестницу рогулинами, но железные крючья крепко держались за камень, и враги лезли и лезли, как муравьи…
— Бе-е-ей!
Укрепления Золотых ворот были устроены ступенчато, и чтобы брать их в лоб, нужно было обладать бесстрашием тех же муравьёв. Ни один европейский военачальник и даже половецкий хан не стал бы класть своих воинов в таком штурме. Но монголы воинов не жалели — нижняя площадка, уже занятая ими, была завалена трупами в несколько слоёв, и по всему было видно, что нападающие были намерены продолжать в том же духе и далее.
— Уррагх!
Ловкий, кривоногий и жилистый монгол в бараньей кацавейке спрыгнул на полощадку рядом с Варламом, на лету отбив его меч. Однако в следующий миг меч сотника Мстиши рассадил монголу плечо, и поганый, воя, осел на помост, густо заливая его кровью.
— А-а-а-а! Бе-е-е-ей!
Звон и лязг железа, дикие крики своих и чужих — всё слилось в единый однообразный рёв. Пот заливал глаза, и оттого Варламу казалось, что враги наступают единой многоголовой и многорукой массой, уже переливающейся через край…
— Наши!!!
На площадку уже валом валили витязи кованой рати в сверкающих доспехах, рубя врагов направо и налево. Спустя несколько секунд площадка оказалась очищена, и железные когти штурмовой лестницы, скрежетнув, отцепились от края бойницы.
— Ну, ребята, как вы тут? — сам воевода Дмитр стоял перед Варламом.
— Спаси тя Христос, Дмитр Ейкович! Совсем уже было одолели нас!
— Ну, ну, одолели! Держаться! Бей их!
— Воевода! Беда! Ляшские ворота пали!
— Нападай! Ну!
Молодой парень, сделав зверское лицо, ринулся с дрыном наперевес так, что, казалось, проткнул бы медведя или быка. Однако опытный сотник играючи отклонил учебное копьё, и в следующий миг парень уже лежал на земле, хрипя и кашляя.
— Плохо! Вставай, Горян! Нападай! Э-э… Отставить! Здрав буди, Данило Романыч!
При виде князя новобранцы, проходившие обучение на площадке, вытянулись, перестали махать палками, изображавшими копья и мечи.
— Продолжайте, продолжайте! — Даниил поднял руку. — Как успехи, Немир?
— Да… Так себе, княже, — сотник подошёл ближе, вытирая руки куском холстины. — Ежели бы ещё месяца три парней погонять, был бы толк…
— Нет у нас трёх месяцев, Немир… — вздохнул Даниил.
— А сколько есть? — помедлив, спросил сотник.
— Малой, что ли, такие вопросы задаёшь? — внезапно рассердился князь. — Давай, работай!
Провожая своего князя глазами, сотник покачал головой. Совсем нервы никуда у князюшки. Переживает…
На стене славного града Галича работа кипела вовсю — стучали топоры, мужики перекликались зычно, пахло свежим деревом.
— Здрав будь, княже! — старшина плотников воткнул топор прямо в бревно частокола.
— Как дела идут, Глеб?
— Сам погляди! Ладно ли?
Князь высунулся в бойницу, проверяя работу. Из половины бойниц уже косо, крест-накрест торчали наружу длинные толстые жерди, заострённые на концах. Идея принадлежала самому князю — такие жерди должны были не позволить приставить осадные лестницы вплотную к стене.
— Думаешь, княже, не одолеют поганые сии рогатки? — неожиданно тихо спросил старшина Глеб.
— Да леший вас всех задери! — неожиданно для себя самого взорвался князь Даниил. — Нельзя же совсем ничего не делать!
Что-то случилось у Варлама со слухом. Он перестал различать отдельные слова, и отдельные голоса тоже. Все звуки слились в единый, протяжный, непрерывный рёв, перемешанный с лязгом железа.
Жар слепил глаза, едкая вонь забивала ноздри. Огромный город пылал, как костёр, и никто не делал попыток остановить огонь. Огонь сейчас был союзником, не давая покуда растечься по улицам бывшего Киева свирепым полчищам.
Ещё вчера кипящая и бурлящая масса одолела-таки последнее кольцо стен, и с тех пор Варлам не ел, не пил, не думал — просто отражал удары и рубил, и снова отражал, и снова рубил…
Они отступали шаг за шагом, теряя товарищей. Как-то незаметно исчезли и могучий рыжебородый Прокл, и коренастый Илья, и долговязый Вешнян… Последним исчез сотник Мстиша, так же незаметно, как и остальные.
— Обходят! Давай в церкву! — заорал на ухо Варламу незнакомый ратник, явно чужой сотни. Впрочем, какие теперь уже тут сотни… Однако смысла слов Варлам не уловил, продолжая медленно пятиться, выставив перед собой иззубренный меч.
Видя, что Варлам не понимает, незнакомый ратник без затей схватил его за воротник и потащил за собой к видневшейся уже совсем рядом Десятинной церкви.
Варлам пришёл в себя и начал наконец различать слова, только когда захлопнулись тяжёлые дубовые створки. Внутри храма царил полумрак, воздух был тяжел от дыма, сочившегося снаружи. На полу сплошной массой сбились женщины и дети.
— Ты ровно глухой, дядя… — запалённо дыша, сообщил Варламу ратник, притащивший его сюда. — Я тебе кричу в самое ухо, а ты хоть бы хны…
Гортанные крики снаружи сменились тяжёлыми ударами в дверь. Немногочисленные уцелевшие ратники выстроились полукольцом без всякой команды, держа наизготовку мечи.
— А ну! — приказал неизвестный Варламу витязь в богатых, сплошь забрызганных кровью и мозгами доспехах. — Тащите всё сюда! Завал делаем, быстро!
Снега на улицах Киева практически не осталось — он весь стаял от жара. Гигантский пожар, бушевавший на протяжении последнего дня, уже стих, но сизый дым от развалин плотно висел над бывшим городом, щекотал ноздри, и Бату-хан то и дело чихал.
Белый конь, привычный к картине всеобщего разрушения, не ярился от дыма — ступал по заледеневшей мостовой уверенно, перешагивая через валяющиеся трупы. Впереди виднелась закопчённая громада урусского храма — именно там урусы держались дольше всего.
Бату-хан даже головой потряс — до того вдруг ясным было ощущение, что всё это происходит не сейчас, а три года назад.
— Скажи, Сыбудай… Тебе не кажется, что все урусские города на одно лицо?
— Все города после штурма на одно лицо, мой Бату, — лицо старого монгола оставалось невозмутимым. — И не только урусские. В Гургандже было то же.
Навстречу уже выезжала группа всадников во главе с Бурундаем.
— Как твои успехи, славный Бурундай?
— Мы взяли главного урусского темника, Повелитель! Это он держал против тебя Кыюв!
Двое здоровенных монголов держали на верёвках связанного пожилого мужчину могучего телосложения, с окладистой русой бородой. Бату-хан кивнул, и к нему тут же подъехал толмач.
— Как твоё имя?
Толмач перевёл, и урус заговорил в ответ.
— Его зовут Дмитр Ейкович, о Повелитель.
— У всех урусов такие трудные имена… Это славный воин, Сыбудай. Он держал город и бился крепко. Спроси его, — обратился Бату к переводчику, — готов ли он служить в моём войске? Мне нужны столь храбрые и умные люди.
Толмач снова заговорил, но пленный воевода не дослушал — мягко повалился навзнич, и двое нукеров едва удержали его на верёвках.
— Э, да он сомлел… Что скажешь, мой Сыбудай?
Старик пожевал губами.
— Что скажу? Хорошо, что он тебе не ответил. Если ты спросишь его сейчас, мой Бату, он ответит тебе отказом. Но вот тебе мой совет — сними с него путы, вели ухаживать за ним и кормить, и главное — обращаться уважительно. И вскоре он будет служить тебе, мой Бату.
— Ты уверен?
Глаза Сыбудая блеснули.
— Да. Или я ничего не понимаю в людях.
— Да будет так, мой Сыбудай. Все слышали? Отнесите этого храброго урусского темника к шатрам, и горе тому, кто ударит его! Позаботьтесь о нём!
Возле церкви дрожала жалкая группа молодых девушек и женщин, связанных и полуголых. Неподалёку были свалены в кучу оклады икон и церковная утварь.
— И это вся добыча? — Бату-хан ткнул плетью в группу пленных. — Со всего Кыюва?
— То же самое говорят твои воины, Бату. Потери огромны, а добыча ничтожна для такого большого города.
Молодой монгол спешился, подошёл к пленницам. Одна, высокая, светловолосая и синеглазая, выделялась среди прочих. Платье на груди было порвано, высокие остроконечные груди топорщились затвердевшими на холоде сосками. Бату взял девушку за грудь.
— Некоторые из урусских девок стоят хороших денег, а, Сыбудай?
— Девки, они везде девки, — проворчал старый монгол. — Дорого стоят, когда их мало, а когда много, не стоят ничего.
Девица внезапно плюнула Бату-хану в лицо, попав прямо в глаз. Два здоровенных нукера мгновенно схватили её, пригнули лицом к земле.
— Так… — Бату отёр лицо, моргая. — С этой снять шкуру, живьём. И всех остальных убить. Этот Кыюв — тот же Злой город, только большой!
— … Попробуй седло барашка, Михаил Всеволодович. Его так хорошо готовит наш повар!
За столом, уставленным яствами, сидели сегодня только двое — сам король и его гость. Пылал огромный камин, вино рубиново искрилось в прозрачных графинах венецианского стекла. Непогода за окном бушевала неистово — зима наконец добралась и до владений короля Белы, торопясь наверстать упущенное и заваливая снегом всё вокруг…
— За здоровье твоё и семьи твоей, славный Бела! — провозгласил тост князь Михаил.
Выпили, закусили. Буря снаружи толкалась в стёкла, просясь погреться. Камин завывал, как стая голодных волков
— Ух, метёт как… — король поёжился, протягивая руки к огню.
— Прости, славный Бела, что возвращаю тебя к нашему разговору, — Михаил отложил обглоданную кость. — Что ты ответишь?
— Завтра соберу большой королевский совет…
— Тридцать тысяч киевских гривен, серебром и золотом. За полста тысяч войска.
Бела присел рядом с камином на корточки. Взяв кочергу, помешал угли, подкинул несколько поленьев из аккуратной пирамидки, предусмотрительно сложенной слугой. Сами слуги не появлялись. Сегодня разговор должен быть строго с глазу на глаз.
— Нет, Михаил. Я очень тебя уважаю, ты знаешь. Однако это будет слишком большая жертва.
— Тридцать тысяч сейчас и десять через год. Просто у меня нет сейчас сорока тысяч.
Король явно заколебался — сумма была громадная.
— Нет, Михаил Всеволодович. Я не возьму твоих денег — я не Конрад.
Михаил помолчал, глядя на огонь. Глаза его лихорадочно блестели.
— Тогда нет смысла собирать совет.
Король поморщился.
— У нас свои порядки, князь. Твоё предложение таково, что должно быть известно всем банам. Бывает, что совет решает иначе, чем король. Однако в твоём случае всё будет так, как я уже сказал.
Король Бела сел обратно в кресло.
— Скажи, князь, когда ты последний раз получал вести?
Михаил сглотнул. Зубы помимо воли выбивали дробь.
— Что?..
— Сегодня десятое декабря, Михаил. А Киев пал ещё шестого.
Михаил закрыл глаза. Бесполезно — багровые отсветы гуляли под веками. Геенна… Геенна огненная…
— Спасибо, что сказал. Мне надо в Холм.
Король крякнул.
— Ну куда ты поедешь в такую погоду, князь? Или ты ищешь способ самоубийства? Как же тогда свадьба Ростислава Михайловича и принцесы Анны?
— Домой мне надо. В Холм… Жена у меня там…
— Погоди-ка… Э, князь, да у тебя жар!
— … Добыча ничтожна. За каждого убитого воина я получил по медной монете, как за овцу! Мои люди также недовольны — доставшаяся им добыча не окупит одежды, порванной при взятии Кыюва!
Менгу раздражённо отряхнул пальцы. Сидевший рядом Гуюк согласно кивал.
— Мои люди тоже ропщут, Бату. Что они скажут родным, вернувшись из похода нищими оборванцами?
— Всё верно, друзья мои, — Бату-хан отщипнул от грозди виноградину. — Я сам огорчён потерями и столь малой добычей. Но кто сказал, что наши славные воины вернутся домой нищими оборванцами? Кыюв, это только начало. Перед нами множество других урусских городов. Нам надо взять их! Где рисунок?
Когда перед Бату легла карта, вышитая на шёлке, молодой монгол обвёл всех взглядом.
— Я и славный Сыбудай пойдём прямо, вот к этому городу, — Бату ткнул пальцем в карту, — с названием Ко-ло-де-джин… Никак не могу понять, зачем урусы дают своим городам столь трудные названия. Этот город закрывает путь на Владимир, столицу Волыни. Ты, Гуюк, пойдёшь справа. Ты, Менгу, слева. И пусть ваши облавные отряды не пропустят ничего крупнее мыши. Вот вам и добыча!
— План хорош! — Менгу улыбался. — Но позволь спросить, Повелитель — мелких городов тут много, и на взятие каждого уйдёт хотя бы несколько дней… Сколько времени мы проторчим?
— Позволь ответить нашему славному Менгу, мой Бату. — заговорил Сыбудай, до сих пор молчавший. — Нам следует извлечь урок из осады Злого города. Брать нужно только те города, которые можно взять легко. Если какую-нибудь крепость взять трудно, её следует просто пропускать, не обращая внимания. Даже если со стен её будут показывать нам задницы.
Старый монгол отпил из пиалы, шумно высморкался в полу халата.
— Если вы опасаетесь, почтенные, оставлять позади неизжитых врагов, то я вам скажу ещё — всех воинов, засевших в деревянных урусских крепостях, не хватит, чтобы отрезать нам пути назад. Так и будут они сидеть в своих берлогах, не вылезут.
Сыбудай поставил пиалу на стол.
— Скажу больше — и этот Владимир далеко не последний город на земле. За Волынью лежит ещё более богатая земля! И она будет нами взята в эту зиму!
Сидевший с краю Джебе даже в ладоши прихлопнул от восхищения. Ай да старик!
— Слава великому Бату-хану! — провозгласил Менгу, и все дружно повторили.
— Слава!
Лес спал тяжёлым, бесконечным зимним сном. Где-то дробно застучит дятел, скрипнет старая сосна, и вновь опустится тишина, нарушаемая лишь мягким топотом копыт по глубокому снегу. Конь-огонь, конь-огонь, выговаривали копыта. Мария чуть улыбнулась, вспомнив детскую считалочку. Конь-огонь, да… Мохнатые низкорослые коньки, повсюду несущие огонь.
Мария ехала по делам в Суздаль. Однако себе можно было и не лгать — дела те вполне можно было и другим поручить. Дела, это да… Но очень уж хотелось повидать сестру.
Витязи охраны ехали верхами, молча, сторожко вглядываясь в гущу придорожного леса. Обоз был невелик: возок самой великой княгини да четыре воза с дорожными припасами, влекомые тройками коней. Ни колокольцев, ни бубенцов не было — бережёных и Бог бережёт, незачем привлекать внимание татей лесных. Мария усмехнулась. Да, скоро совсем отучат русских людей от обычая ездить с колокольчиками. После батыева нашествия татей стало гораздо больше, чем было ранее. Многие безлошадные мужики, потерявшие семьи, сбивались в стаи, подстерегая обозы и путников. Раньше люди великого князя ловили татей, регулярно очищая от них леса и дороги, а теперь где силы взять? Дороги стали трудно проходимы. Это княгиня ростовская может позволить себе полусотню витязей охраны, а как быть купцам мелким? Сбивались в караваны, к которым примыкали порой и крестьянские дровни, едущие попутно. Дошло до того, что караваны меньше двух десятков саней и в путь не выходили…
Нету-татей, нету-татей, успокаивающе выговаривали копыта — кони перешли с лёгкого галопа на рысь. Деревья расступились, и открылся взору скит.
— Прибыли, госпожа!
Ворота скита уже гостеприимно распахивались — очевидно, издали заметили путников. Молодые витязи соскакивали наземь, крестились, входя в ворота и ведя в поводу коней. Уже во дворе кланялись низко, завидев настоятельницу.
— Ну здравствуй, Мария, — сестра шла навстречу, легко ступая, будто девчонка.
У Марии пронзительно захолонуло сердце — волосы настоятельницы, выбивавшиеся из-под покрывала, явственно отливали серебром.
— Ох, Филя…
Мария обняла сестру изо всей силы.
— Ну вот… Не плачь, Маришка, не надо.
— … Тато как исчез. Письмо пришло от Ростиши, из Чернигова. Разорили Киев златой поганые дотла. И сейчас на Волыни свирепствуют.
Жарко пылал огонь в печи. От жара щёки Евфросиньи разгорелись, и в полутьме казалась она юной и прекрасной, как бездну времени тому назад. Вот только волосы явно отливали серебром.
— Не бережёшь ты себя, мать-настоятельница, — сказала Мария, коснувшись волос сестры. — Вон, поседела уж. Тридцать лет всего-то будет нынче!
— А ты прямо бережёшь себя, — чуть улыбнулась Евфросинья. — Спать-то хоть ложишься, или так, на ходу спишь, аки стриж?
Мария промолчала.
— Об Елене Романовне что слышно? — переменила разговор настоятельница.
— В городе Холме она, у сводного брата Василия.
Мария поймала взгляд сестры, глубокий и внимательный. Мороз прошёл по коже.
— Погоди-ка… Филя, ведь туда татары идут!
Евфросинья кивнула.
— Вот и я о том. Каждый день молюсь, чтобы миновала батюшку нашего ещё и такая беда.
Помолчали.
— Но каков князь Ярослав свет Владимирович! — Мария откинулась к стене.
— Ты с ним ухо востро держи, Мариша. Не задумываясь подгребёт под себя Ростов, ежели сможет.
— Вот ему! — показала Мария кукиш. — Обломает коготочки!
— Ну-ну… Давай-ка спать, сестрица, — настоятельница поднялась на ноги. — На ногах ты не стоишь, гляжу.
— Давай… — вздохнула Мария. — Филя, Филь…
— Ну?
— Пусти-ка меня к себе на лавку. Как тогда, в детстве. А?
Евфросинья внезапно прыснула, блестя глазами.
— Как отказать самой княгине Ростовской?
Сёстры встретились глазами и разом рассмеялись.
— Однако, мы с тобой ещё смеяться умеем, Маришка!
Свечи в подсвечниках оплывали воском. Кап… Кап…
Король Конрад оглядел собравшихся. Епископ краковский, как всегда, в тёмной шёлковой сутане, сидел нахохлившись. Воевода краковский, напротив, сидел очень прямо, выпятив подбородок. Члены королеского совета сидели кто как, но обмануться было невозможно. Страх. Да, это настоящий страх светится в их глазах, и каждый прячет его по-своему.
— Я собрал вас, господа, чтобы сообщить тревожную весть. Полчища Бату-хана разгромили пограничные крепости на реке Случь, взяли город Колодяжин и проникли внутрь Волыни. Только что прибыл гонец — они уже на подходе к Владимиру.
Король обвёл взглядом притихший совет.
— Владимир имеет сильные укрепления, это большой город. Может быть, он устоит? — подал голос епископ.
— У Киева были каменные стены, и гарнизон больше, но он не устоял, — воевода Владислав Клеменс сидел по-прежнему неестественно прямо. — Деревянные стены Владимира задержат монголов ненадолго.
Епископ пожевал губами.
— Я уже отправил папе подробный отчёт с просьбой о содействии. Однако крестовый поход…
— О чём ты говоришь, святой отец? — резко возразил Конрад. — Какой крестовый поход, когда полчища степняков вот-вот ворвутся в Польшу и Мазовию? Между Краковом и Владимиром три дня конного пути, если не особо спешить. И только одна сильная крепость — Холм. И всё!
Епископ нахохлился ещё больше.
— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил кастелян Сандомира Якуб Ратиборович, обильно потея.
Конрад помолчал.
— Слушайте все. Я послал гонцов к князю Даниилу в Галич, и к королю Бела Арпаду. Сегодня отправим гонцов к Генриху Силезскому и королю Чехии Ваславу Железному. Если собрать все силы воедино, мы сможем нанести врагу удар. Возможно, это удастся сделать под стенами Холма, не допуская Бату-хана в наши земли. Но надо действовать очень быстро.
Король замолчал. Свечи оплывали прозрачными каплями, истаивали на глазах — кап… кап… Точно так, подумал Конрад, истаивает и наше время.
— Возможно, мы были неправы. Следовало рискнуть и направить войско на помощь Киеву, как того просил князь Михаил.
Стены покоев, отведённых княгине Елене, были обшиты дубом, но ей всё казалось, что холод, источаемый каменной кладкой, проникает сквозь деревянную обшивку, медленно и упорно просачивается под одежду… Холодно… Как холодно…
Елена зябко передёрнула плечами, кутаясь в меха.
— Мавра!
— Здесь я, матушка!
— Кликни, пусть камин растопят. Холодно мне чего-то.
— Сейчас, сейчас, матушка… Как не холодно! Вот же придумали немцы камины эти, и наши на них глядят! То ли дело наша русская печь — один раз истопил и весь день тепло… А эти-то камины, прости Господи — токмо угас огонь, глядь, уже зуб на зуб не попадает. Хоть истопника на цепи возле каждого камина этого держи, ей-богу…
Елена улыбалась сквозь слёзы, слушая бесхитростную болтовню няньки. Верная служанка по мере сил старалась развлечь госпожу, чуя неладное. Елена Романовна слушала вполуха. Она-то знала, почему так холодно. Не в камине дело…
Михаил Всеволодович как в воду канул. Говорят, в угорской земле он… Что долго так?
А вести с востока приходили одна другой страшнее. Полчища поганых спалили Киев, мать городов русских. Но этим не органичились — растеклись по всей земле русской, вылущивая города один за другим, точно голодная белка шишку. После Колодяжина была надежда, что задержит их надолго Данилов, но поганые обошли его, не опасаясь, и ударили прямо в сердце Волыни. Как там держится Владимир в осаде? Простоит ли?
Истопник, невысокий коренастый мужичок с аккуратно подстриженной бородкой уже разжигал огонь, используя для этого восковую свечу.
— Если угасать станет, матушка княгиня, — с явным польским акцентом сказал он, — так я мигом добавлю дров, только кликни!
— Спасибо, Андрей.
Раздался стук в дверь, и вслед за тем властный голос:
— Можно к тебе, сестра?
— Заходи, Василий!
Сводный брат Елены, Василий Холмский, широким шагом вошёл, и истопник согнулся в поклоне.
— Выдь-ка! — велел князь слуге. Проводив его взглядом, сел, пододвинув к себе скамеечку ногой.
— Дурные вести, Елена. Владимир пал.
Княгиня сжалась, не мигая глядя на брата.
— Вот думаю я: не отправить ли тебя в Краков, к Кондрату?
Василий смотрел хмуро.
— Решай сама, Елена Романовна. Не муж я тебе, сама ты княгиня.
— Думаешь, возьмут поганые город сей?
Василий усмехнулся.
— А чего тут думать? Киев пал, не чета Холму… Завтра к вечеру тут вражьи разъезды будут, послезавтра осадный обоз. Ну, ещё день машины стенобитные ставить будут. А там сколько стены простоят… Так что решай прямо сейчас. Ежели ехать надумаешь, надо собираться немедля…
— Ежели Холм возьмут поганые, так отчего Краков не взять им? — Елена решительно тряхнула головой. — Нет, не поеду. Здесь останусь. От судьбы не уйти, Василий.
Князь задумчиво глядел мимо сестры.
— Что ж… Возможно, и права ты.
Она приближалась, легко ступая — так, как в той невозвратной юности, когда Никита был ещё безусым парнишкой, встречавшим суженую свою в укромном месте…
«Ну как живёшь ты, Никитушка?»
Лицо Фовры тоже было юным, девчоночьим. Большие тёмные глаза смотрят прямо в душу.
«Никак не живу, Фовра»
«Не называй меня так. Тут нет имён…»
«Так и у меня теперь нет» — усмехнулся Никита. — «Прозвище мне теперь Убитый»
Глаза жены печальны.
«Потерпи, Никитушка. Скоро встретимся мы все вместе»
Никита во сне медленно покачал головой.
«Не пустят меня к вам, лада моя… Убивец я нынче, тать проклятый. Гореть мне в геенне огненной»
Теперь уже жена покачала головой
«Нет, Никитушка. Хватит с тебя и той геенны»
Так сказала, что рванулся Никита сильно, и разом проснулся.
В яме было темно и смрадно, воняло кислой овчиной, прелыми портянками и тяжёлым духом давно не мытых мужичьих тел. Где-то капала вода, храпели на разные лады разбойники. Бывший хлебопашец осторожно перелез через ноги напарника по ночлегу — разбойники спали «валетом», по двое на одних грубо сколоченных полках-нарах. В яме было не видно ни зги, но Никите казалось, что неошкуренные брёвна перекрытия давят на макушку. Он на ощупь нашёл лестницу, приставленную к лазу, и выбрался наружу.
Снег на крохотной поляне, где было устроено тайное убежище лесных татей, заметно осел. Весна, подумал Никита… Опять весна. Вот только пахать землицу нынче ему не придётся.
…Он пришёл в себя от жара. Хата Никиты жарко пылала, как, впрочем, и другие дома — угоняя двуногую добычу, монголы зажгли деревню. Голова гудела, как колокол, на затылке запеклась кровь — очевидно, удар железного шипастого шара пришёлся вскользь и сорвал кожу вместе с волосами. Видимо, это и обмануло монголов, не ставших спешиваться и добивать упавшего. Убитый и убитый…
Преодолевая тошноту, смерд встал на четвереньки. Мысли в голове были мёртвые, вялые, перебивались неистовым звоном в ушах. Неподалёку виднелись голые женские ноги, торчащие из-за забора. Похоже, соседка пыталась убежать… Ещё чуть дальше в луже крови валялась совсем молодая девчонка с распоротым животом, соседская дочка Одарка. Самого соседа видно не было, или убили где-то подальше, или угнали в плен, ведя на верёвке…
Крыша родной хаты обрушилась, подняв тучу искр, и Никита успел ещё подумать — может, успели мои угореть, пока не начало припекать… И вновь потерял сознание.
Бывший крестьянин прибился к разбойникам, промышлявшим грабежом одиноких путников и мелких обозов. Главарь шайки довольно охотно принял крепкого молодого мужика. Нынче и для разбойников наступили тяжкие времена, многие померли, кого-то убили, а малым числом вообще не прокормиться — ватага должна быть сильной…
Никита вздохнул, осторожно двинулся в лес — атаман без слов бил в ухо тех, кто пробовал ходить по большой нужде вблизи от логова. Где-то в ветвях завозился часовой, но голоса не подал — за это атаман отпустил бы уже не одну оплеуху… Конечно, вряд ли кто-то пойдёт в лес под утро, но бережёных и Бог бережёт…
Никита горько усмехнулся. Бог бережёт… приходят же на ум такие глупости!
«Фовра, слышь? К тебе хочу я, и к детям нашим»
— Ставить машины с четырёх сторон. Ломать стены непрерывно, и сделать не меньше восьми широких проломов. Сколько дней уйдет у тебя на это, мастер Ли?
Китаец, склонившийся до земли перед Повелителем Вселенной, приподнял голову.
— Стены этого города каменные, о Повелитель. Мне нужно семь дней, не считая сегодняшнего.
— Это долго, Ли! У тебя такое множество машин!
— Но стены действительно очень крепкие, о Повелитель! — в отчаянии взмолился китаец. — Вспомни Кыюв!
Бату-хан поморщился, и Ли Фэнь Чжэнь проклял себя за длинный язык — не стоило напоминать Бату об Кыюве, до сих пор потери времени и людей бесят монголов…
— Хорошо, мастер Ли. Шесть дней, считая сегодняшний. Всё, работай!
Бату толкнул пятками коня, отъезжая. Эти хитрые китайцы всегда запрашивают слишком много времени. Справится, никуда не денется. Если, конечно, хочет жить. А нет, так закончит за него другой. Китайцев много…
Кольцо охранных нукеров внезапно расступилось, и Бату-хан увидел подъезжающего молодого монгола в лисьем малахае.
— Слава тебе, о великий хан! Я привёз послание от самого Угедэя!
Бату сглотнул. Запечатанный свинцовыми печатями бамбуковый цилиндр мог содержать всё, что угодно. Но, похоже, старый Сыбудай прав.
Развернув кусок белого шёлка, испещрённый тушью, Бату долго вглядывался в текст, и наконец выругался:
— Проклятье! Всё, ты можешь идти! Тебя накормят и дадут отдохнуть!
… - Я предупреждал тебя, Бату. Китайский змей не спит, и всё видит. Ему совсем не нужно, чтобы ты дошёл до Последнего моря.
— И что теперь делать?!
Молодой монгол в сердцах бросил очищенный апельсин, и тот покатился по ковру. Приказ, пришедший из Каракорума, от самого Угедэя, отзывал почти половину войска, и без того изрядно ослабленного громадными потерями. Менгу и Гуюк со всеми своими туменами должны были вернуться в Монголию, для участия в походе на юг. Надо отдать должное чутью «китайского змея», момент был выбран очень удачно. С одной стороны, воины уже изрядно утомлены беспрерывными боями, с другой, добыча теперь достаточно велика, чтобы никто не роптал.
— Не огорчайся, мой Бату, — глаза старого монгола остро блеснули. — Китайский змей забыл, что у тебя есть старик по имени Сыбудай. Мы продолжим поход и без Менгу с Гуюком.
— У нас остаётся только сто двадцать тысяч воинов.
Старик заперхал смехом, и Бату удивлённо поглядел на своего наставника.
— Что тут смешного, мой Сыбудай?
— Всё верно, Бату. Пока сто двадцать. Но ты забываешь, как действовал твой великий дед. Он привлекал в своё войско смелых людей из всех покорённых народов, и таким образом войско не уменьшалось, а даже росло во время похода, несмотря на потери.
Бату-хан задумчиво взял новый апельсин, разглядывая его.
— Урусы дики и злопамятны. Вряд ли они легко забудут про Кыюв и другие города. Они не пойдут на приступ того же Холма…
— А разве ты забыл ещё одну заповедь свего деда, мой Бату? НИКОГДА не заставляй воинов твоего войска воевать против своего народа. Да, урусы не станут воевать против урусов. Но вот против хана Белу запросто. Особенно если выбор будет таков — или стать воином в непобедимом войске Повелителя Вселенной Бату-хана, или сгнить в рабстве, в железных оковах, на непосильной работе.
— Ха! — Бату откусил от апельсина, зачавкал. — План хорош, мой мудрый Сыбудай! Осталось прояснить вот какой вопрос: пока мы будем бить Белу, длинноносые соберут огромную армию и ударят нам в спину…
— Ты стал настоящим полководцем, мой Бату, — старик смотрел с одобрением. — Разумеется, так и будет, если мы позволим им сделать это. Только мы не позволим. Где рисунок?
Когда перед ними развернули карту, Сыбудай начал водить по ней грязным пальцем.
— Перед тем, как идти на Белу, мы обезопасим себя. Но действовать надо быстро. Пусть Пайдар-хан возьмёт пять туменов, и идёт через вот тот город… как его… да, Берестэ, в земли поляков и дальше. Мы же с тобой пойдём в земли Белу. Но перед этим разгромим коназа Данаила, что сидит в Галиче. Тогда некому будет угрожать перерезать пути подхода покреплений, мой Бату.
Бату-хан доел апельсин, пристально разглядывая карту.
— Ещё вопрос. Что, если Белу встретит нас на перевале? Коннице там не развернуться…
— Всё верно, Бату, — теперь старый полководец смотрел на своего ученика с откровенным удовольствием. — Ты всё понимаешь, и я рад этому. Потому что может так случиться, что старого Сыбудая не станет… Мы разделим наше войско. Кайду возьмёт ещё три тумена и выйдет с другой стороны гор. И тогда у Белу будет выбор: или сидеть на перевале, наблюдая, как Кайду разоряет его земли, или идти ему навстречу, и впустить нас, подобно тому, как молодая девушка помимо своей воли впускает в себя настойчивого батыра…
Бату-хан засмеялся, тоненько и визгливо, и Сыбудай заперхал смехом в ответ.
— А что нам делать с этим городом, мой Сыбудай?
— Думаю, не стоит тратит на него время. Время сейчас для нас дороже золота, Бату. Мы оставим тут половину тумена, и пусть они жгут костры. Много костров, мой Бату, и делают вид, что огромные силы стоят за лесом. И пусть днём они потрудятся, беспокоя осаждённых своими огненными стрелами. И пусть китайцы продолжают бить в стены днём и ночью, как будто мы готовим приступ. Думаю, для взятия Галича нам хватит половины этих китайцев и их машин.
Старый монгол шумно высморкался в рукав халата.
— Мы вышлем гонца, и объявим, что готовы принять ключи от города до тех пор, пока не начнём приступ. Потом пусть пеняют на себя. Если они испугаются и сдадутся, город наш, без капли пролитой монгольской крови…
— А если не сдадутся?
— Если не сдадутся, пусть поживут ещё немного, — ухмыльнулся Сыбудай. — Тогда мы просто снимем осаду, как только Пайдару потребуются стенобитные машины, и пусть эти воины вместе с осадным обозом идут к нему.
Бату-хан широко улыбнулся в ответ.
— Что бы я делал без тебя, мой Сыбудай! Осталось решить последний вопрос, насчёт вспомогательного войска. Мне помнится, в моём обозе имеется почётный пленник, взятый по твоему совету…
— Верно, Бату. Только не следует призывать темника Кыюва прямо сейчас. Думаю, он должен сперва своими глазами увидеть гибель Галича и своего господина, коназа Данаила. Сейчас он ещё хранит верность, и это хорошо — нельзя доверять людям, так легко и просто предающим живого господина. Тогда же цепляться ему будет не за что.
Удар. Стёкла в свинцовом переплёте дрогнули, но выдержали. Снова выдержали, уже в который раз. А сколько ещё выдержат стены?
Удар. Маленький внутри, словно почуяв беспокойство матери, затолкался и снова стих. Елёна мёртво улыбнулась. Не судьба, видать, увидеть тебе свет, сынок… или доченька?
Удар. Елена уже давно бросила считать те удары. Она просто слушала их, как падение гигантских капель в ещё более гигантских водяных часах, отмеряющих остаток её, княгини Елены, жизни. А равно и жизни всех обитателей города Холма, от князя Василия до маленького Юрия, сына её бесценного…
Удар. Княгиня тихо молилась, но неверие уже проникло в неё. Прощай, Михаил Всеволодович, муж мой… Не увидеть тебе моей гибели, и гибели сына своего…
Удар. Молодая женщина усмехнулась. Да если бы это было так просто, Елена свет Романовна… Она будто наяву представила, как врываются в дверь грязные степняки, разящие конским потом, как окровавленные руки раздирают одежду, жадно щупают груди… Говорят люди, что не брезгуют поганые насиловать на сносях… А потом вспорют живот, и всё… А какой-то кривоногий, смеясь, разрубает маленького Юрика надвое, похваляясь верностью руки… Или, подкинув вверх, ловит на копьё.
Удар. Так что придётся, матушка, тебе преступить заповедь христианскую, гласящую, что все жизни в руке Божьей. Лучше всего, как Евпраксия Рязанская, с высокой башни…
Удар. Там, на стенах, эти удары не так слышны за шумом битвы. Поганые степняки скачут с диким звериным воем, пуская огненные стрелы. Выпустят и тут же возвращаются к кострам, на скаку принимая новые зажжённые стрелы, протянутые им костровыми… А потом им на смену приходят новые, а прежние стрелки отходят за лес, где у них, должно быть, основной лагерь. Спят, едят… Елена знала от князя Василия, что дымов за лесом поднимается видимо-невидимо. Ждут поганые, когда рухнут стены.
Удар. Да, на стенах этих ударов почти не замечают. Тут же, в покоях, обшитых дубом, шум почти не слышен. Только вот эти удары, как будто капают холодные капли на темя.
Удар. Елена знала, что стену города враги ломают сразу во многих местах. Но удары почему-то были слышны только отсюда. Камнемёты, бьющие в одно место, стреляли по очереди, размеренно и чётко. Мужчины полагают, что это делается для того, чтобы не сбивать друг другу прицел, но Елена знает истинную причину. Это всё для того, чтобы падали, падали на темя холодные капли, сводящие с ума…
Удар. Ну что же, надо решаться. Можно, конечно, потянуть ещё сколько-то часов, бессмысленно слушая эти глухие удары. Но надо ли?
Удар. Елена вздохнула, с усилием поднялась. Хватит…
В соседней комнате тихо плакала нянька, что-то шепча и крестясь в углу. Юрий Михайлович, напротив, безмятежно спал. Похоже, глухие удары, доносящиеся со стен, его нимало не беспокоили.
— Собери-ка Юрика, Мавра.
— Да куда ж это, матушка! — тихонько запричитала нянька, боясь разбудить ребёнка. — Да на сносях-то! Да в такое-то время!
— Я сказала! — негромко, но властно произнесла Елена. — Погуляем мы. Пока можно.
Мавра перестала реветь, глядя на госпожу круглыми глазами.
— Господи…
И только тут до княгини дошло, что она не слышит размеренных глухих ударов.
— Быстро собирай, ну!
Юрий Михайлович, разбуженный звенящим криком матери, заревел спросонья густым басом. Две женщины торопливо одевали его, и Елена мельком подумала — да не всё ли равно, не успеет простудиться…
Прекращение обстрела могло означать лишь одно — поганые пошли на приступ. Скорее, надо успеть добраться до смотровой башни! А если там ещё и заперто? Или страж наверху? Хотя нет, зачем там сейчас страж, сейчас он там ни к чему, все мужчины, способные держать оружие, уже, очевидно, насмерть бьются в проломах…
Шаги, быстрые и властные, приближались. Мавра сжалась в комок, но Елена не поддалась панике.
— Не трясись! Свои это. Татары не так войдут.
Дверь распахнулась, и Василий Холмский, весь в сияющей броне, шагнул через порог. Впрочем, лицо его сияло почище доспехов. Он сгрёб сводную сестру в охапку, левой рукой прихватив и няньку, и смачно расцеловал обоих.
— Живём, бабы! Живём, сестрёнка! Уходят они, слышь?!
— Берегись!
Стена выгнулась, как живая, и разом опала, точно сорванная занавесь. В образовавшийся пролом мог бы свободно пройти воз с сеном. Князь Даниил стиснул зубы, чтобы не зарычать от бессилия. Всё зря. Длинные колья, казавшиеся непреодолимой защитой, сиротливо торчали из бойниц — никто не собирался лезть на них грудью.
— Берегись!
Новый удар, и пролом, топорщащийся обломками брёвен, стал вдвое шире. Даниил зашипел сквозь зубы: скоро вместо стен Галич будут защищать завалы…. Самое скверное, что пролом этот не один…
Дикий вой донёсся до князя. Даниил вгляделся и похолодел — впереди татар сплошной стеной шли пленные русичи, с большими охапками хвороста в руках и похожие оттого на движущиеся копны. Понятно, промелькнуло в голове. Вот как поганые ров преодолеть надумали.
— А ну, на стенах, бей по передним!
Молодой лучник глядел на князя круглыми глазами.
— Так ведь… свои…
— Свои по сию сторону! — рявкнул Даниил. — Стрелять бегло!
Лучники разом обрушили ливень стрел на бегущих, и поле усеялось трупами — вязанки хвороста плохая защита. Однако передние «живые щиты» уже достигли рва и валились в него вместе с хворостом: татары просто закалывали их и спихивали в ров.
— Стрелять по поганым!! Все прочие к пролому!!!
В проломе уже щёткой торчали копья ратников, сбившихся в плотный строй. Может, и ничего… Может, отобъёмся…
Воющая толпа преодолела ров, заваленный трупами вперемешку с хворостом, и теперь лезла через завал, топорщащийся обломками брёвен. Передние просто наделись на копья, но на смену им валили валом новые и новые бойцы. Воющая, визжащая шевелящаяся масса сгрудилась возле пролома…
— Руби! Руби!! Руби!!! — князь Даниил выхватил меч.
Вятшие витязи, охранявшие Даниила, ринулись за ним в гущу битвы. Ободрённая толпа русских воинов страшно взревела, и поганые не вынесли нового натиска, подались назад. Ещё несколько секунд, и завал очистился, и только несколько расщеплённых концов брёвен торчало теперь из сплошной массы трупов.
— Княже! — перед Даниилом возникло перекошенное лицо кметя-вестового, в шлеме-шишаке которого торчал обломанный наконечник монгольской стрелы. — Беда, княже! С той стороны прорвались поганые, валом валят в город!
Даниил всё-таки сумел не завыть от бессилия. Всё. Вот теперь всё.
— Отходим ко храму, все разом!
— А детинец?
— Ко храму, я сказал!!!
Всё верно, мелькнула в голове словно чья-то чужая мысль. Детинец, это тупик. Из церкви же наружу, в укромное место, ведёт подземный ход…
— Кушать, эйе!
Монгол-охранник, почтительно поклонившись, поставил перед воеводой Дмитром полное блюдо хорошо прожаренного в кипящем жире мяса, нарезанного мелкими кусочками. Рядом уже стояла пиала, полная наваристого бульона, и лежал большой ломоть чёрного русского хлеба с белой луковицей. Расстарались нынче татары, гляди-ка, вон даже хлеб достали… Уважают.
— Спасибо, Эрдэнэт, — Дмитр Ейкович уже без запинко выговаривал многие монгольские слова, и тем более имена своих охранников, которых давно запомнил в лицо.
Бывший воевода взял ложку и начал хлебать бульон, заедая его хлебом и мясом. Бывший… Да, бывший воевода киевский. Потому что нет больше Киева. Как и Владимира Волынского, как и многих, многих других городов. Уцелели только те, кто беспрекословно подчинился воле Бату-хана. Деревич и Губин целы, и даже имущество не всё забрали у них… Даже лошадей оставили, поди ж ты! Велел им Бату-хан сеять пшеницу и просо для своего войска, и за то обещал им защиту.
Дмитр Ейкович захрустел луковицей. Да, защиту. А вот великие князья защиту своим подданным только обещали, да не дали. Давно уже Дмитр гнал от себя мысли, что, сдай он тогда Киев, стоял бы он до сих пор цел и невредим, а не пепелищем сирым расстилался… И люди были бы живы, да. Простым людям ведь не так важно, кто ими правит, лишь бы жить давал.
Где теперь Михаил Всеволодович, радетель о всей Руси? Сбежал к ую своему, и далее в угорскую землю. Или сгинул вообще бесследно. И княгиню свою кинул с сыном малым, не пожалел… Трус он, вот что. Самый заурядный трус, рядящийся в сияющие доспехи героя.
И Даниил Романович не лучше. Как добивался Киева, а пришёл час, затаился в норе трусливо. Да только не помогло ему это. Вон Бату-хан взял Галич одной левой, за три дня взял. И Данило Романыч не пал геройски, кстати, защищая град свой. Монголы говорят, сбежал он подземным ходом, бросив горящий город на произвол судьбы.
Бывший воевода аккуратно затёр корочкой миску, доел хлеб. Бывший воевода… А ведь он может стать не «бывшим». Великий Бату-хан не зря держит его тут в таком бережении. Верно, хочет службу предложить. А что? Дмитр Ейкович тут всякого народа навидался. И арабы, и китайцы, и персы, и вовсе непонятные люди… Чем русичи хуже?
Полог кибитки распахнулся, и на пороге возник всё тот же страж.
— Димитор, тебе ходи Бату-хан! Быстро нада!
Воевода крякнул, встал, оправляясь. Он уже знал, что скажет ему Бату-хан.
И тем более знал свой ответ.
— Как чувствуешь себя, Михаил Всеволодович?
— Спасибо, Мария Фёдоровна, твоими заботами!
Князь Михаил стоял на балконе, всей грудью вдыхая влажный, пьянящий воздух. Весна… Здесь, в угорской земле, весна ранняя. В Киеве, должно быть, ещё не стаяли зимние сугробы, и в полях чёрные пятна оттаявшей земли перемежаются с серыми пятнами напитавшегося водой снега. А в Ростове зима и вовсе едва отступила…
За время болезни князь сильно исхудал. Уход, правда, был отменный, принцесса Анна и сама королева Мария каждый день сидела у постели больного, однако долгая горячка никого не красит.
Рядом с ним на том же балконе стояли король и королева, навестившие своего гостя в очередной раз. Супруги очень тревожились за судьбу великого князя — не говоря уже о свадьбе дочери, смерть гостя могли истолковать весьма превратно.
— Весна… — произнёс Михаил по-русски, полузакрыв глаза, ловя лицом жаркие лучи солнца.
— Скоро зацветут сады, Михаил Всеволодович. — также по-русски, с явным акцентом заговорила королева. — Ох, как тогда красиво в Буде, Обуде и Пеште!
— Мария, ты простудишься, — подал голос король, заботливо поправляя мех на плече супруги.
— Да, прохладно что-то… — Мария и бровью не повела на намёк. Недаром выросла в Константинополе. — Я вас покину ненадолго, мужчины?
— Как пожелаешь, матушка, — улыбнулся Михаил.
Когда королева вышла, князь выжидательно взглянул на короля.
— Плохие новости, Михаил. Бату-хан взял Сандомир и сжёг дотла.
— Это уже не новость.
— Зато, должно быть, новостью для тебя будет то, что и Галич взят монголами. Взят за три дня, и все, кто там был, погибли.
— А князь Даниил?
— Даниил каким-то образом ушёл. Вероятно, через подземный ход.
Михаил стукнул кулаком по перилам балкона.
— Дождался Данило Романыч… Не спас Киева, теперь и Галича лишился!
— Но и это не последняя новость, Михаил Всеволодович. Король Конрад попытался остановить татар под Краковом, но не успел соединить войска. Татары разбили их поодиночке — сначала войско воеводы краковского Владислава Клеменса, а потом сандомирский полк, шедший им на помощь.
Король смотрел прямо.
— Краков обречён, князь. Думаю, он будет взят со дня на день.
Князь вдруг вцепился в перила так, что побелели костяшки пальцев.
— Погоди… А Холм? Второй раз в осаде?
— А Холм они оставили в покое. Возможно, не хотели задерживаться.
— Слава тебе Господи! — вырвалось невольно у Михаила.
Бела Арпад усмехнулся.
— Я хорошо понимаю тебя, Михаил Всеволодович. Но сейчас мне нужен твой совет.
— Какой именно?
Король немного помедлил, подбирая слова.
— Бату-хан прислал мне ультиматум, так это следует называть. Требует выдать ему голову половецкого хана Куна и всех его людей, коим я дал приют, как беженцам. В противном случае грозит разорить всю землю мою. Что скажешь, князь?
Теперь помедлил Михаил.
— Что скажу? Если даже ты выдашь своих союзников, нашествия не избежать. Уж ты поверь мне, Бела. Татары не те люди, которые чтят договоры. Бить поодиночке врагов своих есмь любимый приём…
— Ты развеял мои сомнения, Михаил. Я думаю точно так же. Я уже послал гонцов к герцогу Хорватии. Полагаю, он не откажет в помощи.
Князь Михаил смотрел вдаль, облокотясь о перила.
— Год назад я думал так же.
В бане было очень тепло и влажно, однако жары не ощущалось — опытная повитуха заранее проветрила баню так, чтобы не угорела роженица и не застудилась.
Княгиня Елена лежала на полке, выскобленном добела ради такого дела, сжимая в руках вожжи. Повитуха, пожилая жилистая баба, тоже была в одной сорочке, с головой, повязанной чистой холстиной. Её помощница, девчонка лет четырнадцати, сидела чуть поодаль, готовая в любой момент сорваться с места — подать чего-нибудь… Все остальные служанки толпились в предбаннике.
— Ты тужься, мать моя, тужься!
Елена облизала пересохшие губы. Ей вдруг ясно представилось, что вот сейчас, сию минуту, она умрёт. И всё… А как же Юрик? Сирота без отца и матери, в такое-то время… Нельзя, нельзя ей никак умирать!
— Оыыыы!!!
И сразу же раздался бодрый писк новорожденного, подхваченного ловкими руками повитухи.
— Ну я ж говорила тебе, мать моя — парень будет! Во какого князя родила, аж завидно!
Елена счастливо, блаженно улыбалась.
— Теперь, похоже, тебе родить что по нужде сходить будет, с каждым разом легче и легче, — повитуха уже перевязала и обрезала пуповину, и теперь обмывала новорожденного, не обращая внимания на негодующий писк. — Эй, эй, ты чего, матушка моя?
Елена внезапно разрыдалась, неудержимо и горько.
— Где ты, Михась, где?!
— Ты можешь сесть, славный темник Димитор. Садись вот сюда. Попробуй вот это мясо.
Толмач забормотал, переводя слова джихангира на язык, доступный диким урусам. Сыбудай ухмыльнулся. Да, если полководец из Бату пока так себе, то в подобных делах он настоящий мастер. Пригласить к столу пленного уруса, обласкать… Трудно отказать самому величайшему Бату-хану после такого обращения. Трудно променять сочное мясо с дастархана джихангира на палача, или по крайней мере на кандалы и вонючую бурду из кишок.
Дмитр Ейкович, на всякий случай держа голову в полупоклоне, придвинулся ближе к дастархану, осторожно взял предложенный кусок. Мясо и впрямь было хорошо — китайский повар знал своё дело.
— Мне интересно знать, что ты думаешь вот по какому вопросу, Димитор, — продолжал Бату-хан, с аппетитом жуя. — Хан Белу оскорбил меня отказом, и я намерен его наказать. Но дорога в угорские земли трудна, в горах глубокие снега. Не лучше ли подождать, пока снег растает? Осталось не так долго, через месяц перевалы очистятся. Что скажешь?
Толмач снова забормотал, переводя. Дмитр выслушал внимательно, кивнул, давая понять, что осознал сказанное. Помолчал, обдумывая ответ.
— Вот что я скажу тебе, Повелитель. Ежели хочешь идти в угорскую землю, выступать нужно не стряпая. Должно быть, папа римский уже пишет воззвание, в коем призывает против тебя. Это называется крестовый поход, Повелитель.
Бату-хан выслушал перевод, склонив голову набок. Кивнул удовлетворённо.
— Поскольку Урусия отныне тоже находится под моей рукой, урусы должны принять участие в нашем общем деле. Я предлагаю тебе, Димитор, место темника в моём войске. Только тумен себе ты должен набрать сам, из урусов.
Переводчик снова забормотал, а Бату-хан с интересом наблюдал за лицом уруса. Сейчас всё решится.
— Я согласен, Повелитель, — коротко ответил Дмитр Ейкович, и Бату-хан на сей раз понял без перевода.
— Тогда доедай мясо, темник Димитор, и иди. У тебя много работы.
Когда бывший русский воевода ушёл, Бату-хан обратился к Сыбудаю.
— Ты опять прав. Как тебе удаётся всё время оказываться правым, э?
Сыбудай неторопливо пил чай.
— Я просто вижу людей, мой Бату. Кто на что способен. Если бы он ответил, что надо подождать до весны, я посоветовал бы тебе продать его, забив в колодки. Это означало бы, что он годится только сидеть в крепости. Но он ответил верно.
— … Я не знаю, Михаил Всеволодович. Мои воины заняли все перевалы, но на той стороне тебя ожидают монголы. Как ты пройдёшь в Холм?
Огонь жарко пылал в камине, озаряя комнату мятущимся беспокойным светом. За столом, уставленным яствами и напитками, снова сидели только двое, король Бела Четвёртый Арпад и великий князь Михаил.
Князь Михаил задумчиво разглядывал узор на бокале венецианского стекла.
— Не думаю, что они ожидают именно меня. И вряд ли они сторожат перевалы с той стороны. Не для того они явились, король, чтобы охранять перевалы.
Помолчали.
— Пришла голубиная почта, Михаил, — Бела Арпад мрачно глядел в огонь. — Монголы уже в Силезии и идут на Бреславль. Генрих Силезский приказал сжечь все дома в городе и укрыться в цитадели. У Бреславля очень мощная цитадель.
— Мощная крепость, это хорошо, — усмехнулся Михаил. — Это их задержит. На какое-то время.
Король Бела яростно сверкнул глазами.
— Ты не знаешь, Михаил — Генрих собрал под Легницей тридцать тысяч воинов! Не каких-то пеших крестьян с пиками, у него много рыцарей! И со дня на день ожидает подхода чехов во главе с самим королём Ваславом Железным. У Васлава ещё сорок тысяч воинов! У меня же вместе с хорватами и половцами будет сто тысяч! Я не пущу Бату-хана в мою землю!
Князь Михаил отставил бокал.
— От всей души желаю тебе и Генриху с Ваславом удачи. Но вот что я скажу тебе, славный Бела. Если бы все эти воины в своё время подошли на подмогу Киеву — все, которые есть и которых уже нет в живых — то ни один поганый не ушёл бы назад в степи.
Король помолчал, по-прежнему глядя на огонь.
— Какой смысл говорить о несбывшемся, князь? Скажа лучше, как ты видишь способ остановить монголов? Ведь должен же быть такой способ!
Михаил Всеволодович тоже помолчал, подбирая слова для ответа.
— Не следует обольщаться огромностью твоей армии, Бела. Поверь, я не лгу. Татары только выглядят несерьёзно, на своих низкорослых конях и в бараньих кацавейках. Да, один на один конный рыцарь легко одолеет татарина, но что делать, если всё их войско бьётся слаженно, как один человек? Вместе они страшная сила. Для того, чтобы победить их в чистом поле, нужно иметь не менее чем двойной перевес в коннице, а ещё лучше тройной. И напрасно ты полагаешь, что Бату-хан будет биться на перевале. Он просто сковал твои войска. А ты уверен, что в это самое время другая часть его полчищ не обходит тебя с другой стороны?
Король удивлённо воззрился на собеседника.
— Горы Трансильвании в это время ещё завалены снегом. Они дики и почти безлюдны, и редкие замки там стоят на таких кручах, что взять их можно, только научившись летать!
— И тем не менее, я бы на месте Бату-хана поступил именно так, — криво усмехнулся Михаил. — Они не будут брать неприступные замки, Бела. Их задача ворваться в твою землю с тылу.
За столом снова воцарилось молчание, и только поленья, пузырясь смолой, шипели в камине. Тревожный мятущийся свет озарял комнату, словно отблеск мирового пожара, надвигающегося на всю Европу. Геенна огненная, уже в который раз вспомнил князь Михаил. Это здесь геенна, а там, в русских землях, её уже сменил кромешный мрак…
— Когда ты собираешься выходить, князь? — нарушил наконец молчание Бела Арпад.
— Думаю, послезавтра, — Михаил вздохнул. — Завтра не успеть.
В коридоре раздались голоса, в дверь сильно и резко постучали.
— Кто? — громко произнёс Бела, выпрямляясь.
— Гонец прибыл, мой король! Беда! Полчища монголов идут на Секешфехервар!
Король и князь встретились глазами.
— Ты, похоже, оказался прав, Михаил.
Они стояли толпой, грязные, обрванные, измождённые. Конная стража гарцевала вокруг, презрительно поглядывая на бывших русских людей. Ибо пленый уже никто, говорящий скот. Страшное слово — раб…
— Ну, темник Димитор, твоё слово, — монгольский темник остро глянул на Дмитра Ейковича. Бывший воевода крякнул, толкнул пятками коня и выехал вперёд.
— Слушайте меня, русские люди! Все вы уже знаете, что Повелитель Вселенной Бату-хан пришёл сюда, чтобы исполнить волю Величайшего из Величайших хана Угедэя, а равно и завещание Чингис-хана — объединить всю землю от края до края в единое государство Чингисидов, преисполненное благоденствия. Но многие местые владыки, князья и ханы, не пожелали принять подданство Бату-хана, и тем ввергли свои народы в пучину горя и страданий. К счастью, не все правители оказались ослеплены гордыней непомерной. Те, кто добровольно признали власть Бату-хана, остались живы, целы и невредимы, а равно и уберегли от разорения грады свои. Деревич и Губин стоят как стояли, и ведомо мне, что також избегли бесславной гибели Ростов Великий, славный Углич и ряд других городов.
Дмитр Ейкович сделал паузу, оглядывая толпу.
— Итак, непокорные строго наказаны, и отныне земли Руси есмь подданные великому Бату-хану и величайшему из великих Угедэю. Но там, на западе, всё ещё находятся неразумные, противящиеся неизбежному. Сейчас воинство Бату-хана громит ляхов, и готовится поход на угров, чей король Бела дал приют беглым данникам Бату, презренным половцам. Король Бела не внял просьбе Бату-хана выдать беглых, с превеликой дерзостью расправился с посольством, и тем решил участь свою и народа своего.
Дмитр снова сделал паузу.
— Вам известно, что в войске Повелителя Вселенной состоят люди из разных народов. Кто храбр и могуч в бою, тому у Бату-хана почёт и уважение, и единое боевое братство царит в великом войске его. Отныне Бату-хан, считая русских людей своими подданными, дозволяет им вступать в то войско, дабы службой своей искупить вину неповиновения, а заодно снискать славу и богатство себе сообразно личной храбрости. Мне он доверил набрать тумен — тьму по-нашему, десять тысяч воинов. Так вот, я спрашиваю — кто желает биться в непобедимом войске Бату-хана?
Воцарилось тяжёлое молчание. Люди стояли неподвижно, и холодный мартовский ветер шевелил лохмотья на пленниках.
— Ну что, нет здесь храбрецов и удальцов? — вновь заговорил Дмитр. — Ну что ж… Участь трусов — быть проданными аки скот, в иные земли, в тяжкое и беспросветное рабство. Выбирайте!
Толпа зашевелилась. Раздвигая народ плечом, вперёд пролез мосластый худой детина.
— Я хочу служить…
— Иуда! — раздалось сзади. — Сволочь!
— А ну молчать! — зычно гаркнул Дмитр Ейкович. — Отойди вон туда, парень. Кто ещё? Второй раз такое счастье не привалит! Думайте!
— Ты молодец, Димитор, — негромко сказал державшийся позади монгол, с сильным акцентом, но правильно произнося русские слова.
— … Тебе просто повезло, Василий. Думаю, приказ пришёл им уходить.
— Нет, Даниил. Устояли бы мы. Теперь уж точно знаю, устояли бы. Обман то был. Оставили татары тут половину обоза осадного, и войско охранное к нему — улюлюкать да стрелы огненные пущать. А сами всей силой на ляхов с мазовами двинулись да на угров. Ну и к тебе в гости наведались заодно.
Огонь в камине жарко пылал, и ярко били в цветные стёкла лучи неистового апрельского солнца. Весна в Холме не столь ранняя, как в угорской земле, но и не такая затяжная, как в далёком Ростове. Ещё неделя, другая, и разом вспыхнут зелёной дымкой леса… Вот только на душе снега не тают. Долгая, долгая зима…
За столом сидети трое — князь Даниил Романович Галицкий, сводный брат его Василий Романович Холмский и княгиня Елена Романовна… Черниговская? Или Киевская? Или уже просто вдова?
Княгиня Елена до боли закусила губу — так вдруг захотелось завыть по-бабьи, тягуче и безнадёжно. Где же ты, Михаил свет Всеволодович, ладо мой?
Елена огромным усилием воли подавила отчаяние, выплеснувшееся из самой глуби души — нельзя, нельзя, молоко пропадёт! — и снова ей овладело спокойствие. Как будто вырвался из тёмной глубины пузырь болотного газа, и вновь сомкнулась ряска над бездонным болотом…
Вошёл слуга-истопник, помешал прогоревшие угли, добавил дров в камин и опять исчез за дверью.
— Сегодня гонец прибыл с новой вестью… — хмуро произнёс Василий. — Не дождался Хенрик Силезский подмоги. Под Легницей разбили его наголову, когда король Васлав токмо в одном дне пути был. И самого Хенрика убили, голову отсекли да на копьё водрузили. Позавчера сие дело случилось.
Князь Даниил сжал ножку кубка, из которого пил.
— И он не дождался, стало быть… А король Васлав что?
— А что Васлав? Даром что Железный, а как узнал, враз назад подался. Теперь чехам на своей земле гостей ждать…
Помолчали.
— Скажи, брате, неужто и впрямь смогут они все земли до конца покорить? Невозможно представить сие!
— Король Бела Арпад собрал войско великое… — Василий отпил пива из серебряного кубка. — Ждёт самого Батыя.
— Ведь должен же кто-то окорот дать им! — зло заговорил Даниил. — Ну сам посуди, ведь не бессмертные они, татары! Сколько того войска осталось у Батыя? Да сколько в туменах Пайдара уцелело?
— Это ты так думаешь, брате. А вот ведомо ли тебе, что воевода киевский Дмитр Ейкович ныне на службе у Батыя и войско ему собирает из русичей?
Даниил поперхнулся.
— Ну, Дмитро… Ну, гад ползучий, предатель подлый…
— И опять не так, — горько усмехнулся Василий. — Батый объявил всю Русь покорённую данницей своей. Так что служит Дмитр Ейкович вполне законно, получается. Вот держал он Киев при Михаиле, а потом при тебе — где тут измена?
Василий снова отхлебнул пива.
— Так что не надейся, что иссякнут силы у Батыя. Тем и сильны они, поганые, что из покорённых народов силу черпают и дальше идут, другие страны покоряя. Как снежный ком… Своих-то, мунгалов то есть, у них в войске всего ничего. Остальные все пришлые… Эй, Елена Романовна, ты чего?
Елена откинулась к стене, глубоко дыша. От запаха пива и жареного мяса вдруг так замутило…
— На воздух… — Елена встала, пошатнулась, но устояла. — Душно тут…
— Иди, иди, прогуляйся!
Уже стоя в дверях, Елена не сдержалась. Повернулась вполоборота, держась за косяк.
— Окорот им дать должны, говорите… А сами? Ежели б ты, и ты, и Кондрат Мазовецкий, и король Бела не сидели по берлогам своим, а пришли на помощь Михаилу Всеволодовичу, так и не сидели бы сейчас на головёшках, так и этак гадая!
Братья угрюмо смотрели в стол.
— Ежели бы все были умными, как бабы потом… Ты иди, сестрица, погуляй малость.
В покоях, отведённых Елене, было прохладно — огонь в камине не горел — и тошнота сразу отступила. В соседней комнате слышалось бормотание няньки и радостное взвизгивание Юрия Михайловича, очевидно, изволившего бодрствовать. Княгиня прошла туда.
Младенец, окрещенный Олегом, мирно, неслышно посапывал в колыбели, которую покачивала молодая служанка Ольга, приданная в помощь няньке Мавре. Сама Мавра занималась Юриком, развлекавшимся сообразно возрасту на полу.
— А вот и мамушка пришла к тебе, да? — нянька тормошила малыша.
— Мама! — громко произнёс княжич. — Гулять!
— Одевай его, Мавра, — распорядилась Елена, — пойдём-ка мы и правда на воздух. Как вернусь, Олежку покормлю. Ты, Ольга, с ним остаёшься.
— Слушаюсь, госпожа моя!
На улице яркое весеннее солнце враз заставило всх троих прижмуриться. Юрий Михайлович громко чихнул.
— Ой, да кто это так чихает? Ой, да будь здрав, княже! — продолжала играть с ребёнком Мавра, но Елена уже не слушала её. Во двор въезжали всадники, и среди них…
— М-и-и-иха-а-ась!!!
Елена рванулась к мужу, едва не рухнув с крыльца. К счастью, Михаил Всеволодович успел подхватить её.
— Ну что ты, что ты, лада моя… Живой я, живой, видишь?
Лес копий колыхался над головами. Сверкали доспехи рыцарей, развевались знамёна. Король Бела поглядел на левый фланг, где стояли хорваты — там тоже развевались длинные стяги, сверкала броня. Вот на правом фланге, где стояли половцы хана Куна, получившие приют, народ был попроще, даже шлемы были не у всех, не говоря о кольчугах и панцирях… Да, обычно натиск врага наиболее силён на левый фланг и в центре, поэтому туда ставят самых крепких воинов. И ещё у каждого полководца должен быть резерв.
Бела оглянулся через плечо. Отсюда было не видно, но он знал — там стоят двенадцать тысяч всадников, тяжёлая конница герцога Фридриха Австрийского, подошедшая вчера из Вены. Рыцарская конница не годится для долгого маневренного боя, кони быстро устают под гнётом железа. Зато, когда враги уже измотаны, удар их неотразим…
Король ехал перед строем, и сердце его наполнялось злой радостью. Сто тысяч! Столько воинов не удавалось собрать для отпора монголам ещё никому. А вот у Бату-хана, наоборот, треть войска застряла в Моравии. Хан Пайдар закусил удила, вероятно, полагая в одиночку покорить всю Европу. Что ж, это проблемы Бату-хана. Сегодня с ним будет покончено.
— Как настроение, Кун? — обратился король к половецкому хану, выехавшему навстречу при виде полководца. — Думаю, сегодня ты избавишься наконец от кошмара, преследующего твой народ уже который год! Конец волчьим стаям!
Кун хищно оскалился.
— Могу я попросить тебя, славный король? Когда всё закончится, позволь мне взять череп проклятого Бату. Я сделаю из него чашу для питья.
— Да хоть ночной горшок. Главное, чтобы никто из них не ушёл живым!
Конь стоял неподвижно, как вкопанный. Сыбудай уже давно научился подбирать себе коней, таких, чтобы были послушнее, чем его собственные старые ноги. Конь не мешал думать, и это главное. В такие минуты сам Бату-хан избегал тревожить своего наставника без крайней нужды. Сыбудай думал.
А подумать было над чем. Старый монгол усмехнулся — если бы битвой сегодня командовал Джебе, всех славных монгольских воинов уже смело можно было бы считать мервецами. Джебе бросил бы их в бой, как ком снега в котёл с кипятком. Так нужно биться, когда у тебя пять воинов против одного врага. Так можно биться, когда их трое. И даже если двое на одного, можно победить. Но не сегодня.
Сыбудай посмотрел на небо. Слышишь ли ты меня, Чингис? Никто из твоих потомков не смог бы выиграть сегодняшнюю битву, не обижайся. Вся надежда на старого верного Сыбудая. Сегодня станет ясно, достоин ли он считать себя твоим учеником.
У хана Белу сто тысяч воинов, у Бату только восемьдесят. Причём десять тысяч из них урусы, набранные только что из бывших пленных. Это добрая монгольская сабля заточена с одного края. Мечи урусов, как известно, обоюдоострые. И никому не известно, в какую сторону обратят урусы свои мечи, если чаша весов склонится опасно для монголов. Однако старый Сыбудай не даст им такой возможности. Они пойдут впереди, и пусть попробуют отвернуть в сторону!
Но этого недостаточно. Сыбудай точно знает, у хана Белу есть резерв. Это мудро. Когда все устанут от битвы, закованные в сталь с головы до пят свежие воины на здоровенных, как индийские слоны конях врубятся в перемешанные боем монгольские порядки, и не будет у воинов Бату возможности уклониться от страшного удара… И битва враз превратится в резню. Значит, надо заставить Белу пустить в ход резерв раньше. Это потруднее, чем предупредить возможную измену урусов, но старый Сыбудай уже придумал кое-что…
Рядом виднелась проплешина, свободная от травы — очевидно, старое костровище. Сыбудай, кряхтя, слез с коня. Вынул саблю и принялся чертить на голой, выжженной земле. Это надо будет сделать так…
— Ешь, ешь, кошища.
Ирина Львовна благодарно жмурилась, урча. В последнее время она уже плохо ловила мышей, и регулярная подкормка со стороны отца Савватия была как нельзя кстати. Книжник, правда, тоже теперь не бедствовал. Благодаря трудам госпожи княгини хозяйство поднялось после разорения, учинённого нашествием Бату-хана, и хлеб с мясом был теперь в достатке.
— Ещё хочешь? Ну держи! — Савватий отдал кошке остаток мяса, который прихватил себе на обед с кухни. В последнее время он нечасто спускался в людскую, похлебать горячего или послушать разговоры. Дворня уважала старого безобидного книжника, но чрезмерная учёность воздвигала некий барьер — слушать праздную болтовню не тянуло, да и времени не было. Его мир — книги… Слава Богу, княгиня Мария не давала скучать, загружая работой. Да и князь Борис Василькович частенько занимался тут, в библиотеке.
А ночами Савватий писал свою летопись.
Книжник вздохнул, погладил кошку, закончившую свою трапезу. Ирина Львовна, урча, подставляла спину, потом тяжело вспрыгнула на лавку и оттуда на стол, усевшись перед раскрытой летописью. Намёк был более чем понятен.
— Верно, надо нам с тобой работать… — согласно кивнул Савватий, макая перо в чернильницу.
«… И случилась та битва 11 числа апреля месяца на реке Шая, что в угорской земле…», продолжил летописец фразу, начатую ранее.
Да, битва была жестокой. Король Бела Арпад собрал громадную армию, на помощь уграм пришли хорваты и австрийские немцы, да и нашедшие приют в земле угорской половцы, которых Бату-хан считал не иначе как беглыми рабами своими, все как один встали на бой — бежать дальше им было невозможно. Сто тысяч воинов было у Белы, и многие надеялись, что придёт наконец возмездие поганым. Тем более что хан Пайдар так и не успел подойти на помощь Бату-хану — при осаде Оломоуца в Моравии чешский воевода Ярослав, имея сильный гарнизон из шести тысяч воинов, решился на отчаянную вылазку, и смелость его была вознаграждена. Всё решила внезапность удара. В короткой битве были изрублены тысяча отборных нукеров Пайдара, и сам он был убит.
Однако надеждам на то, что татарские полчища будут уничтожены наконец, не суждено было сбыться. Разгром объединённой армии при Шайо был ужасен, почти никто не ушёл от ярости монголов. Сам король Бела, по слухам, укрылся где-то не то в хорватских горах, не то в австрийских. А на земле его привольно расположились захватчики, грабя и разоряя всё и вся…
Савватий уже не раз думал над этим. Сколько народу убито монголами? Сколько городов взято, сколько полков разбито поодиночке? Если бы все эти полки, начиная с Рязани, объединить в одно войско, набралось бы с полмиллиона, если не больше. Вполне хватило бы, чтобы превратить батыевы орды в скопище костей и расколотых черепов… Однако этого не случилось. Что-то теперь будет?
И князь Михаил Всеволодович, искавший подмоги на западе, пропал бесследно. Жив или нет, никому не ведомо…
Ирина Львовна, вконец раздосадованная откровенным бездельем отче Савватия, полчаса размышляющего над раскрытой рукописью, коротко мявкнула и перевернула страницу лапой.
— Да погоди ты, животина, я ж ещё не дописал! — возмутился летописец, переворачивая страницу назад. Кошка в ответ прижмурилась — мол, кто не успел, тот опоздал, человече. Страницу-то ты можешь назад повернуть, а как насчёт времени?
Раздались быстрые шаги, и в библиотеку буквально ворвалась княгиня Мария.
— Что случилось, матушка? — свтал из-за стола книжник.
— Да ещё как случилось! — лицо княгини просто сияло, давно Савватий не видел её такой. — На вот, читай! Батюшка жив, здоров, домой возвращается, вместе с княгиней Еленой! Да ещё и с прибавлением семейства!
Савватий уже читал мелкие строки голубиной почты.
— Это ж здорово!
— А то! Ты давай-ка припиши к тому посланию, что в Суздаль пойдёт, строки сии. Пускай сестрица порадуется!
Вода в Днепре уже спадала, обнажив на берегу полоску земли, жирно блестевшей на солнце. Деревья по берегам великой реки подёрнулись зелёной дымкой. Весна…
— Весна… — словно эхом откликнулась на мысли Михаила княгиня Елена, державшая на руках маленького Олега. Что касается Юрия Михайловича, то он, как и положено уже практически взрослому витязю, изволил шествовать пешком, не забывая по дороге развлекаться — то схватит какую-то жабу, затаившуюся в песке, то пнёт новым красным сапожком грязную осклизлую корягу…
К берегу уже причаливала длинная рыбачья лодка, выдолбленная из цельного ствола дерева. Должно быть, с верху пришла долблёнка сия, мелком подумал Михаил. В окресностях Киева все подобные деревья наперечёт…
— Посмотрели мы, княже! — старший из охранных витязей спрыгнул на прибрежный ил. — Стоит на острове изба рыбачья, не соврал тот старик. Просторная довольно-таки, из крепкого плавника. Навес немалый к ней пристроен, в коем рыбу сушили да сети. В общем, можно жить как-никак. Погляди сам.
Елена перевела взгляд вдаль. На речной глади темнел большой остров Хортица, пристанище рыбаков, промышлявших в здешних местах. Кто бы знал, что может стать остров тот убежищем князей великих…
— Нельзя иначе сейчас, Елена, — в свою очередь будто угадал мысли жены князь Михаил. — Нельзя мне в Чернигов, ибо навлеку тем на град родной гнев Батыя. Я ж для него теперь такой же беглец, как хан половецкий Кун. Про Киев и речи нет, стоит там теперь застава поганых на голом пепелище… Подумай, может, ты пока в Чернигов одна поедешь? Ростислав да боярин Фёдор Олексич не дадут в обиду.
— Нет! — решительно тряхнула головой Елена. — Хватит, нажилась одна-то! И в заложницах побывала уж! С тобой хочу быть неразлучно! Жизнь так-то пройдёт!
— Ну, ино так, садись в лодью, — улыбнулся князь. — Поедем смотреть хозяйство. Олька, Мавра, примите Олега Михайловича-то! Бережёных и Бог бережёт.
«Лодья» оказалась не чересчур вместительна — кроме князя и княгини, в ней разместились только четверо витязей из охраны. Сам князь сел на рулевое весло.
— Давай, Ставр!
Телохранители налегли на вёсла, и долблёнка отчалила от берега, взбаламутив прибрежный ил. Лодка косо пошла к острову, за бортом зажурчала вода.
Княгиня Елена опустила пальцы в холодную прозрачную воду, невольно жмурясь от играющих на воде солнечных бликов.
— А лихих людей на том острове не бывает?
— Лихим там нынче делать нечего, княгиня, — отозвался Ставр. — Лихие люди нынче в войско Батыя подались. Там им самое раздолье будет.
Берег Хортицы сиял чистым речным песком — течение тут было сильнее, чем в заводи на берегу, и не позволяло илу откладываться. Ставр первым выпрыгнул на песок.
— Самое главное, с берега досюда стрелой не достать поганым!
Избушка оказалась и впрямь немалой, десять на десять шагов. К ней был пристроен обширный навес на столбах, огороженный грубым плетнём, просвечивающим насквозь.
Рыбачья изба была укрыта в зарослях ивняка, окутанного прозрачной зеленью вот-вот готовой распуститься листвы. Жужжали пчёлы, пересвистывались пичуги.
— Хорошо здесь как… — Елена прижалась к мужу. — Тихо…
— Ничего, летом тут жить можно! — бодро произнёс Ставр. — Мы пока тут под навесом, княже, вы с госпожой в избе. Потом срубим другую княжью избу, поболее да покрасивше, совсем хорошо станет…
— А огородик разведём? — с невинным видом поинтересовалась Елена. — Капуста тут должна хорошо расти, морковка опять же, репа… И заживём всласть!
Князь засмеялся первым, и все витязи захохотали. Славная шутка… и горькая чересчур, чтобы воспринимать всерьёз.
Ставр выхватил меч так стремительно, что никто не успел заметить. Миг, и разрубленная в полёте стрела упала на прибрежный песок. Вторая ударила в кольчугу телохранителя и отскочила. Кто же стреляет в окольчуженного воина срезнем, успела промелькнуть мысль в голове у князя Михаила, а рука уже заученным движением выдернула меч.
— Тати!
Шайка, вывалившаяся из кустов, была достаточно велика, голов тридцать. Наверное, будь их меньше, или будь людей у князя чуть больше, и главарь шайки не решился бы на нападение. Однако пятеро мужчин и одна женщина — не такая уж большая сила, чтобы отказываться от знатной добычи в виде богатых одяний и дорогих кольчуг и мечей. Да за эти доспехи можно купить целую весь по нынешним временам! Ну, и баба тоже на что-то сгодится…
Время словно растянулось. Будто во сне Елена наблюдала, как разеваются волосатые пасти людей в жутких лохмотьях, вооружённых чем попало — кто кистенём, кто рогатиной, а кто и настоящим мечом. Ещё двое целились из охотничьих луков…
Время вернуло свой нормальный ход, и на Елену обрушилась стена звуков. Ставр резким движением отбил рогатину, нацеленную ему в живот, и тут же без замаха сунул мечом в живот нападавшему. Разбойник ещё валился наземь, а старший телохранитель уже рассёк лицо второму и горло третьему.
Всё смешалось в бешеной круговерти. Князь Михаил тоже орудовал мечом и кинжалом, вместе со своими охранниками. Разбойники явно переоценили свои силы, не представляя, что такое настоящие витязи. Необученные правильному бою мужики валились как снопы, обе выпущенные стрелы прошли мимо, а ещё через секунду оба лучника валялись на земле, поражённые брошенными верной рукой метательными кинжалами.
Численное превосходство нападающих стремительно уменьшалось. Половина татей уже валялась вокруг — кто без руки, кто без ноги, кто без головы или с распоротым животом — а никто из витязей даже не был ранен. И тогда главарь, косматый мужик огромного роста и медвежьей силы, принял единственно верное решение. Оставив своих, он ринулся к княгине, оскалив зубы и держа в руке меч, как кухонный нож.
— Елена!!! — крик князя резанул по ушам.
Повинуясь этому крику, женщина змейкой уклонилась от медвежьих лапищ, упала, покатилась по земле. В следующую секунду могучие лапы всё-таки схватили её, сжали, сверху навалилась хрипящая туша. Главарь разбойников был уже без меча, и действовали у него почему-то только руки. Почему, Елена поняла ещё секунду спустя — между лопаток татя торчал длинный метательный стилет, прошивший дешёвую кольчугу с крупными кольцами и глубоко вошедший в хребет.
К разбойнику, судорожно сжимающему княгиню — как будто заложница могла его теперь спасти — подскочил сам Михаил, коротко сунул мечом в затылок татя. В лицо княгине плеснуло солёным и тёплым, она зажмурилась, и объятия разбойника враз ослабли. Ещё миг, и всё кончилось.
Крики на поляне стихли. Князь Михаил отвалил обмякшую тушу главаря разбойников, одним махом поднял жену, прижал к себе.
— Еленка…
— Михась…
Князь вытирал ей лицо, всматриваясь.
— Всё в порядке, госпожа моя? — подошёл Ставр, вытирая меч.
— Какое там в порядке! — неожиданно для себя самой сквозь слёзы рассмеялась Елена Романовна. — Да с вами тут того и гляди молоко пропадёт! Ничего себе, нашли тихое место!
Князь хмыкнул раз, другой и захохотал, и все захохотали разом. Витязи приседали, хлопая руками по бокам. Кто не выходил живым из смертельного боя, не знает, что такое настоящий смех…
— Смейтесь… проклятые… пока можно… — раздался задыхающийся голос.
— Э-э, да тут один ещё живой! — витязь шагнул к лежавшему навзничь мужику, в рассечённой наискосок груди которого трепетал кроваво-красный комок.
— Погоди-ка! — остановил его князь. — Считай, исповедь это. Говори, тать.
— Я тать… и ты… тоже… — разбойник говорил тихо, с трудом, шевеля расходившимися рёбрами. — Ты… Михаил… князь… узнал я… тебя… Князь должен защитить… людей своих… а ты… грабил только… А как татары… так и нет тебя… Тать ты… а не князь… и кончишь так же… Никита я… из Семидол…
Кровавый комок в груди последний раз дёрнулся и затих. Покойный смотрел перед собой враз остекленевшими глазами.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги