Мемуары белого медведя

Глава вторая Смертельный поцелуй

Мой позвоночник вытягивается, грудная клетка расширяется, подбородок слегка отодвигается назад. Я нахожусь перед живой ледяной стеной, но не испытываю страха. Это не борьба. Ледяная стена состоит из теплого белоснежного меха. Я смотрю на нее снизу вверх и вижу два черных глаза-жемчужины и влажный нос. Быстро кладу кусочек сахара себе на язык и вытягиваю его. Белая медведица медленно наклоняется ко мне. Сперва она сгибает колени, затем опускает голову, находит равновесие. Она пыхтит, до меня доносится аромат снега. Ее язык ловко слизывает сахар с моего. Соприкасаются ли при этом наши губы?

Публика задерживает дыхание, забывает хлопать и на мгновение застывает. Тысяча глаз со страхом глядит на белую медведицу Тоску, никто из зрителей не знает, что настоящую угрозу представляет не она. Разумеется, моя жизнь быстро закончится, если трехметровая Тоска нанесет мне своей сильной лапой хотя бы один удар. Но она не делает этого. Опасной ситуация может стать только в том случае, если нарушится гармония в ансамбле из девяти белых медведей, стоящих на заднем плане. Если кто-нибудь из них занервничает, огонек его нервозности разбудит тревогу в остальных медведях и в считаные секунды превратится в полыхающий костер, в котором сгорим мы все. Поэтому я держу под контролем каждого подопечного, в том числе тех, кто стоит за моей спиной. Все мое тело — одно сплошное щупальце. Каждая пора на моей коже — зоркий глаз. Каждый волос на моем затылке — антенна, которая следит за соотношением сил. Я сосредоточена все то время, что нахожусь на арене, за исключением единственной секунды, в течение которой мы с Тоской целуемся. В эту секунду мое внимание сфокусировано только на наших с ней языках. Моя левая рука, держащая хлыст, коротко вздрагивает при поцелуе.

Публика полагает, что мою власть над хищниками обеспечивает хлыст. На самом же деле эта кожаная змея сравнима с безвредной палочкой в руке дирижера. Ни один музыкант в оркестре не боится, что тоненькая палочка ударит его или причинит ему вред, при этом она неизменно олицетворяет власть; возможно, ее секрет в том, что она всегда на шаг впереди остальных. То же самое можно сказать о моем хлысте по отношению к хищникам, с которыми я выступаю на цирковой арене.

Я самая маленькая, самая слабая и самая медлительная среди всех живых существ на манеже. Мое единственное преимущество состоит в том, что я заранее и точно улавливаю смену настроений своих партнеров по номеру. Если баланс между девятью медведями нарушится, если хотя бы двое из девяти набросятся друг на друга, физическая сила не поможет мне предотвратить драку. Поэтому я щелкаю хлыстом и кричу, чтобы отвлечь медведей, когда чувствую возникновение малейшей враждебности. В противном случае она возрастет так быстро, что пути назад уже не будет.

Девять белых медведей стояли на арочном мосту и напоминали веер из девяти змей на голове мифической Наги. Первая змея качалась, как маятник настенных часов, вторая издавала низкие горловые звуки. Каждая ждала своей очереди, чтобы получить сладкое вознаграждение.

Я выходила на сцену в ботфортах и короткой юбке, мои волнистые волосы были убраны в пучок. Мой рост составлял сто пятьдесят восемь сантиметров, никто не замечал, что мне уже за сорок. Именно мой сценический образ навел Панкова, директора нашего цирка, на этот номер.

— Миниатюрная девушка командует десятью огромными медведями. Вот это да! Аж мурашки по коже побежали! Нам нужен чувственный номер. Белые медведи куда крупнее бурых, а поскольку они белые, они кажутся еще больше, чем есть на самом деле. Они встают в рад и образуют высокую ледяную стену. Великолепно! — хохотнул он своим прокуренным голосом. — Ну, что скажешь? Доросла ли ты до такого уровня? Попробуй, не бойся! Даже если ничего не выйдет, я не уволю тебя. Работай уборщицей, это тебе знакомо. — Панков издевательски ухмыльнулся.

У меня не было опыта работы с белыми медведями, если не считать неудачной попытки, которая ознаменовала собой короткий, но незабываемый отрезок моей жизни. Тогда я дрессировала группу хищников и однажды была вынуждена принять в нее белого медведя. Я любила всех млекопитающих, однако популярные цирковые номера с хищниками нескольких видов никогда мне не нравились. Я не понимала глупости и тщеславия людей, которые бахвалились тем, что могут заставить тигров, львов и леопардов сидеть бок о бок. У меня такие номера вызывали ассоциации с государственными парадами, на которых маршируют пестро одетые национальные меньшинства. В благодарность за то, что им предоставляют политическую автономию, они обязаны участвовать в спектакле на тему культурного многообразия своей страны. В отличие от людей, хищникам группировка по видовому признаку помогает решать насущные проблемы. Виды взаимно дистанцируются, чтобы избежать бессмысленной борьбы и кровопролития. А люди заключают представителей разных видов в замкнутое пространство, воссоздавая подобие страниц зоологической энциклопедии. Я часто стыдилась того, что выступаю на сцене от лица скудоумного вида гомо сапиенс.

Мой начальник и его начальник утверждали, что без белого медведя мой ансамбль хищников неинтересен. Оглядываясь назад, я понимаю, что они сами жили в своем политическом ансамбле, как хищники, и постоянно боялись, что их сожрут другие функционеры. После смерти Сталина в 1953 году стало тяжело предсказать, кого съедят следующим. Все догадывались, что времена частных цирков заканчиваются, и ощущали новую неуверенность. Никто не знал, сможем ли мы и дальше работать, как раньше, или же шторм снесет наш цирковой шатер.

В 1961 году три цирковые труппы — Буша, «Аэрос» и «Олимпия» — объединились и стали государственным цирком Германской Демократической Республики. Я надеялась, что государственный цирк откажется от смешанных номеров с хищниками, потому что их первобытная беспощадность не соответствовала образу современного государства. Но мое желание создать мирную львиную семью не нашло отклика. Все больше зрителей хотели наслаждаться выступлением нескольких видов хищников в рамках одного номера.

Когда Панков предложил поставить номер с белыми медведями, я еще не была уверена в том, что их можно считать такими же мирными существами, как львов. Кроме того, меня не покидало подозрение, что Панков намеренно пытается усложнить мне жизнь. Как бы то ни было, я решила принять его вызов.

На момент нашего знакомства мой будущий муж Маркус уже пережил апогей своей карьеры дрессировщика медведей. Я была давней поклонницей его номера с медведями: под руководством Маркуса медвежьи тела струились по арене легко и переливчато, словно частицы света. Когда я влюбилась в Маркуса, он переживал кризис. Я случайно оказалась на одной из его репетиций. Маркуса окружали практиканты, которые смотрели на него с обожанием. С аккуратно причесанными волосами, в английских штанах для верховой езды и элегантных сапогах он выглядел так, точно явился на выступление, а вовсе не на репетицию. Маркус держался как первоклассный профессионал, но я разглядела на его лице неуверенность и подступающий страх. Бурый медведь не слушался команд Маркуса, мне почудилось, что в медвежьих глазах мелькнуло презрение.

Бурые медведи запросто могут перестать обращать внимание на людей, если это покажется им целесообразным. Даже если бурый медведь оказывается с человеком в тесном помещении, он может вести себя так, словно находится там один. Своего рода мудрость зверей, вынужденных делить жизненное пространство с другими. Тем самым они избегают ненужных раздоров. Я слышала, что японские клерки, которые каждое утро ездят на работу в переполненных электричках, тоже владеют этой мудростью.

Но бурый медведь не может игнорировать того, кто его провоцирует. Маркус провоцировал медведя невольно, и это было большой ошибкой, которую не должен допускать ни один дрессировщик медведей. Неужели из всех присутствующих это заметила только я? Маркус находился в жизненном кризисе и перестал понимать медведей — при этом он открыл сердце человеку, чего не делал раньше. После репетиции я села на скамью рядом с ним, мы дышали в одном ритме, так что дистанция между нами сокращалась очень быстро. Прошло совсем немного времени, и наш союз внесли в государственный реестр записей актов гражданского состояния. Для меня это было второе замужество. Маркус промолчал, когда я рассказала ему о своей дочери от первого брака, которая жила у моей матери. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда я призналась, что мой бывший муж тоже был дрессировщиком медведей.

В предстоящем сезоне Маркус собирался поставить номер с кадьякским медведем. Новый медведь еще не акклиматизировался и угрюмо смотрел на нас, словно намекая, что и ухом не пошевелит хоть за целое ведро сахара. Если на репетицию приходил Панков, Маркус чаще щелкал хлыстом, чтобы происходящее больше напоминало рабочий процесс. День ото дня Маркус выглядел все неряшливее. Он являлся на репетицию босым, в темно-синем тренировочном костюме, старом и застиранном, даже не потрудившись причесать свои тонкие, влажные от пота волосы.

До премьеры оставалось еще достаточно времени, спешка была ни к чему, но сложность заключалась в том, что Маркус не замечал злости медведя, пока тот не начинал скалить зубы. Маркус вел себя подобно человеку, который пытается вступить в разговор, не владея языком, на котором этот разговор ведется. Когда я наблюдала за Маркусом, по моей спине тек холодный пот, и больше всего на свете мне хотелось зажмуриться.

И я, и Маркус вздохнули с облегчением, когда Панков предложил передать кадьяка зоопсихологу, потому что поведение зверя было каким-то необычным.

— Взамен у нас появятся белые медведи, — добавил Панков с хитрой усмешкой, смысла которой не понял никто из нас.

Маркус сперва испугался, однако мигом успокоился, едва Панков сказал, что в номере с белыми медведями буду выступать я.

Мой муж находился в совсем другой жизненной фазе, нежели я: он не хотел собирать полные залы публики и не был настроен на продолжение карьеры. В его душе зрело желание навсегда выйти из роли дрессировщика хищников. К сожалению, из движущегося поезда выпрыгнуть нельзя — больно велик риск, что на этом твоя жизнь закончится. Если бы Маркусу сказали, что ему придется пересесть со своего пассажирского поезда на экспресс белых медведей, он выскочил бы из окна поезда. Белые медведи считались у нас особенно агрессивными и непредсказуемыми животными.

Той ночью он кричал во сне, как маленький мальчик, которого кусает большая собака. Я знала этот крик. В детстве мне довелось видеть, как собака напала на моего друга.

Панков, по-видимому, уже довольно точно нарисовал картину будущего номера в своей голове. Я убираю волосы со лба, надеваю короткую юбку и повелеваю белыми медведями без всякого труда, будто волшебница. Маркус стоит где-нибудь сбоку и следит за поведением медведей, чтобы защищать меня от возможных опасностей. Публика решит, что он мой ассистент, но в действительности власть будет сосредоточена именно в руках Маркуса. Панков старательно подбирал слова, боясь обидеть моего мужа, в то время как тот испытывал величайшее облегчение. Выслушав директора, он весело осведомился:

— И сколько белых медведей у нас будет?

— Девять, — отвечал Панков.

Маркус молчал весь остаток дня.

Позже я выяснила, почему Панкову так срочно потребовался новый номер: в подарок от Советского Союза наш цирк получил девять белых медведей. Раньше нам еще не делали столь щедрых подарков. Все недоумевали, почему великая держава решила так осчастливить маленького немецкого соседа. Вероятно, даритель боялся, что одариваемый скоро покинет его и переметнется к своему экс-партнеру, Западной Германии. Или же хотел конкурировать с азиатским соседом, который быстро расширял круг своих друзей, раздаривая панд. Какой бы ни была подоплека, а белых медведей навязали именно нашему цирку, и именно нашему цирку предстояло что-то делать с этим подарком.

Если тебя угостили пирожным, его нужно съесть как можно скорее. Если преподнесли картину, ее следует повесить на стену. Таковы правила хорошего тона, которые должен соблюдать одариваемый. Девять белых медведей были не объектами для созерцания, а дипломированными танцорами. В сопроводительном письме говорилось, что они с отличием закончили институт искусств в Ленинграде и могут выступать хоть в театре. К следующему приезду кремлевской делегации ведомственное начальство поручило Панкову подготовить достойную программу, гвоздем которой станут девять белых медведей. Землетрясение и грозу предсказать сложно, не менее сложным было угадать, когда ожидать визита из Кремля. Панков запаниковал: номер с белыми медведями следовало поставить в кратчайшие сроки.

Услышав словосочетание «белый медведь», я вспомнила не только о медведе с вредным нравом, которого пыталась ввести в ансамбль хищников, но и о медведице из одного детского театра. Она была актрисой. Если не ошибаюсь, ее звали Тоска. Благодаря профессиональным связям я раздобыла контрамарку и пошла в тот театр. Прежде я ничего не знала об этой Тоске, но, заняв место в зрительном зале и дожидаясь начала спектакля, услышала, как супружеская пара рядом со мной говорит о ней.

По их словам, Тоска с отличием закончила балетную школу, но не получила роли ни в одной постановке, даже в «Лебедином озере». В настоящее время она играла в детских спектаклях. Ее мать была знаменитостью, иммигрировала из Канады в ГДР и написала автобиографию. К сожалению, книга распродана уже давно, никто ее не читал. Скорее всего, это просто легенда.

Сидя в первом ряду, я буквально обмерла, когда на сцене появилось огромное существо, такое белое и мягкое. Я в жизни не видела ничего подобного: Тоска представляла собой сгусток жизни, легкий и воздушный, но при этом дарящий ощущение весомой теплой плоти.

У Тоски не было реплик в спектакле, однако ее язык иногда двигался. Я пристально смотрела на ее рот, почти забывая дышать, мне становилось все яснее, что она хочет что-то сказать, но я не могла понять ее. Освещение на сцене было прогрессивным для тех времен. Кулисы в виде северного сияния то и дело направляли на нас волны таинственного света. В его отблесках цвет Тоскиной шкуры менялся от оттенка слоновой кости к мраморному и морозно-белому. За время представления наши взгляды встретились четыре раза.

К нашему удивлению, уже через неделю после прибытия в цирк девять белых медведей основали профсоюз. В не самой церемонной форме они изложили Панкову свои требования, а после того, как он проигнорировал их, начали забастовку.

Белые медведи свободно изъяснялись по-немецки на политические темы. Из их пастей я слышала новые термины, вероятно составлявшие часть лексикона активистов рабочего движения. В их требованиях не было ничего типично медвежьего: оплата сверхурочного труда; ежемесячный трехдневный отпуск для женщин; столовая, где всегда есть в наличии свежее мясо и североморский фукус; душевая с ледяной водой; кондиционер и библиотека. Хотя люди тоже не отказались бы от пользования душем или столовой, у них недоставало мужества выдвинуть Панкову подобные условия. Мы были так загнаны круглосуточной работой, что давно позабыли содержание своих трудовых договоров.

Панков побагровел от ярости, когда представитель профсоюза зачитал ему список требований.

— Душевая! Столовая! Вы шутите?! Вы можете спокойно обливаться холодной водой где-нибудь на улице. И свой глупый фукус можете есть, сколько вам угодно. Ко мне это не имеет никакого отношения! И вообще, кто втемяшил вам в голову, что тут можно бастовать? Наша страна — это страна рабочих. Поэтому у нас нет забастовок. Ясно вам?

Будучи в душе средневековым человеком, Панков считал, что у медведей, как и у рабов, прав нет. Тем не менее в его мозге сохранились пережитки интеллектуальной слабости: он отверг все медвежьи требования, однако пообещал, что устроит мини-библиотеку. Медведи из большой страны не привыкли идти на компромиссы с маленькой страной. Они даже не подумали прекращать забастовку и благодарить Панкова за будущую библиотеку.

Когда я постучала в дверь Панкова, чтобы вручить ему бутылку нелегальной водки, он уже десятый день жил как на вулкане и внешне напоминал засыхающее растение. При виде бутылки в моей руке он слабо улыбнулся, достал два стакана, которые больше подошли бы для чистки зубов, и налил нам водки. Мы чокнулись, я сделала вид, что выпила, в то время как Панков действительно осушил свой стакан. Захмелев, он немного взбодрился, и я воспользовалась этим, чтобы рассказать о Тоске. При словах «белая медведица» он мигом протрезвел, налил себе еще водки и выпил. Выждав несколько секунд, я предложила ему пригласить Тоску к нам и подготовить с ней выступление.

— Если мы сумеем поставить удачный номер с Тоской, это развеет скепсис кремлевских гостей, даже если забастовка затянется, как сибирские морозы. Не беспокойся! Русские политики не заметят, что белая медведица из Канады, а не из Советского Союза.

Вопрос национальной принадлежности всегда был чужд белым медведям. Для них не составляло проблемы беременеть в Гренландии, рожать детей в Канаде и растить их в СССР. Они не имели ни гражданства, ни загранпаспортов. Они никогда не отправлялись в эмиграцию и всегда пересекали границы, не заботясь о том, чтобы получить на это чье-то разрешение.

Панков зацепился за мои слова, как пьяный утопающий, который хватается за соломинку, барахтаясь в море водки. Он велел своей секретарше позвонить в детский театр и захрапел на диване, не дождавшись результата звонка. Секретарь договорилась с администрацией театра о том, чтобы устроить Тоску к нам как приглашенную артистку. В тот момент в театре для Тоски не было подходящих ролей, и она маялась от скуки. Директор детского театра тотчас отпустил ее на работу в цирк.

Позже я узнала, что эти сведения были далеки от истины. Проблема заключалась не в том, что для Тоски не было ролей. Тоска могла бы играть роль, написанную специально для нее, но она ей не нравилась, и медведица спорила с театральным руководством. Сценарист состряпал детскую пьесу по мотивам «Атты Тролля» Генриха Гейне, в которой Тоске досталась роль черной медведицы Муммы. Тоска сказала, что не против играть Мумму и почла бы за честь раскрасить свое тело в черный цвет, позволить поводырю надеть на ее шею цепь и плясать на базаре непристойные танцы. Но ее не устраивала фабула. Муж ее героини, вместе с которым она танцевала, затосковал в неволе и умудрился освободиться от цепи поводыря. Тоске не нравилось, что Мумма мыслит более приземленно и не стремится к свободе. Было ли покорностью судьбе демонстрировать свое искусство на улице и просить за это денег? Был ли ганзейский торговец благороднее, чем уличная танцовщица, хотя она тоже работала ради выручки? А как можно охарактеризовать поведение звезд советского балета, которые выступали перед зрителями в полуобнаженном виде?

Тоску беспокоило и кое-что другое. Ее героиня Мумма была одинокой матерью, как заведено у медведей. Но в природе никогда не случалось такого, чтобы мать-медведица из любви отгрызала у своего младшего сына ухо и съедала его. Тоска считала, что автор сценария должен переписать этот эпизод. Кроме того, ей не нравился насмешливый тон, которым говорилось о том, как Мумма с успехом выступила в капиталистическом городе Париже и полюбила белого медведя. Чем вам не угодил Париж? Чем вам не угодил белый медведь? Режиссер и сценарист пришли в ужас от того, что актриса критикует содержание классического произведения. Драматург обиделся, режиссер заплакал и нажаловался директору. Тот возмутился, узнав о неповиновении Тоски, но не мог уволить ее в силу трудового законодательства. И вот в тот самый миг, когда он от ярости топнул ногой по полу, к нему и поступил запрос, нельзя ли Тоске некоторое время поработать в цирке.

Тоска обрадовалась и сразу приняла приглашение. Ее везли в великолепно украшенной клетке с большими колесами. Однако, прибыв в цирк, она немного расстроилась, потому что, когда машина проезжала мимо девяти белых медведей, те закричали:

— Предательница! Штрейкбрехер!

При виде меня на морде Тоски мелькнула искра узнавания. Она попыталась встать, но потолок клетки был слишком низким. Я приблизилась, медведица посмотрела мне в глаза, принюхалась к моему дыханию. Мне показалось, что в ее взгляде я уловила дружеское расположение.

Ночью я долго не могла уснуть, как в детстве, когда у меня появился первый щенок. В пять утра я в последний раз пробудилась от поверхностного сна и почувствовала, что больше не могу лежать. Я привезла передвижную клетку в репетиционный зал и села на пол перед Тоской. Она с любопытством уставилась на меня, прижала лапы к решетке, словно хотела приблизиться ко мне. Время остановилось, я не двигалась с места. Ощутив, что Тоска успокоилась, я открыла клетку. Тоска медленно выбралась наружу, обнюхала меня с ног до головы, лизнула мою протянутую ладонь, а затем без труда поднялась на две ноги. Она была в два с лишним раза выше меня. «Бурые медведи по сравнению с ней просто коротышки», — подумала я и положила на ладонь кусок сахара, Тоска снова поставила передние лапы на пол и одним движением языка слизнула сладкое угощение с моей ладони.

— Она так легко стоит на двух ногах. Похоже, эта способность заложена в ее гены, — раздался голос моего мужа, который, по-видимому, наблюдал за нами через неплотно прикрытую дверь.

— Ты что, уже не спишь, Маркус?

— Тоска унаследовала таланты своей матери. Та была цирковой звездой.

— Не думала, что такие способности могут передаваться, — рассеянно отозвалась я.

— Почему нет? — подойдя ко мне, пожал плечами муж. — Людям понадобились тысячи лет, прежде чем они смогли бегать на двух ногах. Теперь же человек учится этому за год. То есть результат тренировки вписан в гены и передается по наследству.

Во второй половине дня нам привезли массивные металлические конструкции для арочного моста. Его смонтировали прямо в репетиционном зале. Тоска поставила лапу на мост и стала медленно, шаг за шагом подниматься по нему, дошла до верхней точки и остановилась. Обнюхала воздух, вытягивая шею далеко вперед и медленно качая мордой. Этот эпизод мог стать частью циркового номера.

— Вот и первый элемент программы готов! — одобрительно воскликнул мой муж, рядом с которым уже стоял довольный и гордый Панков.

— Когда-нибудь те девятеро прекратят свою дурацкую забастовку и начнут работать как миленькие. Они будут стоять в ряд на этом мосту. Представили себе такую картину? Мост построили с расчетом, чтобы он выдерживал нагрузку в пять тонн. Я уже сочинил для него название: «Мост в будущее»! Правда, здорово? Не забудьте потом, что это я придумал!

Во второй половине дня Маркус принес синий мяч, который раньше использовали для подготовки номера с тюленями. Тоска обнюхала мяч, толкнула его носом и, когда он покатился, легким шагом побежала вслед за ним. Я угостила ее сахаром, и она снова толкнула мяч носом.

Репетировать новые сцены с Тоской оказалось просто и потому скучновато. Мне не приходилось ничему ее учить. Я должна была только добиться того, чтобы она повторяла действия, которые совершала из любопытства, в нужной мне последовательности. Я должна была только обрести уверенность в том, что во время представления Тоска точно будет выполнять определенные движения. То есть у нас уже складывался номер, который мог прийтись по нраву публике.

Маркус и Панков перевели дух и откупорили по бутылке пива, чтобы отпраздновать успех, но я считала, что радоваться еще рано. Подталкивание мяча носом совершенно не гармонировало с божественной аурой белой медведицы Тоски. Любой заурядный актер мог бы взойти на «Мост будущего» и печально посмотреть вдаль. Нет, Тоска не создана для глупого притворства! Надо поискать нечто новое, идею, которая взбудоражит воображение зрителей! Ощущая, как ко мне возвращается честолюбие, я саркастически улыбнулась — самоирония уж точно не была мне чужда.

В тот период у меня начали появляться симптомы депрессии, как и годами ранее, вскоре после моего первого замужества. Тогда у нас не употребляли слово «депрессия». Я втайне называла это меланхолией. Первый признак моей меланхолии возник, когда я родила дочь и, подобно любому другому млекопитающему, посвящала почти все время кормлению своего детища и смене пеленок. Вместе с тем я должна была помогать мужу с административной работой, стирать его белье и гладить сценические костюмы. Я временно отказалась от карьеры дрессировщицы хищников и сделалась цирковой домохозяйкой. Вакуум, который я ощущала в себе, не был невесомым. Отнюдь. Каждый раз, когда я складывала руки на коленях или на несколько секунд переставала работать, вакуум распухал в груди и тяготил меня. Ночами я ворочалась во сне каждые пять минут, потому что вакуум давил мне на ребра и затруднял дыхание. Я хотела снова стоять на сцене, купаться в свете прожекторов и чувствовать, как меня буквально оглушают аплодисменты публики. Но больше всего я хотела снова работать с животными. Мне казалось, мир забудет обо мне, если я и дальше буду играть роль домохозяйки. Эта тревога и побудила меня согласиться на рискованный номер со смешанной группой хищников и отдать маленькую дочь на попечение матери.

После того, как я вышла замуж за Маркуса, давняя меланхолия опять завладела мной. Только возвращение на цирковую арену могло пробить дыру в облачном небе моей печали и поразить зрителей яркой синевой солнечного дня!

Заметив, что я долго молчу, Маркус с тревогой спросил:

— Ты о чем сейчас думаешь?

— Небо такое печальное, — отвечала я.

— Твоя Анна все время у бабушки, ты не видишься с ней. Разве вы друг по другу не скучаете?

Я удивилась тому, что мужу небезразлична моя дочь. Он продолжил:

— Почему бы тебе не навестить их?

— Некогда. Сам знаешь, у автобуса жутко неудобное расписание. Зачем мне думать о своем ребенке? Это ничего не изменит.

После воссоединения двух Германий меня, вероятно, назвали бы плохой матерью, но в те времена матерей, вынужденных отдавать детей в государственные руки и встречаться с ними только в выходные, было очень-очень много. В силу специфики своих профессий некоторые матери могли не видеть детей иногда месяцами, и никто их за это не порицал. О материнской любви не говорили даже как о чем-то мифологическом. Церкви, в которых святая Мария с нежностью смотрела на ребенка, прижимая его к груди, стояли на замке. Когда религию перестали теснить, из линии горизонта над бывшей границей, точно фата-моргана, появился миф о материнской любви. Я сочувствовала Тоске, которую после падения Берлинской стены сурово критиковали за то, что она отвергла своего сына Кнута. Одни заявляли, что Тоска отдала его в чужие руки, потому что происходила из ГДР. Другие писали в газетах, что в утрате Тоской материнского инстинкта виноваты невыносимые условия труда в цирке восточного образца под типичным для соцстран стрессом. Слово «стресс» казалось мне неуместным. До воссоединения Германий мы не знали стресса, а знали только страдание. Понятие «материнский инстинкт» зашло так же далеко. Животным выращивать детенышей помогает не инстинкт, а искусство. У людей ситуация мало чем отличается, иначе они не усыновляли бы детей, принадлежащих к другим видам.

Возможно, огонек моего честолюбия снова затеплился потому, что я опасалась следующего приступа меланхолии.

— Заурядный номер на мосту или с мячом — это слишком просто для Тоски. Нам нужно придумать такое, чего никогда прежде не было на цирковой арене! — выпалила я.

Панков перестал накачиваться пивом и предложил поискать свежие идеи в книгах по этнологии или мифологии. Как правило, цирковые работники старались не умничать, чтобы не привлечь к себе внимание органов безопасности. Кроме того, они боялись испортить настроение зрителей излишней интеллектуальностью. Вот и Панков стремился вести себя так, чтобы все забыли, что он имеет ученую степень в области антропологии.

Нам с мужем дали отгул, Панков написал рекомендательное письмо, и мы отправились в городскую библиотеку, потому что цирковой библиотеки у нас пока так и не появилось. Мы нашли несколько книг, посвященных Северному полюсу, и погрузились в чтение.

Белые медведи долго не имели контактов с людьми и потому не могли предположить, насколько опасны эти низкорослые двуногие создания. Один медведь из любопытства приблизился к небольшому самолету, который приземлился неподалеку от него. Охотник-любитель вылез из самолета, спокойно прицелился в медведя и выстрелил. Было бы чудом, если бы смертоносный шарик не достиг цели. Охота на белых медведей стала популярным видом спорта, для которого не требовалось ни особой сноровки, ни готовности идти на риск. В то же время тем, кто хотел зарабатывать деньги на медведях, следовало ловить их живыми, а для этого требовалось определенное снаряжение и средства для их усыпления. Вопреки усилиям ловцов, некоторые пойманные медведи умирали от наркоза, другие — во время перевозки. В 1956 году Советский Союз запретил охоту на белых медведей, но США, Канада и Норвегия продолжали убивать их. Только в 1960 году охотники-любители застрелили более трехсот медведей.

Я пыхтела от бессильной ярости, читая эти строки. Муж, вероятно, решил отвлечь меня и сказал:

— Как тебе такой вариант: ты переодеваешься ковбоем и делаешь вид, будто стреляешь в Тоску?

Из динамиков звучит запись выстрела, Тоска падает на пол и притворяется мертвой.

— Боюсь, это будет выглядеть смешно. А дальше что?

— Тоска внезапно встает и «съедает» тебя. Иначе говоря, жертва человеческого насилия воскресает и побеждает преступника.

— Не пойдет. Публика приходит в цирк не за соцреалистической моралью. Лучше покопаемся в мифологии.

Тогда давай читать книги об эскимосах!

Мы выяснили, что эскимосы (ну, или, по-другому, инуиты) знают многое о белых медведях, но ученые не особенно доверяют их рассказам. Именно из-за недостатка доказательств слова эскимосов не принимаются всерьез.

— Мы не ученые и можем принять на веру то, о чем говорят эскимосы.

— Да. В детстве я хотела быть зоологом, но теперь радуюсь, что не стала им.

В той же книге упоминалось, что, по мнению эскимосов, на время зимней спячки белые медведи затыкают себе задний проход пробкой.

— Как тебе идея для номера: Тоска на сцене затыкает себе задницу винной пробкой и с газами выстреливает ее в воздух?

— Фу, как неприлично! Сам такое показывай.

Некоторые эскимосы сообщали, что белые медведи путешествуют по морю, толкая перед собой льдины. Полагаю, это была проверенная стратегия охоты, которая позволяла медведям незаметно приближаться к добыче. Я вспомнила, как ловко Тоска пихнула мяч, едва я поместила его перед ее носом.

— А если так: ты садишься в коляску и Тоска возит ее?

Эта идея показалась мне совсем недурной.

— Ты считаешь, публика ожидает от нас такого распределения ролей? Я — младенец, Тоска — мать? Она как бы удочеряет меня?

— Основатели Римской империи пили молоко волчицы. Великую личность, способную на героические подвиги, должен усыновить и вскормить зверь.

— И все это в виде мюзикла: вначале показываем меня ребенком, который пьет медвежье молоко, а в конце я становлюсь императрицей. Как тебе?

— Хорошая мысль. Но мы с тобой ищем идеи, которые можно быстро реализовать. Вряд ли нам удастся за пару недель сочинить мюзикл.

Мы продолжили читать. Некоторые эскимосы утверждали, что подстреленные белые медведи прижимаются своими ранами к снегу, чтобы остановить кровотечение. Увы, для цирковой арены этот волнующий образ не подходил.

Многие эскимосы считали белых медведей левшами. Если бы мы установили на сцене декорации классной комнаты и Тоска выводила на доске слова, да к тому же левой лапой, вышел бы интересный номер. Обсуждая этот вариант с мужем, я предположила, что писать кириллицей Тоске будет тяжело, на что он возразил:

— Но ведь китайские иероглифы куда сложнее кириллицы. Тем не менее панды в Китае владеют ими, пусть и в упрощенном виде. Когда я рассказал Панкову о пишущих пандах, он заскрипел зубами от зависти и ответил, что это лишь пропаганда, точнее, пропанда-пропаганда китайского правительства, которое хочет оправдать свою письменную реформу. Я спросил, почему это пропаганда. Разве это не означает, что, если буквы содержат меньшее количество черт, их смогут писать и медведи?

— А он что?

— Настаивал на том, что панды не умеют писать. Мол, как бы ни упрощали написание букв, буквы — это буквы, а панды — это панды. Я стал размышлять, как же быть людям, если панды и вправду от природы умнее нас, и пришел к выводу: единственное, что нам пока по силам, — это скрывать данный факт от гостей из Кремля.

— Нельзя сравнивать интеллект разных животных. Кроме того, цирковая арена — не то место, где щеголяют интеллектом. И потом, если мы будем завидовать сообразительности панд, нам от этого лучше не станет.

— Каждый вид медведей обладает своими способностями. Цирк существует не для того, чтобы демонстрировать коэффициент умственного развития нации. Кстати, помнишь сказку «Три медведя»?

Я в очередной раз поразилась тому, как резко Маркус сменил тему, и мы начали оживленно обсуждать, заинтересует ли публику представление, в котором медведица делает банальные вещи из людской жизни — садится за стол, кладет на колени салфетку, открывает банку клубничного варенья и намазывает его на хлеб, пьет какао из кружки и так далее.

Муж воспрял духом и не рассердился даже тогда, когда нахальная библиотекарша обвинила нас в нарушении тишины и выставила вон задолго до закрытия.

— Кто бы мог подумать? Я весь день торчу в библиотеке, и мне это нравится! Провожу изыскания и ищу идеи для постановки. Хм, пожалуй, это будет поинтереснее, чем усмирять хищников на арене.

Его щеки запали, волосы побелели, под глазами темнели круги, а брови кустисто разрослись. Маркусу больше не нужно было иметь дело с живыми медведями. Осознание этого принесло ему облегчение и разрушило плотину внутри него, отчего годы, которые до сегодняшнего дня удерживались этой плотиной, своим бурным потоком буквально захлестнули и переполнили жизнь Маркуса, и он катастрофически одряхлел.

Утром следующего дня мы с Тоской начали разучивать разные ситуации из повседневной жизни. Тоска без труда открывала банку с джемом, но намазать его на хлеб не могла. Проблема была не в ее ловкости, а в том, что она просто вылизывала джем из банки одним движением языка. Мне не приходила в голову ни одна уловка, которая побуждала бы медведицу делать то, что мне нужно. Убедить ее тоже не получилось бы, ведь у нас не было общего языка.

— По-моему, мы в тупике. Схожу на перекур, — сказал муж и оставил нас с Тоской одних.

В последнее время он курил все больше и выпивал все чаще. Я с грустью посмотрела на Тоску. Она лежала на спине как младенец, как моя дочь Анна в раннем детстве. Вспомнив об Анне, я задумалась о том, как у нее дела, нашла ли она в школе друзей…

На следующий день Маркус снова пошел в библиотеку, на этот раз без меня. Мы еще не знали, на что будет похож наш номер, но я уже сейчас могла разучивать с Тоской выход на арену и уход с нее — элементы, важность которых дилетанты недооценивают. Я отошла в угол репетиционного зала, следя за тем, чтобы не поворачиваться к ней спиной. На полу лежали мячи, ведро и мягкие игрушки. Тоска подбежала, обнюхала меня, уделив особое внимание моим ягодицам, рту и рукам. Мне стало весело, и я приготовилась подавить смех, но то, что мне пришлось подавлять, оказалось гораздо больше, чем просто смех.

Настал полдень, муж все не возвращался, а мой живот громко урчал от голода. Я попросила Тоску зайти в клетку и подождать меня там. В зал вошла секретарша Панкова, которая вела за руль некое транспортное средство. По-видимому, странный предмет был трехколесным велосипедом.

— Я подумала, возможно, вас заинтересует этот велосипед для маленьких медведей. Мы получили его в подарок от русского цирка. Вещь уже не новая, прямо скажем, видавшая виды, но еще исправная, — пояснила она.

Трехколесник имел прочную конструкцию; я села на него и надавила на педали, но не смогла сдвинуться с места. Тоска жадно наблюдала за мной из клетки. Велосипед был маловат для нее. Следовало бы попросить Панкова заказать подобный велосипед для Тоски, но он наверняка прочел бы мне в ответ длинный доклад о красных цифрах, которыми записывались долги.

Подтянув колени к груди, я примостилась на сиденье медвежьего транспортного средства, перебирая в памяти денечки, когда развозила на велосипеде телеграммы. Моя нынешняя зарплата, конечно, не слишком высока, но воспоминания о тех днях определенно отмечены ярлычком с надписью «бедность». Позже, с образованием ГДР, все финансовые отчеты вдруг заблестели черным цветом. Я слышала, что красные цифры — примета капитализма и что нам они не нужны.

По пути от телеграфа до дверей адресатов я каждый день разучивала приемы велосипедной акробатики. Если я разгонялась и, не нажимая на тормоз, резко выписывала кривую, мои лодыжки задевали исступленную землю. Для меня центробежная сила имела силу эротического притяжения. Иногда меня тянуло вверх, я приближала руль к груди, и переднее колесо отделялось от земли. Я гордо ехала на заднем колесе, пребывая в эйфории. В другой раз я отрывала ягодицы от сиденья, медленно переводила вес тела на запястья и поднимала бедра. Возникало ощущение, что я могу одновременно поднять обе ноги с педалей и прямо на движущемся велосипеде сделать стойку на голове. Я была импульсивной, смелой, бесстрашной. Грезила цирком, мечтала перепрыгнуть через радугу и прокатиться верхом на облаке.

В зрачках Тоски замерцали черные огоньки. Вокруг меня стало светло, так ослепительно светло, что исчезла разделительная линия между стенами и потолком. Страх перед Тоской исчез, но атмосфера вокруг нее сделалась устрашающей. Я перенеслась в область, куда никто не сумел бы попасть. Там, во мраке, грамматики разных языков блекли, таяли, перемешивались, застывали, двигались по воде к льдинам, которые странствовали по морю. Я сидела на той же льдине, что и Тоска, и понимала все, что она мне говорила. Неподалеку плавала еще одна льдина, на которой сидели инуит и заяц-беляк. Они тоже беседовали друг с другом.

— Я хотела бы знать о тебе все.

Эти слова произнесла Тоска, и я поняла каждое из них.

— Чего ты боялась, когда была маленькой?

Ее вопрос поразил меня, потому что никто не спрашивал меня о моих страхах. Я была известной дрессировщицей хищников, которая ничего не боялась. Впрочем, кое-что все же внушало мне страх.

В детстве я иногда ощущала присутствие насекомых за своей спиной. Однажды сумеречным летним вечером я играла одна возле дома и вдруг почувствовала, что позади меня кто-то стоит, обернулась и увидела старого жука с наполовину втянутыми лапками. «Как он таскает этот громоздкий панцирь на таких тоненьких ножках?» — пронеслось у меня в голове. Я задумалась, из чего на самом деле состоит насекомое. Если из одних только лапок, тогда панцирь является его багажом. Если панцирь тоже является частью тела жука, он снабжается кровью, если у насекомых вообще есть кровь, в чем я не была уверена. Мой школьный ранец сидел на спине как щит, который оберегал меня сзади от внезапного нападения. Я давно перестала снимать его, и он врос в мою плоть. Подобно растениям, разветвляющим корни под землей, мои артерии проросли через спину в школьный ранец, а я и не заметила этого. Если я сниму его сейчас, моя кожа потянется за ним и начнет кровоточить.

— Ты тут? — позвала мать. — У меня сегодня еще дела. Можешь поужинать одна.

— Куда ты идешь?

— К врачу.

— К зубному?

— Нет, к гинекологу.

Услышав слово «гинеколог», я выбежала на улицу. Снять со спины ранец по-прежнему не было возможности. Я помчалась в сторону зеленого поля, привычная местность вокруг нашего дома пропала из виду, запахло темно-зеленым. Зеленый цвет пах зеленым. То, что было красного цвета, пахло красным, пахло кровью и красными розами. Белый цвет пах снегом, но до зимы было далеко, добраться до снега мне предстояло еще не скоро. Я остановилась, не в силах бежать дальше, пыхтя как паровоз, оперлась руками на колени. На мою макушку приземлился крохотный летчик с тонюсенькими шелковыми крыльями. Когда я смахнула его, он улетел, но тут же вернулся обратно. Я протянула руку и не глядя схватила его. Опустив кулак, я медленно разжала его и увидела на ладони оторванный кусочек крыла и пару тонюсеньких лапок, которые сверкали в холодном свете, точно волоски. Как знать, возможно, мои волосы тоже всего лишь насекомые. Каждый волосок — длинное тощее создание, которое впивается в кожу головы, чтобы сосать кровь из моего тела. Я тут же возненавидела свои волосы, стала выдирать их из головы клочьями.

На подъеме своей левой стопы я обнаружила родинку, которую не замечала прежде. Я осторожно коснулась ее, и она оказалась муравьем. Прищурившись, чтобы разглядеть мордочку муравья, я различила угольно-черную маску без глаз и рта. Внезапно я ощутила, что мой мочевой пузырь полон, и встала, широко расставив ноги. Мочеиспускательное отверстие нагрелось, но из него ничего не выходило. Я присмотрелась к земле, изучая пунктуацию из муравьиных тел. Сплошные муравьи! Одни только муравьи и никого кроме! Когда я наконец поняла это, что-то горячее побежало по уретре, забурлило, потекло вниз по внутренней стороне бедер. На муравьев пролился душ, отчего они, по всей видимости, почувствовали прилив сил и поползли вверх по дорожкам мочи на моих ногах. На помощь! На помощь!

Я положила голову Тоске на колени и всхлипнула. Наконец-то я обрела подругу, с которой можно поделиться мучительными воспоминаниями детства. На вкус слезы напоминали сахарный тростник, так что было бы жаль, если бы я перестала плакать слишком быстро. Я заревела горше прежнего.

— Что с тобой? — спросил меня голос, длина волны которого была совсем не такой, как у Тоски-ного.

Светильник на тумбочке зажегся, и я увидела клетчатую пижаму своего мужа. Видимо, это был всего лишь сон.

— Тебе привиделся кошмар?

Мне стало неловко, я торопливо вытерла слезы ладонями.

— В детстве я боялась насекомых. Они-то мне и приснились.

— Боялась насекомых? Муравьев и прочей мелкой живности?

— Да.

Муж расхохотался, сотрясаясь всем телом. Пижама засмеялась вместе с ним и пошла клетчатыми складками.

— Львы и медведи тебя не страшат, а муравьев ты, значит, боишься?

— Ну да.

— Что, и червяков тоже?

— Да. А больше всего пауков.

Понимая, что после такого будоражащего сновидения мне еще долго будет не уснуть, я решила рассказать мужу историю о пауке.

По соседству с нами жил мальчик по имени Хорст, мы с ним дружили. В отличие от других ребят, от Хорста всегда приятно пахло, правда, я не могла разобрать, чем именно.

— За вокзалом есть фруктовый сад. Пойдем туда воровать яблоки?

Мне было все равно, лжет он или нет, но идея мне понравилась, и я согласилась. В названном месте и впрямь располагался фруктовый сад, в котором зрели сотни кроваво-красных яблок. Ветви яблонь сплетались, образуя подобие купола, края которого свисали достаточно низко, словно были созданы специально для наших вороватых ручонок. Когда я поднялась на носки и попыталась со-рвать блестящее красное яблоко, прямо перед моими глазами возник паук на своем сетчатом лифте. Рисунок на его спинке выглядел как искривленное гримасой лицо. Это лицо открыло рот и зашлось в крике, да таком громком, что я подумала: «Сейчас оглохну!» Несколько секунд спустя до меня дошло, что кричал вовсе не паук, а я сама! Хозяин услышал вопль, примчался в сад и нашел там меня — девочку, которая лежала на земле без сознания. Он привел меня в чувство, а потом проводил домой, не упрекнув ни словом.

Через несколько дней Хорст предложил мне новую затею. На сей раз он задумал украсть сладости со склада при универсаме. Мы приблизились к складу и увидели, что перед его дверями сидит на цепи сторожевой пес. Он приподнял верхнюю губу и предостерегающе зарычал. Я сказала Хорсту:

— Если подойдем к нему, он нас укусит. Пошли домой!

— Ты что, боишься этого песика? — насмешливо сплюнул Хорст и устремился к дверям.

— Он тебя укусит!

Не успела я договорить, а пес уже впился зубами в его икру и затряс головой, не разжимая челюстей. Крик Хорста выцарапался на моих барабанных перепонках на всю жизнь.

Спустя какое-то время мы с Хорстом случайно проходили мимо того склада. У пса было хорошее настроение, он вилял хвостом. Его глаза говорили мне: «Погладь меня по голове!» Не раздумывая, я подошла и потрепала пса по загривку. Хорст растерянно наблюдал за мной.

Я читала мысли зверей так, словно они были выведены буквами на их лицах, и не понимала, что для других людей этот шрифт не просто нечитабелен, а вообще не виден. Кое-кто заявлял, что у зверей нет лиц, у них всего лишь морды. Я невысоко ценила то, что в народе называется смелостью. Если я понимала, что животное ненавидит меня, то убегала от него. Если же оно испытывало ко мне симпатию, я ощущала это совершенно отчетливо. Понять млекопитающих оказалось несложно. Они не красились и не притворялись. Я боялась насекомых, потому что не могла почувствовать их сердца.

Муж внимательно выслушал мой рассказ. Когда я замолчала, он с грустью произнес:

— А я вот перестал понимать звериные чувства. Раньше я воспринимал их… ну, как предмет, который держу в руке. Как думаешь, эта способность вернется ко мне?

— Конечно! Просто сейчас у тебя сложный период. Пройдет время, и ты опять будешь в прежней форме.

Я выключила прикроватный светильник, будто хотела погасить свою нечистую совесть.

На следующий день мы с Тоской снова разучивали выход на арену, поклон и уход. Временами Тоска пристально смотрела в мои глаза, словно делая намеки. Похоже, мне не померещилось, что я говорила с ней. Мы и вправду переносились в некую сферу, расположенную между сферой животных и сферой людей.

Часов в десять утра появился Панков. В его бороде желтели остатки сваренного всмятку яйца, которое он съел на завтрак. Панков поинтересовался, как наши успехи.

— С вареньем не вышло, пробуем с медом.

— Ага. И в чем же будет заключаться номер с медом?

— Надеваем Тоске на спину крылья, чтобы она выглядела как пчела. Она переносит нектар от цветов к улью и что-то там делает, чтобы получился мед. В следующей сцене она превращается в медведицу и съедает мед.

Лицо Панкова помрачнело.

— Поставьте лучше какой-нибудь незатейливый акробатический трюк. Пусть Тоска танцует на шаре, ходит по канату, играет в бадминтон! Знаете, в чем проблема номеров с символической подоплекой? Нас могут упрекнуть в том, что мы кого-то иносказательно критикуем.

Чтобы успокоить Панкова, я заказала у него мяч для Тоски. Трехколесный велосипед обошелся бы слишком дорого, но на мяч я точно могла рассчитывать. Что до бадминтона, для него нам понадобились бы ракетки и волан. Вряд ли изготовить такой инвентарь для медведицы будет легко. А ходьба по канату? Канат я нашла, но, к счастью, Тоска не смогла по нему ходить. Я с самого начала возражала против этого, потому что задние ноги Тоски были слишком изящными по сравнению с остальными частями ее тела. От ходьбы по канату ее колени могли бы травмироваться. Вспомнив, что в русском цирке работают пудели, которые умеют ходить по канату, я взволнованно воскликнула:

— Если мы начнем подражать русским, то не сможем рассчитывать на собственное независимое будущее!

Мой голос прозвучал пронзительно. Муж прижал указательный палец к губам и прошептал:

— В каждой стене спрятано ухо тайной полиции. Мы действительно знали, что в цирке стоят подслушивающие устройства.

Мы с мужем спали и ели в нашем фургоне, цирковая контора тоже находилась в фургоне. Для репетиций мы пользовались большим помещением в соседнем здании. Кое-кто из коллег снимал комнату в городе и не ночевал в цирке. Мы с Маркусом были истинно цирковыми людьми, жили исключительно на территории цирка, будто не хотели покидать его ни на секунду. Честно говоря, я испытывала страх (который тщательно скрывала), что, окажись я со своим хорошо знакомым мужем за пределами цирка, я отнесусь к нему как к чужому. Медведи связали нас друг с другом куда сильнее, чем интимная жизнь.

Минул еще день, а мы по-прежнему топтались на месте. Едва открыв глаза утром, я начала мечтать о том, чтобы поскорее настал вечер. Когда солнце зашло, я быстро сжевала ломоть твердокаменного ржаного хлеба с куском сыра и в несколько глотков выпила стакан черного чая, после чего в ураганном темпе почистила зубы.

— Уже спать идешь? — удивился муж, который держал в правой руке коробку с игрой го, а в левой — бутылку водки и пачку сигарет.

— От всех сегодняшних размышлений у меня мозг завязался узлом. Думаю, через этот канат нам не перепрыгнуть.

Я не хотела проводить вечер с мужем, потому что не пила водку и не играла в го. В этих развлечениях компанию ему охотно составляла секретарша Панкова.

Междумной и зубчатым горизонтом пролегала белая равнина. Я села на твердую заснеженную землю, постелив на нее теплое одеяло. Тоска подошла ко мне, положила подбородок на мои колени и закрыла глаза. Голоса у нее не было. Голос ледяной богини пропал, потому что она не разговаривала уже несколько тысяч лет. Я могла читать ее мысли, они были так отчетливы, будто их записали мягким карандашом на чертежной бумаге.

«Стояла полная темнота. Я, грудное дитя, мерзла и жалась к матери. Она была усталой и голодной. Я не видела и не слышала ничего до того дня, когда мы впервые вышли из нашей берлоги. Позже я спрашивала у матери, в положенный ли срок родилась. Она отвечала, что для медвежат в порядке вещей появляться на свет рано. А какой женщиной была твоя мать?»

Этот вопрос поразил меня, и я пришла в себя. Прежде я никогда не ощущала себя медвежьим ребенком. Теперь я снова была собой, была человеком.

Мы с матерью жили вдвоем. Отец, по ее словам, переехал в Берлин. Я не знала этого города, но постоянно думала о нем. Узор на обоях в нашей квартире я помню, а лицо отца — нет.

Однажды я видела свадебную фотографию родителей. В память врезались белые перчатки и кружевная отделка по низу платья невесты, а еще — бутон розы, выглядывающий из петлицы на пиджаке жениха. Возможно, первое время после моего рождения отец жил с нами. Это всего лишь смутное предположение, а не воспоминание. Я не знаю, когда отец поссорился с матерью и бросил нас.

Мама работала в Дрездене на текстильной фабрике. Однажды она перевелась на другую фабрику в Нойштадте и хотела вместе со мной переехать в другую квартиру, которая находилась на окраине города и от которой до новой работы было добираться столько же, сколько от старой. «Оттуда идет прямой автобус», — деловым тоном втолковывала мать, но я сразу почувствовала, что не эта причина подталкивает ее к переезду. Вероятно, тут был замешан сосед, с которым мать иногда разговаривала приглушенным голосом. В любом случае, я не хотела переезжать, не хотела расставаться с мышью, которая жила в подвале.

— Ну что ты, переезд — это к счастью. Новые места, новые звери! — убеждала меня мать.

Она говорила так, только чтобы успокоить меня, но случайно оказалась права. Примерно в километре от нашей новой квартиры располагался знаменитый цирк Саррасани.

Очнувшись от сна, я увидела перед собой спину мужа. Близился рассвет. Маркус повернулся ко мне и спросил:

— А что скажешь о танцевальном номере для вас с Тоской?

— Ты что, всю ночь об этом думал?

— Нет. Вот сейчас проснулся, и в голову пришло. В хореографии мы не сильны, но попытаться стоит.

В течение дня я не могла разговаривать с Тоской о наших сновидениях, потому что у нас не было общего языка, однако по тонким намекам в ее жестах и взглядах я понимала, что она прокручивает в голове нашу ночную беседу.

Я встала напротив нее и взяла за лапы. Танцевальный дуэт из нас вышел бы комичный, потому что Тоска была в два раза крупнее меня. Проигрыватель, который Панков отдал нам на репетиции, оказался еще более плохого качества, чем я опасалась. Пытаясь расслышать мелодию «Ла Кумпарси-та» сквозь треск и шорох, я нечаянно наступила Тоске на лапу. К счастью, она не рассердилась, а, наклонившись, лизнула меня в щеку, которая, вероятно, пахла джемом, съеденным мной за завтраком. Музыка неожиданно умолкла, муж подошел к проигрывателю и пробормотал:

— Ну и ну, редкостная рухлядь.

Я легонько дотронулась до живота Тоски. Он был покрыт жестким толстым мехом, под которым виднелся мягкий слой коротких тонких волосков. Прикосновение навеяло мне воспоминания о моем первом уроке танго. В голове раздался женский голос. Он напевал мелодию и командовал:

— Назад, назад, перекрест и в сторону!

Как звали владелицу этого голоса?

— Теперь поворот и шаг назад!

Я выполняла указания голоса и танцевала. Тоска наблюдала за мной несколько недоуменно, но, когда я потянула ее за лапы, она, не раздумывая, сделала шаг вперед. Я надавила на лапы, и она шагнула назад.

— Перекрест, в сторону, вперед!

Тот урок танго мне преподала одна воздушная гимнастка. Ее мать была родом с Кубы. Мы танцевали, я упала на землю, и наши губы встретились.

Из угла зала на нас смотрел Панков. Я и не заметила, что он тоже тут.

— Танцовщицы из вас, конечно, аховые, но то, как вы держитесь в паре, дорогого стоит. Ха-ха-ха! Впрочем, если танго для вас тяжеловато, вы могли бы играть в карты.

— А может, в го? — оживился мой муж.

— Это та японская забава, за которой ты просиживаешь кучу времени?

— Она самая. Для игры требуются черные и белые камни. Эти цвета как раз подходят нашим участникам. Десять белых медведей — белых камней — борются против десяти черных камней. На эти роли можем взять морских ЛЬВОВ.

— Тогда белые камни съедят черные, и у нас останутся только красные цифры. Кроме того, почему го, а не шахматы? Русские решат, что мы против шахмат, потому что многие всемирно известные шахматисты — русские. Двусмысленности тут ни к чему! Кстати, сегодня сюда заглянет один молодой режиссер, который расскажет нам кое-что важное. Сможешь присутствовать при разговоре? По словам этого режиссера, он раньше работал с Тоской. Вдруг предложит какие-нибудь удачные идеи.

Молодой режиссер по фамилии Хонигберг состоял в комиссии, отбиравшей участников для постановки «Лебединого озера», и предлагал дать Тоске роль, но комиссия не прислушалась к нему. Он и сегодня винил себя за то, что не сумел отстоять кандидатуру Тоски. В те времена Хонигберг служил хореографом в провинциальной балетной труппе. Он сердился на консервативных членов жюри, пытался раскрыть им глаза на удивительный талант Тоски. Он смело заявлял, что не может дальше смотреть на то, как гениальная Тоска вынуждена влачить жалкое существование в тени своих бывших сокурсников вроде госпожи Сороки или господина Лиса, которые смогли построить блистательную сценическую карьеру. Старший из членов жюри напомнил Хонигбергу, что сильное женское тело не соответствует духу времени.

— Танцоры, безусловно, должны быть мускулистыми. Что касается танцовщиц, народ все еще желает видеть на сцене эфемерных фей.

Хонигберг пришел в ужас от этих слов. Он встретился с Тоской лично и сделал ей неожиданное предложение:

— Тебе больше незачем оставаться в этой стране. Давай вместе убежим в Западную Германию! Поедем в Гамбург к Джону Ноймайеру! Там так здорово работать.

Тоска была тронута его заботой, но ее старая мать, чье прошлое было полно подобных переездов, отговорила ее. По словам матери, Западная Германия напоминала небо. Мечтать о нем — это прекрасно, но отправляться туда слишком рано не следует. Мать Тоски родилась в Советском Союзе, эмигрировала в Западную Германию, а оттуда перебралась в Канаду, где вышла замуж и родила дочь Тоску. Затем пошла на поводу у своего мужа-датчанина и вместе с ним и дочерью переехала в ГДР. Она уже давно устала от эмиграции. «Хочешь поехать в Гамбург — поезжай, не буду мешать. Но в таком случае мы, вероятно, больше не встретимся. Возьми с собой мое завещание!» Тоска отказалась уезжать, нашла себе место в детском театре и ждала неизвестно чего. Тут-то ей и пришел запрос от нашего цирка. Прослышав, что Тоску взяли в цирк, Хонигберг решил проститься с давно устаревшим литературным театром и поискать будущее театрального искусства в цирке. Он хотел быть персональным режиссером Тоски.

— Можно сказать, что я сбежал из дома, как мальчишка. У меня нет ни крыши над головой, ни заработка. Вы позволите мне жить и питаться у вас в цирке? А за это я буду помогать вам с постановкой номера.

Хонигберг держался так уверенно, будто имел полное право на то, чтобы его приняли в цирк.

Панков и Маркус скептически посмотрели на излишне тесно облегающие джинсы Хонигберга. Мне же было совершенно безразлично, во что он одет. Меня он интересовал исключительно как источник новых сведений о Тоске.

— В каких пьесах успела сыграть Тоска? — спросила я, пытаясь придать голосу приветливый тон.

Хонигберг многозначительно улыбнулся, однако ничего не ответил.

На следующий день мы поставили перед клеткой Тоски три стула и устроили мини-совещание.

Мой муж поначалу был скептически настроен по отношению к бездомному Хонигбергу, однако по мере беседы изменил свое мнение о нем. Когда Маркус заявил, что появление детского театра испортило современный театр, потому что многое из того, что делало театр интересным, перетекло в детский театр и взрослым зрителям ничего не осталось, Хонигберг согласился с ним и добавил, что подлинным средоточием искусства можно считать только цирк, поскольку цирковые представления адресованы публике всех возрастов. Каждый из мужчин обрадовался, что нашел достойного собеседника, и в честь этого они решили откупорить по бутылке пива. Когда они захотели еще и покурить, я попросила не делать этого в присутствии Тоски.

— Тогда продолжим совещание на улице. Пиво без сигареты — как мясо без соли.

Мы вышли наружу и устроились рядом с моечной площадкой, где белье цирковых работников порхало на ветру, будто вмешиваясь в наш разговор. Хонигберг отвечал на мои вопросы неохотно, но все-таки не отмалчивался. Мы узнали от него, какой дискриминации подвергалась Тоска из-за телосложения и языка, на котором говорила.

Вообразив страдания Тоски, я искренне посочувствовала ей и мысленно вздохнула: «Как печальна жизнь театральной актрисы!» Зрители судят о ней исключительно по качеству ее выступлений. Все тяготы ее труда остаются за кадром, если только артистка не прославится и какой-нибудь писатель не составит ее биографию. Будь Тоска человеком, она могла бы сама написать автобиографию и за свой счет опубликовать ее. Но, поскольку она родилась зверем, ее скорбный жизненный путь будет забыт, когда она покинет этот мир. Несчастное создание!

Я предавалась размышлениям, не участвуя в беседе двух мужчин, которые, казалось, позабыли обо мне. Чем больше они пили, тем сильнее разыгрывалась их фантазия:

— Тоска ведет экскаватор. Как вам такое?

— Наденем ей на голову шлем, а в лапу дадим мотыгу.

— Выпьем за работниц!

Даже когда темнота мягкой шапкой легла на их головы, Маркус и Хонигберг все продолжали пить и болтать. Я ушла с улицы, встала под душ, чтобы смыть с тела слова мужчин. В девять вечера я уже легла в кровать.

«Моя мать написала автобиографию». — «Вот это да». — «На ее пути лежало много камней. Она то и дело спотыкалась, семь раз падала, восемь раз вставала. Она никогда не отказывалась от писательства». Голос Тоски был чистым, как тонкий слой прозрачного льда. «А я вот совсем не могу писать». — «Почему?» — «Потому что мать уже описала меня как персонажа в своей книге». — «Тогда за тебя буду писать я. Я напишу твою биографию, чтобы ты сумела выйти из автобиографии своей матери!»

Давая это обещание, я не подумала о том, что сдержать его будет чрезвычайно сложно. Я проснулась в четыре утра и первым делом задала себе вопрос: «Как я смогу написать биографию Тоски, если никогда не писала ничего, кроме простых писем?» Рядом со мной храпел как паровоз муж. Я выскользнула из кровати, прошла в пустую столовую и села за обеденный стол. Подперев подбородок ладонью, рассеянно огляделась по сторонам и вдруг увидела лежащий на полу огрызок карандаша. Что это, если не перст судьбы? Я родилась человеком, чтобы написать биографию Тоски! Оставалось только найти нормальную бумагу. В нашей стране царила тотальная нехватка бумаги. Иногда требовалось совершить целую одиссею через весь город, чтобы раздобыть рулончик туалетной бумаги. Перерыв все полки и тумбочки в столовой, я наконец отыскала старый список дежурных по кухне, обратная сторона которого оказалась чистой.

Мне следовало бы радоваться, что я вообще нашла листок бумаги для своих писательских потуг, однако мне сделалось обидно. В других местах даже кот выискал бы достаточно бумаги, чтобы написать автобиографию. Обратная сторона листка бумаги, найденного котом, тоже была бы полностью исписана, но то, что на нем значилось, было бы куда интереснее списка дежурных по кухне. Человеку нужна бумага. Она не должна быть большой, как белая равнина, на которой белые медведи пишут историю своей жизни. Я готова обходиться одним листком в день — его я могу исписать, не исписавшись. Разгладив ладонью список дежурных, карликовым карандашом начинаю писать биографию Тоски от первого лица.

Когда я родилась, вокруг было темно, я ничего не слышала. Я прижималась к теплому телу, которое лежало рядом со мной, втягивала в себя сладкую жидкость из соска и снова засыпала. Теплое тело рядом с собой я называла Мама-Ия.

Внезапно возникло нечто, вызвавшее у меня страх. Это был великан. Он появился словно из ниоткуда и попытался проникнуть в нашу берлогу. Мама-Ия заорала на него, ее голос был подобен сильной руке, которая выталкивала великана взашей, но понемногу этот голос ослабевал, и вот уже нога великана стояла передо мной. Мама-Ия вновь принялась кричать визгливым голосом, великан раздраженно зарычал в ответ.

— Что стряслось? Почему ты встала в такую рань? — раздался за моей спиной голос мужа.

Я левой рукой прикрыла листок с только что выведенными строчками.

— Что ты пишешь? — удивился муж.

— Ничего.

— В горле все пересохло. Давай чаю попьем.

В кухню вошел практикант с большим термосом черного чая. Я хотела отвинтить крышку старомодного термоса, но у меня ничего не получилось. Воздух внутри колбы охладился и утягивал крышку внутрь. Держа термос левой рукой, я склонилась над ним и попробовала повернуть крышку. Со стороны это смотрелось так, словно я вкручиваю себе в грудь гигантский винт, а моя правая рука превращается в когтистую орлиную лапу.

— Ты себя хорошо чувствуешь? Давай лучше я открою термос? Кстати, неплохая идея для номера с Тоской. Что скажешь?

— Да, идея неплохая. Узнаю в конторе, не дадут ли нам новый термос для представления.

— Сходим вместе. Хонигберг еще спит?

Мы зашли в фургон, где располагалось наше управление, и спросили о новом термосе для репетиций. Служащий, который всем своим видом воплощал руководящее начало, сразу отказал нам:

— И не надейтесь. В стране ужасная нехватка термосов. Спрос так велик, что производство не справляется. У нас куча испорченных термосов, которые нечем заменить, так что кончим этот разговор.

В фургон вошел Панков со стопками бумаг в обеих руках.

— Как, вы до сих пор не придумали, что будет в номере с медведицей? И кто только пустил этих стайеров на спринтерский забег?!

С этими словами он куда-то исчез; видимо, у него было много работы.

В замечании Панкова я ощутила человеческое тепло, в то время как муж воспринял его как ледяную критику. Он вылетел из фургона-конторы, рухнул на деревянный ящик и обхватил голову руками. Похоже, Маркус не только потерял доступ к медвежьим мыслям, но и утратил способность правильно толковать чувства сородичей. Или это моя кожа успела так задубеть, что не ощутила холода в словах, произнесенных Панковым?

Маркус сидел на ящике с таким видом, словно хотел больше никогда не подниматься на ноги. Чтобы помочь ему отвлечься, я решила рассказать одну давнюю историю.

— Помнишь, я когда-то говорила тебе, что моим дебютом был номер с осликом. Как считаешь, получится интересно, если мы повторим то же самое с Тоской?

Неожиданно, точно из засады, появился Хониг-берг в пижаме.

Номер с ослом? — воскликнул он. — Ничего себе! Пожалуйста, расскажите!

Хонигберг уселся рядом с Маркусом, который вмиг приободрился и спросил с непритворным участием:

— Ты что, только проснулся? А я уже не знал, что и думать. Решил, что ты от нас сбежал. — Маркус положил руку на плечо Хонигберга.

Своим артистическим взлетом я обязана цензуре. Мне исполнилось двадцать шесть лет, работницей я была не особенно усердной, а скорее медлительной, как ослица. На мое счастье, новая афиша нашего цирка не подверглась острой критике культурной полиции, как мы ее называли. У нас в цирке служил молодой клоун по имени Ян. Говорили, что директор доверяет ему все решения, для принятия которых нужно точно понимать цифры и буквы. В те времена я отвечала за уборку помещений и оборудования, а также заботилась о зверях и детях. Однажды в ночь полнолуния я искала одного ребенка-лунатика, который выбрался из кровати, и заметила в фургоне-конторе огонек фонарика. Предположив, что пропавший ребенок прячется там, я подошла к окну и вдруг услышала голос Яна. Он звучал совсем не так, как обычно, а очень твердо и уверенно. Затем я различила голос директора, который то ли соглашался с Яном, то ли что-то уточнял у него. В любом случае, директор говорил с клоуном на равных. Я не стала уходить, хотя и не собиралась подслушивать их разговор. Ян втолковывал директору, точно учитель на уроке:

— Если тебя спросят о смысле афиши, не забывай подчеркивать, что мы намеренно поместили в центре важную фразу: «Цирк — это искусство, которое происходит из жизни народа». Цитата из Луначарского.

В голосе Яна слышались надменные нотки.

— Уж больно заумно, — протянул директор. — Сомневаюсь, что публика станет брать билеты на представление с такой рекламой.

— Да, предложение стоит в середине афиши, но оно не бросается в глаза, потому что цвет шрифта не сильно контрастирует с фоном. Взгляд среднестатистического зрителя падает сначала на название мелким шрифтом: «Цирк Буша». Это скорее логотип, чем слова. Человеку свойственно автоматически связывать логотип с той или иной эмоцией. Как картинку, как фирменный знак кока-колы. Взгляд перемещается на золотого льва и девушку в откровенном купальнике. Все это — исключительно вопросы оформления. Зрением можно манипулировать. В нашей стране психология потребителя практически не исследована. Проверяющие точно не разгадают нашу стратегию. Тот, кто увидел афишу, откликается на нее чувствами и идет на представление, но никто не упрекнет нас в том, что цирк зарабатывает деньги каким-то декадентским образом.

— Знаешь, эта девица выглядит как стриптизерша.

— Если проверяющие скажут, что у нее слишком декадентский вид, просто отвечай, что это отсылка к олимпийской форме наших спортсменок-пловчих. Номера с хищниками — это спорт, руки и ноги должны быть свободны, иначе жизнь представителя рабочего класса подвергается опасности.

— Кого ты относишь к рабочему классу?

— Всех, кто служит в цирке. Разве это нелогично?

Директор, который обычно не упускал случая, чтобы продемонстрировать свою власть, вел себя с Яном как подчиненный. Причину этого я узнала позднее.

Несколько дней спустя к нам явились люди со строгими взглядами. Они неустанно утирали со лба пот. Я продолжила заниматься лошадьми, решив, что меня их визит не касается. Однако директор вместе с посетителями приблизился ко мне с таким величественным видом, будто схватил за загривок кролика и поднял его, чтобы показать покупателям. Мужчины окружили меня и осмотрели с ног до головы. Директор самодовольно произнес:

— Вот девушка, о которой я вам только что рассказывал. Сейчас у нее затрапезный вид, потому что она наводит чистоту в стойле, но, сами видите, она хорошенькая и спортивная. Сейчас мы нарядим ее в сценический костюм. Вы будете так любезны немного подождать? А пока мы готовимся, вы можете снаружи пропустить по глоточку.

— По глоточку, — повторил Ян и ловкой клоунской рукой сделал жест, будто опрокинул в себя рюмку водки.

Мужчины громко рассмеялись. Глаза Яна оставались холодными.

Чуть позже я наконец узнала подоплеку этого фарса: цензурное ведомство сочло нашу афишу подозрительной и теперь мучило директора каверзными вопросами. Один из них звучал так:

— Почему на афише изображена эта декадентская девица? Ведь типичный дрессировщик — это худой седоволосый мужчина…

Директор замешкался с ответом, но тут Ян быстро протянул свой спасительный язык:

— Что ж, пришло время рассказать вам кое о чем. Впрочем, мы только рады. Пожалуйста, сохраните в тайне то, о чем сейчас узнаете. У нас в цирке есть талантливая девушка, которая украсит следующий сезон неожиданным дебютом в качестве дрессировщицы хищников. В данный момент она параллельно занимается уходом за цирковыми зверями, чтобы лучше изучить их повадки, но, если все пойдет хорошо, в будущем сезоне станет выступать на арене. Вот это изображение в углу афиши и есть завуалированный намек на ее номер. Разумеется, мы пока не знаем, как у нее пойдет дело. С хищниками ведь никогда нельзя быть ни в чем уверенными на сто процентов.

Ян спас ситуацию ложью, которая была настолько высокого качества, что реальности пришлось волей-неволей подстроиться под нее. Вероятно, он заранее все это придумал и посоветовал директору, тот изложил версию Яна людям из управления, ну а те пожелали воочию убедиться, что талантливая молодая циркачка действительно существует.

Ян привел меня в фургон-гардеробную, облачил в розовый костюм бывшей любовницы директора, уложил мои волосы так, что они встали византийским куполом, затем приклеил мне искусственные ресницы, которые порхали как бабочки, намазал губы лососево-розовой помадой и привел в зал, где меня дожидались повеселевшие от водки чиновники. Они тотчас увидели во мне многообещающего зародыша великой цирковой звезды и одарили аплодисментами.

Наконец проверяющие покинули территорию цирка. Я хотела переодеться, но коллеги остановили меня.

Не спеши, дай наглядеться. Полное ощущение, будто у нас появилась новенькая!

— Честно признаться, я фантазировал о тебе в подобном наряде…

— А я просто поражена! Комплимент женщины женщине!

— Ты была гадким утенком, который на самом деле оказался прекрасным лебедем.

— Что ты несешь? Разве прежде она выглядела гадкой?

— Ну, так или иначе, все равно она была неприметной, разве нет?

Одни кивали мне, другие закатывали глаза и выдавливали из себя фразы, которые не позволяли мне понять, хвалят меня или пытаются уколоть из зависти. Ян предложил директору поручить мне номер минут на пять, потому что ложь — лучшая мать правды. В присутствии коллег Ян обращался к директору вежливо и соблюдал субординацию. Тому ничего не оставалось, как спросить у старшего дрессировщика хищников, готов ли он тренировать меня. Я заметила, что директор робеет перед этим человеком. Услышав просьбу начальства, дрессировщик как ни в чем не бывало ответил:

— Она начинающая, так что предлагаю начать с осла.

Эти слова прозвучали так, словно он был моим дедом и добродушно рассуждал о моей будущей профессии. Коллеги ошарашенно уставились на него, затем на меня. Прежде дрессировщик никому не разрешал выходить на сцену со своими животными.

Стараниями Яна афишу приняли и быстро отправили в типографию. Неделю спустя в цирк на репетицию явились полицейские в штатском. Я встала рядом со своим наставником и делала вид, что усердно разучиваю с ним номер. Полицейские не удостоили меня взглядом и осведомились, где сейчас Ян. Едва тот появился, они подхватили его под руки и увели.

Той ночью и следующими ночами меня мучила бессонница. Однажды, не в силах дольше находиться в душном фургоне, я вышла за дверь и очутилась в полутьме. До моего слуха донеслись чьи-то всхлипывания. Подойдя на звук, я увидела рыжеволосую девушку, которая сидела под освещенным окном и плакала. Мне вспомнились слухи о том, что эта девушка — тайная возлюбленная Яна.

— Вы расстраиваетесь, потому что Ян до сих пор не возвратился?

Услышав мой робкий вопрос, она поморщилась и фыркнула:

— Говори как есть — он арестован. Я все знаю. И знаю, кто предал его.

— Директор?

— Нет, конечно. Кто же захочет посылать собственного сына в тюрьму?

— Что-что? Ян — сын директора?

— Да. Ты не знала?

Муж перебил меня:

— Так в чем состоял номер с ослом? Рассказываешь ты интересно, но никак не перейдешь к сути дела.

— Не торопи, пожалуйста. Это отличное подготовительное упражнение, которое поможет мне, если когда-нибудь я надумаю писать книгу. Деталями пренебрегать нельзя.

— Ты хочешь написать книгу? Автобиографию?

— Биографию, только не свою. Для этого я тренируюсь на собственной биографии. Будь внимателен, мы приступаем к главе о репетициях с ослом. Слушай каждое мое слово.

— Нам некогда рассиживаться, репетировать надо. До премьеры совсем мало времени. Итак, пробел, который возник вследствие исчезновения Яна, поручили заполнить тебе и ослу. Что было дальше?

В моей голове снова зазвучал громкий голос наставника. Я училась дрессировать осла, при этом моим учителем был не сам старший укротитель, а профессор Безерль, который приходил к нам со своим ослом. Слово «профессор» вовсе не было его кличкой. Прежде он преподавал в одном институте в Лейпциге и достиг серьезных успехов на поприще поведенческих исследований. Выйдя на пенсию, профессор стал выступать в цирке. Номер с осликом в одночасье сделал его знаменитым. Однако спустя несколько лет у профессора начались проблемы с коленными суставами, во время каждого выступления ему приходилось по несколько раз садиться и делать передышку, в течение которой он едва слышно разговаривал со своими коленями и гладил их. Врач, вероятно подкупленный директором цирка, вселил в старого профессора ложные надежды и хвалил его выдержку, так что номер с осликом не исчезал из программы. Но однажды колени бедного Безерля окончательно отказались работать, в знак чего единогласно скрипнули. Звук слышала вся публика. После этого профессор поселился в домике-развалюхе и жил скромно, но счастливо. Получив предложение о сотрудничестве, он обрадовался и согласился проделывать долгий путь до цирка, чтобы посвящать молодое поколение в тайны дрессировки осликов.

В день первой репетиции профессор сказал мне:

— Ты должна любить только растительноядных животных. Если переметнешься к кому-то из плотоядных, судьба будет играть с тобой в коварные игры. Посмотри, разве он не прелесть? Ослы очень разумны и ничего не боятся. Другими словами, они идеально подходят для дрессировки.

Профессорский ослик носил имя Платеро. Люди полагаются на зрение. При первой встрече они рассматривают фигуру, одежду или лицо нового знакомого. Ослы, напротив, внимательно относятся к тому, какой вкус может предложить им человек. Профессор объяснил, что при знакомстве я должна угостить ослика морковкой, и тогда при следующей встрече он первым делом вспомнит о морковке. Я поднесла морковку к морде Платеро. Он с аппетитом схрумкал угощение, затем поднял верхнюю губу и горделиво продемонстрировал мне зубы. Казалось, он беззвучно смеется. По этому смеху было не понять, веселится ослик или над кем-то потешается.

— Правда же, он смеется просто великолепно? Смеясь, осел удаляет с зубов остатки еды. Если угостить его чем-нибудь липким и заговорить с ним незадолго до того, как он закончит жевать, выйдет потешно. Сейчас покажу.

Профессор протянул Платеро морковку, обмазанную повидлом, и спросил:

— Ты ведь не насмехаешься надо мной, правда? Платеро осклабился и пошевелил губами, причем сделал это в самый правильный момент.

— Комбинируя подобные сценки, можно составить номер.

— Я и не знала, что вы проделываете такие трюки!

— Политики используют кнут и пряник, чтобы манипулировать народом. Мы используем свой мозг, чтобы управлять действиями зверей.

Профессор изогнул верхнюю губу в точности как его питомец и рассмеялся.

— Из одного только труда не родится искусство. Делай то, чего можно добиться без усилия и естественным образом. Если твое искусство кажется публике колдовством, а не тяжелым физическим трудом, значит, ты все делаешь верно.

Мне почудилось, будто Платеро кивнул, но то был лишь отблеск озорного солнечного луча.

Глаза ослика, прикрытые длинными ресницами, светились так мягко, что я даже поежилась. Неужели вегетарианцы никогда не приходят в ярость? Не пытаются разодрать друг друга на части? Меняется ли характер человека, если он становится вегетарианцем?

Близилась премьера, и мы старались изо всех сил. Мы никогда не останавливались и всегда смотрели вперед, мы продолжали работу, не давая себе ни дня отдыха. Платеро уже владел необходимой техникой, а вот мне предстояло еще многому научиться. Я как могла пыталась подражать профессору, и все же до него мне было еще очень далеко.

Мы ставили в ряд большие картонки с написанными на них числами. Я спрашивала Платеро: «Сколько будет дважды два?» Он подходил к картонке с изображением четверки. Эта картонка была намазана морковным экстрактом, другие — нет. При всей простоте этого трюка мне еле-еле удалось добиться от ослика, чтобы он каждый раз приближался к одной и той же картонке.

— Может статься, что осел предпочтет другую картонку, даже зная, какая из них пахнет морковью. Человек иногда тоже намеренно делает что-то в ущерб себе и отказывается от вознаграждения. Поэтому, сколько бы вы ни тренировались, номер все равно может провалиться. Примерно каждый десятый раз что-то идет не так. Следовательно, нужно найти ответ на вопрос — как добиться того, чтобы эти десять процентов неудачи происходили не на арене. Знаешь как?

Я покачала головой, отчего собственные волосы погладили меня по щекам.

— Тебе необходимо достичь определенного состояния души, в котором не существует отказа. Ты расслаблена, будто дремлешь весенним днем на берегу озера, но голова у тебя ясная. Ты беззаботна, но внимательна. Тело работает как сенсор, воспринимает все, что совершается вокруг тебя, но это нисколько не отвлекает тебя. Ты реагируешь на все автоматически, поскольку ты — часть происходящего. Ты действуешь без какого-либо намерения, но всегда правильным способом. На арене ты должна сама приводить себя в это состояние. Тогда у тебя все будет получаться.

Каждый раз, когда я давала Платеро задание умножить два на два, он подходил к картонке с четверкой. Однажды, увидев, что в зал вошел директор, я решила продемонстрировать результаты своей работы. Я ласково погладила ухо Платеро и спросила, сколько будет дважды два. Ослик не двинулся с места. Профессор с безучастным лицом сидел на деревянном ящике в углу репетиционного зала, не желая помогать мне. Я повторила вопрос, еще раз потрепала ослика по уху, но Платеро не сделал и шагу в сторону карточек. Директор разочарованно вздохнул и ушел. Мне хотелось зареветь во весь голос. Чуть позже профессор заметил как бы между прочим:

— Ты погладила ухо Платеро. Обычно ты этого не делаешь. Он хотел, чтобы ты продолжала гладить его, поэтому стоял рядом с тобой. Он выбрал тебя и отказался от моркови.

— Почему вы мне сразу не сказали?

— А я что, обязан? Я здесь ради удовольствия. Приятно смотреть, как молодежь мучается.

— Как вам только не стыдно!

— На арене не гладят животных просто так. В цирке каждый жест несет в себе какой-то смысл. Например, во время представления нельзя сморкаться или чихать.

У меня не было времени впадать в отчаяние или радоваться каждому маленькому открытию. Следующим шагом мне предстояло обучить ослика «решать» арифметические задачи, предлагаемые зрителями, — подходить к соответствующей картонке и замирать перед ней. Платеро имел обыкновение останавливаться, если видел, что перед ним кто-то стоит. Если я вставала слева от него, он делал шаг влево. Если я вставала справа, он шагал вправо. Мне следовало пользоваться этим правилом, чтобы подводить его к цели.

Осел качал головой, если я касалась его уха. Кивал, если проводила ладонью по его грудной клетке. Мы тренировались отвечать «да» и «нет». Мы репетировали с утра до вечера, и когда я выбивалась из сил и ненадолго выходила подышать свежим воздухом, мне мерещилось, что у всех людей, которых я встречаю, ослиные морды. Увидев, как человек чешет себя за ухом, я уже собралась помочь ему в этом и только в последнюю секунду сообразила, что нельзя просто так трогать других людей.

Обычно профессор уходил домой сразу после репетиции, но однажды вечером он задержался, чтобы поговорить со мной.

— Платеро уже стар, и я тоже. Скоро нас не будет, и это надо учитывать.

Голос профессора звучал бодро, хотя он вел речь о временах, которые настанут после его кончины.

— Что ты будешь делать, если после нашей с Платеро смерти тебе придется работать с новым ослом? Знаешь, мне хотелось бы, чтобы ты подумала вот о чем. Когда ты попала в цирк, происхождение было твоим серьезным недостатком. Ты родилась не в цирковой семье и оттого нередко чувствовала себя белой вороной. Разве я не прав?

Я упрямо молчала.

— Ладно, ладно. Ты отказываешься считать себя неполноценной. У тебя сильная воля. У тебя все получится.

Мое дебютное выступление с осликом состоялось вскоре после моего двадцать шестого дня рождения и имело громадный успех, хотя это был всего лишь короткий малопримечательный номер с заурядным животным.

— Арифметические задачи, говоришь? Хм, а не попробовать ли нам этот трюк с Тоской? Вдруг у нее есть математические способности?

Вдохновленный моей историей про осла, Маркус смастерил большие демонстрационные щиты с цифрами. Картона у нас не было, так что муж использовал фанеру, которую без спросу утащил из подвала одного заброшенного здания. Маркус сделал щиты с цифрами от одного до семи. Во время репетиций мы мазали на одну из них немного меда. Тоска мигом подходила к «медовой» цифре и слизывала мед.

— Тоска обнюхивает ее и лакомится. Вряд ли зрители будут долго ломать головы над разгадкой этого трюка. К тому же людям трудно поверить, что медведи способны считать. А вот то, что это под силу ослику, их не удивляет. Почему так?

— Наверно, дело в том, что в сказках ослы умеют читать и считать. Помнишь осла из «Тиля Уленшпигеля»?

— Ну да. Кроме того, принято думать, что осел — существо недалекого ума. Поэтому считающий осел вызывает такой восторг. Вот от чего нам нужно отталкиваться — найти некий клишированный образ и явить на арене его противоположность.

— Какие клише связаны с белыми медведями?

— То, что они обитают во льдах.

— Что есть противоположность льда?

— Огонь.

Заставлять хищников прыгать через горящее кольцо. Обязательный номер в программе любого цирка. Мы с мужем понимали, что не сможем вечно избегать его. Но гонять Тоску через огненное кольцо было бы слишком банально. Требовалось как-то обыграть эти прыжки. К примеру, мы могли бы создать мюзикл по мотивам сказки «Белоснежка», и в этом мюзикле Тоска перепрыгивала бы через костер, подобно главной героине сказки. Я считала, что разводить дополнительный огонь в цирке ни к чему — красные цифры пламенели и без того ярко. Панков, не посоветовавшись с нами, велел секретарше доставить со склада кольцо, и на следующий день вся конструкция, свежевымытая и начищенная до блеска, уже красовалась в репетиционном зале. Я сделала вид, будто не заметила ее, и тренировалась с Тоской просто ходить друг рядом с другом и стоять друг напротив друга.

Солнце скрылось за горизонтом, я улеглась в постель и с приходом сна вновь перенеслась в ледяной мир. Оказываясь там, я угадывала ход некоей эволюции. Не было ни красных, ни черных цифр, а одно только движение вперед. Не было заводов, больниц, школ. Только слова, которыми обмениваются два живых создания. «Я начала писать твою биографию», — сказала я Тоске. Та пораженно уставилась на меня, а затем чихнула. «Тебе холодно?» — «Очень остроумно. У меня поллиноз. Здесь, на Северном полюсе, цветы не цветут, но в воздухе танцует пыль, и я постоянно чихаю». — «Я остановилась на твоем младенчестве. Твои глаза еще не открылись. Вы с матерью были не вдвоем, рядом с вами находилась чья-то третья тень». — «Отец хотел жить с нами, но мать не могла выносить его присутствие. Она шипела, если он появлялся». — «Это ненормально для медведицы?» — «Возможно, в прежние времена это было нормально, но природа тоже меняется».

Голос Мамы-Ии звучал пугающе, я боялась ее, хотя и осознавала, что мне ничто не угрожает.

Люди тоже могут рычать, чтобы устрашить других. Сперва они произносят слова, которые что-то значат, но в какой-то миг слова уступают место рыку, и тому, на кого рычат, остается только рычать в ответ. Размышляя на эту тему, я вдруг вспомнила, как отец бросил нас и укатил в Берлин. Шестым чувством маленького ребенка я ощутила крохотное жало в голосе матери незадолго до того, как она перешла на рык. Я заревела во весь голос, чтобы отвлечь ее. Мать стала успокаивать меня и на время забыла об отце. Он опять изрек какую-то фразу, которая подействовала на мамины нервы. Она сурово взглянула на отца и что-то ответила, ее голос изменился. Отец крикнул на мать таким тоном, словно сильнее всего ему хотелось бы опрокинуть обеденный стол.

Это воспоминание, внезапно захлестнувшее меня, вполне могло быть плодом моей фантазии. Мы с матерью никогда не говорили о моем отце. Каждое утро она рано уходила на работу. Когда я возвращалась из школы, мама уже ждала меня дома. Она была красивой женщиной, но по утрам у нее опухали глаза, а во второй половине дня обвисали щеки. Мне нередко хотелось пристальнее вглядеться в ее лицо, но она всякий раз быстро поворачивалась ко мне спиной, чтобы заняться делами по дому. На ее спине был отпечатан ядовито-яркий рисунок, напоминавший тарантула. Он следовал за движениями маминых рук, покачиваясь на гладком холодном полиэстере. Впрочем, что это я пишу о себе? «Чем гордился твой отец?» — спросила я у Тоски. «Он упоминал, что родился в той же стране, что и Кьеркегор. Он чрезвычайно гордился этим. Мать смеялась и говорила: „Как хорошо, что ты из маленькой страны. Если я начну перечислять всех великих деятелей культуры, которые были гражданами моей страны, мы до вечера не закончим — «Не очень тактично с ее стороны». — «Моя мать была умна и бесконечно любопытна. Потому-то она и уехала в эмиграцию, где написала автобиографию. А вот я не могу писать, мне непременно нужна помощь человека». — «Принимать чужую помощь — это тоже важное умение. Позволь мне написать о твоей жизни!»

Внутреннее пространство моей головы окутал плотный туман. Что-то будет дальше?..

— Что с тобой? — спросил голос, принадлежавший не Тоске и не моей матери. — Влюбилась в кого-то?

С трудом открыв глаза, я увидела перед собой мужа. На его лице мелькнула усмешка, быстро сменившаяся тревогой.

С кем крутишь-то? У тебя же работы невпроворот. Где ты находишь время на всякие амуры?

— Пока ты не наплел новых глупостей, пойдем лучше порепетируем.

— Я с тобой разговариваю, предлагаю новые идеи для номера, а ты — ноль внимания!

— Потому что я была мыслями в другом месте. В своем детстве.

— Опять? Слушай, может, прогуляться сходим?

— Хорошая идея. Нам обоим нужно проветрить голову.

Мы вышли из фургона и встретили на улице Панкова, идущего со стороны главных ворот. Вероятно, вид у нас с Маркусом был совсем загнанный, потому что Панков обратился к нам непривычно мягким тоном:

— Тоска настоящая артистка, на сцене она блистает. Я уверен, что ваш с ней номер ждет успех.

Едва Панков отошел на несколько шагов, муж зашептал мне на ухо:

— Это он над нами издевался? С какой стати нас ждет успех? Сегодня снова пойду в библиотеку. Тут, в цирке, мне ничего нового в голову не приходит. Я чувствую себя запертым, это какой-то тупик, мне здесь невыносимо тяжело. Понять не могу, как я сумел прожить всю свою жизнь в цирке.

Маркус поплелся в библиотеку, а я села перед клеткой Тоски, скрестив ноги. Ощущение заперто-сти в цирке было мне знакомым, потому что в цирке есть все, точнее говоря, все возвращается в цирк — детство, покойники, друзья. Что толку искать за воротами цирка?

Я продолжала сидеть перед Тоской, не меняя позы. Медведица явно скучала. Она улеглась на спину и стала играть с когтями на своих ногах. Я почувствовала горячее дыхание на затылке, обернулась и увидела Хонигберга.

— Ты тут одна? — спросил он, ухмыляясь.

— Вообще-то мы здесь вдвоем с Тоской. А вместе с тобой нас уже трое.

— Маркус опять убежал? Ты всегда одна. Не скучаешь?

— Не подходи слишком близко. У тебя все подошвы в грязи. Где ты так извозился?

— Там, куда ходить нельзя.

Он снова ухмыльнулся, и я мысленно поморщилась.

Я и сейчас помню, что цирк окружали заболоченные поля. Возвращаясь домой из своих тайных вылазок, я нередко обнаруживала на подошвах карты из грязи. Одно пятно особенно испугало меня: оно выглядело как раздавленный ночной мотылек. На другой туфле угадывалась его тень. Я пыталась счистить насекомых со своих подошв, оттирая их пучками травы, но у меня ничего не выходило. Глинистая земля была липкой и вонючей; вероятно, она содержала фекалии плотоядных зверей. Едва я подумала об этом, глина на туфлях вдруг сделалась для меня священной, и я больше не соскребала ее. Львы, которых я видела прежде только в книжках с картинками, живут в цирке по соседству со мной, и в доказательство этого я ношу их испражнения на своих подошвах! Я спрятала запачканные туфли за ведром на веранде. Матери, которой было нельзя опаздывать на автобус до работы, приезжавший в пять утра, приходилось вставать в четыре, а в девять вечера она уже забиралась под одеяло и закрывала глаза. Я прислушалась, желая удостовериться, что она дышит глубоко и размеренно, затем прокралась на веранду, чтобы исследовать состояние туфель. Кожа задубела от липкой желтоватой грязи. Я надела туфли и попыталась пройтись. При каждом шаге жесткая кожа терла пятки, будто наждачная бумага. Чтобы избавиться от боли, мне пришлось косолапить, отчего я словно бы превратилась в игуану. Хладнокровные твари, такие как рептилии и насекомые, мгновенно пробуждали во мне ненависть. Я сняла туфли, сняла нижнее белье. Мои бедра и живот покрывал белоснежный мех. Луна выглядывала из закоптелых облаков, освещая меня.

Я очнулась и увидела перед собой Тоску. Она спала, уютно свернувшись. Подушкой ей служила левая лапа. Оказывается, я лежала в такой же позе, будто отражение медведицы. Я заметила, что моя юбка непристойно задрана и измята, расправила ее и торопливо причесала волосы пятерней. В этот миг ко мне вразвалочку подошел муж, по-видимому только что вернувшийся из библиотеки.

— Ты спала?

— Похоже, да.

— У тебя кто-то был?

— Кто?

Рядом с подолом своей юбки я увидела отпечаток ботинка. Должно быть, тут стоял кто-то в грязной обуви.

Следующая неделя огорошила нас сразу несколькими новостями. Сперва Хонигберг объявил, что вступает в медвежий профсоюз. В то время действовал закон о труде, который запрещал профсоюзам отказывать в членстве на основании этнического признака. Так что белые медведи были вынуждены принять Хонигберга, этого в высшей степени подозрительного представителя вида гомо сапиенс, в свой профсоюз.

На другой день после своего вступления в профсоюз Хонигберг предложил превратить цирк в акционерное общество. Он подчеркнул, что это преобразование необходимо будет хранить в секрете: понадобится вести двойную бухгалтерию, ведь цирк обязан отчитываться перед государством о своей финансовой деятельности. Но среди участников акционерного общества можно внедрить свободную рыночную экономику. Если акции станут расти в цене, можно будет купить дорогое сценическое оборудование. Арена с более современным оснащением наверняка увеличит продажи билетов, а значит, повысится прибыль. Следующий сезон точно будет успешным, так что было бы жалко отдавать хорошую выручку чиновникам. Те растратят ее в момент, загребая ведрами икру в валютных ресторанах и купаясь в водке. Деньгами нельзя швыряться, мы должны придержать их и позднее с умом вложить в развитие своего цирка. Безусловно, на инвестиции пойдет не вся прибыль. Каждый акционер вправе купить на дивиденды радиоприемник, мед или другие товары. Девять белых медведей, которые сперва не вникли в объяснения Хонигберга, в итоге воодушевились его планом и захотели немедленно приобрести акции. Панков тоже включился в игру, мне же недоставало воображения, чтобы угадать истинные цели предприимчивого молодого человека.

— Что он затевает?

Мой муж мог теперь думать исключительно о Хонигберге, даже когда мы оставались наедине. Я промолчала.

— Скажи уже, что ты думаешь, — не унимался Маркус.

Я почувствовала себя мышью, загнанной в угол, и атаковала его встречным вопросом:

— Почему у тебя из головы не идет этот мальчишка? Такое впечатление, что у тебя своих жизненных сил уже не осталось!

Налившиеся кровью глаза Маркуса блеснули. Похоже, мое предположение задело его.

— Так-так, а откуда тебе известно, что молодой человек наделен большой жизненной силой? Я знаю откуда. Причем давно знаю. У тебя с ним интрижка.

— И когда бы я успевала с ним видеться? Ты ведь все время рядом со мной.

— Я чувствую дыру во времени и пространстве. Это ощущение не покидает меня даже в те дни, когда мы с тобой работаем с утра до вечера. В той дыре ты тайком встречаешься с кем-то.

Вероятно, мой муж был уже на полпути к безумию.

Я и сама понимала, что влюбилась, но только не в Хонигберга. Мне бы такое и в голову не пришло. Я не хотела ничего ни от кого скрывать, однако сама не знала, в кого влюблена. Когда я была еще ребенком и каждый день бегала в цирк, я не считала, что влюблена в цирк. Я утаивала от матери походы в цирк, но вовсе не так, как скрывают влюбленность. Просто я не хотела, чтобы из-за перепачканной обуви мать запретила мне видеться со львами. Умалчивала я и о более серьезных вещах, например о том, что у меня нет подруг, или о том, что учитель сказал мне, что я очень одарена, особенно в области естественных наук. «Почему ты скрывала это от матери?» — спросила Тоска. «Сама не знаю. Детский инстинкт. Только повзрослев, женщина находит подругу, которой может и хочет обо всем рассказать».

Однажды тайна моих посещений цирка была раскрыта. Я боялась, что мать будет ругать меня из-за грязных туфель, но этого не случилось. Она спокойно объяснила мне, что я должна покупать билеты и входить в цирк через главную дверь. Тот, кто пользуется черным ходом, попадает в артистические уборные — и кем он себя при этом воображает?

До того дня я ни разу не слышала выражение «артистическая уборная», и оно мигом распалило мой интерес. Любой огонек, от которого мать старалась держать меня подальше, неотвратимо манил меня к себе, точно мотылька.

Даже когда мать узнала о моих походах в цирк, я не захотела отказываться от них. Я сняла туфли и спрятала их в кустах. Идти босиком по болотистому полю было тревожно, весело и немного щекотно, точно духи подземного мира лизали подошвы моих ног. Ощущая запахи неизвестных мне зверей, я подкралась к лабиринту цирковых фургонов. Внезапно передо мной возникла лошадиная морда. Лошадь пристально смотрела на меня, не мигая. Длинные ресницы придавали ее чертам мягкость. Поднимающийся от земли аромат был удушающе сладким, мне стало тесно в груди, и я различила частый стук своего сердца. Был ли это сексуальный импульс? Лошадиные уши дрогнули, и я услышала шаги.

Обернувшись, я увидела перед собой клоуна с толстым слоем белого грима на лице. Судя по всему, его загримировали довольно давно. Белая краска высохла и потрескалась, подчеркивая глубокие морщины смеха на невеселом лице. Звездообразные слезы наполовину стерлись, глаза уже не плакали. Было не понять, кто передо мной — мужчина или женщина. Я быстро поклонилась, принесла извинения и умчалась прочь со всех ног. С тех пор я перевидала много клоунов, но тот человек был моим первым клоуном и навсегда останется им в моей памяти.

На следующий день я снова пробралась к той лошади, чтобы полюбоваться ее крупными ноздрями. В этот раз клоун приблизился ко мне медленно и осторожно. Встретив мой взгляд, он прижал палец к губам. Я заметила, что сегодня у него накрашены только глаза. Губы клоуна оказались тонкими, свежевыбритая кожа вокруг рта выглядела синеватой. Человек явно старался не напугать меня. Я нерешительно застыла на месте.

— Любишь лошадей? — спросил он, встав передо мной так близко, что я ощутила тепло его тела.

Я кивнула. Клоун отошел к одному из фургонов и призывно помахал мне рукой.

Аромат сена пощекотал волоски в моем носу, затем наполнил легкие.

— Нужно резать сено и кормить им лошадей, — произнес клоун.

Он поднял охапку сена, переложил ее на огромную разделочную доску и ритмично застучал по ней заржавленным ножом. Закончив, бросил нарезанное сено в ведро и направился с ним к лошади.

— Зачем ты сюда ходишь? Может, хочешь ухаживать за нашими лошадьми? Если придешь завтра в это же время, я разрешу тебе нарезать сено и покормить им мою лошадь.

Вот так и получилось, что каждый день после школы я бежала в цирк, чтобы ухаживать за лошадьми. Вскоре я уже умела причесывать лошадиную гриву и выносить навоз в компостную яму. Денег за свои старания я, разумеется, не получала.

Пока я нежными детскими руками обихаживала лошадь клоуна, тот тренировался делать стойку на голове на спинке стула или крутиться на мяче. Периодически меня посещала мысль, что он использует меня, но я не имела ничего против. Я разработала собственную экономическую теорию: все красные цифры сразу превращаются в чистую прибыль, когда прикасаешься к лошади.

Вскоре я примелькалась другим сотрудникам цирка, и они стали здороваться со мной. Я была нелегальной работницей, которая тайком пробиралась на территорию через черный ход. Тем не менее в цирке я чувствовала себя принятой, чего в школе со мной никогда не бывало. Так продолжалось довольно долго, пока клоун не спросил меня:

— Тебя как зовут-то?

Вплоть до того дня он обращался ко мне так: «Эй, ты!» То ли имена не имели для него значения, то ли он полагал, что станет нести за меня ответственность, если узнает мое имя.

— Мама в шутку называет меня Бар, потому что мое полное имя Барбара.

— А, здорово. Почти как «медведь»[2].

Дома я рассказала матери, что в имени Барбара скрывается медведь. Она приподняла брови.

— Вздор какой. Хочешь сказать, я дала тебе звериное имя? Откуда ты взяла эту чепуху?

Пришлось сознаться, что я каждый день хожу в цирк. Мать не удивилась, похоже, она и так об этом догадывалась. Наказав возвращаться домой до захода солнца, она позволила мне продолжать игру в работницу цирка.

Когда я причесывала лошадь клоуна, мое настроение улучшалось с каждым движением гребня. Меня удивляло, что лошадиная грива всегда остается приятно сухой, даже если тело очень потное. Плоть под гривой была твердой и излучала успокаивающее тепло. Желание, которое возникало в моей руке во время причесывания гривы, через запястье перетекало в тело и карпом плавало по моей матке.

«Когда ты была ребенком, лошадь была гораздо крупнее тебя. Ты смотрела вверх. Теперь ты возвращаешься к этому», сказала мне Тоска. Ее глаза и нос темнели тремя точками на белоснежном ландшафте. Если соединить эти три точки, получится треугольник. Белый цвет Тоскиного меха делал ее незаметной на фоне снега, я не видела ее и потому обращалась к незримому центру этого треугольника: «Иногда я думаю, что воспоминания о детстве бесполезны». — «Моя мать считала, что каждый должен добраться до периода, предшествующего детству», — ответила Тоска. «Я бы так хотела прочесть автобиографию твоей матери». — «Увы, книга давно распродана. На Северном полюсе все книги распроданы, все типографии закрылись, так что новое издание больше не напечатать». Тоска грустно поднялась. Ее грудная клетка была узкой, отчего изящная шея казалась еще длиннее, а передние ноги еще короче, чем были на самом деле. Тоска отвернулась и направилась прочь от меня. «Подожди!» — закричала я.

— Что случилось? Опять кошмар приснился?

Это был Маркус. Он не находил объяснения моему состоянию и потому сердился. Вместе с тем я знала, что в последнее время он распространяет обо мне слухи. Якобы я тронулась умом и у меня постоянные галлюцинации. Вероятно, тем самым он пытался скрыть от чужих глаз собственную неврастению и патологическую ревность.

Придя в себя, я заметила, что рядом с Маркусом стоит Панков.

— Я слышал, что ты даже не приступила к тренировкам номера с огненным кольцом. Как тебя понимать? Твоя страсть к сцене угасла?

— С чего бы это вдруг? — ворчливо откликнулась я. — По-моему, дело не во мне, а в моем муже, который вот-вот сгорит дотла в огне ревности. Сама не знаю, как его спасти. Я не выношу жару и потому убегаю туда, где снег. Посреди снежного ландшафта я сразу узнаю Тоску по трем черным точкам.

Панков расхохотался.

— Если ты видишь три точки, которые образуют треугольник и неумолимо приближаются, то это локомотив. Уж не собралась ли ты броситься на рельсы? Даже думать не смей. Отдохни как следует!

Маркус ревновал меня все сильнее с каждым днем, хотя для этого не было причин. Когда мы с Тоской тренировали поклон, в репетиционный зал вошел Хонигберг, за ним мой муж. Он сердито толкнул меня в плечо и заявил, что я строю глазки Хонигбергу. Тоска угрожающе зарычала, Хонигберг побледнел, а Маркус снова толкнул меня.

— Прекрати! — сказал Хонигберг, схватил его за руки, утянул в угол репетиционного зала и припер кетене.

— Отвали! Ты что, драться собрался?

— Разве ты не видишь, что медведица сердится? Ты провоцируешь ее, это опасно.

Панков вызвал меня, Маркуса и Хонигберга к себе в кабинет. Я ожидала, что он устроит нам выволочку, но этого не случилось.

— Ходят слухи, что в следующем месяце у нас будут гости из Кремля. Я хотел бы начать новый сезон пораньше, чтобы в день икс все уже работало как часы. Мы ведь не собираемся устраивать на арене жертвоприношение, то есть позволять медведице съесть Барбару на глазах у русских.

Панков серьезно посмотрел на нас, а Хонигберг беспечно отвечал:

— Не беспокойтесь! Репетиции практически закончены. Барбара и Тоска стали настоящими подругами. Об этом и будет наш номер: они вместе появляются на сцене, едят печенье из пакета, берут кувшин с молоком, разливают его по стаканам и выпивают. Затем Барбара надевает модную шляпку на голову Тоски, помогает ей одеться в жилетку. Обе встают перед зеркалом, и всем видно, что они подруги. Этого достаточно. Истинная дружба растрогает публику, пускай даже номер выглядит не так и зрелищно.

— Истинная женская дружба прекрасна, однако она не может быть темой для циркового выступления.

— Мы и об этом подумали! Пока Барбара и Тоска передвигаются по арене, на мосту позади них стоят девять белых медведей. Они придают номеру динамичность и мужскую энергию. Каждое животное весит пятьсот килограммов, соответственно, все вместе они весят четыре с половиной тонны. Маленькая Барбара взмахивает хлыстом, и белые великаны повинуются ей. Общий вес животных соответствует весу двадцати борцов сумо, а то и больше. Ну, что скажете?

Хонигберг смотрел на нас с Маркусом сверху вниз, будто дослужился до заместителя директора, однако на самом деле он был всего лишь бездомным, которого в цирке терпели из милости. Маркус приосанился и вытянул шею, чтобы выглядеть крупнее Хонигберга, и взволнованно уточнил: Погодите-ка! А как же медвежья забастовка?

— Забастовка окончена, — спокойным тоном ответил Хонигберг. — С завтрашнего дня все девять медведей снова работают.

Мы посмотрели на Панкова. Тот опустил взгляд в пол.

— Просто поводов для забастовки больше нет, — самодовольно пояснил Хонигберг. — Белые медведи купили акции и отозвали свои требования. Я сказал им, что они больше не могут бастовать, потому что теперь они — акционеры, а не наемные работники.

Маркус бросил полный ненависти взгляд на обтянутые джинсами тонкие ноги Хонигберга и рассерженно выкрикнул:

— Своими обезьяньими фокусами ты обманул невинных зверей. Ты позор всего человечества!

Мой муж надулся и стал похож на плащеносную ящерицу. Я хотела счистить кровавый пар, который осел на его воротнике, и положила руку ему на плечо, но он увернулся и грубо бросил мне:

— Ты на его стороне.

Я подумала, что пришло наконец время внести ясность в этот вопрос, пока ситуация не ухудшилась окончательно.

— Тебе невесть почему взбрело в голову, будто между мной и Хонигбергом что-то есть, и ты ревнуешь. Но это полный вздор!

Мои слова поразили мужа, будто он только сейчас заподозрил, что у меня с Хонигбергом могут быть какие-то отношения. Он закричал, и Хониг-берг, который, кажется, тоже испугался моих слов, закричал вместе с ним. Панков со стоном повернулся к двери и пошел прочь, бросив на ходу:

— Барбара, ты больна. Тебе надо сходить к врачу.

К невропатологу меня посылали не впервые. Когда я закончила среднюю школу, было решено, что я не стану поступать в институт, а наймусь в домработницы. Я страдала чем-то вроде мании преследования, своего рода галлюцинациями, мне всюду чудился зад одного состоятельного мужчины. Против лошадиного навоза я ничего не имела, но меня трясло от мысли, что мне нужно протирать стульчак, на котором своим жирным потным задом сидел мой богатый работодатель. Этот зад преследовал меня на каждой улице, у меня начиналась одышка, я заскакивала в толпу, чтобы стать невидимой, но фантом не покидал меня. Я рассказала об этом матери, и она ответила, что я слишком о многом думаю.

— Хочешь думать — думай только о вещах, которые действительно существуют.

Но что мне было делать с вещами, которых не существовало и которые при этом являлись для меня реальными?

Поначалу мать не собиралась отдавать меня в домработницы. Если бы я стала ученым человеком, мне было бы позволительно размышлять о вещах, которых не существует. Классная руководительница дала мне рекомендацию для продолжения учебы в высшем учебном заведении, но я не захотела учиться дальше. Когда мать узнала о моем отказе, наверное, это поразило ее. Она села за кухонный стол и точно окаменела. Ей удалось заварить чай, но она не могла сделать ни глотка. Ее руки поддерживали тяжелую голову, глаза запали, кожа посерела. В те времена отправлять дочь на учебу в университет не было чем-то само собой разумеющимся. Уже не помню, что я имела против учебы. Иногда я даже мечтала, что буду изучать жизнь млекопитающих и получу ученую степень в этой области. Но моя мечта не хотела покидать свое убежище, я прятала любимые книги о лошадях за шкафом и читала их только в те часы, когда оставалась одна. Истории Эрнеста Сетон-Томпсона о зверях навели меня на мысль стать не зоологом, а писательницей.

«Почему ты жалеешь, что не училась? Цирк — вот твой университет». Слова Тоски утешили меня, я подумала, что, вероятно, все же приняла правильное решение. Но в ту пору я пребывала в отчаянии, меня опять преследовал зад того богача. Врач, на прием к которому я пришла, не принял меня всерьез. Он пренебрежительно сказал, что я страдаю от неврастении, и выписал мне какие-то лекарства.

Либо врач перепутал лекарства, либо дело было не в них, а во мне. Едва я проглотила первую таблетку, у меня родилось непреодолимое желание работать в цирке. Тем же вечером я повздорила с матерью и убежала из дома, примчалась к цирку, будто мотоцикл, в бензобак которого было залито топливо ярости. Мои цирковые приятели сидели и пили пиво. Они тотчас пустили меня в круг, но, когда я попросила официально принять меня в труппу, они явно смутились. Самый старший из них поднялся и положил руку, которой только что поглаживал бороду, на мое плечо.

— В цирковой среде существует немало обычаев и негласных правил поведения, интуитивно понятных людям, которые родились и выросли в цирке. Детям из рабочих семей эти тонкости неясны. Да, многому можно научиться в процессе. Но есть важные моменты, которые нигде не прописаны. Вот почему человеку со стороны часто бывает сложно в цирке. Льву не стать тигром. Будет лучше, если ты поищешь работу в городе.

Я расплакалась. Канатоходка Корнелия встала и объявила:

— А что, если мне сходить с Барбарой к господину Андерсу? Возможно, он найдет для нее какую-нибудь работу.

Господин Андерс оказался давним поклонником цирка. Он руководил одним из отделов на телеграфе. Корнелия заторопилась к воротам, я за нею; она спешила, и я старалась не терять из виду ее спину.

Дверь нам отворил широкоплечий мужчина. Я сразу же ощутила незнакомый запах. Господин Андерс уставился на нас, его глаза радостно прищурились. Прежде я никогда не бывала дома у образованного и состоятельного господина. Оробев, я села на кожаный диван с отделкой ручной работы. На серебряной тарелке, точно на картине старинного живописца, лежали ростбиф, хлеб и фрукты. Корнелия натянуто улыбалась и ловко жонглировала словами. Время от времени она бросала на меня заговорщицкие взгляды. По-видимому, Корнелия загипнотизировала господина Андерса. Я не могла найти другого объяснения тому, что он пообещал работу девчонке, которую видел впервые в жизни.

В цирк я не попала, но мания преследования перестала меня беспокоить. Мать пришла в восторг, узнав, что меня взяли работать на телеграф. Теперь я государственная служащая, раз работаю в учреждении, и не важно в каком, главное, что это означало безопасность, которой не сыщешь в цирке, толковала мне мать. Однако впоследствии цирк тоже стал государственным учреждением, после чего и клоуны, и дрессировщицы хищников вроде меня стали государственными служащими.

«Я обещала, что запишу твою биографию, а сама только и делаю, что записываю свою собственную. Прости». — «Ничего страшного. Для начала тебе нужно перевести в слова свою историю. Тогда в твоей душе освободится место и для медведицы». — «Ты что, планируешь войти в меня?» — «Да». — «Мне страшно».

Мы рассмеялись в один голос.

Я стала государственной служащей и целыми днями колесила на велосипеде. Через месяц меня можно было без труда узнать по мышцам бедер и икр. Я научилась ездить быстро, экономила время и периодически останавливалась в парке или посреди улицы, чтобы поупражняться в велосипедной акробатике.

Однажды я попыталась сделать стойку на голове во время езды на велосипеде.

— Для этого нужен велосипед особой конструкции, — сказал мне прохожий.

Мне захотелось поговорить с ним, но он уже исчез. Я начинала кожей ощущать присутствие публики. Если у меня оказывался хотя бы один зритель, мои занятия превращались в настоящую репетицию. А раз дело дошло до репетиций, нельзя было исключить, что однажды оно может дойти и до премьеры.

Я тренировалась все усерднее. Однажды родственник моего шефа увидел, как я с грохотом скатываюсь на велосипеде по каменным ступеням. Начальник устроил мне нагоняй за то, что я порчу велосипед.

— Вы работаете не в цирке. Больше так не делайте. Понятно?

Неожиданно я поймала себя на мысли, что уже давно не слышала слова «цирк». Все верно, телеграф — это не цирк, а я хочу работать именно в цирке.

Но я не успела начать новую жизнь в цирке, потому что разразилась война.

«Завидую жителям Северного полюса. Там нет войн». — «Да, войн там нет. Однако к нам заявляются люди с оружием. Они стреляют в нас». — «Почему?» — «Не знаю. Я слышала, люди наделены охотничьим инстинктом. Но в инстинктах я не разбираюсь». — «Видишь ли, в прежние времена охота была нужна людям для выживания, сегодня это не так, однако они не могут остановиться. Вероятно, человек состоит из множества бессмысленных действий. По этой причине он уже не понимает, какие действия ему жизненно необходимы. Им манипулируют отголоски воспоминаний».

Однажды во время войны мой отец вернулся домой. Я заметила, что перед нашими окнами прохаживается какой-то человек, и мне вдруг в голову пришла мысль, что это может быть мой отец. Он сделал мне знак глазами: следуй за мной. Я побежала за ним. Очутившись на берегу речки, мы уселись на землю. Я посмотрела на его пожелтевшие пальцы, в которых он держал короткую сигарету.

— В детстве я мучил животных, как некоторые взрослые мучают своих детей. Убивал зверей. Воткну, например, нож в сердце кошке и спокойно наблюдаю за тем, как она умирает. Мне было важно не потерять самообладание. Мне всегда требовалась новая жертва, и как-то раз я убил казенную лошадь. Люди из армии решили, что таким образом я выражаю протест против войны.

Я сообщила матери о встрече с этим человеком. Она разозлилась и накричала на меня, утверждая, будто я все выдумала.

— Не может быть, что твой отец все еще жив. Не смей никому рассказывать эти глупости.

Телеграф вскоре закрылся, я осталась без работы и начала вместе с матерью трудиться на оружейном заводе. По воскресеньям стирала в тазу свои и ее вещи, готовила нам еду. С большой хозяйственной сумкой я ходила в город за продуктами. У всех людей, которые попадались мне на пути, были резкие складки на лицах. Если два незнакомых человека встречались на темной улице, они обменивались недоверчивыми взглядами и спешили своей дорогой. Судьба могла в любой миг сделать из любого человека убийцу или жертву. Если я видела, что на перекрестке стоит солдат, я уже тряслась, хотя это были наши войска. Впрочем, что значит «наши»? Каждый солдат готов убивать. Я желала, чтобы он застрелил не меня, а другого человека. Мне приходилось не только голодать, но и проявлять бдительность. С приходом зимы голод становился не то чтобы больше, но интенсивнее. Я почти никогда не поднимала взгляда от земли. В зеркале я видела растрескавшуюся кожу. Кожа испортилась не только у меня, но и у всех встречных на улицах, чьи глаза были воспалены, а рты безостановочно кашляли. Мать опасалась, что я по глупости проболтаюсь кому-нибудь об отце.

— Если кто-то спросит тебя о нем, говори, что он не живет с нами еще с тех пор, когда ты была младенцем, и что ты ничего о нем не помнишь.

Глаза соседей иногда говорили на языке, которого я не понимала. Я часто оборачивалась при ходьбе, будто кто-то приклеил мне на спину невидимый ярлык, и представляла себе, как меня арестовывают и ставят к стене.

— Что ты городишь чепуху? Тебя не за что сажать в тюрьму, — повторял голос матери.

В моем носу что-то перестроилось, я все время ощущала запах мертвечины, едва уловимый, но неотступный. Я не знала, мерещится он мне или нет. То, что я все еще жила, больше напоминало чудо. Однажды мать спросила меня, не состою ли я в движении Сопротивления. Для этого я была слишком аполитичной и, к сожалению, ничего не знала о движении Сопротивления.

После авианалета стены и крыши города обрушились, превратившись в груды мусора. Когда я снова смогла соображать, то помчалась в укрытие, в заводской цех, и женщина, лежавшая рядом со мной, оказалась моей матерью. По оконным рамам пробегал лунный свет, запах потной человеческой массы сгущался до предела.

Найдя обгорелую груду железа, я решила, что это труп велосипеда. Я стала собирать уцелевшие фрагменты разной техники и продавать их одной мастерской. Но даже если мне удавалось выручить немного денег, добыть хорошую еду было нелегко. Поэтому я радовалась, если могла помочь в огородных работах своим родственникам, у которых был загородный дом. Я до сих пор помню вкус той капусты и корнеплодов, особенно брюквы.

Снова заработал телеграф. Руководство хотело видеть в коллективе исключительно новые лица, так что мне отказали в найме. Я помогала маминым знакомым и получала за это кое-какие овощи. Отчищала все, что запачкалось, и пыталась раздобыть то, чего не хватало. Освобождала город от обломков.

«Почему мне так одиноко?» — спросила я Тоску. «Ты вовсе не одинока. У тебя есть я». — «Но никто даже не подозревает, что я могу беседовать с тобой. Иногда и я сама в этом сомневаюсь. Многим интересно разговаривать со мной, но не о войне, а о цирке. Все начинают с вопроса, что побудило меня связать жизнь с цирком. Я отвечаю, что в детстве и юности подрабатывала в цирке Саррасани. Когда мне исполнилось двадцать четыре, меня взяли уборщицей в цирк Буша. А вот что происходило со мной между этими двумя событиями, никому нет дела. Они отмахиваются — мол, про войну мы и так все знаем. Не то чтобы я хотела говорить о войне, совсем нет; меня беспокоит лишь то, что в моей цирковой биографии существует пробел. Со временем этот пробел может стать моей могилой». — «Рассказывай, я слушаю тебя». — «Как я могу быть уверена, что это действительно ты? Что это все мне не снится?»

Где-то залаяла собака.

— После войны богатые люди опять сделались богатыми, хотя их деньги сгорели дотла. Ты не находишь это странным?

Голос принадлежал не Тоске, а одному энергичному молодому человеку. Его пса звали Фридрихом. Пес сразу кинулся ко мне, едва я вошла в квартиру его хозяина, и лизнул мое лицо большим влажным языком.

— Классовое общество не исчезает из-за войны. Напротив, пропасть между богатыми и бедными увеличивается и в период войны, и в послевоенные годы. Поэтому нам как можно скорее нужна революция.

Карл, так звали молодого человека, познакомился со мной на улице. Мы разговорились, у меня мигом возникло ощущение, будто я знаю его сто лет, и я, не раздумывая, последовала за Карлом к нему домой. Квартира была обставлена мебелью в классическом стиле. Диван и кровать, по-видимому, не пострадали от воздушного налета, ничто здесь не требовало срочного ремонта или замены. Книги на полке, в отличие от мебели, были новейшего времени. Я взяла том в красной обложке. Не успела я дочитать случайно выбранный абзац, меня обняли сзади и притянули к себе. Я была костлявой девчонкой, мои груди только начинали округляться. Ладони Карла смело сжали их, я резко повернула голову, он опустил руки ниже, надавил мне на низ живота и удерживал подбородком мое плечо, как скрепка листок бумаги.

«Это было как гром среди ясного неба. У меня не было времени мечтать о любви, влюбляться или исследовать, каков на вкус первый поцелуй». — «А если бы ты еще и забеременела, природа быстро достигла бы своей цели». — «Большая природа мала, она интересуется только тем, чтобы делать крохотные клетки еще мельче. Мне уже давно понятно, что мое сердце природу не волнует. Деление клеток, деление клеток и ничего иного!» — «Вы с Карлом встречались каждый день?» — «Мы сразу начали ссориться». — «Почему?» — «Я слишком много разговаривала с его псом Фридрихом, Карлу это не нравилось. Вероятно, это и было предметом наших раздоров».

Однажды у меня подскочила температура, и все мысли разом куда-то улетучились. Меня уложили в кровать, мать наполнила пакет кубиками льда, я услышала стеклянный стук льдинок, и холод поразил мой раскаленный лоб. До меня долетали приглушенные голоса матери и врача. Сознание уносилось вдаль. Я стояла на равнине, на снежной равнине, и снег слепил меня. Уставившись на него, я увидела, как по снежному полю скачет заяц-беляк. Спустя мгновение он пропал. С каждым моим шагом луч света менял угол наклона и опровергал то, что показывал секунду назад.

Снежный ветер дал мне пощечину. Его прикосновение не было холодным. Земля замерзла и стала белесой, будто матовое стекло. Я перевела взгляд на воду и увидела двух проплывающих мимо тюленей, вероятно мать и детеныша.

Очнувшись после долгого путешествия, я почувствовала в себе нечто дикое, вызревающееся и непредсказуемое. Я скинула с себя шерстяное одеяло, торопливо оделась и скользнула ногами в туфли. Мать попыталась остановить меня, спрашивала, куда я собралась. Я сама не знала. При ходьбе у меня кружилась голова, я шаталась, но не падала, потому что ветер подцерживал меня с обеих сторон. Передо мной возникла афишная тумба, плакат был пестрым, как яркий тропический цветок. Цирк Буша! Я стала изучать анонс. Увы, последнее представление состоялось днем раньше. Перед тумбой стоял велосипед. Я оседлала металлическую лошадь, со всей силой надавила на педали. Город закончился, и рапсовое поле приняло меня в свои желтые объятия. Вдали медленно удалялся караван цирковых фургонов.

Левая, правая, левая, правая. Я нажимала на педали как одержимая, опасаясь, что старый громыхающий велосипед развалится прямо подо мной. Я пыхтела, продолжала крутить колесо своей мечты, пыталась поймать картинки, которые проносились в моей голове. Когда я наконец догнала цирковой караван, не прекращая крутить педали, я спросила у человека, который сидел в последнем фургоне:

— Куда вы едете?

— В Берлин, — ответил он.

— У вас будут представления в Берлине?

— Да. Берлин — самый великолепный город мира. Ты там уже бывала?

В тот миг мне стало отчетливо ясно, что я тоже хочу в Берлин. Но доберусь ли я туда на этом велосипеде? Небо резко потемнело.

— Езжай-ка поскорее домой. Вот-вот дождь хлынет.

Я подняла голову, и в мой глаз упала крупная капля дождя.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой в Берлин!

— Нет, нельзя. Может, в следующий раз, когда мы снова будем здесь. Вот тогда мы и заберем тебя.

— Когда?

— Запасись терпением и жди!

Я проснулась и увидела, что лежу в своей кровати. Мать рассказала, что я проспала два дня кряду. У меня все еще держалась высокая температура.

— Сходила бы ты к врачу. Похоже, твоя болезнь возвращается. В последнее время с тобой творится что-то неладное.

Эти слова произнесла не моя мать, а муж.

— В смысле? Что со мной не так?

— Я задаю вопрос, а ты не отвечаешь. И в глазах у тебя странный блеск.

Что-то не так было с моим мужем. Вероятно, поэтому он и утверждал, что со мной что-то не так.

Где же произошла та моя встреча с цирковой труппой — наяву или в моей взбудораженной лихорадкой голове? Неделей позже я случайно увидела на одной из афишных тумб города плакат. Последнее представление состоялось накануне дня, когда мне приснился этот сон. Я не рассказала матери о своем открытии. Нельзя упрекать детей в том, что они не делятся с родителями тем, что занимает их мысли и тяготит сердца. Эта скрытность есть попытка ребенка стать взрослым. Впрочем, родители тоже предпочитают обманывать детей, нежели демонстрировать им свою слабость. Когда у матери внезапно пропал нюх, она прикрывала лицо носовыми платками и говорила мне, что немного простыла. О чем думала великая природа, когда наделяла нас такими повадками?

— Ты возмущаешься, что я разговариваю с твоим псом. Но я же не с насекомым беседую. Люди и собаки относятся к отряду млекопитающих. Почему бы мне не перемолвиться словечком со своим сородичем?

Так я отвечала на упреки Карла. Когда он орал на меня, я чувствовала, как повышается температура его тела.

— Человек принципиально отличается от собаки. Собака! Что это вообще такое? Всего лишь метафора!

Карл любил слово «метафора» и употреблял его, чтобы запугать меня. Когда я рассказала ему о мечте своей жизни — работать в цирке, он ответил так:

— Цирк — не более чем метафора. А поскольку ты даже в руки не берешь правильных книг, ты считаешь реальным все, что видишь.

Он небрежно кинул мне книгу Исаака Бабеля. С тех пор я никогда больше не видела Карла. Книга долго стояла в углу моей полки и бросала на меня укоризненные взгляды. Я не ожидала, что Карл вернется ко мне, но цирк должен был вернуться.

— Можешь ждать его сколько угодно, он больше не вернется.

Когда я пришла в себя, передо мной стоял Маркус. Злорадно улыбаясь, он добавил:

— Я запер его в уборной.

Полагая, что с мужа станется посадить Хонигберга под замок, я поспешила к двери уборной. Неожиданно она распахнулась, и наружу с довольным видом вышел… нет, не Хонигберг, а Панков.

— Что? Что с тобой? — встревожился он.

— Где Хонигберг?

— Вон там!

Палец Панкова указал на двоих мужчин, которые стояли позади меня и переговаривались. Одним из них был Хонигберг.

Я знала, что нервы моего мужа вот-вот сдадут. В любую минуту он может безо всякой причины броситься на Хонигберга и убить его. Эта мысль поселилась в моей голове и не желала покидать ее. В детстве мне часто снился сон о собаке и кошке, которые пытаются прикончить друг друга. Я как могла разнимала их. Желание убить бесновалось в воздухе, подстрекало обоих зверей на смертельную битву. Я должна была остановить их как можно скорее. Мне было совсем немного лет, а моя голова уже была полна забот. Не знаю даже, на что походили бы мои тревоги, если бы я их не проговаривала.

Мой ребенок не должен видеть, как мой муж лишает кого-то жизни. Может статься, он кинется не на Хонигберга, а на меня. Может статься, в конце концов он сам станет жертвой. Мой ребенок должен и дальше оставаться у моей матери.

Если бы я поразмыслила на тему, какой смертью на самом деле умрет мой муж, я бы, вероятно, догадалась, на что будет похожа его кончина. Но, поскольку на тот момент я находилась в разгаре жизни, мне было не до раздумий. В противном случае я могла бы предсказать падение Берлинской стены и его влияние на мою жизнь. ГДР умерла, и мой муж тоже умер.

Когда я подняла голову, Панков положил на мой стол тетрадку с выцветшими листами и произнес:

— Это подарок тебе. Не надо использовать наши важные документы как писчую бумагу.

С тех пор как Советский Союз подарил нам белых медведей, Панков избегал слова «подарок». Было тем более поразительно, что этим словом он позволил мне писать. Я поблагодарила, однако продолжила использовать серую бумагу.

Ожидания девочки, грезившей о цирке, оправдались. В 1951 году по всему городу развесили афиши цирка Буша. Тогда наша жизнь была бедна красками, тогда еще не выпускали иллюстрированных журналов с цветными фотографиями. Пестрые цирковые плакаты выглядели на фоне бесцветных улиц такими яркими. Каждый раз, когда одна из афиш попадалась мне на глаза, на сцене внутри моей головы открывался занавес. Барабан и трубы давали сигнал к началу парада-алле, цилиндрический столп света воплощал обещание, и живые инопланетяне со светящейся драконьей чешуей выходили на арену. Одни могли летать без крыльев, другие разговаривали с животными. Столько волнения, аплодисментов и криков ликования не мог выдержать даже цирковой шатер. Воздух трещал треском.

До первого представления мне оставалось подождать еще три дня, потом еще два дня, потом всего один день, уже сегодня, через два часа, через час, и вот наконец занавес открывается. Клоун с носом-яблоком выходит на арену заплетающимся шагом, спотыкается и делает сальто. Цирк разработал собственные законы природы: тот, кто выглядел неловким при ходьбе, оказывался спортивным. Тот, кто смешил публику, был серьезен. Я подумала, что тоже смогу кое-что предложить цирку, например буду летать под его куполом. Длинноногая девушка в блестящем серебристом костюме взбиралась по канату все выше и выше, пока не стала казаться совсем маленькой. Мускулистый мужчина вышел на середину арены. Мой взгляд скользнул от его тесно облегающего белого костюма к черным волосам на груди. Мне сделалось странно на душе, когда начался номер с летающей трапецией. Словно загипнотизированная, я встала на ватные ноги. Мужчина за моей спиной зашипел:

— Мне ничего не видно. Сядьте!

Я кое-как сумела вернуть свой зад на сиденье.

После номера с трапецией оркестр перешел с танго на тягучую мелодию. Арену огородили металлическими решетками, точно длинной ширмой. Я увидела льва, и у меня опять началось головокружение. Я встала, подошла к арене, схватилась за решетку и прижалась к ней лицом. Львиные глаза уставились на меня. За моей спиной поднялся тревожный гул, однако это не волновало меня. Служащий цирка, который отвечал за безопасность в зрительном зале, поспешил ко мне. Но лев действовал быстрее. Он подскочил ко мне и ласково прижался холодной мордой к моему носу.

Забирая меня из полиции, мать спросила, зачем я устроила такой скандал. Мой ответ был слишком прост для понимания:

— Потому что я хочу работать в цирке.

Она широко распахнула глаза и больше не сказала мне в тот день ни слова. Я думала, мать будет сердиться долго, но на другой день она произнесла несколько слов, которые поразили меня. Она наконец поняла, что я действительно хочу работать в цирке.

Тем, что меня вскоре приняли в цирк, я обязана своей матери.

«Спасибо». — «За что же?»

Руки матери были пугающе большими. «Почему у тебя такие огромные руки?» «Потому что я Тоска».

В те времена многие люди мечтали работать в цирке. Даже самым искусным акробатам приходилось бороться за место на манеже. Моя мать придумала хитрость. Она попросила цирк Буша принять меня. Я буду ухаживать за зверями, буду наводить чистоту, и все это бесплатно. В качестве прощального подарка мать преподнесла мне такое изречение:

— Не важно, как ты туда попала. Каждый, кто оказывается там, получает шанс забраться на самый верх.

В назначенное время я пришла в цирк на собеседование. Мысленно я уже приступила к работе. Сквозь чад сигары, который отделял шефа от будущей подчиненной, я рассказала, что в детстве работала помощницей в одном цирке. Стремясь приукрасить свое цирковое прошлое, я добавила, что во время работы на телеграфе обучалась велосипедной акробатике. На вопрос директора о возрасте я честно ответила:

— Мне двадцать четыре.

Он вышел из фургона-конторы, велев мне:

— Жди здесь!

Вскоре появился человек, который и без грима на лице выглядел как клоун. Он показал мне конюшню и зернохранилище. Это был Ян.

— Если хочешь ночевать у нас, тебе придется спать в детском фургоне и следить за детьми. Согласна?

Еще бы я не была согласна. В так называемом детском фургоне всюду валялись одеяла и одежда. По словам Яна, тут жило семеро детей.

Я вставала в шесть утра, делала уборку у животных, делала уборку у людей, чистила, терла и мыла. Стирала одежду, напоминала каждому из ребят о его заданиях, исполняла поручения, укладывала детей спать, и день заканчивался. Ночами кто-нибудь из них обязательно просыпался и плакал.

Как и в любом другом месте, в цирке тоже рождаются и растут дети. Своих сыновей и дочерей циркачи любили, но ни у кого из них не было возможности проводить со своими отпрысками много времени. В тот период трое из семи ходили в школу, а в течение длительных турне им приходилось учиться самостоятельно.

После школы ребята шли на тренировки и репетиции, затем делали уроки. Я помогала им с домашними заданиями. Одним тяжело давался счет, другие учили баллады Шиллера и хотели, чтобы я слушала, как они читают их наизусть. Однажды я в шутку сказала детям:

— Вы так усердно занимаетесь, хотя никто из взрослых вас не заставляет. Вам правда нравится учиться?

— Конечно! Мы хотим показать детям из рабочих семей, что мы лучше.

Ребята пользовались учебниками, которые были составлены специально для детей странствующих артистов. В этой несколько странной системе обучения не играло роли то, в каком порядке ты проходишь предметы. Они не были отделены друг от друга. В каждой тетради можно было делать задания по чтению, письму, математике, географии или истории. В одной из книг я нашла послесловие издателя, который жил в Дрездене и исследовал феномен цирка. По его мнению, в будущем все профессии приобретут чрезвычайно мобильный характер бродячего цирка. Только тогда и можно будет определить истинную ценность этой книги.

Дети цирковых артистов не могли таскать с собой слишком много толстых книг. Не было у них и времени учить несколько предметов параллельно. Для них существовал всего один предмет, который просто назывался «учеба». Им казалось диким отделять учебу от работы. В цирке не было никаких спортивных занятий, при этом, едва ребенок уверенно вставал на ноги, он начинал осваивать акробатику. Музыку тоже не преподавали, однако каждый, кто работал в цирке, умел играть хотя бы на одном музыкальном инструменте. Почти все нужные навыки, которыми я владею сегодня, я получила в те времена, тренируясь вместе с ребятами. Тем не менее дети оставались детьми. Если я поливала их холодной водой, они ликовали как медвежата. Я стирала их одежду в старом жестяном корыте и вешала ее на веревку, натянутую между двумя деревьями. Если дул сильный ветер, белье отчаянно трепыхалось на ней. Некоторые вещи улетали с порывами ветра и уже не возвращались.

Однажды я как раз собиралась вешать белье, когда мимо моечной площадки случайно проходил директор.

— Ты мудрая. Сегодняшняя молодежь хочет сразу быть звездами. А мне вот нужен человек, который ухаживает за животными, выполняет поручения и заботится о детях. Ты держишь в поле зрения весь цирк. Ты разобралась, где нам не хватает рук. Великолепно. Тебе впору было бы управлять цирком.

Директор от души расхохотался. Он хвалил меня, однако на самом деле просто радовался, что в его распоряжении есть бесплатная рабочая сила, которая сама нашла его. Понимая это, я продолжала беззаветно служить цирку.

Когда я хотела выпить с кем-нибудь чаю и поболтать, я убирала детский фургон. Когда мне хотелось съесть сладкого, я ничего не ела, а стирала белье. Я была дисциплинирована. По-настоящему меня радовал лишь уход за зверями. Сперва я отвечала только за одну лошадь, затем дрессировщик хищников, которого все называли «Мастер», доверил мне своих львов.

Я научилась разбираться в разных видах фекалий. Лошадиные выглядели достойно. Я могла бы принести их в качестве пожертвования в какую-нибудь церковь, как колосья на праздник урожая. Падая на землю, лошадиные фекалии становились похожими на произведения искусства. Хотела бы я научиться падать так же ловко, как они. Львиные фекалии были чудовищно огромными кошачьими какашками. Стоило мне вдохнуть их запах, я тут же начинала задыхаться. Я старалась дышать ртом, и от этого мне становилось плохо.

Той еды, которая полагалась зверям по норме, им было мало. В одном из сараев мы тайком хранили мясо мышей, пойманных в мышеловки. Мне частенько приходилось добавлять в львиный корм пшеничную крупу. От такого питания лев становился неспокойным и злобным. Я вся холодела, когда Мастер шутливо говорил:

— Если лев съест тебя, сама будешь виновата. Потому что по доброй воле он этого не сделает.

Бывало и такое, что я ходила на мясокомбинат и выпрашивала подтухшее мясо. Нарезая сено, я ломала голову над вопросом: почему лошади бегают как ветер, хотя едят одну лишь сухую траву? Если для сытости достаточно сена, зачем другие животные прилагают столько усилий, чтобы питаться мясом? Однажды, когда за работой я в очередной раз размышляла над этим вопросом, за моей спиной раздался голос:

— О чем задумалась?

Голос принадлежал Яну.

— Для чего животным быть плотоядными? Мне кажется, быть вегетарианцем — совершенно нормально.

— Живя в дикой природе, зверям трудно отыскать достаточное количество съедобной травы. Приходится есть без перерыва, пока почва не оголится, и тогда им нужно перебираться на другое место, — ответил Ян.

— Выходит, плотоядные животные когда-то были вегетарианцами?

— Медведи, например, изначально кормились растительной пищей, но некоторым из них пришлось перестроить свой рацион. Вспомни белых медведей! На Северном полюсе трава не растет. Там не найти ни орехов, ни плодов. Белым медведям надо выживать в сильнейшие холода, самкам приходится даже в зимней спячке рожать детей и кормить их, причем не получая никакого пропитания. Им нужен запас жира в теле, для этого они должны есть жирное мясо. Я считаю, именно поэтому они перешли из вегетарианцев в плотоядные. Тюленей ловить очень непросто, да и вкус у них наверняка мерзкий. Но это не имеет значения. Каждое живое существо обязано решить для себя, что ему необходимо для выживания. Меня печалит сам факт того, что нам необходимо есть, чтобы не умереть сразу. Ненавижу гурманов. Они ведут себя так, будто еда — это сокровище, которое увеличивает эстетическую ценность их жизни. При этом они усиленно стараются не думать о том, как это убого — все время быть вынужденным что-то есть!

Иногда у меня возникало чувство, что мы в цирке живем вне общественной системы и даже в отрыве от цивилизации. Если я не успевала днем, мне приходилось по ночам рыть ямы на территории цирка, чтобы убрать излишки фекалий. Тайком сушить мертвых мышей, прежде чем они поступали в резерв корма для хищников. Я собирала целебные травы, чтобы лечить больных детей. Мы мало покупали и много импровизировали.

После войны время потекло так стремительно, что я не поспевала за ним. Бывая в городе по делам и случайно поднимая голову, я изумлялась новым фасадам эпохи, которая, очевидно, началась уже давно, а я ничего не замечала. Ходили слухи, что скоро начнут продавать телевизоры. Цирк, будто остров в океане, был изолирован от этих процессов.

— Когда-то ты имела большой успех с номером, в котором выступала с ослом. Его звали Росинантом, верно я помню? Ты с ним и в Испанию ездила.

Вскоре после свадьбы Маркус несколько раз заводил со мной разговоры на эту тему. Завидуя мне, он изо всех сил пытался выведать что-нибудь о моем прошлом.

— Да, я была в Испании, но свободного нам не дали ни дня, мы ведь не туристами туда приехали. Днем репетировали, вечером давали представления.

— Но вы наверняка ели в ресторанах паэлью.

— Нет. У нас с собой был запас хлеба, маринованных огурцов и венгерской салями.

Во время гастролей по Испании я кожей ощущала обжигающий успех. Однако я не подозревала о том, что мой неприметный номер с осликом получил восторженные отзывы в прессе. Директор знал это и таил от меня. Вероятно, боялся, что я заважничаю, вместо того чтобы и дальше усердно и благодарно пахать на него.

Однажды ночью я проснулась от невыносимой духоты. Она выгнала меня на свежий воздух, я прошла через моечную площадку и увидела, что на хлипком пластиковом стуле сидит одна из акробаток, выступавших на трапеции. Вероятно, девушка тоже не могла спать в такую жару. Заметив меня, она огляделась по сторонам и махнула рукой, подзывая к себе.

— В одной из испанских газет написали: «Ее пленительные женственные формы и невинное серьезное лицо в обрамлении белокурых волос очаровали публику». Соображаешь, о ком речь?

Разумеется, я догадалась, и мои щеки запылали огнем.

— Да-да, вот именно, о тебе. Твой номер воодушевил публику страны, которая отменно разбирается в ослах. Это чудесно! Я понимаю испанский язык, моя мать была кубинкой. Ты уже слышала о латиноамериканской страсти?

Я озадаченно смотрела на нее, не понимая, к чему она клонит.

— Хочешь, научу танцевать танго? Поставишь новый номер с элементами танго, полетишь в Аргентину и будешь срывать там бурные аплодисменты.

Она положила руки на мои бедра, стала напевать мелодию танго и показывать первые шаги. Мне казалось, у меня не две ноги, а неведомо сколько. Я спотыкалась и падала на землю, путаясь в них. Я представила себя лежащей на песке, точно кролик с ободранной шкуркой. Спасительница ласково погладила меня по голове, помассировала мои бедра и живот. Жизнь вернулась в меня, но я не могла двигаться. Чей-то голос во мне произнес:

— На улице ничуть не прохладнее, чем в фургоне, но там хотя бы прилечь можно. Пойду к себе.

С этими словами я хотела убежать от своей спасительницы, однако та отвечала:

— Язык остается горячим даже на Северном полюсе.

В ту ночь я узнала, насколько толстым может быть человеческий язык.

Научившись тогда от этой акробатки, как остановить время поцелуями, я больше не вкушала подобных наслаждений в объятиях представительниц своего пола. Та латиноамериканская ночь закончилась, повторилась она только много лет спустя.

Директор цирка безуспешно искал идею для нового номера, который мог бы удовлетворить ожидания публики. Меня хотели видеть на сцене и в следующем сезоне. Решив, что пора наконец проявить инициативу, я предложила директору поставить для меня номер с хищниками.

Стоит тебе заподозрить хотя бы самый ничтожный намек на опасность, нужно сразу принимать меры. Это самое важное в работе с хищниками. Следует знать, что одной лишь смелостью результатов не добьешься. Даже если я была в превосходной форме, мне все равно приходилось то и дело прерывать репетицию, если, к примеру, леопард был в дурном расположении духа. От меня требовалось сохранять спокойствие, наполнять пустоту другими заботами и с нетерпением считать дни до премьеры. Это можно сравнить со скалолазанием во время снегопада. Тот, у кого вдруг разыграется честолюбие, сильно рискует. В таких условиях страх защищает нас от гибели. Я никогда не приближалась к хищникам, если ощущала в себе малейшие признаки страха, но спустя несколько дней простоя давление начальства начинало зашкаливать. Директор недовольно шипел на меня:

— Ты почему не работаешь? Вчера не работала, сегодня опять ничего не хочешь делать.

Мастеру, который прекрасно понимал меня, приходилось делать знак рукой директору, чтобы тот оставил нас в покое.

Однажды словно из ниоткуда появились полицейские и увели Мастера. Несколькими днями позже директор рассказал, что, оказывается, Мастер планировал эмигрировать. Тогда слово «эмиграция» звучало для меня как имя привидения. Директора волновали совсем другие вещи, нежели его подчиненных. Он в отчаянии обвел взглядом цирковых служителей, будто пытался отыскать на их лицах ответ.

— Что мне делать? Полиция уже допросила меня. Я им сказал, что следующий сезон будет для нашего цирка провальным, потому что без номеров с дрессированными зверями к нам никто не пойдет! На что один из полицейских иронично возразил: «Почему это? У вас ведь есть новая молодая укротительница хищников. Старый укротитель ей больше не нужен».

— Иронично он говорил или нет, не имеет значения. Мы выкрутимся. Не волнуйтесь! Я справлюсь.

— Ты же ничего не умеешь.

— Мастер так многому меня научил, что в новом сезоне я смогу выйти на арену одна.

Директор ошарашенно уставился на меня. Спустя несколько секунд на его лице возникло выражение невозмутимости, которое, вероятно, являлось обратной стороной его отчаяния.

Мой новый номер удался. Поскольку я знала, что до уровня профессионала мне еще далеко, я свела свой выход на арену к простейшим трюкам. Я надела яркий блестящий костюм и попросила светотехника и музыкантов создать на арене атмосферу, пробуждающую фантазию. Леопард, бурый медведь, лев и тигр находились в некоем подобии комнаты. Один хищник сидел на стуле, другой на кровати. Они были гармонично распределены в пространстве. Сквозь нарисованное окно виднелись очертания полной луны в ночной дымке. Животные спокойно и медленно менялись местами. Под конец лев дал мне лапу, будто хотел пожелать спокойной ночи. Тигр издал рык, публика испугалась, я щелкнула хлыстом, и тигр замолчал. На самом деле он вовсе не пытался угрожать мне. Он просто знал, что получит кусок мяса, если в этом месте один раз громко рыкнет. Но зрители-то поверили, что я своим хлыстом уладила отношения между хищниками, и подарили мне оглушительные овации.

После шоу раскрасневшийся журналист влетел ко мне в гримерную и воскликнул:

— Это просто чудо! Хрупкая молодая женщина держит под контролем группу опасных хищников!

Я была поражена, впервые осознав, что выгляжу в глазах других молодой и хрупкой. На следующий день в одной из газет я прочла статью о том, что «хрупкая молодая женщина подчиняет хищников своей воле». На слове «хищников» я с досадой поморщилась.

Успешно выступив со смешанным ансамблем хищников, я отважилась попросить директора, чтобы он доверил мне работу с группой одних только львиц. Мое желание исполнилось, но, увы, долго руководить этой группой мне не удалось. Не сохрани я фотографий, возможно, в моей памяти не осталось бы воспоминаний о том мирном времени, которое мне довелось провести с львицами. Фотоснимки сохранить можно, а вот чувство удовлетворения нет. Кто сделал этот снимок? На нем я находилась в окружении пяти львиц. Одна лежала поперек дивана, другая из вредности или из солидарности выбрала себе жесткий деревянный стул. Ни у одной кошки на мордочке вы не увидите такого благодушного выражения, как у моих львиц. Мне казалось, они говорят: «Мы не хотим надрываться, сейчас мы отдыхаем и станем делать что-нибудь только тогда, когда у нас появится настроение».

На этом я прекращаю вспоминать о львицах. Пока есть медведи, нет причин говорить о прошлом. Возможно, лев — царь зверей, однако президент зверей — это медведь. Время львиной монархии миновало. Когда видишь десять белых медведей, стоящих в ряд, забываешь обо всех прочих млекопитающих.

До открытия занавеса оставалось всего пять минут. Я беспокойно ерзала на табуретке. Клоун то и дело поправлял воротник, Панков прихлебывал из бутылки прозрачную жидкость, его свободная рука дрожала. Заиграла музыка, семицветный свет лизнул манеж своим пестрым языком. Маркус стоял за левым боковым занавесом и ухмылялся. Он был мужем дрессировщицы хищников, которую почитает публика. Сегодня он играл роль безымянного ассистента и, кажется, был доволен своим статусом. Я обвела взглядом коллег: одни не стеснялись собственного мандража в преддверии выхода на арену, другие судорожно пытались выглядеть расслабленными. Я никогда не смотрела выступления коллег внимательно и с пристрастием. Конечно, умение прыгать под куполом, как белка, с ветки на ветку или карабкаться по канату, как обезьяна по лианам, было большим достижением гомо сапиенсов, но подобная акробатика не привлекала меня.

Перебрав кучу идей и отвергнув их, мы решили построить номер на сценах из обычной жизни. Посидеть на стуле, полежать на кровати, открыть на обеденном столе банку, чтобы выудить из нее сладости, а затем полакомиться ими. Панков умел произносить неуклюжие официозные фразы, не кривя при этом лица:

— Смысл цирка состоит в том, чтобы демонстрировать превосходство социализма.

То, что столь непохожие существа, как люди и медведи, могут вместе заниматься повседневными делами, не убивая друг друга, уже само по себе примечательно, считали мы. Отсюда и возникла идея показать простую мирную жизнь. Когда однажды Панков пришел к нам на репетицию, он заявил, что это смертельно скучно. «Лучше бы вы танцевали танго на гигантском мяче», — сказал он.

Я подумала, что могу хоть сейчас продемонстрировать обычный акробатический номер, но он-то и будет по-настоящему скучен.

Мы с Барбарой решили показать в самом конце одну сценку, о которой не сообщили ни Панкову, ни Маркусу. Мы репетировали ее в нашем общем сновидении. Я боялась, что все это приснилось мне одной, и гадала, что буду делать, если вдруг посреди представления выяснится, что это был только мой сон. От этой мысли сладкий вкус сахара пропадал изо рта, и я чувствовала, как деревенеет моя спина.

Наконец пришла наша очередь. Рука об руку мы с Барбарой вышли на арену. Публика воодушевленно захлопала, хотя еще ничего особенного не происходило. Я села на пол, довольно близко к публике, и вытянула ноги, как человеческий ребенок. По команде Маркуса на арену вышли девять медведей. Трое самых спортивных балансировали на синих мячах, остальные шестеро ждали в сторонке. Барбара щелкнула хлыстом. Трое на мячах ловко перекатили их, развернулись и показали публике свои белые спины. Зрители почему-то расхохотались, а Барбара низко поклонилась. У меня не было времени разбираться, почему белые задницы белых медведей вызвали у публики смех.

Маркус подтащил сани и впряг в них двух медведей, точно ездовых собак. Барбара встала в сани, взяла в руки поводья. Когда ее хлыст свистнул, сани легко заскользили, проехали вокруг железного моста. Затем все девять медведей забрались на мост и по следующему удару хлыста дружно поднялись на задние лапы. В этот момент оркестр заиграл танго. Я медленно встала, подошла к Барбаре и сделала шаг в ритме танго. Мне казалось, я танцую мастерски. Когда мелодия танго закончилась, мне дали сахар, мы с Барбарой повернулись к публике и поклонились. На этом официальная программа завершилась.

Я нервничала, пока не увидела, как Барбара кладет себе на язык кусочек сахара. Наконец я поняла, что все это время нам действительно снилось одно и то же. Встав рядом с Барбарой, я незаметно поправила свое положение в пространстве. Важен был каждый сантиметр. Я была вдвое больше Барбары, так что мне предстояло наклониться очень низко. Вытянув шею, высунула язык и слизнула им кусок сахара с языка Барбары. Она подняла руки, и зал взорвался аплодисментами.

В дальнейшем мы часто показывали эту сценку, потому что она, при всей своей скандальности, не подвергалась цензуре. Цирк назвал наш номер «Смертельный поцелуй», позаимствовав это выражение из газеты, которая так озаглавила статью о нас. Входные билеты разлетались мгновенно, нас звали на гастроли в разные города Востока и Запада. К моему удивлению, нас даже пригласили на турне по США и Японии.

Во время заграничных гастролей мы столкнулись с неожиданными сложностями. В Соединенных Штатах эпизод с поцелуем запретили показывать из соображений санитарно-гигиенической безопасности. Джим, глава агентства, которое организовало наш выезд за океан, был потрясен не меньше нашего, поскольку билеты раскупили еще на этапе предварительной продажи; было очевидно, что людям интересно посмотреть на смертельный поцелуй. Учреждение, отвечавшее за соблюдение гигиенических норм, заявило, что у меня слишком много аскарид в животе. Услышав это, я настолько разозлилась, что хотела обвинить это учреждение в оскорблении чести. Я не допущу, чтобы какие-то органы власти предписывали мне, сколько у меня в животе должно быть аскарид! Каждое животное само знает, какому количеству паразитов оно позволит поселиться в своем животе, чтобы оставаться здоровым!

Позднее Джим объяснил нам, в чем, собственно, было дело. Он сказал, мы не должны слишком винить это санитарное ведомство, потому что на него надавила некая фундаменталистская религиозная группа, которая была против нашего поцелуя. В одном из множества писем с угрозами якобы говорилось: «Сексуальные фантазии о медведях свойственны германскому варварству». Автор другого письма утверждал: «Декадентская коммунистическая культура унижает достоинство человека». Тогда я уже знала, что в каждой стране есть религиозные экстремисты с чрезмерно развитым воображением. Но в данном случае говорить о сексуальной фантазии было явным преувеличением.

Мы с Барбарой всего лишь играли кусочком сахара и языками. По-видимому, предположение, что порнография существует у гомо сапиенсов в голове, является верным.

Во время выступления я очень радовалась, когда видела в зрительном зале ребятишек. Они таращились на нас, разинув рты. В Японии мы получили письмо с такими словами: «Должно быть, очень утомительно надевать медвежью шкуру в такую жаркую погоду и выступать на сцене. От всего сердца благодарю вас за чудесный номер! Наши дети были в восторге». Похоже, кое-кто из зрителей не поверил, что я настоящая медведица. К счастью, никто не заглянул в гримерную с просьбой, чтобы я сняла медвежью шкуру.

В одной американской газете появилась большая фотография Барбары. В Западной Германии мы тоже имели успех, но некоторые хмурые лица среди тамошней публики в зрительном зале отвлекали меня. Когда мы вернулись из турне по капиталистическим странам, нас встретили со странными улыбками. Один из коллег сказал:

— Вы не остались в эмиграции.

Барбара обняла мою голову и спросила:

— Ты считаешь, я стала бы эмигрировать одна?

Барбаре пришлось отвечать на разные глупые вопросы. Ела ли она гамбургеры? А суши? Пила ли колу? Барбара отвечала безразличным тоном:

— Цирк — это остров, плавучий остров. Мы не покидаем его даже в далеких краях.

Свободного времени в процессе гастролей у нас совсем не оставалось; если выпадал хотя бы час перерыва, это уже была большая удача, и мы бежали, чтобы поскорее купить какой-нибудь сувенир. Дни состояли сплошь из репетиций, выступлений, фотосессий, интервью и переездов.

В Японии Барбара приобрела халатик с рисунком в виде цветов сакуры. Я тоже хотела купить себе такой, когда мы вместе были в Асакуса, но на мой размер нашлись только пестрые пальто, а я давно заметила, что впадаю в панику, если теряю свой маскировочный белый цвет. Я спросила продавщицу, нет ли у нее чисто-белого купального халата. Та удивленно уточнила, не собираюсь ли я отмечать какой-нибудь праздник в честь духов. В Японии духи мертвых людей одеваются в белое. На японском плакате нас назвали «Большим Цирком Восточной Германии», что сразу испортило мне настроение, потому что мы ни в коем случае не хотели быть второй заваркой на чае русского цирка[3]. Переводчица госпожа Кумагая успокаивала нас, объясняя, что русский цирк, который в шестидесятые годы имел большой успех в Японии, остался в памяти людей как «Большой Цирк». Госпожа Кумагая подчеркнула, что нам будет только на руку примкнуть к этому образу, живущему в головах японцев. Мы — усовершенствованная форма этого цирка в семидесятые годы, а вовсе не вторая заварка.

— Вы ведь родились в России? — спросила меня переводчица.

— Нет, в Канаде, — отвечал кто-то вместо меня, и тут мне в голову пришло, что со своей родиной Канадой меня практически ничего не связывает.

Позднее в мыслях Барбары перепутались две медведицы. Старую медведицу тоже звали Тоска, как меня, и Барбара целовалась с ней еще в шестидесятые годы. Я тоже родилась в Канаде, но лишь в 1986 году, приехала в Берлин незадолго до воссоединения двух Германий. Я — возрождение старой Тоски, я несу ее память в себе. Мы были похожи, наши тела пахли почти одинаково.

Никто из цирковых зверей не подозревал, что приближается день воссоединения. Что-то поблескивало в воздухе, точно предвестник тревожной весны. Подошвы моих ног невыносимо чесались. Если бы люди принимали всерьез мудрость древних народов, которые позволяли медведям предсказывать грядущее, они могли бы разглядеть на моих чешущихся подошвах образы будущего. Даже если бы они не додумались до понятия «воссоединение», нашли бы какие-нибудь другие слова, например «похищение», «совместное проживание» или «усыновление», с помощью которых они приблизительно выяснили бы, что их ожидает.

В это неспокойное время Барбара по два раза в день наслаждалась жаркими аплодисментами восторженной публики в одном из берлинских парков. Все женщины ее поколения уже были пенсионерками и вели соответствующий образ жизни. Каждое утро Барбара вставала, красилась и превращалась в королеву Северного полюса. Бюджет был безжалостно сокращен, но благодаря старым связям она сумела раздобыть великолепный костюм. После первого представления она ложилась на старый диван в гримерной и засыпала крепким сном. После второго съедала гору спагетти, затем тщательно умывалась и падала в постель. Выступление состояло лишь из поцелуя со мной. В семидесятые годы сценарий был содержательнее: сначала девять белых медведей балансировали на мячах, окружали сани, на которых стояла Барбара, затем мы с ней танцевали танго и под конец исполняли смертельный поцелуй.

Из всего этого сохранился только поцелуй.

Барбара вставала передо мной, все ее тело сильно напрягалось, и лишь язык был мягким и расслабленным, когда она бесстрашно высовывала его мне навстречу. Я видела, как ее душа мерцает в глубине темного горла. С первого поцелуя ее человеческая душа по капле перетекала в мое медвежье тело. Человеческая душа была не настолько романтична, как я себе представляла. Она состояла преимущественно из языков, не только обычных, понятных языков, но и из множества языковых обломков, теней языков и картинок, которые не могли стать словами. Разумеется, воссоединение было ни при чем, и тем не менее я чувствовала необъяснимую связь между данным политическим событием и фактом, что Маркуса на глазах Барбары убил кадь-якский медведь.

После его смерти мы с Барбарой продолжали повторять наш поцелуй. Она широко раскрывала рот и вытягивала язык далеко вперед. Я не отрывала взгляд от белого кусочка сахара, сияющего из полумрака ее ротовой полости. Я должна была слизнуть сахар с ее языка быстро, пока он не растаял. Барбара, казалось, тоже каждый день наслаждается этим сладким вкусом. Однажды я заметила, что уголки ее рта сползли вниз от истощения. Когда зубной врач вставил Барбаре новый сверкающий золотой зуб, мой язык немного испугался его надменного блеска. Такие маленькие отклонения скорее доставляли мне удовольствие, нежели служили препятствием. Я хотела вместе с Барбарой проживать хорошие и трудные времена и повторять поцелуй еще миллионы раз, но в 1999 году цирковой союз распустили, и буквально на другой день Барбара оказалась вне мира цирка, которому успешно служила почти полвека. Она заболела и уже не сходила со своей узкой кровати. Мы узнали, что меня продают в Берлинский зоопарк. Я чувствовала себя еще довольно молодой и готовой приспособиться к социальным изменениям, купила себе компьютер и предложила Барбаре поддерживать связь по электронной почте, если нам действительно придется разлучиться.

После увольнения Барбара прожила еще десять лет. Она разочаровалась в человечестве, не хотела больше думать ни о ком из людей, в том числе о себе самой. Я не окончила обязательный курс средней школы, но все же взяла на себя труд записать жизнь Барбары на бумаге. Какой еще медведице удалось составить жизнеописание своей подруги-человека? В моем случае это оказалось возможным исключительно потому, что ее душа перетекла в меня через поцелуй.

Даже в тот период, когда в Берлинском зоопарке я познакомилась с Ларсом, влюбилась в него и родила Кнута и его брата, я не давала отдыха своему перу. Я не принадлежу к семейству кошачьих, представители которого чрезмерно опекают своих новорожденных детей. Брат Кнута родился слабым и умер почти сразу после появления на свет. Я отдала Кнута на попечение другому животному. Это далось мне нелегко, но из-за литераторской деятельности у меня не было времени на сына. Кроме того, ему предстояло стать исторической фигурой. Братья, один из которых основал Римскую империю, были вскормлены молоком другого млекопитающего — волчицы. Кнут тоже должен был получать молоко от зверя другого вида. Моя мечта исполнилась, и Кнут вырос выдающимся активистом, который выступал за охрану окружающей среды и борьбу с глобальным потеплением. И не только: своим примером Кнут доказал, что нам ни к чему больше участвовать в цирковых номерах, чтобы привлекать к себе внимание общественности, трогать людские сердца и вызывать уважение. Но это уже его история. Я не хочу рассказывать о жизни сына, чтобы не вышло так, будто его жизнь — это моя заслуга. Среди матерей вида гомо сапиенс есть такие, кто относится к своим детям как к капиталу. Напротив, моя задача состоит в том, чтобы рассказать о неповторимой жизни моей подруги Барбары, которая давно померкла бы в тени Кнута.

В марте 2010 года Барбара оставила этот мир. Ей было всего восемьдесят три года. Невообразимо долгая жизнь для медведицы, но Барбара была человеком, и потому я желала ей прожить подальше. Я хотела и дальше беседовать с ней на Северном полюсе наших снов. Я хотела повторять наш с ней поцелуй со вкусом сахара еще сто лет, еще тысячу лет.

Так и не привыкнув к системе линейного времени, которую выдумали люди, я снова и снова пыталась вычислить, какой период можно назвать апогеем нашего счастья. Должно быть, лето 1995 года. Мы повторяли смертельный поцелуй по два раза в день. Я хотела бы закончить эту биографию описанием смертельного поцелуя с моей, медвежьей, точки зрения.

Я держусь на двух ногах, спина скруглена, плечи расслаблены. Маленькая дружелюбная женщина, которая стоит передо мной, пахнет сладко, будто мед. Я медленно наклоняюсь к ее синим глазам, она кладет кусок сахара на короткий язык и вытягивает его в мою сторону. Я вижу, как сахар светится в полости ее рта. Его цвет напоминает мне о снеге, меня охватывает тоска по путешествию на Северный полюс. Я выставляю язык и аккуратно, но уверенно ввожу его между кроваво-красными человеческими губами, чтобы вытащить сияющий кусок сахара.