Меж двух орлов

Глава третья: Смотрины

Борута морщась натягивал сапог. То ли он плохо промыл царапину, то ли натер сапогом, то ли еще что, но рана покраснела и нога начала напухать. Бабка Мина, к которой Борута пришел за советом, отругала его на чем свет стоит, а потом выдала травы на примочки и припарки. Должно было помочь, но прямо сейчас приходилось натягивать сапог прямо на припухшую ногу.

– Ну что же ты так, сынок. – Только и сказал отец. – Вроде, не маленький уже. Сам знаешь, насколько коварным бывает болото.

До Соколува ехали дольше, чем шли бы пешком. Но что поделать, проямой дороги между поместьями не было, а доброго коня по буеракам не погонишь. Поэтому пришлось делать изрядный крюк. На границе земель их встретили соколувские пахолки со всем почетом проводили в поместье.

– Ядвии-ины! – Роздался женский крик, стоило группе всадников въехать в село. – Ой, матко! Ядзви-ины!

Захлопали двери, забегали женщины, забирая играющих на улице детей. Мужики бросали работу, настороженно глядя на странных гостей из-за низких плетней. Казалось, только присутствие соколувских воинов удерживало крестьян в их желании немедленно схватиться за вилы.

– Да уж, хорош пущанский прием. – Язвительно протянул Скирмут, не скрывая презрения. – Зазывали-зазывали в гости… Зазвали. Нас хоть тут не прибьют ненароком?

– Сын. – Строго сказал Сколоменд, не меняя выражения лица. И Скирмут замолчал. И правильно.

Борута давно уже подозревал, что старшему брату нельзя доверять людей. Слишком порывистый и прямолинейный, он был отличным воином, но плохим командиром. И только старшинство держало его пока в статусе наследника. Нет, он не желал ни брату зла, ни себе – места брата. Но даже отец не мог не замечать, что время открытых воен ушло.

И Скирмут просто зря угробит народ, поведя его в конную сшибку с закованными в железо орденцами. А еще – перессорится со всеми возможными союзниками, говоря правду к месту и не к месту. Вот и сейчас, кто его просил говорить при слугах то, о чем положено говорить с их господином?

На счастье, до господского дома доехали спокойно. А там оставалось надеяться на добрый сговор с паном Янушем. Потому что после того, как им с товарищем удалось-таки пройти через болото, Борута уже понимал: невесту он возьмет. Кривую, косую, слепую… Не хотелось бы, конечно, чтобы гулящую. Но тут заранее не узнаешь, а потом и приструнить можно. Потому что ядзвинам нужна была не невеста, им нужен был свободный проход через болота.

– Вот здесь, – Сколоменд сидел на колоде и рисовал веточкой прямо на песке, – когда-то стояло наше городище. Давно это было, дед моего деда был мальчишкой, когда городище пришлось оставить.

– А почему? Что случилось, отец, что пришлось уходить с насиженного места?

– А что обычно случается? – Сколоменд пожал плечами. – Земля истощилась, перестала родить. Раньше говорили, что боги прогневались на народ. Сейчас – что жадность оказалась шире рта, ну, и боги, конечно, прогневались. Землица, она ведь только тогда щедра, когда и ты к ней щедр: на пот, на работу, на все.

Раньше, говорят, люди каждые столько-то лет с места снимались, новое место искали. А потом народу стало много, новых земель на всех не хватит, стали поля делить. Отвоевали у леса новь, сей, сади… палку сухую воткни – уродит. Перестала земля родить, новый кусок леса корчуют. А старое поле бросают, само лесом зарастет. Оно и успевало зарастать, пока людей в городище не стало еще больше.

В общем, ушли они. И богов с собой забрали, и добро. Потом мы долго с пущанами воевали и вышло так, что тот кусок земли им достался. Мне дед то место показывал: остров посреди болота, а на нем – старый курган. Конный там не пройдет, и пешему – тропку знать надо. Я пока при здоровье было, раз в год-два ходил тропку проверять. Остров большой, если придется, там все селение спрятать можно. И еще места останется.

– Отче, а как же там пращуры жили раньше? – Вслух удивился Скирмут. – На болоте?

– Так там не всегда болото было. Дед говорил, ему старые люди рассказывали: речка там текла. Вокруг городища ров был выкопан широкий, чтобы конный не перескочил, так в него тоже вода заходила. А потом речка русло изменила, осталась старица. Озеро заросло, и ров, и овраг за городищем, что раньше под загатой стоял сухим. Сперва камышом поросло, потом травой, потом мхом…

А теперь там болото. В котором тяжелые конные орденцы не пройдут, потопнут. А пущане туда не суются, старых богов боятся. Если удастся сговориться с соседом, можно будет место то обустроить, запас там какой сделать, пару изб срубить. И как только орденцы появятся, баб с детьми (можно не только наших, и пущанских тоже) там прятать. Даже если и узнают, хрен достанут.

– Отче, ты думаешь…? – Борута не договорил. Выговаривать такое вслух не хотелось.

– Я вижу. – Сколомент пожал плечами. – Я пробовал собирать наших старейшин еще в те времена, когда орденцы только начинали щипать наши земли по краю. Но все они хотели жить по старым обычаям. А если придется, откупаться данью. Так было с русами, так было с пущанами… А теперь на нас идет враг, которому не дань наша нужна, а наши земли и наши души.

– Наши пращуры ему не поддались, не поддадимся и мы! Все, как один поляжем, а не отдадим нашу землю на поругание! – Запальчиво вскричал Скирмут, хватаясь за рукоять меча.

– Не поддадимся. – Согласился Сколомент. – Но если поляжем все до единого, то землю оборонить так и так не сможем. Так что ты, Боруто, зайди ко мне вечером. Я тебе памятку покажу, где тропа расписана. Пройдешь по ней так далеко, как сможешь. Проверишь, есть ли еще о чем с пущанами торговаться.

Этот разговор Борута и вспоминал, подъезжая к добротному дворку, крытому деревом. Пан Януш встречал гостей на пороге, оказывая честь и показывая шляхетское гостеприимство. На полшага за ним стояли давешние рыбаки. Гжегош приветливо улыбался, а мальчишка – наверное, младший сын – недовольно хмурился. Женщин видно не было, но Борута краем глаза заметил, как шевельнулась занавеска на одном из окон, стоило ему поднять лицо вверх.

Спешились. Сначала молодые, потом помогли спешиться Сколоменду. Старейшина в последнее время редко садился на коня, разбитое в давней битве колено все чаще напоминало о себе: напухало и отказывалось гнуться. Подбежавшие служки приняли коней. А гости, следуя радушному приглашению, прошли в дом.

К удивлению ядзвинов, в светлице их уже ждал целый пир. Не сравнить с тем скромным угощением, которым потчевали гостя в Ятвежи. Ну, так они и прибыли гостями зваными, а не просто так, проездом заглянули.

Пиво в Соколуве было не хуже ятвежского. После первой кружки поговорили о том, о сем, а после второй перешли к делу.

– Так вы, значит, согласны сменяться жеребчиками, уважаемый пан сосед? – Спросил пан Януш, намекая на приведенного с собой гостями годовалого коняшку.

– Как не сменяться, если пан сосед о том просит. – Степенно ответствовал Сколоменд. – Оно и правда, пращуры завещали, что новая кровь табуну не повредит.

– Вои и добре! – Обрадовался сосед, показывая служке, чтобы разливал по третьей. – Посидим, выпьтем, закусим, а там и табун можно будет посмотреть. Есть у меня пара жеребчиков, выберете сами.

– Да тут такое дело, уважаемый пан сосед… – Сколоменд сделал вид, что замялся, не зная, как продолжить разговор. – Жеребчиков у меня и так в достатке. Есть даже целые жеребцы. Стоялые. – Он лукаво усмехнулся в усы, метнув короткий взгляд в сторону сыновей. – Я бы, если на то панська воля, на кобылку бы охотнее сменялся.

– Можно и на кобылку. – Пан Януш оживился. – Только у меня они почти все распроданы. Одна осталась, которую пока никому не обещал. Но то и не кобылка еще, жеребеночек. Ей до доброй клячи расти еще и расти.

– Ничего, годы – дело наживное. – Сколоменд уже вовсю улыбался, но гнул свое. – Нам бы посмотреть. А хозяева у нас добрые да ласковые, словом не обидят, работой не заморят. Посмотрим?

– Как не посмотреть! – После этих слов должно было стать понятно, об одном и том ли два хитрована ведут разговор. Велит сейчас пан Януш позвать дочку или пошлет на луга привести лошадку? Велел позвать.

Женщины вошли, смущаясь и насторожено поглядывая на непривычных гостей. Увидев их, Сколоменд добро, по-отечески улыбнулся. Скирмунд только восторженно цокнул языком, а Борута едва сдержался, чтобы не расплыться в улыбке. Последней, следом за матерью и старшей панной в невестином венке, вошла недавно виденная рыбачка. То-то Гжегош все время держал ее при себе! Боялся, как бы с сестренкой чего не приключилось.

Познакомились. Пани Малгожата раскланялась с гостями сухо, но вежливо, не придерешься. Старшая панна оказалась, как и следовало ожидать, той самой панной Марылей, что просватана за молодого Ясновского. А младшую, панну Мирославу, Соколувский, судя по всему, не прочь увидеть в Ядвежи.

Бросив короткий взгляд на младшего сына, Сколоменд принялся расхваливать хозяек. И пиво в доме доброе, давно такого пить не доводилось. И закуска сама в рот просится… А уж пани хозяйка какая красавица… Эх, ему бы лет десяток скинуть! Да-да, тот самый десяток, на который пани муж его, Сколоменда, моложе…

Постепенно разговор пошел про молодость и молодежь. Как оно было раньше, как оно будет потом… Пан Януш все больше и больше распалялся, расхваливая дочь перед будущим зятем. Мирося же сидела ни жива, ни мертва, разглядывая жениха из-под опущенных ресниц. С виду, шляхтыч как шляхтыч. Ну, может, чуть постарше местных кавалеров будет. По одежде видно, что не бедует. И род его среди своих – не последний, иначе отец даже говорить бы с ним не стал, не то что любимую дочь отдавать.

Появись такой жених среди местных, Мирося сама бы день и ночь Творца молила, чтобы именно ее он посватал. А этот… Нянька говорила, что этот народ сапог никогда не снимает, даже в спальне. А в сапогах у них (ох, страшно подумать даже) копыта! Что богам они молятся поганским. И покойников своих прямо посреди села хоронят. Ох, Творец великий и Матка его, обороните! Вразумите отца! Как честной дивчине за такого замуж идти!?

Неожиданно, словно почувствовав взгляд, жених повернулся. Мирося смутилась, словно ее только что поймали на воровстве. Но мужчина только весело улыбнулся, сразу словно помолодев лет на пять, и подмигнул. Мирося, смутившись, поспешила закрыться рукавом. Правда, успела еще заметить, что глаза у незнакомца синие-синие. Такого цвета, говорят, вода в дальнем заливе, куда река Вила свои воды несет.

Пока Мирося так рассуждала, мужчины успели договориться. Повинуясь хозяйскому знаку, забегали служанки, споро накрывая на стол. Запеченная дичь, квашеная капуста, моченые яблочки и, конечно, знаменитый барщ. Вся округа знала, что лучшего барща, чем при дворе пана Януша, не подают даже у самого князя.

Вот теперь разговор уже пошел безо всяких иносказаний. Мужчины быстро договорились и о свадьбе, и о размере приданого, и о сроках. Мирославе только и оставалось, что краснеть и бледнеть, слушая это все. Это было одновременно и похоже, и не похоже на другой пир, когда Марысю сговаривали с Ясновским. Там все было чинно и просто, но выглядело больше игрой. Там с самого начала знали все, зачем пожаловали гости и какой получат ответ.

Сейчас же, слушая разговоры мужчин, Мирося начинала понимать смысл всех этих обычаев. Вот оно, оказывается, как! Вроде, собрались, посидели, поговорили. А если не удалось договориться, то никому никакой обиды нет. Всегда можно сделать вид, что действительно о конях торг вели. Или еще о чем. Молодого жеребчика, кстати, ядзвины оставили. Сказали, в подарок.

А Миросе с женихом только по двору пройтись и дали. Даже поговорить толком не получилось. И теперь, когда гости уехали, Мирослава снова и снова возвращалась мысленно к их короткому разговору. И чувствовала себя при этом не шляхетной панной, а непроходимой дурой. Вот правду Марыська порой говорит: «Ты то ли блаженная, то ли прикидываешься».

Когда после сговора жених попросил разрешения поговорить немного с невестой, пан Януш только благосклонно махнул рукой: «Конечно, дело молодое. Только смотрите мне, чтобы со двора – ни ногой!».

Выходили чинно, жених, как и положено шляхетному пану, ручку подал. И только когда сходили с крутого крыльца, Мирося заметила, как едва заметно поморщился жених, ступая на правую ногу. Так и вышло, что пока они шли через двор, Мирося не на жениха смотрела, а приглядывалась к его походке.

– Что-то не так, панно Мирославо? – Не выдержав, спросил жених. Его слова смутили Миросю, неужели она так явно пялилась? Стыд какой!

– Простите, пане. – Ответила она, все так же не поднимая глаз. – А можно спросить, почему пана брат не хромает?

– А должен? – В голосе жениха звучало искреннее удивление. Мирося подняла глаза и убедилась, что слух ее не обманул. Лицо жениха выглядело озадаченным.

– Нет, наверное. – Мирося смутилась еще больше. – Но пан хромает, и паньский отец хромает… И все – на правую ногу. Я думала…

– Это не наследственное увечье. – Голос жениха звучал бесстрастно, так, словно он вдруг отгородился от Мироси глухой стеной. – Уверяю панну, наши дети не будут калеками.

– Ну что пан такое говорит! – Слабо запротестовала Мирослава, вспоминая рассказы няньки. Да, та так и говорила, что рождаются все ядзвины совершенно нормальными. – Я просто думала, что все яздвины служат по… вашим идолам.

– Ну, да. – жених намеренно (?) пропустил ее оговорку мимо ушей. – Кроме тех, кто служит вашему творцу. Только они, обычно, не живут среди наших.

– Их изгоняют? – Ахнула Мирослава.

– Зачем? Сами уходят. Не получается, знаете ли, панно, и нашим, и вашим служить. Вот и начинается: наши косятся, что раз вашему богу молится, значит, не наш. Ваши косятся, раз живет среди наших, то, вроде, и веры ему нет. Так что уходят, да.

– А паньский брат, значит, не ушел?

– Да что панне так дался наш Скирмут? – В голосе жениха зазвучала явная обида. – Я бы уступил брату, если панна просит, да не могу. Он женат.

– Да не нужен мне паньский брат! – Мирослава возмутилась. Вот ведь, придумает такое! – Я думала, раз у него копыта нет, то он – не поганин.

– Какого копыта?

– Ну-у, – разговор становился совсем уж странным, – раз не хромает, но, наверное, никакого?

– А почему панна решила, что копыто есть у меня?

– Нянька сказала, – Мирослава шептала совсем уже тихо, понимая, что что-то пошло не так. – У всех ядзвинов, кто своим богам поклоняется, вместо ноги – копыто. Ну, пан хромает, паньский отец хромает… И пан – ядзвин…

Она замолчала. Некоторое время пара стояла не дойдя всего несколько шагов до плетня, отделяющего двор от аптечного огородика пани Малгожаты, который Борута выбрал из-за слегка притеняющих его кустов калины. Мирося, похоже, не заметила, что они остановились. Так же, как не заметила, что лента в косе, кончик которой нервно теребили тонкие пальцы, развязалась и грозилась выпасть.

Некоторое время Борута смотрел на свою невесту. На ее пылающие щеки, на потупленный взор. На маленькие ручки, которые, как он уже знал, умеют ловко справляться с довольно крупной рыбой. Наконец-то он не выдержал и рассмеялся. Он хохотал и не мог остановиться. И даже недоумение в девичьих глазах не могло сбить охватившего его веселья.

– О-ой, не могу! Копы-ыта! Нянька сказала!

Борута смеялся, Мирославе больше всего хотелось провалиться сквозь землю, и никто из них не заметил, как в окне светлицы отодвинулась занавеска. Отодвинулась, и снова вернулась на место.

– Кажись, поладили. – Довольно сообщил пан Януш Сколоменду, осторожно прикрывая окно. Старейшина только кивнул. Похоже, их затея действительно удалась.

– Если пан считает меня такой глупой… – Мирося не договорила, пытаясь скрыть злые слезы. Это немного отрезвило мужчину.

– Прошу простить меня, панно Мирославо! – Борута усилием воли взял себя в руки. – Не хотел обидеть. Я знал, конечно, что про нас страшные сказки детям рассказывают, но не знал, что дети им верят.

– Я не дитя! – Тут же взвилась девушка. Мне шестнадцать скоро!

– Конечно, не дитя… – Мужчина изо всех сил пытался спрятать в глазах смешинки, но весь его вид так и говорил: «…А в нянькины сказки веришь». – Но, прошу панну поверить, копыт у меня действительно нет.

Отец хромает, потому что у него колено разбито. Давно уже, лет пятнадцать будет, если не больше. Убитым конем неудачно придавило, вот с тех пор и болит на погоду. И чем он старше, тем больше. А я просто оступился на рыбалке, да вовремя царапину не промыл. До свадьбы заживет. Хотя, если панна не верит, могу разуться. Только присесть бы.

– Что, прямо посреди двора? – Не поверила Мирося.

– Могу и посреди двора, пусть все посмотрят. – Борута снова пытался сдержать смех. Подмигнул лукаво. – А можем и до свадьбы подождать, чтобы панна сама убедилась, что нет у меня ни копыт, ни рогов, ни хвоста, ни чего там еще нянька панне наобещала.

Неизвестно, что бы ответила Мирося на такую подначку, но в этот момент узелок на ленте окончательно развязался и многострадальная лента выскользнула из косы. Ахнув, девушка кинулась ловить алый шелк, но Борута оказался проворнее. На лету подхватив ленту, он ненадолго поднес ее к губам, а потом стал перед девушкой на одно колено.

– Прошу, панно Мирославо. – Он протянул ей ленту и руку. – Готов быть верным рыцарем прекрасной панны.

Непривычная к таким ухаживаниям Мирося сперва закрылась рукавом от смущения. Но Борута продолжал стоять, преклонив колено, посреди двора. Оставить шляхтыча, пусть и ядзвина, на потеху челяди Мирося не могла. Дрожащими руками она взяла свою ленту у Боруты и повязала ему на руку, чуть повыше локтя. Мужчина, в свою очередь, поймал хрупкую ручку и поцеловал самые кончики девичьих пальцев.

– За эту ленту, – прошептал он едва слышно, – отдарю панну после свадьбы кораллами, лучшими, какие только на торге найти можно.

Собственно, вот и весь разговор. Потом Мирося с женихом так же чинно прошлись вокруг двора и вернулись в светлицу. С порога их встречали довольные взгляды отцов, встревоженный – матери, и завистливый – Марыли. Борута напоследок еще раз поцеловал Миросе кончики пальцев и с поклоном передал ее руку пани Малгожате. Та даже раскраснелась от такого обхождения.

Вскоре сваты откланялись, договорившись, что свадьбу Мирославы и Боруты будут играть ближе к осени. Тогда и пир посытнее будет, и старшая сестра уже отгуляет свою свадьбу, да и невеста еще немножко подрасти успеет. Последнее замечание высказал сам Борута, снова вогнав Миросю в краску и вызвав одобрительную улыбку у пана Януша.

– Да, Мирося у нас временами дитя еще, – не стал спорить он. – Оно не во вред, в хозяйстве не мешает, а при хорошем муже быстро проходит. Баловали мы ее, последняя из девчат, и предпоследняя во всем выводке.

– Ничего, не повредит. – Сколоменд тоже улыбался, довольный, что сватовство сладилось лучшим образом. – Кто ж еще дитя побалует, как не отец с матерью? Разве что, хороший муж. – И он весело подмигнул младшему сыну.

На том и разошлись.

Вечером, Мирославе впервые не захотелось обсуждать день с Марылькой. Обычно именно сестра отбивалась подушкой, загоняя неугомонную младшую спать. Но сегодня не спалось Марыле.

– Вот я всегда знала, – со вдохом призналась она, – что отец тебя больше любит. А, как ни крутись, обидно еще раз это на деле увидеть.

– Марысю! Да что ты?! – Мирослава аж вскинулась от таких слов. Повернулась к сестре, сев на кровати. – Да разве ж тата тебя чем обидел?!

– Нет, не обидел. – Голос Марыли, тем не менее, выдавал совсем иное. – Меня, значит, за Лукашика-сопляка замуж, да на спаленную веску. А тебе – настоящего рыцаря в мужья. Глазищи – во! Плечи – во! – Она широко развела руки. – Обхождение, словно у самого князя в палатах воспитывался.

– Ой, Мары-ысю… – Мирослава покачала головой, впервые чувствуя себя в чем-то старше сестры. – Не о том ты думаешь. Не о том. Глазищи, плечи… А мне, может, душу свою с поганином погубить придется.

– Нужна ему твоя душа! – Зло фыркнула Марыля. – Вот, глазищами тебя так и ел. Неужто думаешь, что он с тобой за душу говорить будет? Да что тебе рассказывать? Не поймешь все равно. Если уж даже жених заметил, что не доросла ты еще до свадьбы… Ладно, нечего зря слезы лить. – Одернула сама себя старшая сестра. – За кого просватали, за того и пойдем.

– И то правда. – Покладисто согласилась Мирося. – Не держи на меня зла, сестричко, не сама я судьбу своя выбирала.

Марыля то ли заснула, то ли притворилась, чтобы не продолжать этот глупый разговор, а Мирослава так и лежала без сна, думая о странном своем женихе. Она то смущалась, то злилась на себя, вспоминая их сегодняшний разговор. То радовалась, то досадовала, что до свадьбы еще так долго ждать.

Вроде, сама же просилась подольше побыть с отцом-матерью, а оказалось, что это ожидание ей в тягость. Уж лучше бы сразу в омут с головой, чем ждать непонятно чего. Был бы жених ее нормальным соседом из околичной шляхты, их родители гостили бы друг у друга по праздникам, чтобы молодые успели привыкнуть. Но кто станет звать в гости ядзвина? И так, как бы разговоры недобрые не пошли после сегодняшнего.

Но даже смирившись с тем, что жениха ей до свадьбы теперь не увидеть. Мирося никак не могла успокоиться. Могла бы его о чем-нибудь дельном спросить, дурища! А она нянькины сказки проверять вздумала. Можно подумать, отец этих сказок не слышал, а, однако же, от сватовства его это не удержало. Что же, интересно, тате от этих ядзвинов нужно? Ну не стал бы он просто так дочь за поганина отдавать?

Уснуть Мирослава смогла только после того, как пообещала себе завтра подловить отца и обо всем выспросить. Пан Януш должен быть в хорошем настроении после сегодняшнего, он не откажет.

Он и не отказал. Только вздохнул тяжело, положив дочери тяжелую руку на плечо, и повел за околицу. По всему выходило, что разговор предстоит нелегкий. Отойдя чуть в лес, пан Януш присел на поваленное дерево и жестом показал Миросе, чтобы садилась рядом. Несмотря волнение, Мирослава отметила, как сел отец: ему одинаково было видно и кусочек дороги, ведущий к поместью, и тропинку, ведущую с болот. Почему-то показаллось, что место это пан Януш выбрал не просто так.

– То, что орденцы чужое добро пограбить не прочь, – начал пан Януш неспешно, – так это всем давно известно. Не в добрый час позвал их пращур нашего князя на помощь, вот уже столько лет, как нам та помощь дорого стала.

Но в последние годы что-то они совсем распоясались. Раньше их наш король худо-бедно в узде держал. А как старого короля не стало, начали наши князья судить да рядить, кто из них родом старше, кто богаче, у кого родня в чужих краях повыше сидит. Вот тут-то орденцы и дали о себе знать.

Мирослава слушала внимательно. О таких вещах отец обычно разговаривал только с Гжесем. Ну, еще Лукашику позволял рядом посидеть, рот не открывая. Мирося с сестрами только мельком что услышать могла, пока мать обратно в девичью светелку за работу не загоняла. А теперь отец ей, как взрослой, страшные вещи рассказывает. Пан Януш, между тем, продолжал.

– Понимаешь, дочка, скотину угнать, холопа увести, напакостить там, по-мелочи – это одно. Но шляхтычей бить и святыни жечь – это уже не шутки. Это уже почти война. И не хочу я, чтобы семья наша пропала так, как Ясновские.

Мне старый Ясновский не только соседом был, друг это был мой. Он жизнь мне спас, через все княжество на своей телеге домой вез. А все говорили, что я уже и не встану, что лучше сразу помереть. А теперь видишь, как вышло, я живу, а Ясновский в могиле.

И такая горечь звучала в отцовских словах, что Мирося сидела, закусив губу, и невольно сжимала кулаки. Борясь с поднимающейся в ней злостью на неведомых орденцев, творящих непотребства именем доброго и справедливого Творца.

Выговорившись, отец замолчал. Мирослава некоторое время терпеливо ждала, а потом не выдержала.

– Так а причем тут ядзвины? Неужто тата задумали орденцам за пана Ясновского мстить? – Это звучало, словно в старинных легендах, но отчего-то Миросе было жутко от одной мысли о таком.

– Где уж мне! – махнул рукой пан Януш. – Одному шляхтычу против орденцев идти, это все равно, что против целого княжества. Нет, где уж мне… А вот сговориться с ядзвинами, чтобы в беде друг друга не бросать – это можно. Чтобы Марыльку с мужем через свою часть Пущи пропустили, а лучше, тайными тропами провели, если беда приключится. Чтобы Гжесю вовремя весточку кинули. Впрочем, ты, дочка, вот о чем подумай. Старший сын Сколомендов – Скирмут – он вояка хороший, но Борута умен, намного умнее брата. – Заметив наконец-то потрясение дочери мужчина рассмеялся. – Да не смотри ты на меня так перепугано. Да, я с ядзвинами не только хорошо знаюсь и приторговываю по-случаю. На ярмарку-то не наездишься. А с добрым соседом иной раз и выпить не грех.

– Тата, они ж погане, нечистые! – Ахнула Мирослава.

– Да где там нечистые?! – Беспечно отмахнулся пан Януш. – Впрочем, если тебе так надо… Вот выйдешь замуж за Боруту, отмоешь, как захочешь. Будет почище любого шляхтыча.

Мирося только покачала головой, удивляясь отцовской вере в лучшее. Поэтому решилась задать еще один вопрос.

– Тато, а что же теперь будет. Если храмовник узнает? И все…

– Да знает он. – Пан Януш недовольно поморщился, вспоминая непростой разговор. – Знает, и все отлично понимает. Ему, знаешь ли, тоже не в радость, когда уже почти готовую святыню в головешки превращают. А на остальных не смотри. Самым говорливым храмовник обещал напомнить, сколько поган увидело свет Творца вслед за святыми женами. А самым непонятливым растолкуем мы с Гжесем.

В общем, Миросько, ты поменьше о таких делах думай, без тебя кому подумать есть. – Закончил пан Януш беседу, которая стала принимать очень уж непростой оборот. – Твое дело – приданое готовить да о женихе вздыхать. Марш к матери!

Мирослава спорить не стала. Она понимала, что отец и так рассказал ей больше, чем пояснил бы той же Марыле или любой другой из сестер. Видно, ему и правда было очень-очень нужно, чтобы она поладила со своим ядзвинским женихом.

– А как ты с ним поладишь, когда его нет? – Ворчала Мирося, направляясь по тропинке ко входу в поместье. – Я его хоть раз до свадьбы увижу, или так и будем друг про друга сказки слушать?

Во дворе ее тут же подхватила пани Малгожата, потерявшая дочку. Услышав, что та была с отцом, не стала ругать, но все же отправила обратно в светелку.

– Хватит уже, набегалась. – Ворчала пани Малгожата, придирчиво оглядывая Миросю и вынимая из волос случайно зацепившийся листик. – Шляхетная панна, а бегаешь по лесам, словно ядзвинка… – Пани Малгожата осеклась, поняв, что сказала глупость. Но виниться перед враз побледневшей дочерью не спешила. – Значит так, нечего бездельничать. Приданое еще не все дошито.

Следующие две недели прошли почти спокойно. Прослышав о двойном сватовстве, несколько соседей приезжали поздравить (заодно, и сплетни свежие узнать). Но усадьба пана Януша всегда славилась своей хлебосольностью, так что врасплох никто никого не застал. И сплетен особых не услышал.

Пани Малгожата только качала головой: «Воля мужа в доме, что воля Творца». А сам пан Януш и подавно не давал сбить себя с толку.

– Просватали? Да, просватали. А чего ж не просватать, если дом богатый и род старинный?

– Погане? Ну, наши пращуры, говорят, тоже поганами были. Пока князь на королевишне с южных земель не женился. А вот сын уже их поганином не был. Так что вера, она такое дело… наживное.

– С чего они вообще во двор заявились, ядзвины эти? Дак, говорил же, жеребчиками-однолетками хотели с соседом сменяться. Орденцы, песиголовцы, полтабуна разокрали и разогнали. Все заново начинать надо.

– Чего пана Ахрима не спросил? А ты знаешь, сколько он за случку со своим фризским дерет? Видит Творец, у орденцев свой табун обратно выкупить, и то дешевле будет…

То, что пан Януш, за словом в карман не лез никогда, новостью не было. Но то, что он и не собирался ни отнекиваться, ни темнить, любителей свежих сплетен очень огорчило. Ну какое, скажите, удовольствие, пересказывать под большим секретом новости соседям, если завтра или послезавтра они обо всем узнают из первых уст?

Ни Миросю, ни Марысю, понятное дело, гостям не показывали. Просватанные панны сидели в светелке и старательно шили приданое. Тем более, до Марылиной свадьбы оставалось всего-ничего.

– Соколувский – не дурак! – Шептались некоторые соседи. – Он-то молодому Ясновскому и добра выслал, и холопов на обзаведение. А теперь его дочка на том добре хозяйкой и сядет, потому как Ясновскому отказать теперь неловко.

– Да они давно уже сговорены были. – Возражали те, кто получше знал обе семьи. – Опять же, то добро, то он Лукашу в Ясновку отправил, давно не в счет. Небось, приданое все равно давать придется, честь по чести. Так что не выгадал ничего пан Соколувский, а вдвойне потратился.

Мало-помалу, страсти улеглись. Соседи нашли новые поводы поговорить и все, казалось, успокоилось. Ровно до того дня, когда пан Соколувский со всем семейством не явился в храм. Был большой праздник, святыня была украшена ветками цветущих деревьев и зеленью. Служба еще не началась, поэтому со всех окрестных поместий на площадь перед святыней стекался народ.

– Ядзвинова! Ядзвинова идет! – Раздались шепотки в толпе, стоило Миросе вслед за матерью и сестрой выйти из брички.

Сами шепотки мало кого бы задели. Мало ли о чем вздумалось людям поболтать? Новая лента, дорогие бусы или, наоборот, штопанная юбка… Всегда найдется что-нибудь, за что можно зацепиться бабьим языком. Но вот то, что при виде ее матери стали хватать детей и прятать их, осеняя знаком Творца, ранило Миросю в самое сердце.

Пан Януш, считавший, что обо всем уже переговорил с соседями-хозяевами, только окинул толпу строгим взглядом и прошел вперед. Заводиться с бабами ему, шляхтычу и рыцарю, было не с руки. Поболтают и угомонятся.

Пани Малгожата поджала губы, запоминая особо громких кликуш, и прошла вслед за мужем. Чего-то подобного она и ожидала, когда пан Януш впервые заговорил о подобном сватовстве. Но главная площадь перед святыней – не место для выяснения отношений. Шляхетная пани – это вам не торговка, чтобы прилюдно вцепляться сплетнице в космы. Ничего, сегодня переморгают.

А дома пани Малгожата объяснит дочерям, что у каждой змеищи есть если не дочка, то внучка, если не внучка, то братаница или сёстрыница. И что никто из живущих на земле не свят. Сегодня ты обсмеяла соседкин грешок, а завтра твои собственные грехи выплывут наружу. А они выплывут, уж пани Малгожата постарается.

Тут колокол возвестил о начале службы и местным кумушкам ничего не оставалось, как оставить Соколувских в покое и вернуться под крыло отцов и мужей. Те, в свою очередь, перекинувшись парой слов с паном Янушем, смотрели на дражайших супружниц неласково. Вера верой, ядзвины ядзвинами, а ссориться с Соколувскими было невыгодно.

И молодой Ясновский, даром, что на выжженой веске сидит, свое слово скажет. Поместье-то можно отстроить, а земли при Ясновке много, и хорошей. Да и старые Дембовские уже спешат, чтобы поприветствовать сватьев. Им-то с того сватовства один прибыток, их Зоська в Соколуве за наследником. А у Дембовского, говорят, сам князь когда-то одалживался. Это вам не шутки!

В общем, когда почтенный храмовник вышел на помост и начал протяжно читать книгу Творца, местная шляхта уже успела утихомирить самых ярых поборниц веры.

И все же, из храма Мирося выходила сегодня неохотно. Не спешила, как иногда бывало, поперед родителей, получая за это строгий нагоняй от отца, а еле переставляла ноги. Помощь пришла, откуда не ждали. Когда Мирослава замешкалась на пороге, Марыля просто взяла ее за руку и потянула за собой, щебеча.

– Так что ты говоришь, он тебе обещал? Кораллы или самоцветы?

– Когда? – Мирося не ожидала вопроса и не смогла сразу понять, чего от нее хочет сестра. А та продолжала преувеличенно восторженным тоном.

– Ну как же?! Когда на колени перед тобой ставал!

– Да так… Всякое… – Мирося потупилась. Не пересказывать же, право слово, их с Борутой разговор при посторонних.

– Ах, а мне интересно, где он научился такому обращению. Иным бы панам у него поучиться.

А ты видела, какие у них свиты? Шелком подбиты! Спроси при встрече, у кого они такой яркий брали…

За этой болтовней Мирося сама не заметила, как дошла до брички. И только когда пан Януш дал холопу на козлах знак трогать, опомнилась.

– Ох, Марысю, ну ты ж и сорока. – Устало улыбнулась сестре, покачав головой. – Совсем меня заморочила.

– Зато ты б видела, как этих, – сестра презрительно кивнула назад, где за домами еще виднелся шпиль святыни, – перекосило. Да из них половина, если не больше, за кораллы душу не то что ядзвину, самому его хозяину продадут.

– Тихо! – Полушепотом цыкнула на дочерей пани Малгожата. – Нашли кого поминать в праздник!

А пан Януш задумчиво посмотрел на обеих дочерей и, жестом подозвал ехавшего верхом Гжегоша, что-то негромко сказал ему, суя в руку тугой мешочек. Тот расплылся в довольной улыбке, потом кивнул младшему брату, и они с Лукашем скрылись в одной из боковых улочек. От женщин, провожающих Гжегоша любопытными взглядами, пан Януш только отмахнулся. Дескать, то мужские дела, не лезьте.

Гжегош с братом нагнали семью почти перед въездом в поместье. Довольно улыбнулся в ответ на встревоженный взгляд жены и ловко перебросил отцу все тот же мешочек. Марыля с Мирославой, позабыв о собственных переживаниях, внимательно наблюдали ту сцену. Но спрашивать не решались.

И только дома, когда пани Малгожата уже распорядилась подавать обед, пан Януш прокашлялся и неспешно встал из-за стола.

– Ты, Марысько, хоть и сорока у меня, но сегодня всем показала, что Соколувских задирать не след. Так их, дочко!

С этими словами он вытянул из кошеля коралловые бусы. Бусины были некрупными, но яркого, насыщенного цвета, который так ценится как паннами, так и замужними пани.

– Ой, та-ата! – Марыля от восторга захлопала в ладоши. А пан Януш достал второе украшение. На тонком шелковом шнурке покачивалась небольшая янтарная подвеска.

– Это тебе, Миросько, – он ласково потрепал по макушке младшую дочь. – Для отвода дурного глаза.

Потом поймал взгляд невестки и улыбнулся слегка виновато.

– А ты, Зосенько, не обессудь. Была ты панной, баловали тебя отец с матушкой. А теперь, чтобы тебя баловать, у тебя муж есть.

С этими словами пан Януш подмигнул сыну и велел поторопить обед. Зося ничего не сказала, только поджала губы, стараясь не показать обиду. Но Мирослава заметила, что Гжесь улучил момент пока родители были заняты, и что-то быстро-быстро зашептал жене на ухо. Зося разрумянилась и закусила губу, теперь уже, скрывая улыбку.

Мирося стыдливо отвела глаза, не мешая брату ворковать с женой. А сама подумала, что Гжесь иногда бывает странным. Ну ясно же, что Зоська тоже не осталась без подарка! Вон, как разулыбалась. Так что ему стоило отдать подарок прямо сейчас? И жене приятно, и они бы все рассмотрели сразу. Не надо было бы завтра выпытывать у Зоськи да донимать ее просьбами показать.

После поездки в храм жизнь в Соколуве снова вернулась в спое привычное русло. Весна потихоньку уступала свои права лету. Отцвели сады, и вот уже по первой завязи можно было оценить будущий урожай. Холопы отсеялись сперва на господских полях, потом – на своих. И теперь настала пора высаживать рассаду. Солнышко все дольше задерживалось на небе, прежде чем скатиться за горизонт.

И чем теплее и суше становились дни, тем неспокойнее было на душе у пана Януша. Недавно он велел выкатить пару старых бочек и, подлатав, натаскать в них воды из ближайшего колодца. Гжесь по отцовскому поручению съездил в город, где оставил бондарю новый заказ.

– Надо бы крышу полить. – Хмурился пан Януш, глядя на безоблачное майское небо. – Две недели уже без дождя.

– Тата, может, не надо? – Спрашивал Гжесь, который часто сопровождал отца в таких вот обходах. – Главное, вода в бочках стоит. И колодец, хвала Творцу, во дворе. Если надо будет, быстро справимся.

– Когда надо будет, тебя болтом арбалетным с той крыши еще быстрее снимут. – Не сдавался старый шляхтыч. – Крышу и частокол всегда держать мокрыми!

Пани Малгожата только качала головой, но не спорила. Лишь каждый вечер готовила мужу мятный взвар, чтобы не надорвал сердце заботами.