Меж двух орлов

Глава шестая: Свадьба

Вскоре после памятной ночи подвернулась оказия отправить пленного пана Ромеро в замок к каштеляну. Сопровождать его пан Януш отправил обоих сыновей.

– Особо переживать не буду, не на войну едешь. – Напутствовал пан Соколувский старшего сына Гжегоша. – Тебе не впервой в каштелянском замке быть, за тебя я спокоен. Главное, проследи, чтобы пленного нашего там не обидели, и чтобы пан каштелян взял на заметку, что добыт тот пленный был в бою под Соколувым.

– Сделаю, отче. Прослежу. – Так же степенно отвечал Гжегош, укладывая седельные сумы.

– И за Лукашиком нашим проследи. Он, конечно, не ты. Тебя мне то и дело приходилось за шиворот оттаскивать, чтобы в драку не лез. Но мало ли, попробует кто обидеть хлопачка.

– Прослежу, отче.

В который раз перебрав все поручения, которые должен был выполнить сын после сдачи пленника, пан Януш вручил Гжегошу увесистый мешочек серебра.

– Держи, сынек. Зря, конечно, не разбрасывайся. Сам знаешь, мы его тоже не лопатой гребем. Но негоже моим сыновьям перед пахолками каштелянскими совсем уж голытьбой выглядеть. Так что ешьте и пейте с Лукашем, как подобает владетельным панам.

Да, вот еще! Мать там тебе списочек заготовила. По своим, бабским делам. Купишь там перцу заморского и еще чего скажет. Дороговато, конечно, в замковом городе, так зато ж и выбор, и товар… Шутка ли, две свадьбы сыграть предстоит. А, может, еще и вы с Зоськой на тот год на очередное имянаречение расстараетесь. Запас всегда иметь надо.

Гжегош улыбнулся. Последнюю фразу отец повторял частенько, со строгим видом грозя указательным пальцем. Так что еще маленький Гжесь усвоил, что негоже оставаться без запаса. Без сухаря в суме, когда идешь на рыбалку. Без теплой рубахи, когда идешь в поход. Без лишней серебрушки, когда выбираешься в город.

– Сделаем, тату. Не переживайте.

Панове Соколувские проводили своих до города. Вместе с окрестной шляхтой отстояли службу, которую храмовник справил «на добрую дорогу». А потом долго стояли под святыней, даже когда уже пыль за последней телегой улеглась. Только после этого народ позволил себе разойтись.

– Не реви, Зосько, – уговаривала невестку пани Малгожата, – вернется твой Гжесь. Не на войну провожаешь.

– Зо-ось, с ним же Лукашик наш, и Павел твой. – Уговаривала невестку и Мирося. – Ты же сама всегда говорила, что брат у тебя – богатырь, каких поискать. Будут наши все вместе держаться, себя в обиду не дадут.

– Да больно там всем у пана каштеляна нужно, наших обижать. – Не смолчала и Марыля. – Поедут и приедут. Гжесь вон уже столько раз ездил, с отцом, и без.

– А если разбойники на дороге? А они обратно с товаром ехать будут. – Зося, как обычно, везде видела опасности и грядущие беды. Марыля только рукой махнула. А Мирослава задумалась, зачем пан Дембовский отдал дочь к ним, на самый край Пущи. Хоть и жили они с Гжегошем ладно, но порой казалось Миросе, что в укрепленном городе хрупкой пани Зосе жилось бы лучше.

– Творец с тобой! – Строго прервала жалобы Зоси пани Малгожата. – Помолись творцу и надейся на его милость. И чтобы я от тебя таких глупостей больше не слышала! – И, уже немного в сторону, тихонько, – Накличешь еще.

Жизнь снова вернулась в свое русло. До Марысиной свадьбы предстояло еще много чего успеть, ведь последнюю неделю пани Малгожата занималась, в основном, паном Ромеро.

– Ты, Яночку, как хочешь, – твердо сказала она мужу, – А не могу я хлопчика в одной рубахе к каштеляну отпустить. Уж не знаю, с чем он там к орденцам приехал, а только пока его письмо от каштеляна до дому дойдет, обратно. Люди ж мы, не звери.

– Умгу, – скривился пан Януш. – Ты еще попроси доспех разбойнику вернуть.

– Ну какой там доспех, Яночку. – не сдавалась женщина. – Доспех – это ваши дела, воинские. А мне стыдно хлопца из дому без сменного исподнего отпускать.

– Делай, что хочешь, Малгосю. – Махнул рукой пан Януш и ушел распоряжатсья хозяйством, ворча что-то про «жалостливых баб».

Так и получилось, что из Соколува иноземный рыцарь уезжал с добычей. Хотя, и не совсем с такой, какой ожидал. Если, конечно, можно считать добычей новые штаны да пару простых рубах, наскоро сшитых сердобольной хозяйкой.

За работой время летело незаметно и вскоре округу взбудоражила новость: «Наши вернулись, что к пану каштеляну в замок выбирались!».

Конечно, мужчины вернулись домой в срок. Всякое бывало на дорогах, но, вопреки утверждениям орденцев, настолько диким княжество не было. Были в нем и дороги, были в нем и постоялые дворы. Были в нем и разбойники, но не за каждым же кустом. Да и совсем надо из ума выжить, чтобы нападать на отряд шляхты с пахолками. Это тебе не одинокий путник. И не крестьянин с ярмарки. В общем, вернулись благополучно.

Вот так, то одно, то другое… И вот уже пришло время отдавать Марысю. Неделю перед свадьбой в поместье, казалось, не спал никто. Жарили, парили, пекли, мели… пани Малгожата сбилась с ног. Мирося тоже едва успевала присесть. И лишь Марыльку никто не трогал. Негоже невесте перед свадьбой перетруждаться.

– Ну, Миросько, – невесело пошутила старшая сестра вечером перед свадьбой. – Скоро будут хлопские девки одну тебя охранять. Мне-то одной спать уже не придется.

– Марысю, – Мирослава встревоженно посмотрела на сестру. – Но, вот теперь, когда наваждение прошло, неужели Лукаш тебе совсем не нравится? Совсем-совсем?

Марыля только улыбнулась.

– Дурочка ты у меня, Миросько. Знаешь, я не жалею, что тогда подняла то колечко. Хоть во сне, но побыла прекрасной панной, сладких речей послушала. А то я привыкла, что я – красавица, а ты – дитя малое. Нянькины сказки слушаешь, с братьями на рыбалку бегаешь… А на деле, видишь, как оно получилось. Я – панна млода, а князь молодой за тобою приедет.

– Марысю, – Мирослава подошла к сестре почти вплотную. – Марысенько! Ну что ты такое говоришь?!

Казалось, только вчера цвели сады, а сегодня на вишнях уже наливаются сладким соком красные ягоды. На полях колосилась рожь, обещая богатую осень и сытую зиму. Конечно, можно было еще месяц-другой подождать со свадьбой, но пан Януш только махнул рукой: «Не последний кусок хлеба доедаем. А две свадьбы в один месяц отгулять – даже я столько не выпью».

И вот заветный день настал. С вечера пани Малгожата, взяв в помощницы Зосю и пани Дембовскую, купали и парили Марылю. А рано утром, выгнав из дома мужчин, ее прямо в рубашке свели в главный покой. Там посреди покоя поставили небольшой столик, сверху на который уложили подушку. Самую большую и пушистую, которая была в доме.

– Чтобы жизнь в новом доме шла мягко да гладко! – Приговаривала пани Малгожата.

Поверх белого кафтана дружки одели на Марысю бархатный корсет, вышитый по краям шелком с золотой нитью.

– Ах, Марысю, – ахали они, разглядывая эту роскошь, – будешь ты сегодня самой красивой панной млодой в околице…

– Да-да, расстарались пан Януш с пани Малгожатой. Пусть все видят, что сядешь ты на Ясновке правдивой пани…

Марыся слушала эти разговоры и только кивала головой. Говорить не хотелось. Мирослава тоже молчала, представляя, как все это будет происходить с ней.

А, действительно, как? Не повезет же ее Борута в храм, в самом-то деле? И как тогда? Когда считать свадьбу завершенной? Когда начинать праздновать? Очень хотелось спросить мать, но она сейчас была занята Марысей, так что Мирослава отложила все вопросы на потом.

Наконец-то, невеста была почти собрана. Оставались всякие важные мелочи. Например, обвязать ей ногу под юбкой пучком льняной кудели, чтобы лен в хозяйстве хорошо родил. Или не забыть подсунуть Марысе под пятку серебряные монеты, на зажиточную жизнь. За пояс Марыле заткнули кусок белого полотна, а к рукавам привязали по красному платку. Многочисленные связки кораллов, ленты и венок из руты завершали обряд одевания.

После того, как Марылю одели, начались «препросины». Марыля извинялась перед всеми домочадцами, если кого чем когда обидела. И все извинялись перед ней. У многих женщин на глазах стояли слезы, плакала и Марыля. А Мирослава впервые подумала о том, что этот обряд чем-то напоминает ей похороны.

Невесты на свадьбах часто плачут, прощаясь с девичьей жизнью. Но только сейчас, когда Марыля склонилась перед сестрой, прося прощения «если чем обидела», у Мироси защемило в груди. Словно не в соседнее поместье уходила Марыля, словно не увидятся они уже в следующий же праздник на службе в храме…

– И ты прости меня, сестричко! – Мирослава осторожно прижала к себе Марысю, стараясь не помять фалды расшитой тесьмой верхней одежды – сукмана. – Не держи на меня обиды. Не сами мы себе женихов выбирали. И кто еще знает, которой из нас больше повезло…

Потом приехал пан млодый и пан Януш начал обряд благословления. Сперва отец, потом мать благословляли молодых на долгую и счастливую жизнь Мирося наблюдала за всем этим действом со странным чувством. Просватанная невеста, она, тем не менее, сегодня была одна. Наверное, с грустью подумала она, и потанцевать на свадьбе не придется. Ведь с чужими – грех, а свой – непонятно где.

– А Лукаш-то, Лукаш… Смотри, каким паном стал! – Прошептала Миросе прямо в ухо ровесница Анелька. То ли прав был пан Януш, говоривший, что пан храмовник все уладит, то ли пани Малгожата с Марылей, утверждавшие, что бабы поговорят и забудут. Но сегодня никто из присутствующих не сторонился Мирпославы. А и то, попробуй ее обидь на отцовском дворе! Мигом из Соколува вылетишь. – Повзрослел так, а то и глянуть не на что было. Скоро настоящим рыцарем станет.

– А он и есть – настоящий рыцарь. – Не оглядываясь, ответила Мирося. – И хозяин, и кормилец, и племянникам опекун. Попробуй тут не повзрослеть.

– Ну да, – завистливо вздохнула Анелька. – Твой-то тата молодец, сразу сообразил помочь. Вот и заполучил Марыське такого жениха. А она, смотри, что-то невеселая. Носом, что ли, крутит?

– Глупости болтаешь! – Мирося еле удержалась в последний момент, чтобы не сказать это вслух, сумев понизить голос до негромкого шепота. – Их наши отцове еще лет десять тому назад сговорили.

– Так чего ж тогда убиваться?

– А ты подожди, Анелько, пока тебя просватают. – Не удержалась от шпильки Мирослава. – Дорастешь до своей свадьбы, узнаешь.

– А тебе-то откуда знать? – Беззлобно поддела в ответ Анеля. – Не твоя ж свадьба. Ты, видать, тоже не доросла.

– Так и до моей недалеко. – Подколка, добродушная или нет, пролетела мимо цели. – И да, не доросла. Жених так и сказал, когда свадьбу на осень назначал.

– Слу-ушай, Миросько, а как с ним, с ядзвином? – Анелька аж подпрыгивала на месте от любопытства.

– Что «как»? – Не поняла вопроса Мирослава.

– Ну-у-у, вам наедине гулять разрешали? Он тебя поцеловать пытался? Говорят, у ядзвинов и до свадьбы можно. А на Янов день, так вообще – стыд сплошной… – Анеля прижала ладошки к пылающим щекам, словно показывая, какой там творится «стыд».

– Так до Янова дня еще две недели. Откуда же мне знать, что там да как у них. – Резонно заметила Мирося. – А в обычные дни Борута – обычный шляхтыч. И чести шляхетской не порушит. Да ты сама видела, помнишь, когда он в храм приходил.

– Так то ж при всех. – Протянула Анеля, как показалось Миросе, несколько разочарованно. – А наедине?

– Точно так же. – Мирося пожала плечами, не желая продолжать этот разговор. Почему-то обсуждать Боруту с посторонними ей совсем не хотелось. Да и не стоило, пожалуй, зная длинный Анелькин язык.

К крыльцу подогнали бричку для молодых. И кони, и сама бричка были обильно украшены цветами и лентами. Мирося успела еще заметить, как Марыля, усаживаясь, подложила под себя ладонь. А потом дружка тронул поводья, поезд тронулся. Гости тоже начали рассаживаться по своим возам и бричкам. Сразу стало шумно и весело. И Миросе не осталось ничего иного, как поспешить туда, где пахолок с бричкой уже ожидал Соколувских.

После того, как храмовник благословил молодых, они с гостями направились в Ясновку. Подъезжая к поместью, Мирося задумалась, кто же откроет молодым ворота? По-хорошему, Лукаша должна была бы встречать вдова старшего брата, которая теперь, получается, должна заменить парню мать. Но кто тогда станет за отца?

Стоя перед закрытыми воротами, дружки наперебой распевали свадебные песни. Песни парней так перекликались с песнями девчат, что порой казалось, будто не поют они то, что веками пели до них, а ведут свой разговор.

Наконец-то ворота отворились и вышли посаженные родители. Мирослава выдохнула и сама удивилась, что, оказывается, успела затаить дыхание. Ей и жалко было Станиславу, молодую вдову Лукашевого брата, и, одновременно, не хотелось, чтобы она встречала Марылю вместо свекрови. Но за воротами стояли пан Август с женой – самый старый шляхтыч в округе и какой-то родственник Лукашевой матери.

– Встречали нас наши родители и вручали нам хлеб, – громко, чтобы было слышно всем гостям, начал говорить пан Август, – чтобы было его у нас всегда в достатке. Примите же и вы от нас хлеб. И живите всегда в достатке, чтобы ни в чем не нуждались, как и мы».

«Все правильно» – осознала вдруг Мирослава причину своей тревоги. Потому и не вышла вдовая Станислава встречать на пороге новую невестку, что благословлять молодых хлебом должен кто-то, у кого хлеба и счастья если не избыток, то хоть достаток. А не та, у которой еще слезы по мужу не обсохли.

Молодые тем временем приняли хлеб, и теперь пан Август протягивал Лукашу хмельную чару. Глядя, как пан молодой принимает подношение, гости снова заволновались. Те, кто постарше и посолиднее, со смешками убирались подальше. Вперед выпихивали нарочито упирающихся парней и смущенных паненок.

– Пусти, Миросенько, – мимо протиснулись Анелька и Беатка. – Пусти, с тобой-то уже и так все ясно…

Мирося не спорила. Нарядных кафтана и корсета было жаль, а замуж ее, действительно, и так возьмут. Завороженно смотрела она, как Лукаш молодецким размахом выплеснул всю чашу за себя. Разочарованно запищали девицы, утирая платочками мелкие брызги. А Мирося вместе с остальными гостями смотрела на вдову Ясновскую, которая медленно, словно во сне, вытиралась широким полотенцем.

Молодые вошли во двор, где их ожидали домочадцы и челядь. Это снова отвлекло всех от обсуждения того, за кого ж это может пойти замуж вдова, да с детьми, да еще и в этом году. В конце концов, может, врет все примета. А. может, еще что из виду упустили, разве ж все упомнишь.

Свадьба шла своим чередом. Пели, пили, танцевали… Но в какой-то момент, когда над Пущей начали сгущаться сумерки усадьба Ясновских осветилась кострами и факелами, Миросе стало грустно. Она была, вроде бы, своя на этом празднике, и, тем не менее, граница, отделяющая ее от остальных пущан сейчас стала особенно заметна. Отойдя на пару шагов в сторону леса, Мирося прислонилась спиной к ясеню.

Гладкая кора молодого дерева не причиняла неудобств, а листва нашептывала что-то свое, неспешное, тайное. Что-то, что разительно отличалось от шумного веселья за спиной.

Притаившись за кустами Борута смотрел на свою невесту и удивлялся. Неужели сосед Соколувский знал? Потому и решил отправить дочь именно к ядзвинам?

Или это случайность, а он, Борута, сам себе все напридумывал? И никакого зова юная Мирослава не слышала, а просто вышла отдохнуть, утомившись от шумного веселья. Девушка стояла, прислонившись к дереву. И глядя на ее выражение ее лица, Борута начинал жалеть, что сам уговорил отца подождать со свадьбой.

– Не хотелось девочку пугать, – ворчал он сам себе, бесшумно уходя в сторону леса и рассуждая о том, что зря он, все-таки, над братом смеялся. – Ну и терпи теперь, дурак старый. Когда других не хочется, а эту – нельзя…

Занятый своими мыслями Борута чуть не пропустил странный звук. Точнее, не так, это был не звук, а звук. Негромкий, неприметный, он, тем не менее выделялся на фоне звуков Пущи тем, что не принадлежал им. Не принадлежал ни миру Пущи, ни миру веселящихся за стеной людей. Этот звук заставил Боруту вернуться на свой пост. Мало увидеть невесту, надо проследить, чтобы она невредимой дошла до дома.

Увидев, что девушка, споткнувшись обо что-то, увлеченно приглядывается к находке, Борута дернулся уже было показаться. Но, похоже, Мирося отлично справлялась и без него. Обойдя находку с одной, потом с другой стороны, чтобы лучше рассмотреть ее в неверном свете факелов, долетающем от усадьбы, она подозрительно оглянулась по сторонам. Потом, бормоча что-то, несколько раз благословила место обережным знаком, которым пользовались чтящие Творца пущане.

Снова услышав характерный звук, в котором теперь слышалась откровенная досада, Борута весь подобрался, словно зверь перед прыжком. И осторожно, не спуская глаз с панны Мирославы, двинулся на звук. К его удивлению, молодая Соколувна не спешила поднимать находку, чем бы она не была.

Благословив лежащую на дороге вещь, она обернулась, окинув Пущу острым настороженным взглядом. Потом с неожиданно задорной улыбкой показала в сторону леса кукиш и силой наступила на находку. Острый слух Боруты едва уловил тонкий звон, раздавшийся из-под подкованного каблучка. И разочарованный вздох из-под куста.

Дождавшись, когда Мирос скроется в проеме открытых ворот, Борута прошептал слово и ловко ухватил нечто за хвост.

– Ш-ш-ш-ш-ш! – Раздалось недовольное шипение и глаза мужчины встретились с узкими змеиными зрачками.

– Цыц! – Строго цыкнул Борута, деловито наматывая пойманный хвост на кулак. – С чего бы тебя, сластолюбец ты старый, на девок молоденьких потянуло?

– Ш-ш-ш-ш-ш! – Раздалось в ответ. – Пусти-иш-ш-ш. Девки с-с-с-сладки. И я ж-ш-ш-ш не за так, я по чес-с-сному…

– По чесному, говоришь? А потом опять слухи по околице ходить будут, что от поган-ядзвинов байстрята родятся?

– Что тебе до того ш-ш-ш?

– Значит так, – Борута нахмурил брови, чтобы у пришлого не осталось никаких сомнений в серьезности этого разговора. – Эта панна – моя. Тронешь, сто раз пожалеешь. Пущане со своими «аминьками» тебе нянькиными байками покажутся. Понял?

– Яс-с-с-с-но. – раздалось в ответ недовольное шипение. – Для с-с-себя бережеш-ш-ш-шь.

– Вот и договорились. – Борута удовлетворенно кивнул, борясь с искушением.

Э-эх, хвост-то как удобно в руку лег! Раскрутить бы сейчас этого перелесника да запустить подальше в сторону болот… Но нельзя. Вопреки распространённому среди пущан заблуждению, что Змий – только по бабам хорош, этот хвостатый сластолюбец помогал также золотоискателям, наводил на скрытые клады… И вообще, приносил достаток.

– Ну, лети отсюда. – Сказал мужчина, попуская хватку. – За два лета – три налета отбили. Неужто в околице для тебя ни одной хорошенькой вдовушки не найдется? И помни, что мое – то мое.

– Ш-ш-ш-ш-ш! – Прошипел нечистик, распрямляя и снова сворачивая в кольца пострадавший хвост. – Каков сам, такая и невес-с-с-та. Два с-с-сапога – пара. Бывай!

– Бывай! – Уже более дружелюбно попрощался Борута. И, не желая заканчивать разговор ссорой, вытащил из кошеля золотую монету. – Держи-вот, для вдовушки.

– В кубышш-ш-шку. – Ответил змей, длинным языком мгновенно слизывая подношение. – Буду я еще всяким холопкам золото раздаривать. Хватит с-с-с них чего попрош-ш-шще!

– Дело твое. – Пожал плечами Борута, не собираясь учить соблазнителя соблазнять. Самого бы кто научил.

Мирося вернулась как раз перед самыми одчепинами. Дружки затянули очередную жалостливую песню о прощании с девичьей жизнью. Под эту песню голова Марыли склонялась все ниже и ниже, пока молодая не коснулась лбом стола. Ловкие пальцы старшей свахи пробежались по девичьей косе, вкладывая между светлыми прядями монетки.

Тезка жениха, Лукаш Соколувский, всем своим видом демонстрировал, что он «уже не маленький, но чего не сделаешь ради сестры». Но раз других младших братьев у Марыли не имелось, то он расплел сестре косу, собирая монетки. Так, как не делал это для других старших сестер. У Марыли на глазах блестели слезы. Беззвучно плакала и Мирослава, понимая, что еще до зимы Лукашику придется расплетать еще одну косу, на этот раз – у самой последней из сестер.

После этого, как велел обычай, пан млодый попытался снять со своей нареченной венок. Марыля, тоже по обычаю, начала отбиваться и уворачиваться. Ей на помощь кинулись подружки. Дружки, в свою очередь, кинулись защищать молодого пана Ясновского от стайки девиц. И, хотя все прекрасно знали, чем закончится дело, шутливая потасовка на миг увлекла всех, заставив забыть о слезах.

Наконец-то Лушкаш с видом победителя поднял вверх венок из руты, Мирослава отметила, что в этот момент друг ее детства был по-настоящему красивым. Его глаза прямо-таки сияли, словно эта маленькая победа стала для него очередным шагом вперед. Впрочем, наверное, так оно и было. Любил Лукаш Марылю или не любил, но теперь у заново отстроенной Ясновки есть не только хозяин, но и хозяйка.

А еще – поддержка не только Соколувских и других сродненных с ними родов, но даже ядзвинов. Хотя об этом, конечно, вслух никто не говорил.

После того, как невестин венок был снят, Марыля уже не была панной млодой, только пани Ясновской. Теперь гости один за другим вставали из-за столов, одаривая молодых и желая им счастья и всяческих благ. После этого Лукаш с Марылей отправлялись в свои покои, а гости кто догуливал, а кто разъехался по домам. Отдыхать перед завтрашним «машкарадом». Отправились к себе и Соколувские, не желая ночевать на возах.

– Пане Януше, может, ко мне? – Радушно пригласил их старый Август.

– Спасибо, ране Августе, – отказался пан Януш, – не хочу причинять пани Августовой лишних хлопот. У вас же там и так сегодня не только пана семья, но и все дочки с зятьями. Мы тут скоренько, раз – и дома.

– Та где же «Р-раз!»? – Искренне удивился старый шляхтич. – Полночи потратине на дорогу.

– А мы по прямой. – Весело подмигнул Соколувский старому знакомцу. – Неужто сват обидится за такую малость?

– А-а, ну да, ну да…

Дорога от Ясновки до Соколувки была Миросе хорошо знакома. Однако, на этот раз пан Януш велел пахолку ехать другой, короткой дорогой.

– Тату, это какой же? – Спросил, не удержавшись, Лукашик.

– Мимо Ятвежи. – Ответила вместо мужа пани Малгожата. – Ох, храни нас Творец!

Дорога и правда оказалась короткой. Намного короче привычной. Ехать, правда, пришлось такими куширями, что пан Януш, наверное, и сам пожалел о проявленной удали. Почти новую бричку было жалко. Малоезженная дорога оказалась не самой удобной.

– Тату, – снова спросил Лукаш, когда семейство уже въехало на родной двор, – а почему ядзвины нам не показались? Может, они и не караулят давно уже ту дорогу, а мы все, по привычке, на объезде время теряем?

Пан Януш не ответил, только вопросительно кивнул пахолку, ожидающему, когда панове уйдут в дом и позволят ему позаботиться о лошадях.

– Караулят, пане Лукаше, – тихо ответил тот за хозяина. – Мы два дозора проехали, только, видно, не велено им нас было останавливать. Показались только.

Под веселый смех отца и Гжеся, Лукашик с досадой пнул подвернувшийся под ноги камешек. Он-то считал себя совсем взрослым. Его отец даже в каштелянский город с Гжесем отправлял, как настоящего рыцаря! А, он, оказывается, пропустил целых два ядзвинских дозора. Да ладно, не так обидно было бы, если бы тех ядзвинов не видел никто. Но ведь, судя по всему, и пан Януш, и Гжесь, и даже пахолок на козлах прекрасно их видели.

– Не тужи, Лукашику, – попытался успокоить братика Гжесь. – как проспимся после свадьбы, свожу я тебя еще раз на яздвинскую дорогу. Покажу, где поганские дозоры стояли да почему ты их не видел.

Лукашик в ответ только дернул плечом. А Зося, испуганно пискнув, вцепилась в мужа.

– Гжесю, кохане, оставьте вы этих ядзвинов в покое! Хватит, что тата уже вся округа их пособником считает! Не хватало еще, чтобы на нас пальцами показывать начали!

Гжегош ничего не сказал. Только осторожно отцепил женины пальцы от рукава и широким шагом зашагал в дом.

– Гжесю! – Крикнула было Зося вслед, но пани Малгожата придержала ее, не давая кинутсья за мужем.

– Зосенько, детка, ну что это ты затеяла? Мужику после гулянки проповеди читать… – пани Малгожата покачала головой, показывая, насколько безнадежной кажется ей затея невестки. – Подожди, лучше, до завтра. С утречка-то, оно всяко лучше поговорить.

Когда невестка вошла в дом, пани Малгожата устало оперлась о предложенную Мирославой руку и строго сказала.

– И ты, Миросько, запомни. Сразу после гулянки мужа поучать – пустое дело. А прилюдно – еще и дурное. Только лишний повод для ссоры. Что бы там ни было, позже поговорите, на трезвую голову.

О чем бы там ни говорили Гжегош и Зося, наутро от ссоры не осталось и следа. Мирослава была этому очень рада, так как семье предстояло отбыть еще один свадебный день. И, хотя им с Лукашиком еще не положено было участвовать в машкараде, она заранее предвкушала веселье. В этот день, как известно, можно шалить и чудить, не хуже, чем на святки.

Но, главное, сегодня они еще раз увидят Марысю. Хоть и недалеко до Ясновки, но кто знает, когда в следующий раз вырваться удастся. Хорошо Гжесю, надо ему – вскочил на коня и никому не отчитываешься. Лукашику тоже неплохо: отпросился у отца или Гжеся, а потом точно так же вскочил на коня… А ей – молодой панне – со двора без родителей или братьев не велено.

Свадьбу молодого пана догуливала вся Ясновка. Между хатами шатались переодетые медведями хлопы, танцами и прочими правдами-неправдами выдуривая у поселян то яйца, то колбаски. У большинства, правда, нечего было особо выдуривать, сами только-только на ноги встали, но обычай есть обычай. К тому же, шляхетные гости, кто решил заночевать дома, прибывали каждый со своей корзиной. И скоро убранные после вчерашнего столы снова наполнились всяческой снедью.

Марыля с Лукашем снова сидели во главе стола, сонные, смущенные. Пани Малгожата первым делом окинула взглядом дочь. Цепкий материн взгляд заметил все: и покрасневшие от слез глаза, и слегка припухшие губы, и то, как смущаются молодые, случись им встретиться друг с другом глазами. «Ну, хвала Творцу, вроде, поладили» – сделала вывод пани Малгожата.

А гости вокруг веселились, делая вид, что им совсем никакого дела нет до молодых.

– Как ты, Марысю? – Спросила Мирослава, улучив момент, когда они с сестрой смогли ненадолго остаться вдвоем.

– Да-а… Вот побудешь на моем месте, сама узнаешь. – Марыля отвела глаза и Мирося встревожилась не на шутку.

– Что, плохо, Марысенько? Неужели Лукашик…

– Да что ты заладила: «Лукашик, Лукашик…». – Взвилась Марыля. – Лукашик вон, за Гжесем хвостиком бегает. А мой муж – Лукаш.

Она осеклась, глядя, как удивленно взметнулась вверх бровь сестры. Помолчав немного, Марыля со вздохом призналась

– Ну, ладно, твоя правда. Зря я на Лукаша наговаривала, и совсем он не мальчишка. Не пойму только, как так получилось, то одна я не расмотрела, что все давно видели?

– Марылю, – Со вздохом повторила свой вопрос Мирося. – Про Лукаша все и так понятно. Ты-то как?

– Да, ничего. – Марыля помялась немного, оглянулась и громко зашептала сестре на ухо. – Ты не смотри, что Лукаш мой с виду такой неуклюжий. На правду, он – настоящий рыцарь, не хуже твоего Боруты будет. А знаешь, какой он ласковый…

Марыля осеклась, понимая, что сболтнула лишнего. Но глядя на внимательно слушающую сестру, не удержалась, чтобы не добавить.

– Но, знаешь, Миросько, теперь я понимаю, почему Зоська попервах все время ревела. Лукаш, он ведь помельче Гжегоша будет, и то… Думала, не встану с утра. Так что ты своего ядзвина сразу проси, чтобы поосторожней. Он-то, наверное, должен уметь.

– Поосторожнее что? – Уточнила Мирослава. Нет, в общих чертах она понимала, о чем говорит сестра, и от этого щеки и даже уши наливались пунцовым румянцем смущения. Все ж-таки, знать – это одно, а шляхетным паненкам вслух о таком говорить зазорно. Но из того, что Мирослава к своими почти шестнадцати успела узнать, выходил только один вопрос: «Что там можно сделать не так?».

– Ай! Потом сама поймешь. – Марыля отмахнулась, спеша закончить неловкий разговор. Тем более, гости и муж уже хватились молодой пани. И дальше вести доверительный разговор уже не получалось.

Когда столы заметно опустели, гости начали прощаться. Соколувские уезжали одни из последних. Пани Малгожата расчувствовалась, и некоторое время слезно упрашивала вдову Станиславу присмотреть за Марылей.

– Ты уж, Стасенько, не обидь мое дитятко! Присмотри за ней, как родная матинка. Некому теперь, кроме тебя, дитя неразумное направить, если что не так пойдет.

Марыля хмурилась, слушая подобные речи. Станислава смущенно терпела объятия пани Малгожаты, не желая обижать добрых соседей. Зося растроганно вытирала глаза кончиком платка, а мужчины только разводили руками, возводя очи горе.

– Хватит, Малгосю, хватит. – Наконец-то не выдержал пан Януш. – Не рви сердце себе и детям. Им еще жить, не заливай дорогу слезами. Поехали! А то с этими свадьбами дома вторую неделю работа стоит.

Соколувские и на этот раз ехали короткой дорогой. Пан Януш решил, что раз уж есть у него такое право, то надо пользоваться. Ядзвинские заставы не показывались. Видно, получили от Боруты (или даже от старого Сколоменда) приказ не трогать будущую родню. Поэтому, пока бричка тряслась на лесных колдобинах, у Мирославы было время подумать о предстоящем замужестве.

Например, о том, как повзрослел Лукаш Ясновский за одну, казалось бы, ночь. И из доброго приятеля вдруг превратился во взрослого мужчину. Мужчину, с которым не знаешь уже, о чем и говорить, чтобы не сглупить. И о том, как доверчиво прижималась к мужу Марыля, провожая взглядом уезжающую родню.

«Ну вот, и стоило несколько месяцев слезы лить? Себя изводить и нас?» – Но не этот вопрос не давал Мирославе покою, а совсем другой. Что же имела в виду Марыля, предостерегая ее от Боруты?