Мемуары Любавичер Ребе. Части 1 и 2.

62. ПАРУШ ИЗ ДУБРОВНЫ

Паруш к шестнадцати годам. — Антисемит, пожелавший поиздеваться над парушом. — Безболезненные розги.

Барух, которого Провидение назначило стать отцом «Старого ребе», основателя ХАБАДА р. Шнеур-Залмана из Ляды, был тогда еще совсем молодым юношей. Но он давно уже знал настоящий смысл стиха: «От всех меня учивших я стал разумным» и он охотно подхватывал все то хорошее, что он слышал от людей и вычитывал из книг. Он достиг в этом такой степени совершенства, что уже мог и желал понимать и надлежащим образом оценить различные системы в еврействе — идишкайт, — касалось ли это дела изучения Торы или служения Творцу. Поэтому он оказался под большим влиянием рассказов о различных цадиким, которые ему приходилось слышать, особенно о тех цадиким, которые тайно или открыто следовали по пути Баал-Шем-Това, имя которого дошло и до Баруха.

В доме кузнеца Элиезер-Реувена в Добромысле, где Барух проводил один из праздников песах, он имел особо благоприятную возможность наслушаться и разобраться в услышанном о живших раньше и о последних цадиким, о старых и новых системах служания Творцу. Много рассказов о Баал-Шем-Тове и его последователях он наслышался от зятя кузнеца, р. Ицхак-Шаула, который был одним из первых хассидим и сыном р. Ниссана из Горок, одного из учеников Баал-Шем-Това, пропагандировавших и агитировавших за своего учителя. Барух был в восторге от всех этих рассказов. Он услышал там также oт сына кузнеца Шемуель-Нахума, учащегося ешивы, рассказы о цадиким, следовавших по новому пути в еврействе. Баруху было над чем поразмыслить по этому поводу. Он мог делать сравнения и подводить итоги.

Особо большое впечатление произвел на Баруха рассказ Шемуэль-Нахума о паруше из Дубровны.

Шемуель-Нахум уехал в Добровну учиться в местной ешиве. Перед тем, как быть принятым туда, он должен был пройти испытания. Это требовало известное время, а пока что ему нужно было где-нибудь находиться. По совету шамеша р. Авраам-Моше он нашел себе пристанище в «молельне старого паруша» на «Холодной улочке» Дубровны. В этой молельне застал Шемуель-Нахум старого паруша и цадика р. Хаима. Шемуель-Нахум думал, что это и есть тот паруш, именем которого названа эта молельня. Оказалось, однако, что молельня значительно более древней постройки, чем возраст старого р. Хаима; паруш, давший имя этой молельне, принадлежал к более раннему поколению.

Случилось это 80–90 годами раньше. Был в Дубровне мальчик по имени Файвищ-Энах, отличавшийся своей Б-гобоязненностью. Торы учил он мало и навряд ли был способен углубляться в трудные места «талмудического моря». Зато он с большой охотой и необычайной сладкозвучностью читал постоянно Теилим, изливая в этом свою душу. Вдобавок к красивой внешности и здоровому телу он обладал также приятным голосом. Тот бет-амидраш, где он постоянно читал Теилим, звенел весь его пением. Когда он читал главы Теилима веселым напевом, можно было чувствовать ту радость, которую его сладкий голос разносил вокруг. Когда он читал те главы, в которых псалмопевец изливает свою наболевшую душу пред Владыкой мира, голос Файвиш-Энаха проникался печалью и мольбою; слушатели чувствовали тогда, как их сердца сжимаются от боли и как на их глазах выступают слезы.

Когда Файвиш-Энаху исполнилось шестнадцать лет, он отдалился от всего мирского и перестал разговаривать с людьми. Он закрывал свой нос, чтобы к нему не доносились запахи съестного и чтобы уменьшить свой аппетит. Он закрывал также уши, чтобы не слышать человеческого голоса. Глаза он завязывал платком, чтобы ничего не видеть. Теилим и молитвы он знал наизусть. В будние дни он постился: Каждый вечер он съедал кусочек черствого хлеба, запивая водой. И это было все, что он считал необходимым для поддержания души в своем теле. В пятницу вечером он читал киддуш над буханочкой хлеба; на этот раз он съедал хлеба, несколько больше обычного. Никакой другой пищи он не употреблял даже по субботам и по праздничным дням. Он силился также спать поменьше. Он остерегался всего, что могло доставлять его телу наслаждение. И все же, несмотря на все эти лишения, его тело крепло и он выглядел все более красивым. Люди удивлялись этому и рассматривали это как чудо. Так он вел себя в течение многих лет.

Понятно, что о нём говорила вся Дубровна. Имя Файвиш-Энаха стало известно и во всех близких и дальних городах и местечках. Даже гоим в деревнях говорили о чудесном молодом чтеце псалтыря

Недалеко от Дубровны находилась помещичья усадьба, управляющий которой был большим юдофобом. Этому антисемиту пришла в голову мысль поиздеваться над молодым парушом, выставив его на посмешище в своем имении, когда там соберутся соседние помещики на гулянку. Помещик выбрал одного из своих людей и послал его в Дубровну с наказом привести с собой паруша. Однако стоило только посланцу появиться у бет-амидраша, где паруш сидел и пламенно читал Теилим, как сразу же на этого слугу напал страх и он не посмел войти внутрь помещения. Раздававшийся из бет-амидраша голос паруша, читавшего Теилим с такой горячностью и одушевлением, повлиял на посланца так, что он в испуге вернулся в помещичье имение ни с чем, заявив своему господину, что речь идет о человеке, которого все считают святым и к которому никто не смеет приблизиться; конечно же, и думать не приходится о пренебрежительном к нему отношении, тем более о доставке его силой в имение.

Бесчеловечный управляющий помещичьего имения пришел от этих слов в ярость. Как?! Его крепостной посмел не выполнить поручение о доставке паруша к нему! Он тут же велел публично наказать ослушника пятьюдесятью розгами, чтобы все видели и знали, что за невыполнение его указаний виновные подвергаются наказанию. Он выслал верховых с трубами объявить всем жителям района его приказ явиться на экзекуцию. А после того, как он разделается с незадачливым посланцем, он имел в виду показать всем, что этот паруш ничего для него не значит, и что он во что бы то ни стало будет доставлен в имение, чтобы над ним поиздеваться.

У управляющего все было заранее предусмотрено. Он велел построить большую деревянную платформу под открытым небом, чтобы на ней разыграть в тот же день два спектакля для собравшихся из всего района: сначала — экзекуция над провинившимся крепостным, а затем — на этой же платформе будет выставлен на всеобщее посмешище доставленный сюда паруш из Дубровны.

Доставили на платформу наказуемого. Его привязали оголенной спиной к столбу. Парубки со специально приготовленными розгами стояли наготове, чтобы начать экзекуцию. Писарь имения начал считать удары: раз, два, три, четыре… Удары сыпались один за другим. Взмах рукой — и мощный удар падает на голое человеческое тело.

Обычно в этих случаях после первых ударов можно было видеть, как на теле наказуемого появлялись сначала синяки, а вслед за тем начинала брызгать кровь. Наказуемый с первого же удара начинал выть от нестерпимой боли, плакать и просить сжалиться над ним. Его тело билось, бывало, в конвульсиях. Он представлял вид человека, мучимого до обморока или забиваемого насмерть. Порка, производившаяся в те времена, завершалась процедурой, состоявшей в том, что наказанный, обливавшийся кровью и лежавший после порки разбитый и еле живой, обязан был из последних сил подползти на четвереньках к помещику, сидевшему на возвышении, просить у него прощение и целовать его сапоги. В большинстве случаев такой наказанный оставался после наказания лежать в глубоком обмороке, и его приходилось относить домой, где он отлеживался днядш, а то и неделями, пока он приходил в себя.

В случае с крепостным, о котором здесь рассказано, все были поражены тем, что удары не оставляли на его голом теле никаких следов Ему нанесли уже десять жестоких ударов, а на теле синяки не появлялись. Под мощными ударами розгами его тело даже не вздрогнуло, как будто наказуемый не чувствовал никакой боли.

Что это могло означать? Может быть, розги были слишком мягкие? Или хлеставшие наказуемого парубки были слабосильными? Управляющий, сидевший на возвышении, приказал принести новые розги и позвать более сильных парубков, которым он приказал хлестать наказуемого изо всех сил. Но на избиваемого это не оказало никакого действия. Он переносил удары так, как будто они его не касались. Когда он получил все положенное ему число розог и его отвязали от столба, он остался стоять на ногах, как будто ничего с ним не случилось. Он сам вытянулся во всю длину на платформе и на четвереньках подполз к управляющему, чтобы, как положено, поцеловать его сапоги. Затем он встал и, как если бы все это его не касалось, ушёл, по всей видимости, свежий и здоровый.

Чем все это объяснить? Никто не задавал себе этого вопроса и не ожидал ответа на него. Конечно же, никому и в голову не пришло, что здесь проявилась чудодейственная сила святого паруша.

Собравшаяся публика ждала теперь второй части «спектакля» — появления паруша на платформе, чтобы позабавиться им, как это делали обычно помещики с евреями, когда им приходила охота развлекать себя и своих гостей.

Управляющий послал в Дубровну других посланцев, — пять верховых под командой старшего из них со строгим приказом во что бы то ни стало доставить паруша, применив для этого, если нужно, силу».

Верховые вернулись…, паруша с ними не было.

Управляющий метал громы и молнии. Но у командира группы было наготове оправдание. Ему было что порассказать.

63. НАКАЗАНИЕ ИЗВЕРГА

Неудача посланца. — Наказание изверга. — Бездетные люди строят «Молельню старого паруша». — Излечиваются от бесплодия.

— Подступиться к парушу не было никакой возможности, — оправдывался командир отряда. — Когда мы вошли в бет-амидраш, в котором находится паруш, донесся до нас его сладкозвучный голос. Когда я приблизился к нему и увидел его, сидящего с завязанными глазами, распевающего свои молитвы, не слыша и не видя, что вокруг него делается, меня охватило чувство высокого почтения к нему. Он был обернут в талит, а на голове у него была черная коробочка (тефилин). Я все же силился приблизиться к нему и сказать, зачем мы явились, что нам приказано увести его в имение. Однако мои ноги не смогли почему-то сдвинуться с места, а мои слова застряли у меня в горле.

Управляющий сердито и нетерпеливо прервал его.

— Ну, и чем же все это кончилось? — бросил он ему гневно.

— Я взмахнул нагайкой в воздухе. Я хотел, чтобы тот знал хотя бы, что мы явились к нему с приказанием. Паруш продолжал читать псалтырь своим обычным напевным голосом, как будто его все это не касается. Сопровождающие меня верховые, увидав меня застывшим на месте, выбежали в смертельном страхе из бет-амидраша. Тогда я сам начал подумывать, как бы скорее убраться оттуда, и я считаю особой милостью Б-жьей, что это мне удалось. Я думал уже, что навек останусь стоять пригвожденный к месту с вытянутой в воздух рукой с нагайкой.

Управляющий пришел в ярость.

— Ты трус. Ты не выполнил моего приказания! — крикнул он в бешенстве. Тут же он велел дать ему тридцать «горячих» розог. На этот раз розги оказали свое действие. Командир отряда катался по земле от боли. Его тело покрылось синяками. Начала брызгать кровь. Когда прекратили порку, наказанный остался лежать в обмороке окровавленный. Пришлось вылить на него ведро холодной воды, чтобы он смог ползать на четвереньках и целовать сапоги своего господина, изверга.

Покончив с поркой провинившегося посланца, объявнл управляющий, что он сам отправляется в Дубровну за парушом. Для него это был вопрос престижа.

— Я вам покажу, что эти дурни, — сказал он собравшимся, имея в виду своих неудачливых посланцев, — всего только полные предрассудков парубки. Паруш не святой'человек; он бездельник и сумасшедший. Ему придется еще здесь перед нами плясать и выкидывать другие штучки, чтобы нас развеселить.

Управляющий велел седлать лошадей для него и его эскорта. Он велел также заложить карету, в которой ой намеревался на обратном пути доставить паруша в имение. Он послал также за ксендзом, желая, чтобы тот сопровождал его в город. Возможно; что он все же начал чувствовать себя не совсем уверенно, а потому хотел, чтобы е ним был ксендз для «защиты» от возможного «колдовства» или другой «черной силы»? А возможно, он вообще хотел устроить из всего этого «спектакль». Однако ксендз, много слышавший о паруше и проникнутый к нему особым почтением, отказался от этого приглашения управляющего. Он пытался даже отсоветовать ему намерение унизить паруша.

— Ты плохо кончишь! — предупредил его ксендз, перекрестившись.

Но для управляющего это было уже теперь чуть ли не вопросом жизни. Он должен во что бы то ни стало настоять на своем.

В Дубровне уже знали, что сам управляющий прибывает в сопровождении отряда верховых, чтобы взять паруша из бет-амидраша и доставить его в имение добром или силой. Раввин и руководители общины собрались на экстренное совещание. Было решено объявить, чтобы все евреи города оставались в своих домах и даже не глядели в окна. Кто знает, к чему все это может привести! Не следует давать гоим повод избивать евреев. Раввин и рукводители общины пошли в бет-амидраш, где находился паруш, и ожидали там прибытия управляющего с его свитой. Надеялись мольбами добиться у самодура не трогать святого р. Файвиш-Энаха.

Когда в бет-амидраше появился с нагайкой в руке управляющий в сопровождении нахальных, злых парубков, пошел ему навстречу раввин с просьбой не унижать паруша.

— Посмотрите на этого святого человека, — сказал раввин, указывая на паруша, сидевшего в отдалении в своем уголке с завязанными глазами и читавшего Теилим. — Прислушайтесь, как он читает псалтырь. У кого хватит духу его унизить?

— Я должен раз и навсегда доказать, что этот человек умалишенный, — настаивал управляющий, отказываясь слушаться раввина.

И как бы с тем, чтобы самому доказать раввину и всем присутствующим, что нечего считаться с этим «бездельником», он кинулся к парушу и попытался громким голосом перекричать его певучую читку псалтыря. Поскольку паруш ничем не выказывал, что он что-либо слышал или сознавал, что кто-то находится около него и угрожает ему, управляющий вышел из себя и замахнулся на него нагайкой. Казалось, что нагайка вот-вот упадет на паруша. Как вдруг нагайка выпала из рук изверга. Рука его бессильно повисла и он забился в конвульсиях. В руке, как и во всем теле, он почувствовал резкую боль, вызвавшую у него невольно дикий крик испуга и боли.

— Спасайте! — кричал управляющий в бессилии.

А паруш продолжал распевать свой Теилим стих за стихом и главу за главой, как будто ничего вокруг него не случилось и он совершенно не знал, что здесь происходит.

Сопровождавшие управляющего парубки не думали уже о паруше. Их беспокоил теперь их господин, крики боли и страдания которого привели их в ужас. Они вынуждены были вынести управляющего из бет-амидраша, и вместо того, чтобы посадить его верхом на его лошадь, уложили его, корчащегося от боли, в карету. Они вернулись с ним в имение опозоренные, с поникшими головами. А имя паруша произносилось всеми как имя святого.

Шесть недель пролежал управляющий в страшных муках от больной руки. Он непрестанно посылал людей к парушу просить у него прощения, но разговаривать с ним было совершенно невозможно, — его глаза были закрыты, а уши заткнуты. Он их открывал только во время молитвы и чтения Торы.

Управляющий начал искать лекарство от болезни у врачей. Но они другого выхода не нашли, как только ампутировать руку, которую он поднял на паруша. По мнению врачей, если не ампутировать руку, будет отравлен весь организм управляющего.

С тех пор никто уже не сомневался в святости паруша. Гоим, как и евреи, удостоверились в святости этого псалмопевца.

В Дубровне жил тогда некто по имени Зундель-Моше. Его бездетной жене пришла в голову мысль собрать всех бездетных женщин и заняться сбором денег на постройку особого бет-мидраша для р. Файвиш-Энаха, где для него имелась бы отдельная комната. Этот бет-мидраш был построен на Холодной улочке и стал известен под названием «Молельня старого паруша».

Бездетные женщины, построившие бет-мидраш для паруша, излечились и родили детей. Тогда родился и р. Авраам-Моше, который вот уже двадцать лет, как перебрался из деревни в этот город и стал шамешом этой молельни. Он обслуживал паруша р. Хаима и присматривал за ним, насколько это было возможно. Старый паруш р. Хаим сидит в этой молельне вот уже тридцать лет. О нем говорят, что он большой талмид-хахам.

64. ОТЕЦ И СЫН

«Дикий» попрошайка. — Торба, полная счетов. — Обнаружение нистара. — Вмешательство Баал-Шем-Това.

Рассказ, который произвел на Баруха большое впечатление, касается р. Гецл-Шеломо из Горок и его сына Хаим-Шемуеля. Р. Ицхак-Шаул, зять добромысльского кузнеца, рассказавший о них, сумел тем самым ближе познакомить Баруха с первыми хассидами, последователями р. Исраеля Баал-Шем-Това уже в то время, когда хассидут был еще уделом только избранных.

Для Баруха все это было ново. Местечко Горки, родина р. Ицхак-Шаула, оказалось тайным центром хассидизма со скрытыми цадиками, находившимися в тесной связи с Баал-Шем-Товом в Межибуше и исполнявшими все его указания и поручения.

Из этого рассказа о Гецл-Шеломе вывел Барух заключение, что «простые» евреи могут быть большими цадиками, а часто и скрытыми учеными. Гецл-Шеломо слыл в Горках за бедняка, побирающегося милостыней. Но это' было еще не все. Его считали невеждой и полоумным. Он ни с кем не разговаривал, и никому не было интересно слышать его разговоры. Не знали даже, знает ли он хотя бы одно еврейское слово. Его видели иногда в синагоге, но не знали, умеет ли он молиться. Единственное, что слышали от него, — это «Слушай, Исраель, Б-г наш, Б-г единый». Это он выкрикывал без всякой связи с тем, с чем к нему обращались, или с тем, что он намеревался сказать кому-нибудь. Когда ему давали милостыню, он отвечал на это тем же «Шма Исраель»; если ему ничего не давали, он также говорил «Шма Исраель». И так всегда. Казалось, что «Шма Исраель» — это единственные слова, которые он знает и умеет выговорить.

Гецл-Шеломо имел сына, единственного, по имени Хаим-Шемуель. Понятно, что сын этот и его мать жили в большой нужде. Большую часть года Гецл-Шеломо отсутствовал из дома, блуждая по городам и местечкам. Что он приносил жене и сыну по возвращении из его странствий, никто не знал, да это никого и не интересовало. Гецл-Шеломо никогда не посылал своего сына Хаим-Шемуеля в хедер. Никто в местечке не обратил на него внимания. Когда Хаим-Шемуель должен был стать бар-мицва, сжалился над ним один из меламедов и научил его одевать тефилин и читать соответствующие берахот.

Когда Хаим-Шемуелю исполнилось четырнадцать лет, он пустился блуждать по местечкам и деревням, но не подобно отцу попрошайничать, а выполнять различные работы, даже самые тяжелые, лишь бы заработать. В одном месте он нанимался к кому-либо пастухом, в другом — он помогал кому-нибудь по огороду, в поле или даже в коровнике по уходу за скотиной. Так прошло десять лет. Хаим-Шемуель был уже двадцатичетырехлетним парнем, а он еще ни к чему не присторился. Он все еще жил тем, что пас коров и овец летом, а зимой выполнял разные тяжелые работы. Он вырос и стал настоящей «персоной», — высоким, стройным и здоровым молодым человеком, но простым, еле умеющим читать. Сердцем же своим он был преданным вере евреем и очень огорчался тем. что так мало знал о евреях и еврействе. Находясь всегда среди гоим, ему пришлось преодолевать многие соблазны. Но он устоял против них. В вечном страхе, чтобы не согрешить по неведению, он часто постился и целыми днями читал Хумаш и Теилим.

Хаим-Шемуелю уже было, вероятно, лет тридцать, когда он женился на дочери хуторянина и поселился в той же деревне, где проживали его тесть и теща. Он продолжал выполнять любые тяжелые работы, чтобы заработать на кусок хлеба себе и жене Между тем, его отец, Гецл-Шеломо, продолжал побираться милостыней и от него ничего не слышали, кроме «Шма Исраель». Никто не знал, интересовался ли Гецл-Шеломо судьбою своего сына и имел ли он вообще понятие о том, где его сын находится и кем он стал. Когда Гецл-Шеломо состарился и приблизились его последние дни, он остался в Горках. Он заболел и не мог уже оставлять свою постель. Тогда он послал за одним из могильщиков и сказал ему:

— Передай старшине «Святого братства» мою последнюю просьбу: пусть похоронят меня там, где хоронят всех бедных и простых людей. Но я прошу начать мною новый ряд могил на кладбище, чтобы моя могила была первой в ряду. Он указал могильщику на торбу возле постели и продолжал:

— Возьми эту торбу и проследи, чтобы ее положили мне в могилу. Никакой платы за погребение я не оставляю, поэтому я хочу, чтобы «Святое братство» имело со мною возможно меньше хлопот. Я приготовил бочку с водой, чтобы обмыть мое тело. Я также обеспечил себя полотном на саван.

Могильщик, простой человек, не принял всерьез слова умирающего Гецл-Шеломо. Уже одно то было ново, что Гецл-Шеломо наконец-то заговорил перед самой смертью и что от него можно было услышать что-либо помимо «Шма Исраель». Могильщик принес торбу к старшине «Святого братства» и передал ему просьбу умирающего.

— Что может человеку взбрести на ум! — заметил он при этом с усмешкой. — Взять с собою торбу на тот свет!

— Пуста ли торба? — спросил старшина, бросив взгляд на торбу.

Могильщик сунул руку внутрь и вынул оттуда различные бумаги.

— Могу поклясться, что это сочинение Гецл-Шеломо, которое он просит положить ему в могилу! — пытался шутить могильщик, и рассмеялся.

Старшина взял бумаги и отослал могильщика обратно к умирающему, чтобы хоть кто-нибудь находился при нем при его смерти. Он рассмотрел бумаги и затем отнес их раввину р. Нахман-Ицхаку. После тщательного расследования, оказалось, что это были отчеты Гецл-Шеломо о всей собранной им за всю жизнь милостыне. И это еще не все. Там было также записано, кому он передал собранные деньги. Оказалось также, что Гецл-Шеломо буквально ни одной монетки не брал себе. Он собирал деньги для других бедных евреев, которым стыдно было протягивать руку за милостыней. Так он поступал всю жизнь. Вот эти отчеты он и просил дать ему с собой в могилу. Теперь раввин и старшина пошли к умирающему, проникнутые к Гецл-Шеломо высоким почтением, но они его уже не застали в живых. Он умер. При его смерти был только могильщик.

— Странно, — говорил могильщик, — кажется во всю его жизнь никогда от него не слышали ничего кроме «Шма Исраель», а вот перед смертью он вдруг обрел дар речи и сам прочел очень сосредоточенно покаянную молитву. Не пришлось подсказывать ему ни единого слова.

Похороны Гецл-Шеломо были уже весьма парадные и при большом скоплении народа. Раввин говорил надгробное слово. Он уже называл покойного не просто Гецл-Шеломо, а реб Гецл-Шеломо. Все в Горках уже знали, что р. Гецл-Шеломо был нистаром.

Наказ р. Гецл-Шеломо хоронить его среди бедных и простых людей выполнили, но его могила была с самого начала освящена. Теперь вспомнили и о его сыне Хаим-Шемуеле, который должен ведь читать кадиш по отцу. Раввин, гаон р. Нахман-Ицхак, сказал, что пока не будет обнаружен Хаим-Шемуель, желает он сам иметь привилегию выполнять эту мицву, — читать кадиш за упокой души р. Гецл-Шеломо, будучи уверенным, что он был скрытым цадиком. Не так-то легко было разыскать Хаим-Шемуеля. Но его все же обнаружили в отдаленном селе. Хаим-Шемуель перебрался затем жить в Горки, и хотя его отца почитали как святого, обращали на Хаим-Шемуеля мало внимания. Он был большим бедняком, которому хорошо было знакомо, что такое голод. Но он никому не жаловался. Помимо стесненного материального положения он претерпевал много горя от своей жены, которая была очень злой женщиной. И так он прожил бы, вероятно, всю свою жизнь, если бы не случилось нечто такое, что в корне изменило его судьбу.

Руководителями скрытых хассидов в Горках были р. Авраам-Мендель и р. Азриель-Иосеф. Время от времени они тайком посещали Баал-Шем-Това в Межибуше и выполняли различные его поручения. Однажды обратился Баал-Шем-Тов к р. Авраам-Менделю со следующими словами:

— Когда вернешься в Горки, старайся подружиться с Хаим-Шемуелем и привлечь его в хассидут. Занимайся с ним и руководи им.

— Хаим-Шемуель обладает очень возвышенной душой. Его душа находится сейчас в повторной трансформации, чтобы выправить вопрос благотворительности. Он выдержал много испытаний. А теперь пожелали Свыше, чтобы он разбогател.

Понятно, что р. Авраам-Мендель выполнил поручение Баал-Шем-Това. Он провел с Хаим-Шемуелем длительную беседу и предложил заниматься с ним втихомолку. Хаим-Шемуель был от этого предложения «на седьмом небе». Постепенно он приобрел знания и стал членом группы скрытых хассидов в Горках. В то же время ему улыбнулось счастье, — он очень разбогател. Он прославился своей большой благотворительностью, как человек доброй души и к тому же, ко всеобщему удивлению, еще и талмудист, Ибо с помощью Авраам-Менделя стал теперь Хаим-Шемуель, которого теперь все звали реб Хаим-Шемуелем, настоящим знатоком «черных точек». Единственное, чего в Горках пока еще не знали, это то, что р. Хаим-Шемуель является скрытым хассидом и важным членом группы хассидов. Он несколько раз посетил уже Баал-Шем-Това в Межибуше и стал видной фигурой в среде хассидим. Еще не пришло время для горковских хассидим раскрыть себя. Это произошло позже при других обстоятельствах.

65. ПЕСАХ ФРАНЦУЗ

Князь Радзивил и его товарищ. — Тора Баал-Шем-Това. — Запечатанный конверт. — Радзивил в Горках.

Раскрытие тайны хассидим местечка Горки произошло неожиданно, случайно, благодаря удивительной истории с «Французом», получившим в дальнейшем прозвище «Р. Песах-Француз», и одним из членов польской княжеской фамилии Радзивилов.

Местечко Горки находится на землях, принадлежавших некогда князю Радзивилу, имя которого было Бенедикт. Земли эти включали большие леса и много деревень и местечек. Хотя эти земли составляли большое достояние, показывался в них Бенедикт весьма редко. Он находился в основном во Франции, где он и вырос. Во Франции он с самого своего детства дружил со своим ровесником по имени Пьер Луи. Сомнительно, знал ли князь Радзивил, что Пьер Луи происходит от евреев. Сам Пьер Луи уже забыл об этом. Его отец, офранцуженный еврей, воспитал его гоем.

Своей наружностью, как и манерами и воспитанием был Пьер Луи настоящим французом. Он особо пришелся по сердцу князю Радзивилу уменьем хорошо пожить и был поэтому отличным товарищем для польского князя. В дальнейшем Бенедикт породнился путем женитьбы с истинно-русской княжеской семьей Дмитровых, владевшей огромными имениями в различных частях России и дворцами в Москве. После свадьбы обосновался Бенедикт в имениях родных жены. Не желая расставаться со своим другом Пьером Луи из Франции, привез его князь Радзивил с собою в Россию и мало-помалу руссифицировал его. Для того, чтобы привязать потомка евреев к России, он его женил на русской женщине, дочери одного из управляющих дмитровскими имениями. Теперь могли Бенедикт и его друг Пьер Луи продолжать свою веселую жизнь. Они вместе проводили время в Москве и совершали путешествия по Франции и другим странам, где они наслаждались жизнью богатых помещиков-гуляк.

Так протекли годы. Пьеру Луи было уже 55 лет. Его русская жена умерла. Став «свободным» человеком Пьер Луи с новой энергией бросился прожигать жизнь, как подобает богатому дворянину. Будучи товарищем князя Радзивила, он имел для этого все возможности. Несомненно, ему и не снилось, что его жизнь когда-нибудь потечет по совсем другому руслу, что он вернется в лоно еврейского народа, ампутированным членом которого он до этого был.

Местечко Горки, как упомянуто, было окружено большими лесами, которые начал посещать время от времени Бенедикт для охоты. Вначале это случалось редко, но затем он начал наезжать туда регулярно дважды в году — зимою и летом. Он прибывал туда не один, конечно. Его сопровождала большая свита, среди которых был также и Пьер Луи, игравший здесь главную роль. Князь Радзивил без него и шагу не делал. Перед охотой и особенно — после нее, устраивались грандиозные гулянки, как и подобает таким высокопоставленным прожигателям жизни. На эти гулянки приглашались помещики всего округа. Гульбища продолжались две-три недели подряд.

Пьер Луи отличался как на охоте, так и на гулянках настолько, что князь Радзивил и все приглашенные гости смотрели на него с большим уважением. Понятно, что никто из них не знал, что этот бравый забулдыга является еврейским отпрыском.

Евреи местечка Горки, которым приходилось видеть князя Радзивила и его свиту во время их наездов, также не подозревали, что обрусевший француз Пьер Луи — еврей.

Между тем случилось следующее:

Р. Ниссан (отец зятя добромысльского кузнеца, р. Ицхак-Шаула), который, как известно, был тайным хассидом, совершил очередную поездку в Межибуш к Баал-Шем-Тову.

Перед его отъездом из Межибуша обратно домой позвал его Баал-Шем-Тов к себе и сказал ему:

— Написано: «Спускающиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах» (Теилим, 107:23). Слово «ани я» в этом стихе можно перевести двояко: ания — корабль и ания — вопль. «Спускающиеся на кораблях» — это души, спускающиеся с небес, чтобы находиться в человеческом теле. Тело человека подобно морю. Как море скрывает все, что внутри него, точно так же скрывает тело человека Б-жественную душу, которая в нем. О душах, спускающихся с небес, говорится как о «спускающихся в море», ибо имеются два вида «понижений»: для тех, которые пускаются по морю и для душ, соединяющихся с человеческим телом. Некоторые уходят в море на кораблях, — это те, жизнь которых ясна и определенна; они живут среди евреев, могут изучать Тору и выполнять мицвот. Это «мореходы» счастливые. Другое дело мореходы, попавшие в беду. Их корабль тонет и они вынуждены спасаться, кто как сумеет. Подразумеваются души, попавшие в отдаленные места, далекие от евреев и еврейства. Для таких заблудших душ нужны «производящие дела на больших водах», т. е. люди действия, чтобы их спасти и вернуть к евреям и еврейству, вновь связать их с еврейской средой, от которой они оторвались по ряду причин.

Р. Ниссан внимательно и с большим почтением слушал слова Баал-Шем-Това, но не мог уловить к чему цадик клонит. В то же время Баал-Шем-Тов хотел именно сейчас быть хорошо понятым и точным. Он тут же объяснил р. Ниссану, что он имел в виду своими словами. Он имел в виду обрусевшего друга князя Радзивила — Пьера Луи. Он сказал р. Ниссану, что этот Пьер Луи — еврей, его настоящее имя — Песах-Цви, по имени дедушки его матери, который был большим талмудистом и Б-гобоязненным человеком.

От Баал-Шем-Това, перед которым не было тайн, узнал р Ниссан также, что этот Пьер-Луи был с самого рождения полноценным еврейским сыном, — его мать выполнила над ним акт обрезания, происвоила ему еврейское имя по имени своего дедушки и имела в виду воспитать его евреем.

Отец же Пьера Луи был богоотступником и пошел другими путями. Он сам отошел от еврейства и воспитал своего сына в нееврейском духе.

У Баал-Шем-Това было для р. Ниссана определенное поручение относительно этого Пьера Луи. Он подал ему запечатанный конверт и сказал:

— Наступает зима. Радзивил заявится к вам охотиться в лесах вокруг Горок. Как обычно, будет с ним и его еврейский друг Пьер Луи. Так вот, я хочу, чтобы на следующий после их прибытия день ты, Ниссан, открыл конверт и прочел записку, которую я туда вложил. Тогда ты будешь знать, что тебе следует делать.

Чтобы не было никаких недомолвок, сказал ему Баал-Шем-Тов, что после того, как он, Ниссан, тайный горковскии хассид, откроет конверт и прочтет записку, он должен выполнить все, что в этой записке указано. Он должен также явиться к Пьеру Луи и сказать ему ясно то, что он знает и сам, а именно, что он еврейского происхождения, что его еврейское имя — Песах-Цви, по имени дедушки его матери. Если ему это будет непонятно, пусть он, Ниссан, объяснит ему, что Пьер — это Песах, а Луи — Леви, потому что он левит.

— Если же Пьер Луи не захочет выслушать тебя, — предупредил его Баал-Шем-Тов, — то посещай его каждый день во время его пребывания в Горках с князем. Выполняй при этом все то, что написано в записке в запечатанном конверте.

Он ему наказал также никому не рассказывать обо всем этом.

Нет нужды говорить, что р. Ниссан, который выполнил уже много поручений Баал-Шем-Това, в том числе немало весьма рискованных, пламенно обещал выполнить все, что святой цадик и вождь от него потребует. Баал-Шем-Тов заверил его, что он преуспеет в выполнении этого поручения.

Когда р. Ниссан вернулся из Межибуша в Горки, была уже середина месяца кислее. В местечке готовились к прибытию князя Радзивила и его свиты на охоту. Эта охота, во время которой в местечке кишело господами всех видов с их свитами, была для жителей Горок источником хороших доходов Лавочники и торговцы запасались различными товарами для приезжих.

Князь Радзивил имел обыкновение проводить в местечке день-другой до охоты, чтобы дать большой обед соседним помещикам, сопровождавшим его затем на охоту в ближайших лесах. После охоты проводились большие гулянки во дворце недалеко от Горок. После этих гулянок в Горки вновь прибывал князь в сопровождений неизменного друга Пьера на день-другой, а затем они уезжали в Москву Во время нахождения в Горках они всегда останавливались у ксендза.

В ту зиму, после охоты, случилось вот-что: князь Радзивил, сопровождаемый, как обычно, Пьером Луи, прибыл в дом ксендза. Переступив через порог, Радзивил зацепился ногой обо что-то и упал При этом висевший на поясе князя пистолет выстрелил и пуля попала ему в живот. Радзивил остался лежать, потеряв сознание и истекая кровью Поднялась суматоха Князя всегда сопровождал его личный врач, чтобы быть готовым ко всякого рода случайностям на охоте Врач сразу же принял все необходимые меры, чтобы остановить кровотечение, но безуспешно. Князь исходил кровью Поднялась температура; положение больного стало критическим. Отчаявшись, выслал врач верховых в соседние города доставить оттуда других врачей. Он не решился рисковать жизнью князя Раненый лежал, сильно страдая.

На евреев в Горках этот случай произвел удручающее впечатление; евреи были в большой тревоге за жизнь князя, который относился к ним хорошо. Он вообще был добросердечным человеком. Евреи собрались в синагогу молиться за больного вельможу.

Р. Ниссан почувствовал, что теперь время открыть конверт, который вручил ему Баал-Шем-Тов, и прочесть записку, вложенную туда основателем нового пути — хассидут.

66. ЛЕКАРСТВО БААЛ-ШЕМ-ТОВА

Баал-Шем-Тов шлет лекарство для князя Радзивила. — Он посылает «лекарство» также для покаявшегося грешника. — Бывший француз помогает черпать воду для выпечки мацы — «маим шелану».

Как велико было удивление р. Ниссана, когда он начал читать записку Баал-Шем-Това, в которой были указания, как лечить человека, получившего ранение, подобно ранению князи Радзивила! Там было подробно перечислено, какие лекарства должны быть изготовлены и как их следует применять к больному. Не указывало это разве, что Баал-Шем-Тов заранее предвидел при помощи Святого Духа, что с князем Радзивилом случится несчастье, и он пожелал, чтобы посланцем, принесшим излечение князю, был именно он, р. Ниссан?

Р. Ниссан был поражен.

Баал-Шем-Тов не упомянул в записке имя князя Радзивила. Но он написал, что, когда р. Ниссан даст раненому такие-то и такие-то лекарства и получатся желаемые результаты, то ему не следует брать от больного никакого вознаграждения, которое ему предложат. Он должен только просить хорошего отношения к евреям и помощи им в их материальном устройстве. Разве из этого нельзя заключить, что Баал-Шем-Тов имел здесь в виду именно князя Радзивила; что он выбрал для чудесного излечения князя именно этот подходящий момент, когда князь находится между жизнью и смертью, пораженный пулей из собственного пистолета?

Баал-Шем-Тов указал р. Ниссану также на то, что если его спросят, как попали к нему эти рецепты, пусть не скрывает истину, а заявит, что он получил их от его ребе, основателя нового пути в еврействе, р. Исраеля Баал-Шем-Това из Межибуша. В записке напомнил Баал-Шем-Тов р. Ниссану также о том, чтобы он не забыл выполнить данное ему поручение — объявить другу и товарищу князя Радзивила Пьеру Луи, что он еврей.

Для р. Ниссана теперь все было ясно. Он точно знал, что ему следует делать: ему нужно сразу же идти к ксендзу, в доме которого лежал раненный князь, и объявиться со своими лекарствами, которые он уже приготовил согласно указаниям Баал-Шем-Това. Он так и сделал.

Было это на следующий день после несчастного случая. Вельможе становилось хуже с каждым часом. Он лежал без сознания с высокой температурой. Сопровождавший его врач был в отчаянии. Он не видел возможности спасти больного от неминуемой смерти. Врачи, за которыми он послал, еще не прибыли. Похоже было, что когда они прибудут, будет уже слишком поздно. Но даже, если они прибудут вовремя, они навряд ли смогут чем-нибудь помочь агонизирующему вельможе И вдруг появляется р. Ниссан в доме ксендза. Уже одна его внешность и одежда, — еврей в длинном кафтане, с бородой и пейсами, — обратили на него внимание людей, собравшихся вокруг ложа больного. Первым заметил р. Ниссана Пьер Луи. Он рассматривал скрытого хассида с удивлением и с немалой дозой иронии. Не впервые видел Пьер Луи еврея в еврейском традиционном одеянии. Но впервые он встретился лицом к лицу с евреем такого типа, как р. Ниссан. Если бы он не был так удручен критическим положением своего друга, находившегося при последнем издыхании, он, пожалуй, не прочь был бы подтрунить несколько над р. Ниссаном. Теперь же он смотрел на него сердито, как бы спрашивая, зачем он пришел непрошеным гостем в такой трагический час.

Но р. Ниссан не ждал, пока кто-нибудь спросит его о чем-нибудь. Поскольку первым встретился ему Пьер Луи, он тут же открыл ему цель своего прихода.

— Я слышал о том, в каком тяжелом положении находится князь, — сказал он, — так вот, я пришел с лекарствами, которые, я совершенно уверен, принесут с Б-жьей помощью полное исцеление больному.

Луи чуть было не прыснул. Виданое ли это дело? Врач фактически оставил всякую надежду спасти от смерти князя, А тут приходит «жидочек» и говорит, что он несет больному исцеление! Товарищ князя Радзивила уже готовился приказать р. Ниссану убраться отсюда подобру-поздорову. Но проходивший врач случайно уловил слова р. Ниссана о том, что у него имеется какое-то лекарство для больного. В вдфои отчаянии он готов был ухватиться за малейшую возможность спасти князя.

— Давай послушаем, что он скажет! — вмешался в их разговор врач. — Нам нечего терять.

Пьер Луи оставил р. Ниссана на попечение врача, и тот начал расспрашивать еврея, что он имеет в виду. Р. Ниссан пришел нагруженный готовыми лекарствами, о которых он вел разговор.

— Пустите меня к больному, и я, с Б-жьей помощью, покажу Вам, что можно сделать, чтобы лечить его, — сказал р. Ниссан уверенно, полагаясь на заверения Баал-Шем-Това.

В отчаянии врач готов был испробовать любое лечение. Он ввел поэтому р. Ниссана в комнату, где лежал еле живой князь Радзивил. Выполняя указания Баал-Шем-Това, натер р. Ниссан тело больного мазью. Затем он приложил что-то «ране, после чего он влил больному в рот несколько капель лекарства. Вскоре начали замечать в больном изменение к лучшему. Прошел час, и больной открыл глаза. Температура начала понижаться. Рана перестала кровоточить.

Врач и все остальные, находившиеся у постели больного, были поражены. Они были свидетелями нечто такого, что можно было почитать только за чудо.

— Он будет жить! — воскликнул радостно врач. Кризис миновал.

— Я был в этом уверен с самого начала, как только меня допустили к больному, — сказал невозмутимо р. Ниссан.

— Почему же Вы были так уверены? — посмотрел врач с удивлением на хассида.

— Да потому, что эти лекарства вручил мне мой святой ребе, который велел мне их применить, — был ответ р. Ниссана.

— А кто он, этот святой ребе, о котором Вы говорите с таким большим почтением? — спросил в свою очередь Пьер Луи, теперь уже весьма дружелюбно.

— Его имя р. Исраель Баал-Шем-Тов. Он основатель нового пути в служении Создателю, — ответил р. Ниссан, который чувствовал уже себя непринужденно, и намекнул Пьеру Луи. что он желал бы с ним поговорить наедине.

Пьер Луи ввел его в отдельную комнату.

— Я говорил уже Вам раньше, что все виденное Вами сейчас у постели больного исходит от моего святого ребе Баал-Шем-Това, — начал р. Ниссан. — Он велел передать Вам, что Вы — еврей и что Ваше еврейское имя — Песах-Цви, по имени дедушки Вашей матери. Баал-Шем-Тов велел мне также сказать Вам, что до настоящего времени Вы ступали по дурному пути. Вы должны сразу же вернуться к Вашему Б-гу».

Сказав все это, р. Ниссан ушел. Пьер-Луи должен был теперь наедине продумать все им виденное и услышанное.

На третий день, — это была суббота, — князь Радзивил уже достаточно окреп, чтобы он мог сидеть. После субботы он был уже на ногах. Теперь он послал за р. Ниссаном и начал детально расспрашивать его о лекарствах, которые он применил к нему и которые так чудесно действовали. Он хотел также больше знать о Баал-Шем-Тове и о новом пути — хассидизме.

Р. Ниссан дал ему на это исчерпывающие ответы.

— А какое ты желал бы вознаграждение? — хотел знать Радзивил.

— Никакого вознаграждения мне не нужно, — сказал р. Ниссан. — Единственное, что я прошу, — это, чтобы ты был добр к евреям и предоставил им возможность зарабатывать свой хлеб.

Через несколько дней был князь Радзивил уже совершенно здоров и мог оставить Горки. Пьер Луи тоже последовал за ним. Но не прошло много времени, и Пьер Луи вновь появился в Горках. Он сразу же пошел к р. Ниссану.

— С того дня, как я уехал отсюда, я уже не нахожу себе покоя, — сказал он ему. — Я не мог уже больше притронуться к трефному и не могу оставаться больше среди гоим. Мое сердце потянулось к моему народу, к евреям. Что-то толкает меня к моей вере. Я все открыл князю Радзивилу, и он мне сказал, что несмотря на то, что он не хотел бы расстаться со мною, он все же считает, что я должен поступать так, как мне подсказывает моя совесть.

Пьер Луи, или Песах-Цви, как он хотел называться теперь своим еврейским именем, решил уже что делать, — остаться в Горках среди евреев. Сперва он хотел изучать еврейство. Он нашел себе молодого ученого, знавшего польский язык, сделал его своим учители и начал с алеф-бета. За год он научился произносить берахот, умел уже молиться, изучил Хумаш.

Приблизились пасхальные дни, и в Горках разыгралась следующая сцена: когда нужно было черпать в реке маим шелану для выпечки мацы, то первым пошел за этим старый горковский раввин р. Нахман-Ицхак. Еврейский помещик р. Липа-Барух, который на старости лет покаялся и вернулся в еврейство, заложил свою карету и взял с собою старого раввина к реке. В этой карете сидел также Песах-Цви, лицо которого сияло от радости, переполнившей его от сознания, что и он имеет возможность принять участие в выполнении этой мицвы. Обутый в высокие сапоги, которые он раньше носил обычно на охоте, вошел Песах-Цви, прежний Пьер-Луи, в реку, поддерживая старого раввина, шедшего по «кладке», чтобы первым набрать маим шелану для мацы.

Князь Радзивил отдал своему другу Песах-Цви свое имение, что около Горок, а евреям подарил навечно земли, на которых стояли их дома.

Теперь уже все жители Горок знали о Баал-Шем-Тове и его последователях. Ни р. Ниссан и ни кто-либо другой, не был больше вынужден держать в тайне свою принадлежность к группе хассидим. Таким образом, появились хассидим в Горках.

67. ЮНЫЙ МОЛЧАЛЬНИК

Барух, будущий отец автора книги «Танья», слушает рассказ о другом Барухе. — Жизненный путь Баруха из Вьязны. — Преодоление соблазна

Праздник песах, проведенный Барухом, отцом будущего основателя Хабада, у кузнеца р. Элиезер-Реувена в Добромысле, пришел к концу. Оба старшие зятья кузнеца вернулись в свои ешивы, где они читали лекции. Сын кузнеца Шемуель-Нахум тоже уехал. Теперь он отправился учиться в витебской ешиве, где читал лекции зять Баруха р. Иосеф-Ицхак. Теперь смог Барух передать с Шемуель-Нахумом письмо своему зятю. Но это означало бы, что зять и сестра узнали бы, где и в каком положении он находится. Этого Барух не желал. Он не нашел еще искомого жизненного пути. Его блуждания еще не кончились. Он остался пока в Добромысле. Он хотел послушать дальнейшие рассказы третьего зятя кузнеца, р. Ицхак-Шаула, о хассидизме вообще и о Баал-Шем-Тове в частности. У Баруха было такое чувство, будто р. Ицхак-Шаул открыл перед ним новый мир. Он, Барух, так мало знал о новом пути — хассидизме, а тут был перед ним р. Ицхак-Шаул, который представлял для него неисчерпаемый источник информации. Его знаниям о Баал-Шем-Тове и его последователях не было, казалось, предела. Его рассказам о них не было конца. Барух думал, что р. Ицхак-Шаул сможет проводить с ним время и после праздника, как он это делал в праздничные дни, и поведет его и дальше из одной комнаты в другую по платиновым дворцам хассидизма. Но теперь р. Ицхак-Шаул был занят в кузне. Его тесть пустился теперь по соседним деревням на заработки среди крестьян, Пришлось р. Ицхак-Шаулу самому справляться с работой в кузне, а работы было много. С тех пор, как р. Ицхак-Шаул усовершенствовал новый вид плуга, его заваливали работой. Теперь зять кузнеца занялся усовершенствованием также и нового типа бороны, которая лучше рыхляла вспаханную землю. Он испытал уже эту борону на полях крестьян, которые пришли от нее в восторг.

Тогда использовал Барух дни, когда р. Ицхак-Шаул был занят на работе, чтобы продумать уже услышанное им и попытаться прийти к заключению о значении хассидизма. В те вечера, когда р. Ицхак-Шаул был свободен от работы и по обыкновению проводил их за учебой, вновь беседовал с ним Барух и требовал все новых и новых рассказов, могущих научить чему-нибудь хорошему.

Р. Ицхак-Шаул рассказал ему тогда о другом Барухе, которого звали «Барух из Вьязны».

Этот рассказ также произвел на Баруха большое впечатление.

Барух из Вьязны был сыном некоего р. Иосефа и происходил из местечка Идя, недалеко от Вильны. Еще мальчиком прославился Барух своей ученостью. Когда он стал бар мицва, отвез его отец в Слуцк, в знаменитую местную ешиву, которой руководил р. Элханан Залковер, — выдающийся ученик люблинского гаона р. Шахны. Когда р. Элханан проэкзаменовал юного Баруха, он пришел в восторг от его эрудиции в Талмуде и остроты мышления; он сразу же принял его в свою ешиву, в которой Барух был самым молодым учеником по возрасту.

Р. Иосеф захватил с собою из дому мешок с сухарями и сухой сыр, которые он отдал своему сыну, чтобы он имел чем питаться до поступления в ешиву и устройства наравне с другими учениками. По заведенному в те времена порядку, учащиеся ешивы содержались на счет общины или питались у частных лиц. Но Барух не хотел пользоваться чужими харчами; он решил самому зарабатывать свой хлеб. Поэтому, когда иссякли домашние запасы, он время от время уходил в ближайший лес, нарубал дров, на плечах приносил в город для продажи и этим жил. При этом он проявил свои редкие душевные качества Он никогда не говорил покупателю, сколько он просит за свой товар, он брал столько, сколько ему давали. У бедных людей он вообще ничего не брал. Если он узнавал о какой-либо бедной семье, у которой нет дров для отопления или для затопки печи к субботе, он приносил туда вязанку дров и оставлял у двери, а сам исчезал.

Покончив со своей дневной работой, он сразу же возвращался в ешиву и с большим прилежанием брался за учебу. В отличие от других учащихся, Барух ни с кем не дружил в ешиве. Он вообще был мало разговорчив. Поэтому называли его «молчальником». В квартире Барух не нуждался подобно другим ешиботникам, он спал в синагоге.

Два года провел Барух в слуцкой ешиве и вернулся домой в Илю с большим багажом знаний Торы. К этому времени он дал уже обет жить только трудом своих рук. Даже у своего отца он не хотел питаться даром.

Барух решил следовать совету наших мудрецов «Переселяться в места Торы». Поэтому, несмотря на то, что в местечке Идя были крупные ученые, изучавшие Тору с большим прилежанием, и Баруху было по душе то новое, что они вносили в понимание Торы, он все же оставил местечко и отправился пешком в Вильну, — город, славившийся тем, что там усиленно изучают Тору. Хотя Вильна находится недалеко от Или, он добрался туда только через несколько недель. Ему приходилось идти пешком и время от времени прерывать свое путешествие, чтобы зарабатывать на еду и другие нужды.

Вильна произвела на Баруха огромное впечатление как центр Торы и служения Творцу. Но он остался там всего три месяца, потому что ему там трудно было зарабатывать свой хлеб.

Барух хотел жить своим трудом, но при условии, что этим он не лишит заработков других трудовых людей. А это было трудно выполнить. Ему казалось, что к чему бы он ни прикоснулся, он затрагивал этим чужие интересы в таком большом городе, как Вильна. И он решил, что в маленьком местечке ему легче будет зарабатывать на жизнь. Поэтому он сначала отправился в Троки, но жители местечка были все простые люди. Это совсем не было местом Торы. Тогда он начал ходить из местечка в местечко, пока не пришел в Вьязну. Там находился гаон р. Шаул, который отличался своей педагогической деятельностью. Он руководил ешивой, которая в те времена очень славилась.

Недалеко от Вьязны жила вдова, у которой была молочная ферма. Ей нужен был работник для доставки молока, масла и сыра в Вьязну. К ней нанялся Барух помощником. Его обязанностью было доставлять в Вьязну молочные продукты дважды в неделю, раздавать их покупателям, а на обратном пути доставлять своей хозяйке товары для ее лавочки, которую она содержала в дополнение к ферме.

Барух зарабатывал вдоволь. Он смог даже откладывать немного денег, после вычета из своих заработков десятой части на цедака.

Два месяца провел Барух в ешиве р. Шаула, учась с большим прилежанием. Барух был доволен как рош-ешивой, у которого он многому научился, так и своими сокурсниками, учениками ешивы. Большое влияние оказали на Баруха два ученика, — один из Бреста, а другой из Пинска. Еще большее влияние оказал на Баруха старец р. Липа-Вольф, который проживал в одной из городских синагог. Чтобы быть ближе к нему и учиться у него высоким душевным качествам, перебрался Барух в эту синагогу из той, в которой он проживал раньше. На Баруха производили большое впечатление истязания, взятые старцем на себя, и молитвы, которые р. Липа-Вольф читал с огромным душевным подъемом, обливаясь горькими слезами. Барух оставался бы, вероятно, и дальше в Вьязне, где он начал уже осваиваться и чувствовать себя по-домашнему. Но в середине той зимы с ним случилось нечто такое, что сильно отравило ему жизнь.

В один холодный зимний день доставил Барух, по своему обыкновению, молочные продукты вдовы в город и на обратном пути захватил тюк товаров для ее лавочки. Когда он пришел в дом вдовы в деревне, был уже поздний вечер. Он был сильно утомлен и промерз. Отдохнувши и обогревшись Барух помолился маарив, после чего вдова подала ему ужин. Подкрепившись, Барух готовился вернуться в город, чтобы провести ночь в учебе. Вдова же сказала ему:

— Уже поздно, а на улице очень холодно. Переночуй лучше здесь, а утром вернешься в город.

Барух согласился. Вдова приготовила ему постель, и он лег спать, прочтя на сон грядущий кришма с большой сосредоточенностью. Но он не мог уснуть. Помимо его желания и к великому своему ужасу в голову начали заползать недобрые думы. Он вдруг почувствовал, что его одолевает, — этого он еще никогда не испытал, — греховная мысль… Это нагнало на него такой страх, что он поднялся с постели, выбежал на улицу и полуголый начал кататься в снегу. Это должно было быть частью тех мер самоистязания, которым он решил подвергать себя для искупления греховных мыслей, пришедших ему этой ночью в голову. Затем он вернулся в дом, страшно озябший, наскоро оделся и сразу же ушел в город. Было уже за полночь, когда он пришел в синагогу, где он всегда спал. Вместо того, чтобы ложиться спать, он начал читать Теилим с воплем и мольбой. У него болело сердце за то, что он дал себя уговорить переночевать под одной крышей со вдовой и совершить запрещенный «ихуд»; это и явилось причиной появления у него греховных мыслей. Он решил про себя к вдове больше не возвращаться. У него была даже мысль покаяться в случившемся перед старцем р. Липа-Вольфом, но он не мог решиться на это. Для этого он был слишком стыдлив. Теперь Барух должен был искать себе новый источник заработков, и он сразу же нашел его.

68. ТОРА И АВОДА

Барух из Вьязны заинтересовался каббалой. — Хочет поступить в брестскую ешиву. — На приеме у рош-ешивы.

Барух нанялся теперь к поселянину р. Элияу-Шеломо, проживавшему в соседней деревне; он нуждался в работнике, который выполнял бы для него то же самое, что Барух делал у вдовы. Но вместо того, чтобы таскать молочные продукты из деревни в город и на обратном пути товары на плечах, новый хозяин предоставил для этого в распоряжение Баруха лошадь с телегой. На выполнение этой работы требовалось от Баруха потратить два дня в неделю — воскресенье и среду. Остальное время он мог отдать целиком учебе в ешиве, И Барух был бы, наверно, доволен своей судьбой, особенно же тем, что, как казалось Баруху, его хозяин был нистаром. Барух часто находил своего хозяина за книгой, учащего наедине с большим прилежанием. Однако у Баруха появилось желание учить нечто большее, чем один только Талмуд. Его сердце жаждало найти новый путь служения Творцу. Ему попала в руки книга «Аводат-Акодеш», будившая эту жажду Б-жественной страсти в его сердце. Но книга сама по себе его не удовлетворяла. Он как-то прослышал⁴, что в Бресте имеется ешива, руководимая гаоном и цадиком р. Шеломо. Там он, вероятно, сможет найти то, к чему стремилось его сердце. И он отправился пешком в Брест.

Р. Шеломо прославился не только своей ученостью, но также своим особым путем служения Творцу. В его ешиве было шестьдесят учеников, все по возрасту старше Баруха, некоторые — уже женатые, были зятьями на харчах тестя.

Вначале не смел Барух заявляться к самому рош-ешива и признаться ему, что в его ешиву его привлек новый путь р. Шеломо в служении Творцу, о чем он много наслышался. Несколько дней подряд вертелся Барух по ешиве, пока не обнаружил там отдельную комнату, полную книг. Среди этих книг были и такие, о которых Барух до тех пор и не слышал даже. Как изнывающий от жажды, набросился Барух на эти книги. Помимо комментариев на Талмуд нашел Барух также книги по философии, каббале и этике. Теперь Барух смог познакомиться с такими областями науки, о которых ой раньше и понятия не имел. Особое впечатление произвели на Баруха две книги, — книга под названием «Амфоар», автором которой был р. И. Кац, и книга «Решит хохма» — р. А. ди-Видаша. Эти книги открыли ему новый мир. Первая книга научила его тщательно читать текст молитв, разуметь каждое в них слово и каждую букву, четко и ясно произносить их, как это подобает, когда желают, чтобы молитвы достигли «Почетного трона» Всевышнего. Вторая книга учила, как очистить сердце и вырабатывать в себе высокие душевные качества.

До вступления в брестскую ешиву нужно было проходить проверочные испытания у одного рош-ешива по имени р. Хаим-Ури. Барух должен был ждать пока р. Хаим-Ури его проэкзаменует. А пока что он мог послушать лекции и осмотреться в ешиве. Большинство времени проводил Барух в комнате, где находились шкафы и полки, набитые книгами. Он не мог оторваться от них. Комната была небольшая. Там было два окна, одно из них выходило во двор, а другое — в сад. Барух выбрал себе второе окно и сиживал у окна часами подряд, углубленный в ту или иную книгу. Однажды вошел в комнату гаон р. Шеломо в то время, когда Барух сидел там, углубленный в книгу «Решит хохма». Барух не заметил вошедшего гаона, ио тот обратил на него внимание. Вдруг Барух услышал обращенные к нему слова:

— Кто ты, юноша? В какую книгу ты так углубился?

Барух оторвал глаза от книги. Перед ним стоял сам рош-ешива р. Шеломо. Барух вздрогнул. От страха и высокого почтения перед вошедшим у него отнялся язык.

Барух углубленно читал в это время главу четырнадцатую книги, озаглавленную «Раздел Б-гобоязни», где изложен вопрос Б-гобоязни. Там приводятся слова Мехилты по поводу стиха в Хумаше (Ваикра. 9:6): «И сказал Моше: то, что повелел Б-г сделайте, и явится вам слава Превечного». По разъяснению Мехилты, наказал Моше евреям, чтобы они вырвали из своих сердец склонность к плохому и почувствовали страх перед Владыкой мира; чтобы у всех была только одна мысль, — как служить Всевышнему. Ибо «так же, как Он единый во всем мире, так и ваше служение Ему должно быть единственным в своем роде». Об этом говорится в книге «Решит хохма» так: в человеческом сердце имеются два отделения: одно для ейцер-тов и другое для ейцер-ара. Этим объясняется то, что и в добрых делах человека участвует ейцер-ара. Это то «идолопоклонство», которое имеется в каждом человеческом сердце. Поэтому человек должен очищать свою душу, целиком вытравить ейцер-ара из своего сердца. Тогда служба человека Творцу будет целиком под господством ейцер-тов'а. Эти слова повлияли на Баруха так сильно, что он почти не воспринял слова, обращенные к нему гаоном и цадиком.

Когда он несколько пришел в себя, он ответил рош-ешиве на его вопросы. Он сказал ему, кто он и какая книга так увлекла его. Р. Шеломо больше ничего не сказал и вышел из комнаты. Барух находился весь день под впечатлением встречи с гаоном, о котором он так много слышал, но не видел раньше.

Вечером Баруха ждал новый сюприз. Шамеш ешивы р. Авраам-Шаул отозвал Баруха в сторону и передал ему приглашение рош-ешива прийти к нему в его кабинет, но это должно быть сделано незаметно. Барух был поражен.

Когда он пришел в комнату р. Шеломо, начал гаон его расспрашивать о его знаниях в Талмуде, насколько он эрудирован в Гемара, Раши и Тосефот, и тут же проэкзаменовал его по нескольким трактатам. Барух чувствовал, что р. Шеломо остался им доволен. После этого начал р. Шеломо расспрашивать Баруха, как он живет, получает ли он помощь из общей ешиботской кассы, или же он «ест дни» у местных жителей. Он хотел также знать, где он квартирует. Барух сообщил ему, что он живет трудом своих рук, а квартирует он в ближайшей синагоге. Одновременно он рассказал гаону и о том, что привело его в Брест. Он прибыл сюда изучать Тору, а также искать йовый путь служения Творцу. А пока что он взял на себя по собственной инициативе обет самоистязания и подвергал себя лишениям. Каждый день он в течение ряда часов «справлял уединение», блуждая по полям и лесам, смотря на небо и проливая слезы. Гаона это заинтересовало. Барух продолжал:

— Полгода, — сказал Барух, — я изматывал себя различными видами истязаний, не переставая при этом усиленно изучать Тору. В ешиве р. Шаула в Вьязне я был во второй, старшей, группе, хотя я был там самым молодым Но этого было недостаточно, чтобы удержать меня там. Что-то мое сердце не было спокойно. Меня тянуло к новому пути служения Всевышнему. В Вьязне я не мог найти покоя для моей души.

И чтобы быть лучше понятым своим собеседником, Барух продолжал:

— Мне попалась в руки кййга «Мар'от Элоким». Стоило мне только заглянуть в нее, как меня охватила оторопь. Я почувствовал, что в этой книге открываются великие тайны, но не мог обнаружить их. Мне было от этого очень больно. С другой стороны, я и боялся слишком вникать в эти тайны, быть может, я недостоин этого. Тогда я дал обет подвергать себя новым лишениям; я постился и «справлял галут». Я хотел этим очистить мои мысли от малейшего намека на грех и тем самым подняться на требуемую высокую ступень, чтобы быть в состоянии воспринимать тайны этой книги.

Барух рассказал также, что несмотря на все его старания, он так и не смог проникнуть в самую суть скрытого смысла эти книги. В Вьязне у него были два товарища, ученики ешивы. Он им Доверился и хотел, чтобы они втроем докопались до тайн этой книги. Но оба его друга сразу же утомились и не пожелали заниматься больше этим. Он же возгорелся еще большей страстью к этой книге и решил про себя искать учителя, который помог бы ему одолеть ее, который ввел бы его в самую суть содержащихся в ней тайн.

Барух замолчал. Он взглянул на гаона, как бы желая знать, не сболтал ли он лишнее.

— Продолжай, продолжай, — ободрил его р. Шеломо с дружелюбной улыбкой.

— Я услышал о ешиве в Бресте, — продолжал Барух. — Я слышал также и о Вас, рабби; я слышал о том, что у Вас можно научиться всему тому, что мое сердце и душа так жаждут знать. Поэтому я оставил Вьязну и пешком пошел от местечка к местечку, пока не добрался сюда. В пути я заболел. Но и это не помешало мне продолжать мое путешествие. Теперь я, слава Б-гу, в Вашей ешиве, рабби, и жду удобного момента научиться у Вас Вашему пути служения Творцу. Я не смел сам явиться к Вам лично с этим вопросом, пока не удостоился Вашего вызова.

69. УЧИТЕЛЬ И ЕГО УЧЕНИК

Рош-ешива приближает к себе Баруха. — Самоистязания Баруха. — Учитель и его ученик.

В то время, как Барух изливал свою душу перед р. Шеломо, рош-ешива не спускал с него глаз. Было очевидно, что рош-ешива сильно заинтересовался этим юношей. Барух сам чувствовал, что гаон как бы пронизал его насквозь, смерив его с ног до головы и заглянув в самую глубину его души. Но посчитает ли его гаон достойным быть его учеником и изучать с ним тайные предметы? Барух чувствовал, что его судьба находится как бы на чаше весов. Это его так взволновало, что он расплакался. Слезы явились сами собой, как бы из самой глубины его души.

— Что же ты плачешь? — участливо спросил его р. Шеломо. — Ты пришел ведь туда, куда хотел, и находишься на правильном пути служения Творцу.

Баруху хотелось продолжить свою исповедь. Ему хотелось добавить, что ему не хватает еще совершенства, не хватает знаний, а следовательно, — и нужной уверенности в себе и стойкости. Он нуждается в хорошем руководителе, таком, как р. Шеломо, в которого он очень верит. Все это он хотел сказать, но не смог. Его сердце было переполнено, и его душили слезы. Больше он не мог вымолвить ни единого слова, и он замолчал.

Р. Шеломо задумался. Помолчав минутку, он сказал Баруху, чтобы он явился в его комнату завтра после молитвы маарив. Барух вышел из комнаты р. Шеломо через заднюю дверь. Никто не должен был знать о том, что он был на приеме у цадика.

Выйдя от гаона, принял на себя Барух обязательство поститься трое суток в соответствии с численным значением букв в слове «хесед» (милость, а именно: хет — 8, самах — 60, и далет — 4, всего 72 часа). Величайшим его желанием было, чтобы Всевышний оказал ему милость и наделил его симпатией в глазах гаона. Он обязал себя также все эти трое суток не спать и ни с кем не разговаривать. Ночь он провел в синагоге, где он квартировал, в изучении Торы и в молитве. Он почувствовал большую слабость во всем теле, сам не зная отчего, ибо посты не были для него новинкой, как и лишения вообще. Он привык также к тяжелой работе, которой он жил. С наступлением утра бн помолился ватикин и вышел на улицу отдохнуть немного. Весь день он также провел в изучении Торы и в молитве. Все это должно было служить подготовкой к тому, что ему предстояло услышать от р. Шеломо, готов ли гаон сделать Баруха своим учеником.

В дальнейшем, когда он рассказал р. Шеломо о том, как он провел эти три дня поста, он вспоминал:

— Когда я начал «справлять хацот», я чувствовал, что мое сердце замкнуто. После длительного приложения больших усилий и большого напряжения, я почувствовал, что наконец-то мое сердце раскрылось и готово служить Творцу. Но с этого момента меня начали одолевать дурные мысли; мне представлялись ужасные картины, не виденные мною раньше во всю мою жизнь. Все мои старания отделаться от этих наваждений, от дурных мыслей и страшных представлений, не помогли. Тогда я взмолился Всевышнему и начал просить Его освободить меня от дурных мыслей и видений, и я выкрикнул в отчаянии: «О Владыка мира!». Это помогло. С этого момента я освободился от недобрых мыслей и видений и «справил хацот» в рыданиях. И это в конце концов действительно облегчило мне сердце.

После маарива шамеш сделал Баруху знак, что пришло время втихомолку вновь явиться к рош-ешива в его комнату.

Сердце Баруха сильно билось. Но он чувствовал себя ободренным, когда он увидел улыбающееся лицо цадика. Р. Шеломо разговаривал с ним сердечно, как отец со своим сыном. Прежде всего хотел р. Шеломо знать, какие главы в книгах «Аводот акодеш» и «Решит хохма» он изучил. На это Барух ответил, что в «Решит хохма» он прошел раздел Б-гобоязни и дошел до четырнадцатой главы. В «Аводот акодеш» он уже прошел все 44 главы второй части. К этому он добавил, что очень старался понять все, что читал, но еще очень многое осталось для него непостижимым, многое оказалось выше его понятия.

Р. Шеломо спросил его:

— Теперь скажи мне, разве в силу того, что изучают несколько глав из «Аводот акодеш» и из «Решит хохма» нужно заняться постами и самоистязаниями? Кто тебе разрешил это? Наши мудрецы говорят ведь: «Приобрети себе учителя», для того, чтобы никто ничего не делал только собственным умом. Ибо и такие вещи, как посты и самоистязание, — это часто как раз и есть проделки ейцер-ара, который хочет этим мешать человеку упорно заниматься Торой; он хочет, чтобы подвергающий себя лишениям и ишущий совершенства Б-гобоязненный человек начал смотреть на себя, как на цадика.

И р. Шеломо продолжал:

— На этот раз я не заставлю тебя нарушить свой обет поститься 72 часа подряд. Но в дальнейшем ты не должен поступать таким образом без разрешения опытного раввина.

— Хазал, — объяснил он Баруху, — говорят о «ейцер-ара», что он большой мастер уговорить человека не выполнять воли Творца. Каждого человека пытается «ейцер-ара» соблазнить, склонить на совершение проступков соответственно его степени набожности и его путей служения Творцу. Поэтому в любом таком пути служения Творцу кроется некоторая опасность что-либо напортить именно этим путем, как бы совершенен он ни был.

Из этих слов гаона Барух мог заключить, что р. Шелойо знает все Святым Духом. Р. Шеломо говорил так, как если бы он точно знал о том, что он, Барух взял на себя обет поститься и подвергать себя лишениям, хотя никто не мог сказать гаону об этом. И вообще все выглядело так, будто гаон читает все мысли Баруха; будто ему известна даже старая история с вдовой в Вьязне.

Но р. Шеломо не оттолкнул его от себя, а сделал следующее заключение:

— Твоя стойкость при встретившемся тебе испытании в доме вдовы и вообще твое правильное решение оставить там место работы привели к тому, что Верховное судилище постановило пробудить твое сердце желанием служить Всевышнему верным путем.

Барух выслушал эти слоова, как очарованный. Значит, он достиг своей цели?

Цадик продолжал:

— Теперь все зависит от того, готов ли ты согласиться с условиями, которые я поставлю тебе, чтобы я, с Б-жьей помощью, мог заниматься с тобою и учить тебя, как служить Творцу. Условия эти следующие: учить и молиться всем сердцем искренне; вести себя скромно. Главное же мое условие, — это, чтобы никто не знал, что я учу тебя чему-то. Чтобы по тебе не было заметно, что ты находишься со мною в каких-то особых отношениях.

— Я обязуюсь выполнить все эти условия, — с горячностью сразу же согласился Барух.

В ешиве р Шеломо было заведено, что если кто-либо из учеников был удостоен чести быть вызванным к гаону и беседовать с ним, все ученики от мала до велика поздравляли такого счастливца традиционным «мазал-тов» при его выходе из комнаты гаона, и взамен должен был осчастливленный приемом у гаона передать то новое, что имел счастье услышать от рош-ешива. Такая честь быть вызванным в комнату гаона выпадала на долю избранных очень редко В ешиве были ученики, проучившиеся там уже много лет, а этой чести все еще не удостоились.

Хотя второе посещение Барухом гаона следовало хранить втайне, как и первое, все же об этом дознались в ешиве. Как только Барух вышел из комнаты р. Шеломо, его окружили ешиботники и поздравили сердечным мазал-тов. Барух опешил. Он не знал, что сказать. Ученики требовали от него пересказать им услышанное от гаона. Барух растерялся.

Самым важным из учеников ешивы был иллуй Шемуель-Гедалья из Пинска О нем говорили, что р. Шеломо несколько раз удостоил его чести прочитать «пилпул» перед остальными учащимися.

Другим важным учеником был Ехиель-Гершон Барух хорошо помнил, как этот ученик вышел когда-то из комнаты р. Шеломо и как все поздравляли его. Все ешиботники собрались тогда вокруг Ехиель-Гершона и прослушали лекцию, только что услышанную им от учителя.

Теперь, следовательно, должен был Барух передать то, чтр он сам слышал от р. Шеломо Что же ему делать?

Вообще казалось всем учащимся очень странным, то, что он, Барух, самый младший из них и к тому же недавно пришедший в ешиву, уже удостоился чести быть на приеме у рош-ещива! При этом рассказали Баруху, что всего было до этого только несколько таких случаев, когда р. Шеломо зазывал к себе новых учеников. Однажды это случилось со скромным парнишкой, который, что называется, прятался от людей. Когда он вышел из комнаты р. Шеломо, он был уже совсем другим человеком. Узнали, что он круглый сирота. Его отец был известным цадиком. Этот паренек стал впоследствии одним из важнейших учеников ешивы.

Втрой раз это случилось с ешиботником, не отличавшимся своим хорошим поведением. Он был обжорой и заносчивым, к тому еще вспыльчивым и вралем. Но он был очень способный. Этот ученик целиком изменился к лучшему после посещения р Шеломо.

От всех этих рассказов Баруху стало не по себе.

70. НОВЫЙ ПУТЬ БАРУХА

Барух взялся за изучение своих недостатков. — Новый путь Баруха.

Барух оказался в затруднении. Ему нельзя было рассказать правду о своем посещении рош-ешива, — неправду же он тоже не хотел говорить. Он минутку подумал, а затем рассказал не отстававшим от него ешиботникам, что после того, как он узнал о праведности и образе поведения р. Шеломо, у него появилось желание покаяться ему в совершенных им когда-то грехах. После больших стараний ему удалось быть допущенным на прием к гаону, и он услышал от р. Шеломо слова из области этики о душевных качествах скромности и правдивости, — и то и другое является подготовкой к правильному служению Творцу. При этом Барух пересказал им некоторые мысли, которые вычитал в книгах «Решит хохма» и «Аводат акодеш». Это произвело на слушателей большое впечатление. Таким образом, Барух не говорил неправды и в то же время не раскрыл им тайны, что цадик взялся учить с ним в отдельности.

Вернувшись в синагогу, в которой он квартировал, Барух повторил про себя все, что он услышал oт p. Шеломо, и пришел к выводу, что именно сейчас он должен проявить скромность и сторониться неправды. Он заключил из слов р. Шеломо, что он, Барух, еще не совсем чист от чувства заносчивости и неискренности. Барух еле мог постигать, как это могли остаться в нем высокомерие и ложь после того, как он подверг себя стольким постам и лишениям. Поэтому он начал самого себя распекать и обзывать вралем и заносчивым, обливаясь при этом слезами. Слезы свои он собрал в ладони и промыл ими лицо. Это должно было означать, что этим он смывает с себя следы, оставленные грехами на лбу и лице.

Барух следовал путем моралистов того времени и более ранних периодов. Он слышал об этом еще от своего старшего брата Залман-Лейба, моралиста. Он слышал также о старом паруше р. Залман Хаим-Шраге, который провел 70 лет отшельником, что, когда он «справлял хацот», он обливался слезами; эти слезы он собирал и мыл ими свое лицо.

Дедушка Баруха, цадик р. Исраель-Элье, рассказал ему, что еще совсем юнцом был р. Залман-Хаим-Шрага уже парушом и почитался всеми святым, и хотя паруш стал затем глубоким старцем, он выглядел шестидесятилетним человеком; дедушка Баруха объяснял это тем, что когда смывают греховные пятна, то и столетний старец может. выглядеть намного моложе своих лет.

Трехсуточный пост, которому подверг себя Барух, оканчивался в пятницу под субботу, в которой читают главу из Хумаша под названием «Бехукотай». Хотя пост ослабил его, Барух все же всю ночь с четверга на пятницу провел в учебе с большим прилежанием. В пятницу он сделал все приготовления к святой субботе. Прочел полагающийся на эту неделю раздел Хумаша, «дважды оригинал и раз в арамейском переводе». Он сделал это с большим энтузиазмом и сосредоточенностью. По нему не было заметно, что он все это делает после трех суток поста.

У р. Шеломо было заведено, что каждое полугодие он выбирал одного из вновь прибывших в ешиву учеников обслуживать себя дома. Этот ученик ночевал в доме рош-еши-ва и столовался у цадика. В следующее воскресенье объявили Баруху, что он оказался избранным со стороны р. Шеломо для этих услуг в течение полугода. Во вторник ему уже следовало быть в доме гаона.

Можно себе представить, как Барух чувствовал себя польщенным этим отличием. Но его мучила мысль о том, как он сумеет избежать необходимости питаться за столом гаона по примеру других обслуживавших его ранее учеников. Ведь он решил про себя не кушать за чужим столом и жить только трудом своих собственных рук. Этот вопрос очень его мучил. Он не знал, что именно от него потребует р. Шеломо.

В тот вторник утром помолился Барух первым миньяном, а затем пришел в дом рош-ешива, готовый выполнять все, что ему прикажут. Р. Шеломо заканчивал свой дневной урок Мишнайот и Гемара, которые он изучал сам. Пришло время завтрака. Но р. Шеломо не приглашал Баруха ic столу. Это доставило Баруху радость; это выводило его из затруднения. Ему не пришлось делать такое, что было против его желания.

Теперь смог р. Шеломо выполнить свое обещание учить с Барухом то, что ему так хотелось изучать, и делать это таким образом, чтобы никто об этом не знал. То, что Барух находился в доме гаона, было, по всей видимости, весьма обычным явлением, — обслуживали гаона и многие ученики до него.

Р. Шеломо изучал с Барухом много книг, особенно таких, которые трактуют вопросы служения Творцу, — вопросы морали и хороших душевных качеств.

У Баруха была отложена малая толика денег, заработанных им до его прихода в Брест. Даже после того, как он отсчитал десятину на цедака, у него все еще осталось достаточно денег на самые неотложные нужды на длительное время. Поэтому у него не было забот о том, чем он будет жить. Барух любил уединение. Он остерегался также сказать с кем-нибудь лишнее слово. Зато он учил в голос. Он был благословлен приятным голосом. Когда он учил, его было слышно во всей синагоге. В учебе любил Барух все выговаривать точно и ясно. Слова, сказанные великими таннаим и амораим, были для него словами живых людей, стоящих тут же перед ним во всем их величии и беседующих с ним. Слова и мнения каждого из них он передавал в точности так, как если бы они произносились самими авторами. Люди часто останавливались и с глубоким интересом прислушивались к тому, как Барух учит и при этом дискутирует с мудрецами Талмуда.

За домом р. Шеломо находился сад. В этот сад забирался Барух каждый день на час-другой и в уголочке предавался уединению. Баруху было бы милее справлять эту отрешенность от мира сего в поле или в лесу. Но этого он не мог делать. Ему приходилось оставаться в доме гаона или вблизи него на случай, если он понадобится. Но вскоре Баруху представилась возможность действительно проводить время в потехе и в лесу. Это было в то время, когда р. Шеломо взял его с собой на свадьбу своей племянницы, дочери младшего брата, р. Хаим-Исраеля. Этот р. Хаим-Исраель был зятем богатого посессора, имение которого находилось на расстоянии около 30 верст от Бреста. Р. Хаим-Исраель находился еще тогда на полном иждивении своего тестя, и проводил время в изучении Торы и в молитве. В зятья себе выбрал р. Хаим-Шеломо иллуя Шемуель-Гедалью, одного из учеников р. Шеломо. На свадьбу поехали р. Шеломо и некоторые из его учеников, в том числе и Барух.

Десять дней провел р. Шеломо в имении тестя своего брата. В эти десять дней имел Барух возможность быть ближе к Б-жеским творениям, так им облюбованным. Целые часы проводил он в поле и в лесу. Баруха охватывал большой восторг, когда он после обеда уходил в поле и добирался до мест, где он мог восторгаться чудесами природы. Он шел на гору, откуда он мог обозревать весь ландшафт и видеть все на целые мили вокруг. Могучие леса тянулись вдаль на сколько его глаз мог видеть. Внизу под горой протекал бурный ручеек. Шум бурлящей воды вылился для него в песню, которую, казалось, распевали сонмы ангелов.

71. ЧЕЛОВЕК И ВСЕЛЕННАЯ

Барух сливается с Природой. — Чему научил его учитель по вопросу мироздания. — Дни месяца элул и «дни трепета».

Баруха охватил чрезвычайный восторг. Хвалите Творца, все земные творения! — воскликнул он восхищенный. Он не мог оторваться от красоты наблюдаемой им природы. Он совершенно забыл, что ему нужно вернуться к своему учителю и обслуживать его. Удивительным был заход солнца. Одновременно охватил Баруха страх с наступлением сумерек. Природа меняла цвета и характер. Барух стал, как прикованный к месту. Вдруг над головой Баруха раскинулось темнеющее небо с его мириадами искрящихся звезд. Луна, как царица, выплыла плавно в окружении звезд и залила весь земной шар своим серебряным светом. Вместо грусти, навеянной приближением сумерек, возбудила теперь луна радость у Баруха, — радость, которую он до этого во всю свою молодую жизнь еще не испытал. Это была радость, вызванная Б-жьими творениями, самим Б-жеством в Его творениях.

Баруху не было нужды напомнить, что уже время молиться маарив. Молитвы сами изливались у него от полноты чувств, как сказано: «Все мои члены взовут к Тебе, о Б-же!». Когда Барух дошел до известного стиха: «Слушай, Исраель, Б-г чаш, Б-г единый», он произнес эти слова в таком экстазе и так сосредоточенно, как если бы он сам был частью этого «Единого», которого он теперь осязал совсем по-особому. Он тянул слово «Единый», Его голос выбрировал в мировом пространстве и наполнил его. Возглас «Единый» перекатывался через горы и долы, через поля и леса, слился с пением журчащей речки под горой и превратился в песнь всей вселенной, возносясь все выше и выше, пока не достиг искрящихся в вышине звезд и серебряной луны, растекаясь, как бальзам, и вливаясь во все Б-жеское творчество.

Барух замолчал, как будто от избытка чувств он потерял речь. И тогда только донеслось до него издалека эхо его собственного возгласа «Единый». И вновь это эхо было воспринято горами и долами, полями и лесами, реками и скалами, деревьями и травами, всеми неживыми и живыми существами, включая самого Баруха. Все слилось в этом «Единый», все стало частью стиха: «Вся земля полна славы Его». Святой трепет охватил Баруха. Он принял это за признак того, что его голос был услышан на небесах и что оттуда' от самого Трона Славы вернулось к нему эхо слов «Б-г единый», как ответ на его молитву.

Когда поздно ночью вернулся Барух в посессию, он чувствовал себя как бы другим человеком, более очищенным, более возвышенным; впечатления того вечера он не забыл во всю свою жизнь.

В то лето Барух многому научился от гаона р. Шеломо. В ешиве он изучал Гемара и комментарии, аур. Шеломо — мораль и образ поведения, — пути служения Творцу. Все, что qh изучал, старался Барух также и выполнить. Главным у него было соблюдение мицвот, — не теория, а практика важна.

С наступлением месяца элул прекратились по-обычному лекции в ешива. С тех пор и до йом-киппура ученики занимались главным образом вопросами, связанными с Б-гобоязнью и служением Творцу. Многие ученики постились, «справляли хацот», были заняты в основном самоанализом, моралью и покаянием. Для Баруха это было удобным моментом еще больше отдаться изучению науки о морали и улучшению душевных свойств. Он использовал это время также для уединения в поле и в лесу. С того времени, когда Барух побывал вместе со своим учителем в посессии тестя брата гаона и почувствовал там значение творения Б-жьего, он проникся еще большей страстью и еще большей любовью к природе. Великое «открытие», сделанное им в тот знаменательный вечер в посессии, оставило его под таким впечатлением, что он теперь, в дни элула, начал чаще уходить за город, чтобы провести время в поле и в лесу, наедине с природой, чувствуя, что этим он становится ближе к Создателю вселенной.

По тому, что он изучал у р. Шеломо, Барух получил точное представление о всем мироздании. Все, что создано Всевышним, учил его р. Шеломо, делится на «небесное воинство» и «земное воинство», каждое из которых в свою очередь подразделяется следующим образом: «Нижний мир» делится на четыре «царства» — неодушевленное, растительное, животное царство и царство человека, наделенного даром речи. Каждое из этих четырех «царств» имеет свою особую «душу», — животворящую силу, которая поддерживает его существование. Эти четыре «царства», составляющие вместе «Земное воинство», очевидно, не одинаковы по степени развития. Одно царство возвышается над другим, менее развитым. Растения выше неживой природы, а животные выше растений. Человек выше всех. То, что стоит выше на этой лестнице, называют «верхним», а то, что находится на более низкой ступени, — «нижним». Задачей «нижних» творений является обслуживание «верхних» творений. Другими словами, — верхние творения питаются более низкими творениями. Так что, растения питаются почвой, а лишенные дара речи животные — растениями. Человек питается бессловесными животными. Конечная цель мироздания: — творения высокой степени должны пользоваться услугами творений более низкой степени.

Эти четыре «подразделения» всего сущего имеют каждое свою собственную, ей одной: свойственную «душу», которыми они резко различаются между собою. Эти «души» коренятся в одном только Всевышнем, Едином и Единственном, не имеющем ни начала ни конца, нет для Него ни «верхних» и ни «нижних» творений, — их ступени развития относятся только к занимаемому ими положению в мироздании. Неживая материя имеет «душу» неодушевленного создания, а растение имеет «душу», соответствующую растительному царству. То же касается и отношения между животным царством и человеком. Это означает, что наивысшей является душа человека.

Для Баруха все это было новизной, открывшей ему глаза. Теперь он во всем видел часть мироздания и всюду видел мудрость и могущество Всевышнего. Он чувствовал во всем «частицу Б-жества свыше». Солнце во всей своей силе и луна со звездами во всей их величественной красоте вызывали у Баруха то же очарование, что и червяк, ползущий по земле, и муравей, строящий собственные свои миры. Все говорило о «Б-жественных творениях» и «чудесах Творца». Во всем Барух видел душу и у всех он учился любить Владыку мира и бояться Его.

Время было уже вторая половина месяца элул. Барух ушел в поле, чтобы уединиться. Он очутился на поле, с которого хлеб был уже убран. Здесь и там валялись отдельные колосья. Кое-где лежал забытый сноп. Несколько дальше находился сад, фрукты которого также были сняты уже с деревьев. На траве под деревьями валялись не подобранные яблоки и груши, подвергаясь гниению. Сердце Баруха наполнилось печалью. Мир находился на грани между уходившим старым годом и наступающим новым. Мир должен был обновиться. Двадцать пятого элула, по словам Xазал, был сотворен мир Всевышним. Таким образом, рош-ашана, — это шестой день мироздания. В этот день был создан избранник всех творений — человек. Если старый год проводят с печалью, то новый год следует встречать радостно.

Углубленный в свои думы, не заметил Барух, как молнии начали вдруг прорезывать темные тучи, которые заволокли небо Прогремел гром, и начал лить дождь. Баруха не пугали громы и молнии, и его не беспокоил дождь. В громе он слышал голос созидания, а в молнии он видел отсвет самого Б-жества. Вскоре тучи раскололись, и показался край синего неба. Солнце начало сиять сквозь тучи. Против солнца, там где тучи еще нависали, появилась по всему небосклону огромная радуга во всей своей величественной и таинственной красе. С большим почтительным трепетом и экстазом произнес Барух полагающуюся бераха над радугой. Баруха пронзила мысль о том, что вообще-то человек подобен дереву в поле. У него свое время процветания, свое время ношения плодов и сохранения равновесия, а затем и свое время стареть. Человек явился у Баруха частью всего Б-жественного мироздания.

Когда наступили «дни трепета», чувствовал себя Барух уже будто он сам был частью всего величественного мироздания и не малозначительной частью… Молитвы дней рош-ашана и йом-киппур сами изливались из его сердца. Его душа нашла свое полное выражение в этих молитвах. Исчезла материя, он был весь — дух.

72. БАРУХ ЖЕНИТСЯ

Тайна Баруха раскрыта и он оставляет Брест. — Барух знакомится с нистаром в Смелс. — Свадьба Баруха.

«Дни трепета» прошли. После праздника суккот Барух должен был оставить дом р. Шеломо. Его обязанность обслуживать гаона пришла к концу; в дальнейшем его место должен был занять другой ученик.

После праздников пришлось Баруху искать себе и новый источник заработков. Несколько раз в неделю Барух выходил на базар, чтобы переносить грузы и выполнять другие тяжелые работы. Одновременно он с еще большим упорством занимался в ешива и тайно изучал те предметы, которые преподавал ему р. Шеломо. Барух отдавался теперь все больше изучению каббалы. Для того, чтобы никто об этом не узнал, он перестал ночевать в синагоге, где люди могли приметить, чем он занимается, нанял себе частную квартиру и там проводил ночи над изучением тайной науки. Его квартира находилась в комнате под крышей, где никто не подсматривал за ним и за тем, что он делает. Барух мог быть уверен, что все считают его спящим ночью; на деле же он сиживал часами и изучал каббалу. Так прошла зима. В месяце адар, однако, положение изменилось. В том же доме, где Барух квартировал под крышей, нанял себе комнату также другой ешиботник. Барух не подозревал, что у него есть сосед.

Однажды, в середине ночи, когда Барух, как всегда, сидел углубившись в книгу каббалы, он вдруг почувствовал, что он в комнате не один. Подняв глаза, он увидел ешиботника, своего соседа по квартире. Тот с удивлением смотрел на Баруха: он проник в его тайну. Барух растерялся. Он быстро закрыл книгу и пытался сделать вид будто ничего не произошло. Но было уже поздно. Тайна раскрылась.

Барух, для которого это было, по-видимому, жизненно важно, начал умолять товарища поклясться, что он никому не выдаст его тайны. Тогда объявил ему ешиботник, что он не вправе дать такую клятву. Он специально проник в помещение Баруха, чтобы узнать, что он тут делает, и не по собственной инициативе, а по поручению остальных учеников ешивы. При этом выяснилось, что с тех пор, как Барух перебрался из синагоги на эту квартиру, начали в ешиве поговаривать о том, что наверное он скрывает какую-то тайну. Тогда решили ешиботники, что нужно узнать, что именно делает Барух в своем укрытии. Бросили жребий, который выпал на этого ешиботника проследить за Барухом. С этой целью он перебрался жить в этом доме вместе с Барухом, обусловив с хозяином квартиры не рассказывать Баруху о новом квартиранте.

Убедившись, что его товарищ обязан передать пославшим его ешиботникам о том, что он сейчас узнал, потребовал от него Барух дать ему срок три дня на обдумывание и решение, не следует ли ему, Баруху, самому обо всем рассказать. На самом деле Барух искал возможность переговорить об этом с р. Шеломо. В ешиве не знали еще, что Барух взялся за изучение каббалы не по собственной инициативе, и не собственными силами. Это обещание ешиботник дал ему. Когда Барух переговорил о случившемся со своим учителем р. Шеломо, тот решил, что пришло время для Баруха оставить Брест.

Опять начались для Баруха недели и месяцы странствования. Он шел пешком из города в город и из одного местечка в другое. Всюду, куда бы он ни попал, он находил себе какую-нибудь работу и жил своим трудом. Одновременно он тайно изучал каббалу. В своих странствованиях встречался Барух со многими гаоним, цадиким и просто нистарим, «справлявшими галут». Он сам стал одним из них. У каждого была своя цель в жизни. То же самое было теперь с Барухом.

После долгих мыканий пришел Барух в Смелу. Там ой, по своему обыкновению, забрался в синагогу, изучал Тору и питался остатками своих прежних заработков. В этой же синагоге проживал странник, на которого Барух обратил внимание. Баруху было известно, что этот странник побирается милостыней по домам. Но он чувствовал, что он является нечто большим, чем попрошайкой.

Баруху нужно было уже побеспокоиться о заработке. Поэтому он купил себе тележку, пилу и топор. Он выходил в лес, нарубал дрова и на тележке доставлял их в город на продажу. Поскольку время было летнее, спрос на дрова был не велик; Барух складывал дрова в запас недалеко от синагоги, а когда пришла зима, у него был наготове товар для продажи вязанками.

Была середина зимы. Поздно ночью пришел этот странник в синагогу, и Барух заметил, что он забрался в уголок и плакал. Это не было обычным явлением у этого еврея, Барух подошел к нему и спросил, что его печалит. Еврей рассказал ему, что здесь в городе умер сегодня печник р. Иосеф-Авраам. При этом открыл ему еврей, что этот печник был нистаром. Он был великим цадиком и каббалистом. У него был обычай, — сказал странник, — никогда не оставлять ни одной монетки с одного дня на другой. Все, что ему удавалось сэкономить от своих малых заработков, он целиком отдавал на цедака, и делал он это скрытно.

— Этому нистару, — продолжал странник, — было 58 лет. Он оставил вдову и единственную дочь. Нужда у них вопиющая. Окна выбиты, никогда не хватало денег на их остекление. Холод в доме страшный, нечем купить вязанку дров. Хлеба тоже нет. В городе считают их настолько никчемными людьми, что никто не обращает на них внимания.

Из слов странника понял уже Барух, что перед ним нистар. Впервые он спросил его, как его зовут.

— Меня зовут Нахум-Аарон-портной, — был ответ.

Барух изучал тогда «Зоар». Он наткнулся там на весьма трудное место. Теперь он без всяких «церемоний» выразил желание, чтобы этот еврей, р. Нахум-Аарон-портной, объяснил ему этот трудный отрывок в Зоаре. Р. Нахум-Аарон не дал себя упрашивать и объяснил Баруху непонятое им. Барух был в восторге. Он уже знал, что перед ним не просто нистар, а великий каббалист. Теперь было у Баруха, что сказать нистару о вдове и ее дочери.

— Вы знаете ведь, р. Нахум-Аарон, что у меня заготовлены дрова про запас. Прежде всего давайте отеплим их домишко.

Они взвалили себе на плечи по вязанке дров и пошли к дому вдовы и сироты. Дом оказался настоящей развалиной. Р. Иосеф-Авраам-печник прожил там 30 лет.

В течение семи дней траура ходили туда р. Нахум-Аарон и Барух каждый день молиться. С большим трудом им удавалось собирать миньян для коллективной молитвы и чтения кадиш. Живущие по соседству евреи не очень-то охотно собирались сюда на молитву. Что для них значил Иосеф Авраам-печник! Открыть всем, что он был нистаром, запретил р. Нахум-Аарон даже после кончины печника.

Между тем завязалась тесная дружба между Барухом и нистаром р. Нахум-Аарон-портным. Они начали учить вместе, и так продолжалось всю зиму. Однажды заметил р. Нахум-Аарон Баруху:

— Дочь вдовы печника нужно было бы выдать замуж. Я считаю, что ты и есть ее настоящий суженый.

Барух согласился, и вскоре была справлена свадьба. Барух выбрался с женой и тещей в ближайшую деревню. Ему не трудно было подыскать себе заработок. Занимаясь столь значительное время рубкой и продажей дров, начал теперь Барух также торговать дровами, и ему с самого начала повезло. Он начал уже приобретать целые лесные участки, а затем арендовать леса и поля. Барух разбогател и раздавал большие суммы денег на цедака. Он принял меры, чтобы в деревню перебрались на жительство и другие евреи. Каждого из них он обеспечивал заработками. Он следил также за удовлетворением их духовных потребностей и учил с ними Тору.

Со временем построил там Барух синагогу и посадил туда десять евреев, освобожденных от всяких работ и забот; все нужды этих десяти батланим и их семей полностью обеспечил Барух. Все знали уже какая добрая душа у этого Баруха. Знали также, что он крупный ученый. Втайне осталось только, что он к тому еще и каббалист и что он продолжает заниматься каббалой.

Барух, или р. Барух, как теперь звали уже его, был, пожалуй, единственным нистаром, бывшим к тому же очень богатым человеком. Он построил большой дом для проезжих, куда часто заявлялись также нистарим с особыми поручениями к р. Баруху.

В то время приобрел мировую известность р. Иоел Баал-Шем из Замоща, ученик и последователь р. Элияу Баал-Шема из Вирмайзы. Нистар р. Нахум-Аарон-портной, который был частым гостем у р. Баруха, был близок к р. Иоелу и много рассказывал Баруху о нем. Р. Барух решил про себя посетить р. Иоела Баал-Шема и ближе с ним познакомиться.

73. СЛУЦКИЕ ФАНАТИКИ

Барух посещает р. Иоела Баал-Шема из Замоща. — Перебирается жить вблизи Слуцка. — Его примечательная ешива. — Слуцкие фанатичные ревнители. — Влияние Баруха.

Решив посетить Баал-Шема из Замоща, р. Иоела, начал р. Барух Вьязненский готовиться в путь. Прибыв в Замощ, остался там Барух целых шесть месяцев. Когда он вернулся в свое имение, сразу было заметно, что он охвачен особой жизнерадостностью; было видно, что он очень доволен поездкой.

Р. Барух начал еще больше заниматься каббалой и втянул в эту тайную науку также и своих десять «батланим», живущих на его иждивении у синагоги его имени.

Прошло десять лет с тех пор, как р. Барух совершил свою поездку в Замощ к Баал-Шему. Все эти годы был р. Барух связан с учениками Баал-Шема, странничавшими по еврейским городишкам и местечкам как нистарим. За это время стал р. Барух знаменитым каббалистом.

Вдруг объявил р. Барух, что он намерен оставить свое имение, в котором он прожил пятнадцать лет и построил там еврейское поселение. Он продал все свое недвижимое имущество, одарив своих батланим домами и садами. Большие суммы денег он пожертвовал важнейшим еврейским организациям ближайшего города Смела. Когда все было здесь обеспечено по его желанию, он с семьей выбрался из имения, устроившись в другом имении на расстоянии около десяти верст от города Слуцка. Там он себе построил синагогу и ночлежный дом для странников. Через несколько месяцев у него уже были другие десять батланим, обеспеченные всем необходимым за счет р. Баруха. Их обязанностью было изучать Тору без всяких материальных забот.

На новом месте не рассказал р. Барух никому откуда он прибыл. Единственное, что было известно о нем, — это, что он крупный ученый и к тому же большой цадик, и что он очень богат.

У р. Баруха давно уже появилось желание читать лекции для избранных учеников. Теперь он решил, что наконец-то пришло время осуществить это желание, и он в своем имении основал ешиву. Эта ешива была устроена совершенно по-новому. Ущащимися ешивы могли быть только очень одаренные юноши не моложе 15 и не старше 16 лет. Каждый ученик должен был дать обязательство пробыть в ешиве не менее шести лет, в течение которых он не был вправе оставлять заведение ни на один день. Ученики должны были обещать заниматься прилежно, не считаясь ни с какими внешними обстоятельствами, и вести себя в строгом соответствии с уставом ешивы. С своей стороны, брал на себя р. Барух обязательство обеспечить учащихся питанием, одеждой и квартирой.

Из числа десяти батланим, живших в имении р. Баруха под Смелой, привез с собой р. Барух на новое место р. Менаше-Исраеля, который был крупным талмудистом и к тому же доверенным лицом р. Баруха. Р. Менаше-Исраель был выдающимся учеником р. Иоела Баал-Шема из Замоща. Его дети на протяжении многих лет находились в ешиве р. Иоела. Три сына р. Менаше-Исраеля вернулись уже из ешивы Баал-Шема; все они были очень набожными, Б-гобоязненными людьми и большими знатоками Торы, как нигде, так инистар. Вот этому р. Менаше-Исраелю и его трем сыновьям передал р. Барух руководство ешивой. Лекции для учащихся читал сам р. Барух.

Для своей ешивы подобрал р. Барух двадцать шесть юношей. Уже в первом году обучения было заметно, что учащиеся очень преуспели в учебе у р. Баруха. Весь распорядок дня в ешиве соответствовал полностью желаниям р. Баруха, что его очень радовало.

На второй год р. Барух принял в ешиву еще двадцать учеников. Так он делал каждый год в течение всех первых шести лет. Это значит, что число учащихся все время росло. По истечении шести лет со дня организации ешивы, когда первые 26 учеников должны были разъехаться по домам, общее число учеников осталось неизменным, пополнившись новой партией учащихся.

Преданность р. Баруха ешиве не заслонила перед ним его торговые дела. Он арендовал, а в некоторых случаях приобретал, новые имения, и всегда с одной и той же целью, — привлечь туда евреев-переселенцев, чтобы обеспечить их заработками. Многих евреев он сажал на землю обрабатывать поля. Другим он отдавал в наем озера для рыболовства. Третьим он сдавал в аренду мельницы и корчмы или пристраивал к работе какой нибудь, так что все обеспечивались источниками заработков. Некоторые поселенцы сами впоследствии разбогатели.

Ешива р. Баруха пользовалась большой известностью. Р. Барух следил, чтобы евреи-поселенцы на его землях брали в зятья его учеников. Таким образом, влияние его ешивы на повышение культуры населения все время росло.

Прошло еще пятнадцать лет, и число учеников ешивы значительно умножилось. Большинство их стало впоследствии зятьями на иждивении у свсшх тестей — жителей округа. Все они были большими знатоками Талмуда и к тому же людьми Б-гобоязненными, набожными, следовавшими в деле служения Творцу определенному пути, которому их обучал p. Bapvx в ешиве. Одним словом, голос Торы был слышен во всем округе.

В то время было проведено в Слуцке большое собрание, созванное «Комитетом четырех стран», имевшим большое влияние на жизнь евреев. Этот Комитет счел нужным послать р. Баруху поздравление за прекрасный пример распространения Торы, который он показал тем, что объединил в себе Тору и дело, стараясь обеспечить евреев не только духовными ценностями, но и материальными их нуждами. Деятельность р. Баруха была тогда уже широко известна и очень прославилась.

Слуцк был в то время одним из городов, самым отрицательным образом относившимся к тем, кто занимался каббалой и особенно к нистарим, странствовавшим инкогнито и всюду пробуждавшим еврейские массы призывами искренне служить Творцу. Неоднократно всплывал в Слуцке вопрос о нистарим на больших собраниях во время ярмарок. На этих собраниях много спорили и даже ссорились, обсуждая вопросы о нистарах. Не все были одинаково отрицательного мнения о них.

Слуцк славился тогда своими учеными талмудистами. В помещении общины были специальные комнаты для ученых гостей, которым по их достоинству не подобало находиться в городском ночлежном доме. Следует, однако, тут же оговориться, что и в самом ночлежном доме было особое отделение для ученых людей. Вообще говоря, слуцкий ночлежный дом, как и других еврейских общин, имел три отделения: для проезжающих вообще, для ученых странников, и для особо уважаемых крупных талмудистов. Комнаты в помещении правления общины имели также два разряда: для проезжих крупных ученых и для знаменитых великих людей.

Слуцкие талмудисты были известны своими крайними взглядами. Если они чего-либо придерживались, то уж с большой нетерпимостью. То, что они считали правильным, они всегда защищали с «пеной у рта», и всегда находили доказательства этому. Так обстояло дело и в части их отрицательного отношения к каббалистам и нистарам; они их оскорбляли и возводили на них невероятную и страшную напраслину.

Р. Элияу Баал-Шема из Вирмайзы и сменившего его р. Иоела Баал-Шема из Замоща обзывали в Слуцке самыми оскорбительными именами. Есл» там попадался каббалист или нистар, его ругали, как самого низкого человека. Дело доходило до того, что когда о ком-либо говорили, что он «случанин», то это означало, что он завзятый, воинствующий противник упомянутых обоих Баал-Шемов и их последователей.

После того, как р. Барух осел поблизости от Слуцка и открыл свою ешиву, начала намечаться перемена в настроении случаи. Зная, как велика ненависть жителей Слуцка к каббалистам и нистарам, скрыл р. Барух от них, что он сам каббалист и связан с нистарами, последователями Баал-Шема из Замоща, Он воздерживался от преподавания каббалы ученикам своей ещивы. В противном случае, он сразу же был бы объявлен «вне закона». Только тем, что он устранил от себя всякие подозрения в том, что он каббалист и связан с нистарами, он смог подготовить своих учеников к новому факту, — ослаблению влияния слуцких фанатичных борцов <: каббалой. Это было фактически основной целью его переезда в эту область. Р. Барух из Вьязны начал в границах Слуцка подготавливать ту силу, которая должна была со временем подорвать изнутри и уничтожить самую сущность противников каббалы, — их сопротивление каббалистам и нистарам.

Это было весьма трудным делом, но свою миссию р. Барух с честью выполнил. Он делал, таким образом, открыто, хотя и незаметно, то, что нистары пытались делать скрытно. Барух давал приют каббалистам и нистарам в специально построенном им убежище для скрывающихся странников.

74. Р. АДАМ БААЛ-ШЕМ

Важный гость в Слуцке. — «Галицианин» прозводит впечатление. — «Обманутые» ревнители.

Несмотря на то, что своей ешивой создал р. Барух из Вьязны цротивовес фанатичным противникам нистаров и каббалистов в тогдашнем Слуцке, не было еще никакой уверенности, что спор, разделивший еврейский лагерь надвое, не ворвется в собствнный дом р. Баруха и не скажется на его собственных детях. У р. Баруха были два сына — Иосеф и Авраам. Оба были воспитаны в ешиве их отца, и, вообще говоря, шли по его стопам. Но пришло время их женить. Им сватали дочерей жителей Слуцка. Они могли попасть в дома ревнителей и, таким образом, сами могли заразиться отрицательным отношением к каббалистам и нистарам. То, что Барух пытался построить с таким трудом, могло быть разрушено собственными его детьми. Как предупредить это? Р. Барух советовался с почтенными странниками, в том числе и с нистарами, которые посещали его. Было решено, чтобы он послал своих сыновей в Лемберг; там они и женились на дочерях крупных ученых и цадиков, хотя и людей бедных. Чтобы получилось, что и его сыновья находятся на иждивении своих тестей (таков был почетный обычай тех времен!), содержал р. Барух не только своих сыновей, но и родителей своих невесток.

Первые несколько лет после свадьбы занимались сыновья только изучением Торы. Позже они взялись за коммерцию и арендовали посессии по примеру их отца. В имении они построили синагогу и ночлежный дом, Они также давали цедака широкой рукой.

Между тем произошли в фанатичном Слуцке заметные изменения. Несмотря на отрицательное отношение к нистарам и каббалистам, начали все же в годы 464–469 (1704–1709 г. г.) появляться в городе ни старим и каббалисты все в большем количестве и все чаще. Конечно же, случилось это не без влияния р. Баруха и его ешивы. Много учеников этой ешивы обосновались на постоянное жительство в самом городе и вокруг него. Их влияние начало чувствоваться всюду. Это ободрило нистарим и каббалистов, и они начали появляться в городе. Они почувствовали себя даже в силах выступать против недругов и укреплять свои позиции. Это давалось им нелегко. Сопротивление им в городе было так велико, что на каждого нового человека смотрели там с подозрением: не нистар ли это или каббалист. Тех, которых считали такими, отчаянно преследовали. Во многих случаях они были попросту изгнаны из города.

Но и нистарим, с своей стороны, не молчали. Они проникали в город, несмотря на все гонения. Это приводило к отчаянным схваткам. Страсти в городе разгорались между обеими сторонами спорящих.

И вот случилось нечто такое, что на талмудистов Слуцка и всей округи оставило незабываемое впечатление. Однажды появился в Слуцке гость, который уже одним своим видом вызвал к себе особый почет. Его обличив было прямо-таки Б-жественным. Много симпатии придавали его лицу борода и пейсы его. Глаза его выражали твердость и решительность. С первых же слов в беседе с ним была видна его большая ученость. Он был необычайно эрудирован и чрезвычайно острого ума. Как было принято в обращении с такими почетными гостями, ему сразу же предоставили отдельную комнату в помещении правления общины и выказывали ему большой почет. Его приняли за гаона, который «справляет галут». Как и повелось в таких случаях, не спросили даже его имени, а он сам не называл себя.

Руководители общины решили устроить гениальному гостю соответствующую встречу. Установили день, в который гость будет читать в синагоге «пилпул». Для того, чтобы талмудисты Слуцка были надлежащим образом подготовлены к восприятию ожидаемых от гостя научных новинок в области Торы, объявили заранее основные тезисы предстоящей мудреной лекции. Так было заведено издавна в Слуцке, когда дело касалось приезжих крупных ученых.

Между тем продолжали городские талмудисты посещать в одиночку и группами великого гостя в помещении правления общины. Само собой разумеется, что беседы велись только в области Торы. Многие посетители являлись с готовыми вопросами. Другие же — хотели лично удостовериться, что перед ними действительно настоящий ученый.

Гость поразил всех своими огромными знаниями. Не было уголка в «океане» Талмуда, ему незнакомого. Ни для кого не было больше сомнения в том, что имеют дело с «великим во Израиле».

В день, когда гость должен был читать свою лекцию в Большой синагоге, был там большой наплыв народа. В синагоге была страшная давка. Пришли на лекцию не только жители Слуцка, но и охотники послушать гаона из местечек и деревень вокруг города. Р. Барух из Вьязны и р. Менаше-Исраель с его сыновьями также были здесь. Привели и учеников ешивы р. Баруха послушать ученую диссертацию гостя.

Когда гость взошел на биму, в синагоге стало тихо. Люди ждали с затаенным дыханием начала лекции гостя. Лекция была на тему «негаим». Р. Барух и р. Менаше-Исраель, находившиеся далеко от бимы, должны были напрячь свой слух и зрение, чтобы слушать лектора и видеть его прекрасное лицо. Р. Менаше-Исраель бросил взгляд на гостя и побледнел. Он нагнулся к р. Баруху и шепнул ему на ухо:

— Знаете ли Вы, кто это? Это ведь не кто другой, как только сам Адам Баал-Шем из Ропшица. Ему-то передал р. Иоел Баал-Шем из Замоща управление нистарами. Вот уже 6–7 лет, как он руководит нами!

Р. Барух слышал уже, что перед своей кончиной передал р. Иоел руководство его последователями одному из своих выдающихся учеников по имени р. Адам Баал-Шем из Ропшица, что в Галиции. Он представления не имел, как он выглядит.

Р. Адам Баал-Шем, которого никто, кроме этих двоих, р. Баруха и р. Менаше-Исраеля, не знал, пустился в глубокий п ил пул. Он говорил очень четко. Хотя он говорил с акцентом евреев Галиции, его все же хорошо понимали слуцкие евреи. Он всех очаровал как содержанием пилпул а, так и формой изложения трудного материала. Такого пил пул а уже давно не слышали в ученом Слуцке.

Р. Адам Баал-Шем уже закончил читать, а люди все еще стояли на месте, как зачарованные. Теперь гениальному гостю оказали еще больший почет. Чуть ли не на руках внесли его в его комнату, отведенную ему в помещении правления общины.

Теперь всем было очень интересно узнать, кто же он такой? Но никто не посмел спросить его об этом. Что он не нистар и не каббалист предполагали все по той причине, что нистары и каббалисты обычно скрывают свои знания и не выдают себя.

Представители города устроили грандиозный банкет в честь уважаемого гостя в самом здании правления общины. К общему сожалению, объявил гость, что в тот день, когда должен был состояться банкет, он постится. После маарива он вынул из своей котомки кусочек черствого хлеба, обмакнул в соль, запил водой, и этим завершил свой пост. Гость сообщил также, что он имеет обыкновение не пользоваться ничем чужим. В середине ночи гость «справил хацот». Он пролил много слез и продолжал читать молитвы до самого утра. Затем он отправился в синагогу молиться «ватикин». После молитвы он заперся в своей комнате и в уединении учил до полудня.

Потому ли, что стоическое поведение гостя вызвало кое у кого подозрение, что гаон этот — человек особого типа, по всей вероятности — каббалист, или же потому, что кое-кто подхватил слова р. Менаше-Исраеля, шопотом сказанные на ухо р. Баруху, — так или иначе, по Слуцку сразу разнесся слух, что гость — каббалист и нистар, и что он не кто иной, как ученик самого Баал-Шема из Замоща… Это вызвало бурю в городе. Как могли ревнители города так оплошать, дойти до того, чтобы этому каббалисту и нистару оказать столько почета? Это совсем на них не похоже! По городу пронесся клич, призывающий объявить гостю анафему, выгнать из помещения общины и публично опозорить его. Нельзя простить гостю это «безобразие» — «обмануть» ученый, фанатичный в своей ненависти к каббале город!

Многие крупные талмудисты города, которые считались также цадиками, дали на это свое согласие. Гость должен получить, что ему полагается!

Но в Слуцке были и другие, более уравновешенные и более разумные люди, считавшие, что гость показал такую гениальность, что во всем ученом, талмудическом мир нет ему равного. Как же можно набраться нахальства причинить такому светилу зло и позорить его?! Эти люди аргументировали: Что гость — гаон, это несомненно. Является ли он каббалистом и нистаром, — это надо еще проверить. Преимущество на стороне бесспорного.

Таким образом, город разделился на два воинствующих лагеря.

75. ЯРОСТНЫЕ СЛУЧАНЕ

Необузданные в своем гневе случане готовы выполнить свою угрозу. — Р. Адам Баал-Шем рассказывает о себе. — Слуцкая цитадель дала трещину.

Число фанатиков-ревнителей в Слуцке было слишком велико, чтобы их неистовый призыв могли заглушить немногочисленые голоса людей разумных, советовавших достойно обращаться с гениальным гостем, маскирующимся р. Адамом Баал-Шемом из Ропшицы.

Ревнители, в сердцах которых горело пламя ненависти к каббалистам и нистарам, кричали, что этот гость, раз он один из «секты» каббалистов и нистарим, должен быть отнесен к разряду «злодеев во Израиле», по отношению к которым не должно быть никакой пощады. В Слуцке никогда не относились предупредительно к тем, которые были приняты за каббалистов и нистаров. Поэтому и этот гость, несмотря на его гениальность, не заслужил лучшего к себе отношения. Ревнители упорствовали и не хотели пускаться ни в какие суждения по этому вопросу. Никто не мог уже влиять на них. В своей необузданной ярости они были готовы на наихудшее.

У общинного здания, где квартировал гость, собралась толпа. Стало шумно и тревожно. Наиболее фанатичные из среды собравшихся кричали уже в голос, что надо проучить гостя так, чтобы он надолго это запомнил. Нашлись нахальные, потерявшие головы парни, которые бросились к дверям комнаты гостя, готовые взломать дверь, чтобы выволочь гостя наружу и избить его, как самого подлого негодяя. Не было никого, кто мог бы силой удержать или переубедить этих неистовых ревнителей. Они открыли дверь, но, заглянув внутрь комнаты, остались на месте, пораженные и безоружные. Гость стоял, облаченный в талит и тефилин, и с большой сосредоточенностью молился. Он был так сильно углублен в молитву, что, по всей видимости, совершенно, не знал о всей этой суматохе вокруг него, не слышал шума и не видел возбужденной, клокотавшей толпы. Оторопь напала на нападающих. Никто не посмел наложить руку на гостя во время его такой одухотворенной молитвы.

— Давайте подождем пока он помолится, — шопотом передали они друг другу, уже не столь решительно.

Молитва гостя продолжалась несколько часов. Р. Адам Баал-Шем вознесся в другие, неземные миры, а на улице в это время все бурлило, кипело и шумело. Парнишки, а также неистовые люди постарше не жалели оскорбительных слов в адрес гостя. Но его талит и тефилин защищали его сейчас от гнева толпы. Наконец гость закончил молитву. Теперь только он, не разоблачаясь, сел учить свой ежедневный урок, как он это делал всегда. И вот донеслись из комнаты его сладкозвучные мотивы, которыми он сопровождал свое учение. Ревнители оиять оказались бессильными что-либо предпринять против гостя. Но их гнев все еще не остыл. Теперь их сердило уже то, что они ничего не могут поделать с ним, заплатить ему то, что он, по их мнению, «заслужил».

В этот момент появилось несколько знаменитых талмудистов Слуцка, тоже известные своей фанатичностью в борьбе с каббалистами. Они вошли в комнату цадика и, не ожидая, пока он закончит учебу, спросили его, действительно ли он является каббалистом и членом группы ни старое? Пусть скажет правду. Гость не отрицал. Он смело заявил, что он принадлежит к группе нистарим и является учеником Баал-Шема из Замоща, р. Иоела. Что это он и есть р. Адам Баал-Шем и является заместителем р. Иоела, — этого он не открыл. Видимо, он не видел нужды в этом. Он оторвался от книги, встал и вместе с слуцкими талмудистами вышел на улицу, где кишело гневными ревнителями, ждавшими только удобного момента, чтобы броситься на этого «злодея во Израиле».

Парнишки встретили р. Адама громкими оскорблениями. Цадик остался стоять спокойно и невозмутимо. Он начал говорить перед толпой без аффекта и очень дружелюбно. В его словах проскальзывала даже нотка жалости к толпе. Вначале шум был слишком велик, чтобы можно было его слышать. Но вскоре его голос преодолел шум, и можно было слышать следующие его слова:

— С вашей точки зрения, — говорил он медленно и спокойно, — вы, конечно же, правы. По правде говоря, вы заслуживаете похвалу за твердое отстаивание того, что вы считаете истиной. Вы люди последовательные, у вас нет двуличия, это высокое качество. Когда я был молод, я также был таким, как вы. Это было тогда, когда я учился в ешиве гаона р. Шеломо-Шемуеля в Полоцке. Как известно, р. Шеломо-Шемуель был выдающимся учеником р. Шаммай-Зунделя, сына р. Пинхас-Зелига, гаона из Шпайера, который выступал против Баал-Шема из Вирмайзы, р. Элияу. Его сын р. Шемуель-Зундель, а затем мой учитель р. Шеломо-Шемуель были также большими противниками каббалистов и нистаров. Я был одного мнения с моими учителями, а потому — заклятым врагом каббалистов и нистаров. Но я остерегался грешить языком и произносить своими устами оскорбительные и ругательные слова.

Гость остановился, по-видимому, чтобы бросить взгляд на притихшую толпу и проверить насколько его слова оказывают действие на слушателей. Все затаили дыхание. Никто не смог понять, на что намекает гость и как он закончит свое выступление.

— С течением времени, продолжал оратор, — я пришел к заключению, что, как мой учитель, так и все другие, воевавшие против каббалистов и нистаров, ошиблись. Мне было тогда ЗЗ года. Я пошел учиться в ешиву р. Иоела Баал-Шема из Замоща. В этой ешиве я проучился пятнадцать лет. Я изучал там каббалу и стал членом группы нистаров. Теперь вы знаете все, что дано знать обо мне. Вы, собравшиеся здесь, в большинстве своем еще молоды. Еще слишком рано вам иметь правильное суждение по этому важному вопросу. Но придет время, когда вы наберетесь ума и найдете истину. Что касается меня, — заключил р. Адам, — то Ваши сегодняшние ругательные слова дороже мне того почета, которого вы мне оказали вчера.

Это выступление произвело на слушателей большое впечатление. Никто уже не посмел рта раскрыть против цадика. Господствовала мертвая тишина. Гость вернулся в свою комнату. Через час он был уже готов с палкой в руках и котомкой за плечами оставить Слуцк.

Талмудисты города, люди постарше, чувствовали, что против гостя была допущена вопиющая несправедливость. Начали просить гостя остаться еще на некоторое время в городе. Но гость не дал себя уговорить. Он ушел из Слуцка. Вместе с ним ушли еще два десятка евреев. И только тогда дознались, что все эти люди — нистарим, проводившие свою работу втайне в самом Слуцке и в районе города, насаждая науку каббалы и обучая образу поведения нистаров. Это были те нистары, которые и подготовили приход гостя, р. Адама Баал-Шема, в Слуцк. Это они открыли всем, что этот гость, «1 не желавший сам назвать себя, был не кем иным, как р. Адамом Баал-Шемом из Ропшица. Он не рядовой нистар, — объясняли они, — а руководитель группой нистарим, заместитель Баал-Шема из Замоща. Это тот, кто впоследствии передал руководство всем движением р. Исраелю Баал-Шем-Тову, основателю хассидизма. Это известие произвело в Слуцке фурор. Еще ни разу местным ревнителям не пришлось встретиться лицом к лицу с таким нистаром, как р. Адам Баал-Шем. Встреча с ним была очень впечатляющей. Все это событие совершило в Слуцке переворот. Многие жители Слуцка смягчили теперь свое прежнее отношение к каббалистам и нистарям, — они ведь собственными глазами видели одного из них, одного такого, который покорил их своей гениальностью и праведностью. Они слушали от самого р. Адама, что в молодости он сам был противником каббалистов и нистарим. Он затем убедился, что был неправ. Ревнителям Слуцка было над чем поразмыслить. Им следовало, по меньшей мере, глубже вникнуть в этот вопрос и не действовать так опрометчиво, вслепую. С другой стороны, нашлись и такие «перестраховщики», которые еще яростнее выступали против каббалистов и нистаров. Они чувствовали себя теперь «обманутыми», больше того, — как будто их «высекли». Слуцк и теперь остался той же цитаделью противников каббалистов и нистарим, но уже не столь непоколебимой. Р. Адам Баал-Шем своим посещением не взял эту «крепость», но она дала все же трещину. В округе отзвук на визит р. Адама Баал-Шема в Слуцк был еще сильнее. Там находились, как нам уже известно, многие бывшие ученики ешивы р. Баруха Вьязненского, и если они не были воспитаны каббалистами и нистарами, — р. Барух остерегался, чтобы не дознались о его принадлежности к каббалистам и нистарим, — они все же были готовы принять эту науку и со временем стать последователями р. Адама Баал-Шема. Таким образом, р. Барух Вьязненский выполнил весьма важную задачу, — подготовить Слуцк и его окружение к восприятию учения каббалы, а затем будущего пути хассидут р. Исраеля Баал-Шем-Това.

76. ТАИНСТВЕННЫЙ ИЛЛУЙ

Р. Барух Вьязненский раздает свое достояние. — Незнакомый рош-ешива. — Каббала с обеспечением от ошибок.

Когда р. Баруху Вьязненскому исполнилось шестьдесят лет, — это было в 478 году (1718 г.), — он решил оставить свои дела и отдаться целиком Торе и Аводе. Он вызвал из Лемберга своих сыновей р. Иосефа и р. Авраама и вместе с ними и со своей женой подсчитал свое достояние.

Р. Барух считал, что его жена, которая была, как нам известно, дочерью нистара в Смеле, принесла ему счастье. Поэтому он всегда с ней советовался во всех своих делах, и вообще ничего не делал без ее ведома и согласия. Он также считал ее полноправной участницей и владелицей всего своего достояния.

Подсчитав размер всего своего богатства наличными деньгами и имуществом, вычел из них р. Барух прежде всего одну пятую часть на цедака. Остальные четыре части достояния он разделил на пять равных частей, по одной части себе, жене и обоим сыновьям, а пятую часть опять на цедака. Это значит, что на цедака р. Барух отчислил весьма солидную часть своего богатства. Превратив эту часть в наличные деньги, он половину всех средств передал руководителе нистарим р. Адаму Баал-Шему, уже приобретшему к тему времени большую известность среди еврейского населения, а вторую часть он сам раздал различным учреждениям и на различные цели.

Все свои дела и имения передал он обоим сыновьям. Доходы от них ежегодно делились на четыре части, по указанному выше принципу, после отчисления десятой части на цедака.

В это время в имении р. Баруха, где находилась ешива и которое было густо заселено евреями, появился молодой человек лет тридцати. Никто не знал, откуда он прибыл и кто он такой. Он держался обособленно от всех и никому не назвал себя. Он начал заходить в ешиву и прислушиваться к читаемым рош-ешива лекциям, а когда учащиеся повторяли урок, часто дискутировал с ними, как бы желая помочь им в учебе. Сразу же было видно, что этот молодой человек большой талмудист. Р. Барух, а также руководитель ешивы р. Менаше-Исраель заинтересовались новоприбывшим. Они пытались узнать что-либо о нем, но ничего не могли добиться. Его уста были запечатаны, как только разговор заходил о нем лично. Р. Барух уже убедился, что молодой человек этот крупный знаток Торы, и он пожелал, чтобы он читал лекции в ешиве.

— Скажите же Вы мне, кто Вы такой? — упрашивал он его.

— Если Вы хотите, чтобы я остался у Вас и читал лекции, Вы должны обещать не спрашивать меня об этом и не пытаться узнавать, кто я такой и откуда я прибыл сюда. Единственное, что могу Вам сказать, это, что зовут меня Аарон-Яаков, а отца моего звали р. Иосеф, — был ответ.

Р. Барух переговорил об этом с р. Менаше-Исраелем.

— Возможно, что его подослали к нам митнагдим, чтобы более подробно узнать о нашей ешиве и о наших отношениях с каббалистами и нистарами, — открыл р. Менаше-Исраель р. Баруху закравшееся у него подозрение.

В ешиве р. Баруха каббалу не изучали, и вообще там не делали ничего такого, что могло склонять учащихся в пользу нистарим и каббалистов. Только время от времени там рассказывали про нистарим и каббалистов. Отношение к ним со стороны рош-ешива было благоприятное. Только одно это могло быть не по духу митнагдим. Было ясно, что в ешиве р. Баруха подготавливают учащихся к новому пути служения Творцу, — к пути, который клонится в сторону нистарим и каббалистов.

Несмотря на открыто высказанное р. Менаше-Исраелем подозрение в отношении таинственного молодого ученого, был все же р. Барух такого высокого о нем мнения и так высоко ценил его знания, что решил в конце концов назначить его на должность рош-ешива. Р. Барух считал, что кто бы этот молодой ученый ни был, не следует отпускать его от себя. Возможно, что р. Барух мыслил привлечь молодого человека своим добрым к нему отношением на свою сторону, даже если он действительно подослан мигнагдим. Р. Барух считал также, что со временем он так или иначе узнает правду о молодом ученом.

Молодой незнакомец был назначен читать лекции для самых лучших учеников, поскольку его ученость не вызывала сомнений. И он действительно соответствовал своему назначению. Трижды в неделю читал он свои лекции, отличавшиеся своей логичностью и глубиной мысли. Ученики, да и сам р. Барух, не любившие пилпул, были в восторге от этих лекций. Но р. Барух был все же разочарован, — прошло уже три месяца, а личность молодого рош-ешива все еще не была установлена. Р. Менаше-Исраель и его сыновья не выпускали этого рош-ешива из виду. Они хотели удостовериться, насколько обосновано их подозрение, что он подослан к ним со стороны митнагдим. Они прислушивались к каждому его научному слову и к его беседам. Но они ничего не могли обнаружить. Для р. Баруха это было в какой-то части успокаивающим признаком. Это доказывало, что он, р. Барух, не ошибся тем, что он задержал у себя этого молодого иллуя. Не было основания в чем-либо заподозрить его. Однако для р. Баруха это уже было вопросом амбиции, — ему надо было во что бы то ни стало дознаться, кто же он такой? Допустимо ли, чтобы р. Барух, который был связан с нистарами того времени, имел у себя такого «нистара», о котором он ничего узнать не может! Р. Баруха беспокоила также мысль, что он не знает ничего о сущности этого таинственного молодого человека. Он очень ученый талмудист, это точно. Но каковы его пути служения Творцу и какой он придерживается системы в вопросе идишкайт, об этом р. Барух ничего не знал. И вот у р. Баруха зародилась мысль попытаться больше сблизиться е этим ученым незнакомцем.

Он выразил ему свое желание установить время для совместного изучения Рамбама. Р. Барух предполагал, что, сблизившись с рош-ешива в совместной учебе, он выудит у своего партнера, кто он такой и что он представляет собою.

Прошло три недели с тех пор, как они начали вдвоем изучать Рамбам. Р. Барух выказывал молодому рош-ешива большое дружелюбие. Однако единственное, что он за это время мог узнать, — это, что молодой ученый очень эрудирован в философии и в книгах этики и что все его знания хорошо упорядочены. Он знал хорошо системы Рамбана и Бехайа, Рамбама и Ралвага. Из бесед с молодым ученым выявил р. Барух, что у того есть многое что сказать о системах упомянутых светил. Рамбан и Бехайа были каббалистами, Рамбам же каббалой не занимался. Но молодой рош-ешива мог доказать, что и каббала была Рамбаму не чужда. Это уже совсем сбило с толку р. Баруха. Он не мог сказать определенно, какую из этих двух систем предпочитает молодой рош-ешива и к какой из них он имеет большую склонность. Одного он действительно все же дознался, а именно, что незнакомец не только не чужд каббале, но, что у него явная склонность к этой тайной науке. Это обрадовало р. Баруха. Если это так, то он не мог ведь быть посланцем противников каббалы. Однако это еще не исключало все опасения. Не было еще точно установлено, проникнут ли сам молодой рош-ешива учением каббалы, особенно в духе нистарим и каббалистов нового времени, последователей р. Адама Баал-Шема.

Время шло, а р. Барух был все еще в неизвестности относительно своего молодого друга. Своими огромными знаниями этот его друг поразил всех, но что все же он представляет собой как человек, который служит Творцу, этого дознаться все же пока еще не удалось. Тогда р. Барух поставил ему вопрос напрямик, каково его мнение о каббале? На этот вопрос дал молодой ученый определенный ответ: он не только склоняется в сторону этой науки, но он и знает ее. Он может рассуждать вширь и вглубь о таких каббалистических трудах, как «Аводот акодеш», «Дерех эмуна», «Толаат Яаков» и «Пардес римоним» р. Моше Кардиборо. Он знал также хорошо о записях Ари-акадош. При этом он объяснил разницу между упомянутыми выше каббалистическими книгами и записями Ари-акадош, а именно: в указанных выше книгах объяснены в известной мере те вопросы, которые поддаются в той или иной степени разъяснению; иначе обстоит дело с записаями Ари-акадош. Там трактуются вопросы очень высокие и глубокие, но без всяких разъяснений. Поэтому легче ошибаться в трактовке записей Ари-акадош, чем при чтении других каббалистических книг. При этом молодой ученый заметил, что об этих записях нельзя говорить с полной достоверностью, потому что они многократно переписывались. Он высказал также мнение, что каббалу нужно изучать осторожно и с авторитетным разъяснением, ибо малейшая ошибка в трактовке абстракций может нанести большой вред. Молодой ученый сослался здесь на рассказ Гемары (Сотя, 20): когда р. Меир явился к р. Ишмаелю, тот спросил его, чем он занимается. Получив от р. Меира ответ, что он писец (копирует Библию), заметил на это р. Ишмаель:

— Сын мой, будь осторожен, ибо работа твоя святая. Если пропустишь букву или прибавишь лишнюю, уничтожишь весь мир.

Из этого рош-ешива хотел сделать вывод, что в отношении записей Ари-акадош могут быть допущены большие и вредные ошибки, если изучать эту науку, не обладая надлежащими предварительными знаниями и соответствующим подходом. Вот почему, закончил молодой ученый, он боится приступить к изучению трудов Ари-акадош, система которого записана, возможно, неточно, и не исключена возможность, что в записи вкрались ошибки

77. ЕВРЕЙ, КОТОРЫЙ НЕНАВИДИТ МАГИДИМ

Незнакомец начинает рассказывать о себе, — Благотворитель из Свенцян. — Почему он ненавидит магидов.

Р. Барух Вьязненский пришел к заключению, что таинственный молодой рош-ешива, вместе с которым он занимался в отдельности, не является противником каббалы. Он имел, правда, небольшое понятие о каббалистической системе Ари-Акадош, на которой был в дальнейшем построен новый путь хассидизма. Но было это, по объяснению молодого иллуя, только потому, что для надлежащего ознакомления с каббалистической системой Ари-акадош нужно быть соотственно подоготовленным, а он не считает себя надлежащим образом просвещенным в этом отношении. Зато он хорошо знал системы каббалистов, предшествовавших времени Ари, особенно тех каббалистов, учения которых хорошо прокомментированы и являются весьма определенными. Эти сообщения очень обрадовали р. Баруха. Он имел, оказывается, дело с ученым, который во всяком случае не является противником каббалы. Поэтому решил р. Барух про себя, что он заведет с молодым рош-ешива речь о нистарах; о тех, которые следовали сначала за р. Иоелом Баал-Шемом из Замоща, а после его кончины, — за р. Адамом Баал-Шемом из Ропшица, и выполняли их поручения. Тогда станет ясно, сторонник ли он нистарим или противник этого движения.

Р. Барух уже решил про себя также, что если в этом окажется необходимость, он проведет беседу с молодым ученым и разъяснит ему, что именно представляют собою нистарим и какую задачу они сейчас решают в еврейской жизни. Его нужно приблизить к этому движению и свести с р. Адамом Баал-Шемом, который руководил нистарами. Чтобы быть уверенным, что он не совершает ошибки, переговорил Р Барух об этом с руководителем ешивы р. Менаше-Исраелем, у которого уже тоже сложилось хорошее мнение о молодом рош-ешива. Он убедился, что молодой иллуй, помимо своей большой учености, также человек высоких моральных устоев. В глазах р. Менаше-Исраеля этот молодой человек был вознесен на высокую ступень совершенства. Поэтому не откладывал больше р. Барух свой замысел и сразу же спросил молодого рош-ешива, каково его мнение о нистарах и их сиггеме, поскольку об этом в еврейском мире тех времен мнения разделились. Недолго думая, молодой ученый ответил:

— Я три года «справлял галут» и пространствовал по миру. За это время я убедился, что нистарим проводят большую работу, которая приносит всему Израилю весьма большую пользу.

Р. Барух расцвел. В молодом рош-ешива он не видел мнтнагида. Его напрасно заподозрили. При этом р. Барух впервые услышал от своего собеседника несколько слов о нем' самом. Он начал приводить подробности о себе. Он рассказал, к примеру, что четыре года тому назад он решил оставить жену и детей на пять лет: три года «справлять галут», а два года усиленно учить. Три года галута он уже завершил до прихода в имение р. Баруха. Когда он вошел в ешиву р. Баруха и познакомился с рош-ешива и учениками, он почувствовал, что это и есть именно то место, где он может проводить остальные два года в усиленной учебе. Поэтому он так охотно согласился остаться здесь в качестве рош-ешива.

Начав рассказывать о себе, молодой человек стал заодно повествовать и о своих впечатлениях во время «справления им галута».

В первом местечке, куда он пришел в начале «справления им галута», он встретил еще пятерых странников, как и он «справлявших галут». И они странствовали вместе. Двое из них не скрывали своих знаний, и они втроем вели ученые беседы по Торе. Остальные трое ничем не хотели выдавать себя, Они сделали вид, что они простые люди. Куда бы они ни являлись, они общались только с простолюдинами. Позже он встретил в своих странствиях и других людей, «справлявших галут». Среди них были и великие гаоним и каббалисты. Были также и такие, которые подвергли себя истязаниям. Были среди них и простые люди, полные невежды. Он много наслышался о нистарах, но самих нистаров ему видеть не удалось, или же они себя не выдавали.

Молодой иллуй рассказывал дальше, что во время его странствий по городам, городишкам и местечкам он имел обыкновение квартировать в хатенках могильщиков. Он делал это с определенной целью. Такие хатенки находятся обычно на окраине города, у кладбища. Редко можно было там собрать миньян. Для того, кто «справлял галут», эти хатенки были наилучшим местом ночлега. Там можно было учить сколько душе угодно, без того, чтобы кто-либо «поймал» тебя за руку.

Р. Бару хотел знать, почему иллуй избегал ночлежные дома или хатки, предоставляемые общиной в распоряжение странников во всех еврейских городах и местечках.

— В этих ночлежках, — ответил молодой ученый, — относились к ученым странникам с большим вниманием, чем к простым проезжим. А я не хотел, чтобы ко мне относились предпочтительно благодаря тому, что я человек Торы, не хотел, чтобы во мне вообще признали талмудиста.

Раз молодой рош-ешива уже разговорился о своих приключениях во время «справления им галута», он рассказал также следующее: однажды пришел он в одну посессию недалеко от города Свенцяны, что около Вильны. Эту посессию арендовал известный свенцянский богач и почтенный еврей по имени р. Цадок-Ехиель, который обосновал там свой дом. В этом имении построил р. Цадок-Ехиел синагогу и принял туда талмудистов, которые занимались Торой и Аводой, будучи обеспеченными во всех их потребностях, Р. Цадок-Ехиель был также большим благотворителем и очень гостеприимным; этим он себе заслужил доброе имя во всем округе.

Однако насколько посессор был милостив к заезжим гостям вообще, настолько он ненавидел магидов и моралистов, странствовавших по городам и местечкам. Как только такой проповедник или моралист появлялся в его имении, желая произносить свои проповеди в синагоге, давал ему р. Цадок-Ехиель приличную мзду и просил его сразу же убраться во-свояси. Он не разрешал ему даже переночевать в имении.

В посессии жило весьма много евреев. Проживали евреи и в соседних деревнях. Все они жаждали, бывало, послушать хорошего проповедника и моралиста. Они часто приставали к р. Цадок-Ехиелю с просьбой не прогонять таких проповедников. Почему бы им, простым евреям, не послушать слова Торы, побасенку и вообще остроумное словцо маги да!

Р. Цадок-Ехиель сердился.

— Зачем вам эти глупые проповеди магидов? — спрашивал он — Вы лучше заглянули бы в Гемару или в другую святую книгу. Если сами не умеете учить, то сидят ведь в синагоге ученые евреи, готовые учить с вами все, что вам угодно. Зачем же вам тратить время на слушание пустых проповедей?

Р. Цадок-Ехиель действительно старался обеспечить, чтобы в его имении занимались Торой; там обучали как пожилых, так и молодых поселян, каждого соответственно его понятию И все это производилось за счет самого посессора. Если чей-либо мальчик оказывался способным, его отправляли в ешиву учиться, тоже на счет р. Цадок-Ехиеля.

— Когда я пришел в посессию р. Цадок-Ехиеля, — продолжал молодой иллуй свой рассказ р. Баруху, — и услышал о странной, непонятной ненависти посессора к проповедникам и чтецам морали, я был очень удивлен. По правде говоря, меня самого заподозрили в том, что я магид, и тут же взялись за меня. Мне предложили приличную милостыню с условием, что я тут же оставлю посессию. Но я заверил, что я не магид. Я хотел только узнать, как это случилось, что такой большой благотворитель и человек возвышенной души, как посессор р. Цадок-Ехиель, мог проявить такую ненависть к проповедникам и чтецам морали?

На это я получил такое объяснение: р. Цадок-Ехиель был некопа малограмотным человеком. Он приобрел большое богатство, но духовный его багаж остался бедным по-прежнему. Он попросту не умел читать… Он не мог отличить буквы бет от буквы хаф и далет от реш. Отсюда можно заключить, как он «калечил» молитвы и все, что выходило из его уст… У него вообще «цеплялся» язык… Люди, слушавшие со стороны, как он молится, с трудом удерживались от смеха. Строгим блюстителем мицвот он также не был, просто потому, что он не знал, как правильно их выполнять. Его невежество усуглублялось еще тем, что он всегда имел дело с помещиками и многому от них научился. В его торговых делах с помещиками ему повезло и он сильно разбогател.

Несмотря на его невежество и на то, что он не очень строго соблюдал мицвот, он тем не менее был добросердечным человеком, y него была широкая натура, — цедака он давал в больших размерах. Жена его была бездетна. Ему очень хотелось иметь детей, поэтому он учредил сиротный дом и сам его содержал. Однажды прибыл в Свенцяны проповедник, один из магидов того типа, который был хорошо знаком в те времена. Р. Цадок-Ехиель был среди пришедших его послушать. Магид проповедовал на общепринятый лад. Он укорял грешников и рисовал им преисподнюю со всеми ее ужасами. Большую порцию морали он заготовил особенно для невежд. Самым большим их грехом, ло словам проповедника, было то, что они мало почета оказывают ученым людям. При этом он привел сказание Хазал в доказательство, что этих невежд ждет очень тяжелое наказание в «истинном мире».

Вот эта проповедь сильно затронула добросердечного, но простого р. Цадок-Ехиеля. Он начал обдумывать сказанное проповедником. Если магид говорит правду, то что толку с того, что он делает столько добра! Его судьба все равно уже решена. Из-за своего невежества он все равно ничем уже себя не выкупит, своей судьбы не избежит. А раз так, то нужно хотя бы постараться хорошо пожить на этом свете. «Тот» свет для него все равно ведь уже потерян…

78. БААЛ-ШЕМ-ТОВ СТАНОВИТСЯ РУКОВОДИТЕЛЕМ

Гость, вернувший богача на правильный путь. — Р. Барух дознается, кем является рош-ешива. — Р. Барух едет к Баал-Шем-Тову.

С того дня, когда р. Цадок-Ехиель услышал ту проповедь морали, он совершенно изменился. Он отвернулся от еврейства, от всего того, что он до этого соблюдал. Он начал жить на широкую ногу. По своим торговым делам он постоянно приходил в тесное соприкосновение с помещиками и вообще с богатыми гоим и имел, таким образом, возможность проводить весело свое время в их компании и жить по примеру и образу своих богатых друзей. Изменился и весь строй жизни у него дома. Там начали гулять совсем не на еврейский лад, — справляли гулянки и проводили время в пьянстве и в картежных играх. Цадок-Ехиель начал дружить теперь только с никчемными людьми, с комедиантами и просто с «добрыми приятелями». В одном только он не изменился.

— он все еще был добросердечен и давал цедака широкой рукой. Его богатство все продолжало расти, и хотя он не придерживался уже больше еврейской традиции, он уважал доброту.

И он, вероятно, так и прожил бы свой век. Но его сердце все же ныло втайне. Его жена не рожала ему детей, а Цадок-Ехиель жаждал детеныша. Жена его тоже изнывала от такого желания.

— На что нам наше богатство, — жаловалась она часто, — если некому будет даже оставить его? И вот случается следующее.

В Свенцяны прибывает гость, который, казалось, совсем не хотел, чтобы на него обращали внимание. Но стоило поговорить с ним и сразу же становилось очевидным, что это человек недюжинный, хотя он старался не выделяться и не пользоваться чьими-либо услугами.

Было ли это только случаем или же с самого начала имел этот гость в виду этого богача, «закусившего удила», но добросердечного Цадок-Ехиеля, — так или иначе, но гость произвел на бездетного богача глубокое впечатление своей речью и своим особым подходом к ряду жизненных вопросов. Вместо того, чтобы гость отнесся к загулявшему богачу Цадок-Ехиелю, как к невежде, о котором проповедник сказал, что нет ему счастливой доли в «будущем мире», разговаривал гость с ним, как если бы он был человеком высоких достоинств, указывая ему в виде примера на его широкую и полезную благотворительность.

— Цедака — это великое дело, — объяснил гость Цадок-Ехиелю. — Вообще говоря, идишкайт — подразумевает в основном добрые дела, а не одно только изучение Торы; не теория важна, а практика, говорят наши мудрецы.

При этом гость обстоятельно разъяснил Цадок-Ехиелю смысл этого сказания и уточнил, что главное для еврея — это вера во Всевышнего и чистое сердце. Благодаря своей вере, — дал гость понять, — были евреи высвобождены из Египта. Эти слова были прямо противоположны тем, которые свихнувшийся богач слышал от проповедника, и они глубоко проникли в его сознание. Цадок-Ехиель начал выка* зывать гостю знаки расположения. Он обеспечил его жильем и старался деожать его поближе к себе. Он жадно ловил каждое слово из уст гостя.

Влияние, оказываемое словами гостя на Цадок-Ехиеля, стало вскоре весьма заметным. Богач начал сторониться своих прежних друзей-забулдыг и вновь начал вести себя, как подобает еврею, и чем дальше, тем строже. В течение нескольких лет он стал очень набожным, Б-гобоязненным человеком.

Наконец пустился р. Цадок-Ехиель с женой в дальный путь, направляясь к известному каббалисту за благословением. Они были благословлены детьми. Р. Цадок-Ехиель стал отцом.

Позже выяснилось, что гость, вернувший Цадок-Ехиеля на путь праведный, был одним из странствующих нистаров. Его умение сердечно переговорить с Цадок-Ехиелем и новый его взгляд на идишкайт завоевали сердце богача и сумели помочь ему свернуть с пути неправедного на путь истины. Р. Цадок-Ехиель имел обыкновение говорить, что проповедник с его строгими словами выгнал его из «Б-жьего дома», а цадик, нистар этот, с его приятной, мягкой речью вернул его в «Б-жий дом».

— Когда я узнал эту историю, — рассказал таинственный молодой рош-ешива р. Баруху, — я проникся большим уважением к нистарим. С тех пор я в своих странствиях не спускал с них глаз. И я действительно встретил некоторых из них в пути. Я всегда прислушивался к их разговорам и присматривался к их поведению. Главное интересовало меня, как они сумели побудить простых людей из народа соблюдать законы Торы.

Все, что рассказал молодой рош-ешива о нистарим не было новостью для р. Баруха. Он хорошо знал, что делают нистарим и как велико их влияние на простолюдинов. Из всего этого заключил, однако, р. Барух, что молодой иллуй хорошо знаком с образом жизни нистарим и что он относится к ним весьма благосклонно. В то же время было ясно, что он не совсем еще знаком со всеми их деяниями и строем жизни. Поэтому выразил р. Барух сожаление, что он, рош-ешива, не познакомился ближе с нистарим во время своих странствий, чтобы знать о них больше.

Однажды прибыл в имение р. Баруха один из нистаров, которого хорошо знал р. Менаше-Исраель. Этот нистар сразу узнал молодого рош-ешива, который для р. Баруха и для р. Менаше-Исраеля являлся загадочной личностью.

— Знаете ли вы, кто этот молодой человек? — спросил нистар. — Это ведь гаон р. Аарон-Яаков из Пинчова. Его зовут Пинчовским иллуем, и он происходит из очень знатной семьи.

Тогда нистар рассказал все, что он знал о молодом иллуе. Когда иллую исполнилось пятнадцать лет, он уже славился своей гениальностью. На двадцать третьем году жизни ему был предложен пост раввина в Полоцке на место известного гаона р. Цви, незадолго до этого скончавшегося.

Р. Менаше-Исраель тут же передал все это р. Баруху. Но им пришлось держать это в секрете, не показывать молодому гаойу, что они раскрыли его тайну. Он ведь договорился с ними, что они не попытаются выведать о нем, кто он такой. В противном случае, он откажется оставаться у них^ в ешиве в течение тех двух лет, которые он решил остаться еще на чужбине после «справления им галута».

Когда истекли эти два года, молодой рош-ешива, р. Аарон-Яаков, сообщил р. Баруху, что пришло его время оставить ешиву и вернуться домой к своей семье. Р. Барух предложил ему значительную сумму денег, как плату за его преподавание в ешиве. Но он отказался взять за это хоть бы одну копейку.

— Если так, — внес р. Барух другое предложение, — оставайтесь здесь совсем на посту рош-ешива. Я Вас обеспечу всем для Вас необходимым. Я пошлю за Вашей семьей и на мой счет перевезу Вас сюда.

Р. Аарон-Яаков принял это предложение. Он готов остаться у р. Баруха в должности рош-ешива, но семью привезет он сам сюда. Он не хотел, чтобы посланные за семьей дознались о его большом ихусе.

Прошло несколько месяцев, и Аарон-Яаков вернулся с семьей. Тогда р. Барух передал ешиву в его руки и в руки р. Менаше-Исраеля. Сам р. Барух решил выполнить давнишнее свое желание — поехать к р. Адаму Баал-Шему, чтобы изучать у него Тору и учиться у него добрым деяниям.

У р. Иоела, Баал-Шема из Замоща, провел некогда р. Барух значительное время. Теперь он хотел проводить значительное время у заместителя р. Иоела, р. Адама, которого он видел в Слуцке во время его посещения этого города. Тогда р. Баруху не представилась возможность познакомиться с этим высоким гостем. Теперь он захотел поближе познакомиться с р. Адамом. Он также решил передать этому выдающемуся общественному деятелю большую часть своего достояния на расходы по содержанию нистарим. В дополнение к этому он, уезжая к р. Адаму, прихватил с собой большие суммы денег на цедака, которые он намеревался раздавать сам.

Три года отсутствовал р. Барух из дому. В 482 году (1722 г.) он вернулся домой. У р. Адама Баал-Шема, проживавшего в Ропшице, провел р. Барух восемь месяцев. Он изучал у Баал-Шема каббалу и познакомился также с важнейшими нистарами и каббалистами, учениками Баал-Шема.

Р. Барух рассказал р. Адаму о его гениальном рош-ешива р. Аарон-Яакове и передал ему причину отказа р. Аарон-Яакова изучать каббалу Ари, — он считает, что в учение Ари вкрались якобы ошибки при переписке его записей. На это р. Адам Баал-Шем ничего не ответил. Для р. Баруха это молчание Баал-Шема осталось непонятной загадкой.

Когда р. Баруху исполнилось 70 лет, он вновь поехал к р. Адаму Баал-Шему. На этот раз он там пробыл целый год. В это время умер р. Менаше-Исраель, руководитель ешивы; для р. Баруха это было большим горем. Он считал р. Менаше-Исраеля своим ближайшим другом.

Через пять лет получил р. Барух известие, что р. Адам Баал-Шем отказался от руководства нистарим и передал это руководство р. Исраелю Баал-Шем-Тову, проживавшему тогда в Плусте. Как рассказывали тогда, сказал р. Адам Баал-Шем будто бы, что его учитель Ахия Ашилони сообщил ему, что на Небесах желают, чтобы вождем данного поколения стал р. Исраель Баал-Шем-Тов.

Теперь, когда руководство нистарим перешло в новые руки, пожелал р. Барух отправиться к новому руководителю, к р. Исраелю Баал-Щем-Тову в Плуст. По причине ли преклонного его возраста или по другим мотивам, но р. Барух поехал на этот раз не один. Он захватил с собой и обоих своих сыновей. Кстати, он хотел также, чтобы и его сыновья познакомились с новым вождем и его методом служения Творцу. Р. Баруха и его сыновей поразило то, что стоило им только переступить порог Баал-Шем-Това, как цадик сразу же назвал их и рассказал им о вещах, случившихся с ними в жизни.

Баал-Шем-Тов наказал р. Баруху, как только он вернется домой, пусть сразу же начнет подготовку к поездке в Эрец-Исраель. Он ему предсказал долголетие на Святой земле.

79. БААЛ-ШЕМ-ТОВ В СЛУЦКЕ

Р. Барух оставляет ешиву на попечении сыновей и уезжает в Эрец-Исраель. — Баал-Шем-Тов занимается обеспечением евреев средствами к жизни. — Хассидская ешива в Слуцке.

Р. Барух Вьязненский и оба его сына провели месяц в Плусте у р. Исраеля Баал-Шем-Това. Когда они вернулись домой в свое имение под Слуцком, начал р. Барух сразу же готовиться в путь в Эрец-Исраель, как наказал ему Баал-Шем-Тов. Как р. Барух, так и сыновья его были теперь уже полностью знакомы с хассидским образом мысли р. Исраеля Баал-Шем-Това.

Р. Барух окончательно передал все свои дела и все свое достояние своим сыновьям. Он передал им также свое духовное наследие — ешиву. Этой ешиве уже исполнилось сорок лет. Раньше она готовила учеников, способных воспринять систему нистарим и каббалистов. Теперь же ешива готовила учеников, способных воспринимать систему хассидизма. Р. Барух наказал сыновьям вести ешиву в том же духе, в каком он ее вел, и чтобы они остались последователями р. Исраеля Баал-Шем-Това. По крайней мере раз в три года им надлежало ехать к Баал-Шем-Тову.

Когда р. Барух покончил со всеми своими приготовлениями к отъезду в Эрец-Исраель, он оставил имение и опять поехал к Баал-Шем-Тову. Пробыв у него месяц, он отправился оттуда в Эрец-Исраель. Баал-Шем-Тов дал ему много поручений для выполнения в Эрец-Исраеле. В чем именно заключались эти поручения, в точности неизвестно. Неизвестно также ничего о дальнейшей судьбе р. Баруха на Святой земле. Можно предположить, что р. Барух распространял на Святой земле новый путь — хассидизм — Баал-Шем-Това, с которым он часто переписывался.

Прошло около трех лет, и сыновья р. Баруха вновь поехали к Баал-Шем-Тову, как наказал им отец. Баал-Шем-Тов имел для них важное поручение. Он наказал им по возвращении домой арендовать имения князя Радзивила со всеми реками, мельницами, корчмами, кирпичными заводами и др. Эти имения должны быть предназначены для заселения их еврейскими семьями и служить им источником для жизни.

— Когда евреи будут иметь на жизнь, — рассуждал Баал-Шем-Тов, — то они смогут лучше отдаваться делу служения Всевышнему.

Баал-Шем-Тов наказал также сыновьям р. Баруха перевести ешиву в самый Слуцк, для этого уже пришло время. Слуцк, город митнагдим — ревнителей; вначале они были противниками нистарим и каббалистов, а затем — хассидим. Но к тому времени город уже значительно изменился. Такую ешиву, как р. Баруха и его сыновей, нет нужды держать больше вдали от Слуцка. Пришло уже время переместить ешиву в самый Слуцк, некого больше опасаться. Сыновья р. Баруха так и сделали. Они построили в Слуцке большое каменное здание и перевели туда ешиву.

В месяце сиван пятисотого года (1740 г.) отпраздновали новоселье этой ешивы и был устроен большой праздник. Сыновья р. Баруха выразили желание чтобы р. Исраель Баал-Шем-Тов прибыл на праздник новоселья ешивы. Это был удобный момент, чтобы дать возможность городу митнагдим познакомиться с вождем нового хассидского толка. Баал-Шем-Тов согласился и прибыл в Слуцк. Он оставался в городе целый месяц.

Слуцк не был уже больше тем городом ревнителей, каким он был во время нахождения там р. Адама Баал-Шема. Ревнители на Баал-Шем-Това не нападали. Если и были еще в городе митнагдим, они не посмели да и не в силах были выступить «с пеной у рта» против Баал-Шем-Това и его хассидим.

В течение месяца, который Баал-Шем-Тов провел в Слуцке, к нему являлись хассидим из близких и дальных мест. Слуцк стал местом встречи для хассидим. Там хассидим также слушали новые «Торы» от самого Баал-Шем-Това, и его ближайшие ученики получили там новые поручения. В Слуцк прибыли тогда к Баал-Шем-Тову также скрытые хассидим из местечка Горки, родины р. Ицхак" Шаула, зятя кузнеца в Добромысле, от кого Барух, отец будущего основателя Хабада, черпал первые сведения о Баал-Шем-Тове и его новой системы служения Творцу.

Судя по тому, что слышал Барух от р. Ицхак-Шаула, был среди явившихся тогда к Баал-Шем-Тову хассидим также и отец р. Ицхак-Шаула р. Ниссан, который записал тогда много «Торы» Баал-Шем-Това и затем многократно ее повторял. Эти «Торы» передавал теперь р. Ицхак-Шаул молодому Баруху. Тем самым Барух почувствовал себя вдруг находящимся в тесной связи с Баал-Шем-Товом и его хассидим; во всяком случае, — очень близким к ним. Для Баруха прояснился весь ход истории хассидизма; он узнал каким образом перешло к Баал-Шем-Тову руководство нистарим и каббалистами. Он имел уже понятие о том, как появился хассидиЭм у его зачинателей — прежних нистарим и каббалистов, как он развился и что нового привнес здесь р. Исраель Баал-Шем-Тов. Р. Барух Вьязненский, о котором р. Ицхак-Шаул столь многпе рассказал ему, был для молодого Баруха тем колечком в звене, связавшим для него несколько поколений Баал-Шемов, начиная от р. Элияу Баал-Шема из Вирмайзы, затем заместившего его р. Иоела Баал-Шема из Замоща, от которого руководство перешло к р. Адаму Баал-Шему из Ропшица и наконец к самому р. Исраелю Баал-Шем-Тову, под руководством которого хассидизм получил свою известность и начал распространяться повсюду среди евреев.

Молодому Баруху надо было многое продумать. Действительно ли нашел он тот новый путь служения Творцу, который он так упорно искал? Был ли действительно р. Ицхак — Шаул, младший зять неученого кузнеца, добровольно впрягшийся в работу своего тестя, именно тот посланец Всевышнего, избранный Им, чтобы повести молодого Баруха по пути хассидизма?

Барух давно уже чувствовал, что не к знаменитым талмудистам, гордящимся своими большими знаниями Торы, он должен обращаться за тем, что его молодая душа жаждала знать. Ответы на многие мучившие его вопросы он часто находил именно у простых евреев, — у евреев сердечных и чувствительных. В р. Ицхак-Шауле он нашел образец того человека, подражать которому жаждало его сердце. Он был ученым талмудистом, цадиком и к тому еще обладетелем редкостных душевных качеств. Он не хотел превращать Тору в орудие для извлечения материальных благ и зарабатывал свой хлеб «в поте лица своего», работая в кузнице тестя. У него было столько рассказов о великих евреях и их последователях, он мог столь много открыть ему. И Барух все это воспринял от него. Жадно глотал он все слова молодого кузнеца, который был пламенным хассидом р. Исраеля Баал-Шем-Това. Нужны ли были Баруху дополнительные сведения? Может быть, стоило ему самому отправиться к Баал-Шем-Тову?

Барух был еще так молод. Он оставил свою семью, свою единственную сестру Девора-Лею, которая так хотела, чтобы он, Барух, провел песах у нее в Витебске, где она проживала с мужем р. Иосеф-Ицхаком, рош-ешива. Барух избегал ее и ее мужа. Навряд ли он сам знал почему. Его тянуло в Добромысль к кузнецу и его зятю р. Ицхак-Шаулу, от которого он мог слышать о хассидизме и создателе этого движения. Баруху казалось, что он открыл здесь новый мир, который иначе остался бы для него скрытым.

На самом же деле, если бы он сблизился больше со своей родной сестрой и ее мужем, он мог бы от них узнать, что вся его семья давно уже имела отношение к тем течениям в еврействе, которые подготовили собою путь и подвели вплотную к доктрине хассидизма.

Страсть Баруха к странствиям увела его на чужбину уже тогда, когда он, круглый сирота, был еще мальчиком. В то же время его родная сестра могла бы ему рассказать очень многое такое, что ему пригодилось бы в его исканиях, в его погоне за тем, что могло вдохнуть новую жизнь в дело служения Творцу, и давало бы ему новое представление о Торе и ее заповедях.

Барух остался чужд традиции своей семьи и даже своей родной единственной сестре, в памяти которой жила эта традиция и которая имела также много записей, связанных с этой семейной традицией. Она могла бы рассказать Баруху захватывающие дух истории, которые были бы для него полным откровением.

80. УЧЕНАЯ ЖЕНЩИНА И ЕЕ ДОЧЬ

Р. Барух, отец автора «Танья», и его сестра Девора-Лея. — Их отец р. Шнеур-Залман. — Их дедушка р. Барух-Батлан. — Страшная история, случившаяся в Познани.

Когда Барух, отец будущего основателя Хабадского хассидизма р. Шнеур-Залмана За" Л, автора книги «Танья», начал знакомиться с учением хассидут, он навряд ли знал, что собственно говоря, хассидут уходит корнями в прошлые поколения и является результатом длительного процесса развития. Он почти не знал, что его собственная семья подготовила на протяжении ряда поколений почву для хассидизма, разработанного впоследствии р. Исраилем Баал-Шем-Товом. Барух ушел из дому будучи еще совсем мальчиком. Он не имел даже удобного случая познакомиться как следует со своей родной сестрой Девора-Леей. Она-то как раз и знала все то, что представляло бы для него неисчерпаемый источник всяких нужных ему сведений.

Девора-Лея, жена витебского рош-ешива р. Иосеф-Ицха-ка, была примечательной женщиной, истинной праведницей и значительной ученой. С самого своего детства она впитала в себя святость и вела себя как подобает обладательнице лучших душевных свойств, которым учат нас наши мудрецы. Еще будучи семи-восьмилетней девочкой, Девора-Лея проявила свою добросердечность и предупредительность к другим людям. Оца помогала соседним бедным женщинам в их домашней работе и в уходе за их детьми, не говоря уже о помощи собственной матери. Она была послушна и добросердечна. Она ухаживала за домашней козой, выгоняла ее в лоле и вечером приводила обратно домой. Она беспокоилась о козе, как если бы это было двуногое существо.

Когда Деворе-Лее исполнилось десять лет, она была уже полной хозяйкой дома. О ней говорили, что у нее «золотые руки» и такое же «золотое сердце». Соседи считали ее благословением для дома. Ее добросердечность славилась повсюду. Отец, р. Шнеур-Залман, которого звали познанским меламедом, еле сводил концы с концами своим учительством. Когда бедняк просил у двери милостыню, редко бывала дома монетка для него. В этом случае давали бедному человеку кусок хлеба. Но и хлеба недоставало дома. Хлеб ели не вволю. Девора-Лея была всегда первой, отдававшей бедняку свою маленькую порцию хлеба, говоря, что она совсем не голодна иди, что она уже ела. Она частенько была-таки голодна, но ничем этого не выказывала, — она всегда была бодра и весела, всегда была готова утешить и ободрить несчастного человека, ее личико всегда светилось. Несмотря на то, что она была часто голодна, отдав бедным свою скудную порцию хлеба, и несмотря на то, что у нее не было ни минутки покоя, — она помогала то одному, то другому по хозяйству, — ее личико все же всегда светилось, отражая нежность и благородство еврейской души. Когда ей выпадал свободный часок, она в длинные летние дни сидела на крылечке с шитьем в руках или чинила что-нибудь. Одновременно она прислушивалась к тому, чему сосед р. Ноах-меламед обучал маленьких детей. То, чему ее отец обучал мальчиков, — Гемара — было выше ее понятия. Но зато ей было доступно все то, что р. Ноах учил со своими маленькими учениками. Так научилась маленькая Девора-Лея молитвам и смыслу ряда стихов Танаха. Она умела уже и сама читать в сиддуре, затем читать Хумаш, а еще позже она знала уже весь Танах.

Отец Девора-Леи р. Шнеур-Залман принадлежал к тем, которые считали, что девочек не следует обучать Торе. По его мнению, не было нужды, чтобы Девора-Лея умела даже читать. Это причиняло Деворе-Лее много горя. Она ухватилась за возможность незаметно учиться, прислушаваясь к урокам меламеда р. Ноаха. Таким образом, она изучила то, что она так жаждала знать. Но ей этого было мало. Теперь только у нее пробудилось большое желание учиться. Но как же откроются перед нею ворота мудрости Торы? От ее отца она должна скрывать даже то немногое, что она изучила тайком, прислушиваясь к урокам меламеда р. Ноаха.

Ее мать Рахель была сама ученой, но с дочерью она тоже не занималась. Двора-Лею поражало, как это ее мать не старается обучать ее Торе? С другой стороны, ей было непонятно, как это получается, что отец ее матери старался обучать свою дочь, в то время как ее отец категорически против того, чтобы его дочь обучалась чему-нибудь!

Вскоре Девора-Лея дозналась, что ее мать — женщина ученая, и весьма большого масштаба. Каждый раз, когда р. Шнеур-Залмана не было дома, брала Рахель книгу и читала очень сосредоточенно. Вначале Девора-Лея не знала совсем, что это за книга; позже она узнала, что это Гемара. Рахель изучала Талмуд, так же распевая при этом и с той же прилежностью, что и мужчины. Девора-Лея сиживала в уголке и шила или штопала, в то время как ее мать сидела над Гемарой и учила вслух очень приятным голосом и с большой прилежностью. Девора-Лея чувствовала тогда большую зависть к матери. Ей не давал покоя вопрос, почему мать не старается учить и ее. У Девора-Леи появлялись тогда слезы на глазах.

Однажды это настолько сжало Девора-Лее сердце, что она расплакалась, тихонечко, чтобы не мешать матери. Поэтому она вошла в другую комнату, а там она уже разрыдалась. Мать, видя, что дочь задержалась в комнате, вошла к ней и, видя красные, заплаканные глаза дочери, очень испугалась и смешалась. Она ласково и с тревогой спросила Девора-Лею: Что с тобой, доченька, что ты плачешь?

Вначале, из уважения к матери, Девора-Лея не хотела рассказывать ей об истинной причине ее слез, но по требованию матери она открыла перед ней свое сердце. Как это получилось, что она, ее мать, знает Тору, а ее, Девора-Лею, не обучают, и то немногое, что она знает, она должна подхватывать сама?

Рахель обняла дочь и подробно разъяснила ей в чем дело.

Ее отец, дедушка р. Барух из Познани, или как его звали — р. Барух-Батлан, придерживался совсем другой системы в вопросе об обучении дочерей, чем ее муж р. Шнеур-Залман. О системе воспитания, особенно обучения — девочек, были расхождения. Р. Барух-Батлан, отец Рахели, — узнала Девора-Лея к своему удивлению, — был последователем р. Элияу Баал-Шема из Вирмайзы. Позже он пристал к группе нистаров и каббалистов и стал последователем р. Иоела, Баал-Шема из Замоща.

Между прочим расказала Рахель своей дочери страшную историю, случившуюся в Познани, откуда их семья происходила. Эта история была записана в анналах города Познани. Р. Барух-Батлан жил тогда со своей семьей на Португальской улице в Познани. Свое название эта улица получила от того, что на ней проживали в основном беженцы из Португалии, — евреи, бежавшие от инквизиции. Улица была красивая, и были на ней импозантные здания. Дом, в котором проживал р. Барух-Батлан, принадлежал известному богачу, золотых дел мастеру Авигдор-Тувье и его жене Сарра-Гитл. Помимо хозяев дома, жили там еще семь семей, все — люди зажиточные, набожные и знающие Талмуд евреи. Р. Барух-Батлан прожил в этом доме целых тридцать лет.

Авигдор-Тувья, хозяин дома, был не очень достойным человеком, он уступал во всем своим жильцам. Он был картежником и любил выпить. Муж и жена умерли вскоре один за другим. Детей у них не было. Их квартира опустела. И вот по дому и по всей улице разнеслось, что в этой пустой квартире умерших супругов творится что-то неладное, туда забрались — упаси Б-же — «нечистые»… Доказательства этому не требовались. Каждый житель квартала знал, что там не все в порядке… Как только спускалась ночь, слышались оттуда дикие крики, как будто там гуляют и пьянствуют вовсю. Слышалось топанье ног и хлопанье в ладоши, как от пустившихся в дикий пляс загулявших пьяниц. Слышались также пение и музыка. Весь дом гудел и шумел. Соседям не было покоя, по ночам нельзя было сомкнуть глаз.

Р. Барух-Батлан первым начал подыскивать себе другую квартиру. Через несколько месяцев он выстроил себе собственный дом на Синагогальной улице и перебрался туда с семьей.

Р. Барух имел обыкновение раз в три года посещать своего ребе р. Иоела Баал-Шема из Замоща. При последнем визите он рассказал ребе о происходящем в доме на Португальской улице, что заставило его поменять квартиру. Р. Иоел начал расспрашивать об умершем хозяине дома золотых дел мастере Авигдор-Тувье и его жене Сарра-Гитл. Р. Барух передал Баал-Шему все нужные сведения. Авигдор-Тувья имел хороший доход от своего дома. К тому же он торговал драгоценостями, в частности украшениями для дам. Он торговал в основном драгоценностями для помещиц и других жен богачей. Он был картежником, пьяницей и сквернословом, но он раздавал много цедака. Его жена Сарра-Гитл была добросердечной женщиной. Она занималась призрением странников и выдавала замуж бедных невест; особенно большую помощь она оказывала бедным роженицам. Но у нее был «большой рот», она непрестанно ругалась и проклинала все и всех; проклятие «а, чтоб вас черти взяли» не сходило у нее с уст «Рот на винтах» Сарры-Гитл и ее дикие проклятия были известны во всей Лознани. Люди, как огня, боялись ее проклятий и говорили между собой, что не дай Б-г ее проклятиям осуществиться. Поговаривали, что уже не одного человека отправили ее проклятия на «тот» свет.

Выслушав рассказ р. Баруха об этой «примечательной» супужеской паре, сказал ему р. Иоел следующее: Нужно помочь умершим бездетным супругам. Для этой цели нужно оставленный ими дом передать общине под синагогу. Только таким образом можно будет избавиться там от «нечистой силы».

Поскольку дом этот принадлежал теперь одному из наследников, нужно было разыскать этого наследника и уговорить его отдать здание под синагогу.

81. СРЕДСТВО БААЛ-ШЕМА

Как прогнать «нечистую силу». — Средство р. Иоела Баал-Шема. — «Нечистая сила» возвращается.

Р. Иоел Баал-Шем из Замоща проинструктировал р. Баруха, как вести себя при превращении дома золотых дел мастера в синагогу, чтобы этим помочь душам умерших супругов и одновременно прогнать из дома «нечистую силу».

Новоселье новой синагоги нужно было, по указанию Баал-Шема, справлять следующим образом: десять учеников р. Иоела, проживающих в Познани, во главе с р. Барухом должны были воскресенье той недели начать постом и чтением «Ваихал». Всю ночь они должны были бодрствовать и заниматься изучением Торы. Назавстра следовало им окунаться в воды миквы и при этом особым образом сосредоточиться на чтении записок, переданных Баал-Шемом р. Баруху. После этого им следовало идти в городскую синагогу, взять там три свитка Торы, обернуть их талитами и принести в дом умершего золотых дел мастера, который надлежало превратить в синагогу. У двери, перед тем, как войти внутрь помещения, следует прочесть главы из Теилим, а затем объявить, что «нечистые духи», которые находятся внутри помещения, должны убраться оттуда и оставить свое место для святой Торы. Так следовало делать трижды. После этого должны два человека открыть дверь, а те, в руках которых находятся свитки Торы, должны войти в помещение Авигдор-Тувьи, оставить там свитки Торы и помолиться шахарит, после чего нужно устроить завтрак в честь выполненной мицва. Баал-Шем наказал также, чтобы в новой синагоге молились трижды в день и чтобы назначили время для изучения там Торы и устроили там хедер для обучения малышей.

Когда р Барух вернулся в Познань из поездки к Баал-Шему из Замоща, он узнал, что «нечистая сила» в доме золотых дел мастера начала выкидывать еще более дикие «штучки» чем прежде. Весь квартал был в ужасе. Все жильцы уже выбрались из дома. Никто не хотел рисковать жизнью. Каждую ночь раздавались из того дома ужасные голоса. Дошло до того, что градоначальник Познани, набожный христианин, сам явился на Португальскую улицу к дому золотых дел мастера, чтобы проверить правдивость слухов о появлении в доме «нечистой силы», упаси Б-же! Ему не верилось, что в таких рассказах есть доля истины. Когда он сам услышал доносящиеся из дома крики, писк, пение и стуки, он сильно испугался. Он вызвал бишофа и потребовал от него сделать что-нибудь, чтобы прогнать «нечистую силу. Бишоф собрал ксендзов и отслужил молебен в костеле. Затем он устроил крестный ход с иконами и пр. у дома умершего золотых дел мастера. Несшие кресты и иконы обошли дом, а затем остановились у окна квартиры Авигдор-Тувьи. Сам бишоф начал посылать столбы ладана и окропил «святой» водой стены дома, в то время, как ксендзы гнусавили молитвы. В середине этой церковной церемонии окна квартиры Авигдор-Тувьи вдруг распахнулись и показались изнутри страшные рожи, наводившие ужас своим видом. На ксендзов напал смертный страх. Некоторые из них упали тут же в обморок. Остальные разбежались «без задних ног». Сам бишоф остолбенел. В городе поднялась паника.

Теперь р. Барух убедился, что представился надлежащий случай прославить Святое Б-жье имя, показав всем познанцам силу его ребе, Баал-Шема из Замоща. Он созвал представителей общины и рассказал им все то, что наказал ему Баал-Шем. Они согласились выполнить все указания р. Иоела. Представители общины получили согласие наследника золотых дел мастера отдать дом под синагогу на имя Авигдор-Тувьи и его жены Сарры-Гитл. Р. Барух и еще девять последователей Баал-Шема, проживающие в Познани, взялись за работу, связанную с открытием новой синагоги в соответствии с указаниями Баал-Шема. Десять человек, учеников р. Иоела, взяли три свитка Торы из городской синагоги и отправились с ними к новой синагоге в сопровождении сотен мужчин и женщин, евреев и неевреев, с любопытством ожидавших дальнейших событий. Когда миньян со свитками Торы подошел к двери дома золотых дел мастера, грохот внутри помещения стал еще громче. На сопровождающих процессию людей напал страх, но не на р. Баруха и других девяти учеников Баал-Шема. Трижды воззвали эти десять человек к «нечистым», требуя убраться во-свояси. Когда шум внутри помещения утих, толкнули стоявшие впереди всех два еврея дверь со всей силой и она сразу же распахнулась. Остальные сразу же вошли внутрь со свитками Торы. Как только носившие свитки Торы показались на пороге, послышался звон битых стекол. Разбились вдребезги стекла всех окон, и через окна бросилось наружу множество всяких диковинных существ, одним своим видом нагнавших на всех мистический страх. Теперь сами «нечистые» были охвачены паническим страхом и спешили ретироваться, как будто их жизни угрожала большая опасность. Дом опустел. После всех этих странных существ остались только вонь и удушающий дым, которые быстро улетучились, как только миньян начал молиться.

Вскоре весь Познань знал, что произошло, а также и то, что произошло все это благодаря силе Баал-Шема из Замоща. Градоначальник и бишоф также узнали об этом чуде, и они с энтузиазмом говорили о цадике из Замоща.

Теперь можно было ожидать, что число последователей Баал-Шема увеличится и что противники путей нистарим и каббалистов замолкнут и они перестанут выступать против Баал-Шема и его учеников. Но этого не случилось. Митнагдим остались и в дальнейшем такими же рьяными противниками Баал-Шема, как и раньше, пожалуй — еще более заклятыми противниками его. Они не хотели, чтобы благодаря этой истории с «нечистой силой» закрепился новый путь нистарим и каббалистов в Познани еще больше прежнего, распространяясь и по другим еврейским городам и местечкам. Больше всех кипятился теперь, выступая против р. Иоела, славившийся в Познани своей ученостью р. Шеломо-Моше. Он был также «одним из жильцов дома Авигдор-Тувьи. Он хорошо знал все подробности о появившейся в доме «нечистой силе», господствовавший в доме. Поэтому он лучше кого-либо другого знал о подвигах, совершенных Баал-Шемом из Замоща. Но р. Шеломо-Моше ни во что не ставил это, он не хотел придать этому какое-либо значение. Он полностью отрицал, что «нечистая сила» была изгнана из Дома силой Баал-Шема; он утверждал, что это было дело случая. Пришло, мол, время дому очиститься, тем более, что ему предстояло превратиться в синагогу.

В Познани спорили поэтому, была ли здесь на самом деле проявлена сила Баал-Шема, или же правда на стороне р. Шеломо-Моше.

— Прошло шесть недель, и вдруг в этом самом доме вновь послышались свист и 'собачий лай. Диковинные звуки появлялись теперь из подвала, в котором был устроен склад дров. Было похоже на то, что «нечистые» забрались в подвал. Оказалось, что наследник Авигдор-Тувьи в своем дарственном акте на имя общины, которым он закрепил дом под синагогу, не упомянул подвал и склад дров. Теперь наследник переписал заново дарственный акт, которым он передал общине также и подвал. Но это не помогло. «Нечистые» вновь «работали» во всю мочь. В квартале вновь поднялась паника. Открыто говорили, что «нечистые» опять хозяйничают в доме. В синагогу они не смеют, конечно, сунуть нос, зато они чувствуют себя хозяевами в других частях здания, особенно в подвале.

Р. Шеломо-Моше почувствовал себя теперь победителем. Если это так, значит он был прав, утверждая, что Баал-Шем из Замоща ничего не сделал, и вот доказательство, «нечистые» вернулись, нисколько не считаясь со средствами, предложенными Баал-Шемом. Поэтому усилил р. Шеломо-Моше свои нападки на Баал-Шема и его последователей. Другие противники Баал-Шема тоже повели себя агрессивно. Теперь уже ученикам р. Иоела было жизненно важно доказать силу их ребе. Поэтому они решили про себя вызвать в Познань самого р. Иоела, чтобы он показал себя. Пусть у его противников не будет больше повода выступать против него. Но р. Шеломо-Моше и другие митнагдим подняли крик, заявляя, что нельзя этого делать, нельзя вызывать сюда Баал-Шема, это вызовет, мол, профанацию Его Святого имени, это заставит поднять якобы евреев насмех. Настоящее идишкайт не имеет ничего общего с такими вещами, с борьбой против «нечистой силы»…

82. СТРАННАЯ ДИН-ТОРА

Сын митнагида сходит с ума. — Р. Иоел Баал-Шем в Познани. — Дин-Тора с «нечистыми».

Отчаянное сопротивление со стороны митнагдим вызову в Познань р. Иоел Баал-Шема из Замоща, чтобы прогнать «нечистую силу» из подвала дома золотых дел мастера повлияло даже на р. Баруха-Батлана и на других последователей Баал-Шема, пожелавших заиметь Баал-Шема в своем городе. Последователи Баал-Шема начали опасаться, что ввиду сильного сопротивления этому со стороны митнагдим может случиться, что кто-нибудь из них затронет честь Баал-Шема. Зачем же затруднять цадика вызовом его сюда?

В то время, как р. Барух и другие ученики р. Иоела совещались об этом, случилось нечто такое, что взбудоражило весь Познань. Р, Шеломо-Моше, который был главарем митнагдим и столько шумел, выступая против вызова сюда Баал-Шема, был торговцем кожей. Свой товар он держал в подвале дома золотых дел мастера, откуда были выгнаны «нечистые» и куда они забрались вновь, на этот раз — в тот самый подвал, где р. Шеломо-Моше хранил свои кожи. Время от времени в городе появлялся торговец, закупавший у р. Шеломо-Моше кожи, заготовленные им в течение определенного времени. Р. Шеломо-Моше послал своего сына Менашу спуститься с прибывшим покупателем в подвал, чтобы показать ему товар. Им пришлось пройти мимо двери склада, куда опять забрались «нечистые». Вдруг распахнулась дверь и показалось странное и страшное существо, нагнавшее панический ужас на обоих. Приехавшего торговца обуял такой страх, что он чуть было не упал в обморок. Лицо его так и осталось искривленным. Менаше, сын р. Шеломо-Моше, со страха совсем с ума сошел. Оба побежали в смертельном страхе, крича диким голосом. Когда они появились из подвала, они упали в обморок. С большим трудом удалось их привести в чувство. Пришлось пускать им кровь и делать над ними другие процедуры, пока они пришли в себя. Торговец совершенно лишился языка. Менаше говорил, как умалишенный. Он буйствовал, бил людей и никого не подпускал к себе; его пришлось связать. Теперь, когда напоминали, что следует привести сюда Баал-Шема из Замоща, чтобы прогнать «нечистых», не противился этому р. Шеломо-Моше больше. Другие митнагдим также замолчали.

Когда р. Иоел Баал-Шем прибыл наконец в Познань, он остановился именно в том доме, в котором бушевали «нечистые», — в синагоге, которая была устроена в прежней квартире золотых дел мастера Авигдор-Тувьи. Баал-Шем начал производить тщательное исследование всего этого события. Затем он позвал к себе бет-дин города и потребовал от судей обязаться поститься и приготовиться к судебному разбирательству, Дин-Tope. Вначале все были поражены, что за судебное разбирательство затевается здесь? Вскоре сообщил Баал-Шем, что будет проведен разбор спора между ним, Баал-Шемом, и «нечистой силой», упаси нас от нее Б-же! Суд состоится в синагоге. Выслушав Баал-Шема, судьи удивились, но выразили свое согласие делать то, что требует от них Баал-Шем. Они начали поститься в тот же день — это была среда — в полдень. Назавтра, в четверг, после утренней молитвы, собрался суд, готовый выслушать стороны.

Баал-Шем из Замоща тут же вызвал на суд представителей «нечистой силы» — вредителей и сатиров и при этом обязал их различными заклинаниями никому не вредить при их появлении, а также при уходе.

Все ждали с затаенным дыханием. Через минуту явились «нечистые» перед судом. Баал-Шем встал и заявил:

— Злые духи! Я вызываю вас в суд, потому что вы совершили проступок тем, что преступили границы, определенные вам, духам, Всевышним. Вы забрались среди людей, где вам находиться не надлежит.

Со стороны вредителей сразу же послышались странные звуки. Слов разобрать нельзя было. Р. Иоел обратился к председательствующему:

— Именем святой Торы и именем Суда вынесите приговор, чтобы один из духов говорил и чтобы его слова были членораздельными.

Председательствующий встал и вынес приговор, чтобы было исполнено требование Баал-Шема. Теперь послышался уже ясный голос. Это был ответ на предъявленное Баал-Шемом обвинение:

— Если духи преступили свой границы и забрались среди людей, где им быть не полагается, то они сделали это в согласии с законами Торы и в соответствии с точным требованием Ашмедая, главаря всех чертей и духов.

— Но Ашмедай не вправе посылать вас в людскую среду, — заявил сразу же Баал-Шем. — Ваше место, — пустыни, необитаемые поля и леса!

Опять послышались голоса «нечистых»:

— Мы имеем на это право. Мы получили здесь наше собственное наследство, — настаивал «нечистый», — мы — дети супружеской пары Авигдор-ТуВьи и Сарры-Гитл… Мы появились на свет благодаря плохим, греховным мыслям, роившимся всегда в мозгу Авигдор-Тувьи, и благодаря его плохим деяниям, а также благодаря жутким проклятиям, которыми постоянно осыпала всех Сарра-Гитл. По закону Торы дом этот принадлежит нам.

На это у Баал-Шема был готов ответ:

— «Нечистые» не могут рассматриваться законными наследниками умершего золотых дел мастера и его жены, независимо от того, каким образом они появились на свет. Точно так же не являются наследниками людей добрые ангелы, созданные благодаря людским добрым делам. Добрые ангелы являются только защитниками людей. Злые ангелы — вредители, рождающиеся от человеческих грехов и недобрых дел, являются обвинителями человека после его кончины. Но наследниками они не являются.

Однако «нечистые» не остались в долгу у их противника, Баал-Шема.

— Но мы подвал не оставим, — говорил их защитник, — потому что нам приказано остаться там самим Ашмедаем. Мы подчиняемся Ашмедаю и никому другому. Вначале мы находились в квартире Авигдор-Тувьи наверху. Оттуда мы ушли из-за сильного света, истекающего от внесенных туда свитков Торы при превращении квартиры в синагогу. Теперь мы находимся в подвале и оттуда не уберемся.

Закончив эту тираду, «нечистый» начал кукарекать и пищать, что было подхвачено всем сонмищем «нечистых». На собравшихся в синагоге напал большой страх. У каждого из них зуб на зуб не попадал от страха. Единственным, кто остался спокойным, был Баал-Шем. Он заявил громко, во весь голос:

— Заклинаю вас, чертей и злых духов, и приказываю вам Святым именем, получающимся по стиху: «Да падут с твоей левой стороны тысячи, а с правой — десятки тысяч, к тебе пусть не доступятся», чтобы вы затихли и скрылись с человеческих глаз. Слушайте внимательно и будьте готовы выслушать и исполнить приговор Суда праведного. Не смейте вредить людям, прекратите издавать зловоние и отравлять воздух.

— В синагоге стало тихо. Исчезли диковинные образы. Судьи и все собравшиеся в синагоге вздохнули свободно. Теперь судьи начали совещаться, и вскоре был вынесен их приговор, который гласил: «Нечистые» не имеют никакой доли в наследстве, оставленном Авигдор-Тувьей и его женой.

— Слышали вы приговор? — спросил Баал-Шем. — Оставьте немедленно этот дом и не смейте кого-либо калечить и наносить кому либо вред.

Покончив с этим, велел Баал-Шем читать кеторет и молиться минха. С тех пор «нечистая сила» исчезла и больше не показывалась.

83. МААРАЛ ИЗ ПРАГИ

Р. Шнеур-Залман, дедушка автора «Танья» — пятое поколение от Маарала. — История Маарала. — Ешива р. Яакова Полака. — Жена Маарала — Перл.

После завершения всего, связанного с великим событием — «бунтом нечистых», остался р. Иоел Баал-Шем из Замоща в течение недели в Познани. Все, и стар и млад, его последователи и его прежние противники пришли к р. Иоелу за благословением. Среди больных, которых он излечил полностью, были также торговец кожами и сын р. Шеломо-Моше, Менаше, сошедший с ума от испуга. Пришел за благословением к р. Иоелу также руководитель группы последователей Баал-Шема р. Барух-Батлан. Он пришел со своими обоими детьми, — с дочерью Рахелью и сыном Биньямином, — все, что осталось у него от всех его девяти детей.

Рахель рассказала потом своей дочери Девора-Лее все, что она помнила об этом посещении р. Иоела. Ее отец добивался от р. Иоела благословения, чтобы Рахель и Биньямин был наделены долголетием. Баал-Шем дал им это благословение, от чего р. Барух и его жена были «на седьмом небе». Дальнейшее показало, что благословение р. Иоела исполнилось.

Рахель рассказала также дочери о расхождении во мнениях о методе воспитания детей, особенно девочек, которое всегда имело место между теми, кто следовал по пути каббалистов, и теми, кто шел путем митнагдим. Ученики р. Иоела и все остальные, следовавшие путем каббалистов, считали, что надо обучать Торе девочек наравне с мальчиками, с учетом их способностей. Как преданный ученик Баал-Шема из Замоща, не преминул и р. Барух-Батлан, конечно, обучать Торе свою дочь Рахель, и она стала ученой. Р. Барух начал обучать ее с пятилетнего возраста, и он сам следил за ее учебой, часто проверяя ее знания. К пятнадцати годам она уже хорошо разбиралась в Талмуде. Она продолжала учить до самой своей помолвки с отцом Девора-Леи р. Шнеур-Залманом, который принадлежал к противникам каббалистов и считал, что нельзя обучать девочек Торе. Поэтому так случилось, что у ученой матери росла дочь-невежда.

Услышав все эти пояснения матери, захотелось Девора-Лее побольше узнать о своем происхождении как по линии матери, так и со стороны отца. Тогда она узнала, что р. Барух, ее дедушка по матери, происходил от испанских и португальских евреев, изгнанных из этих стран. Эти евреи придерживались каббалы, которая всегда была одним из наиболее тщательно изучаемых ими разделов Торы. Сам р. Барух был с детства воспитан в духе каббалы. Мать Рахели происходила из известной в Познани семьи. Эта семья находилась в прямом родстве с великим гаоном р. Шеломо Лурье. Р. Шеломо Лурье, известный в еврейском ученом мире под именем Мааршал, был известен и как каббалист, а потому — последователь каббалистского пути. Что касается мужа- Рахели и отца Девора-Леи р. Шнеур-Залмана, то он происходил от знаменитого Маарала из Праги. Отец р. Шнеур-Залмана — р. Моше был четвертым поколением от Маарала (р. Иеуды Ливан).

Маарал родился в 272 году (1512 г.). Его отцом был гаон р. Бецалел, — пятое поколение от гаона р. Иеуды Ливо из Вирмайзы, который скончался в 5200 г. (в 1440 г.). На его могильном камне значилось, что он происходил от самого царя Давида.

Рахель рассказала своей дочери Девора-Лее много интересного о Маарале из Праги, много подробностей, переходивших в их семье из поколения в поколение. К семи годам их знаменитый предок вел уже дискуссии с известными гаонами, посещавшими его отца р. Бецалела и дедушку р. Хаима. Р. Бецалел был бедняком. Поэтому он хотел поженить своих | четырех сыновей, в том числе и Маарала, еще в их молодости. Остальных трех его сыновей, братьев Маарала, звали р. Хаим, р. Синай и р. Шимшон. Для своих сыновей искал р. Бецалел невест из зажиточных домов, которые были бы в состоянии посылать юных женихов в ешиву до свадьбы, а после свадьбы содержать их и их семьи с тем, чтобы они могли продолжать учить и дальше.

Таким образом, получилось, что сосватали десятилетнего Маарала с дочерью богача и ученого р. Шемуеля, сына р. Яакова Райха из Праги, который был близок к правительственным кругам, и его ходатайства вызволили из бед тысячи евреев.

К тому времени получила большую известность ешива города Пржемышля. Главой этой ешивы был гаон р. Яаков Полак, — ученик р. Яакова Марголиса из Нюрнберга, путем которого он шел.

Р. Яаков Полак разработал оригинальную систему изучения Талмуда. Он усовершенствовал метод пилпула, подразделяя каждую тему в Гемара на отдельные категории, а их, в свою очередь, на научные гипотезы; каждую гипотезу он рассматривал отдельно и тщательно ее анализировал, доведя этот анализ до высшей степени логики.

Его ешива получила большую известность, и отовсюду устремились туда ученики. Но рош-ешива р. Яаков очень тщательно отбирал ее учеников. Он хотел, чтобы в его ешиве учились только отборные ученики, отличники, обладатели отшлифованных мозгов. Только один из 20–25 кандидатов попадал в его ешиву.

В эту ешиву был послан Маарал. будущим его тестем, и он был сразу же принят. Ему было тогда не больше двенадцати лет. В ешиве он остался четыре года. Занимался он, понятно, с большим прилежанием.

Имеется в семье предание, что рош-ешива р. Яаков сказал о его молодом ученике, — возможно, самом молодом, — что он является третьей точкой в той тройке (сегел), которую он, с Б-жьей помощью, воспитал в еврейском народе. Из тысячи учеников ешивы р. Яаков Полака, он особо гордился тремя: р. Меиром Каценеленбогеном, — Маарамом из Падовы; р. Шалом-Шахной из Люблина и Мааралом из Праги.

Маарал, со своей стороны, говорил в свои пожилые годы о своем учителе р Яакове, что в пржемышльской ешиве он, Маарал, научился не тому, как протоптать дорожку через красивейшие и нежнейшие гипотезы, но и как построить многоэтажный дворец.

В 282 год> (1522 г.) оставил р. Яаков Пржемышль и стал раввином г. Праги. Молодой Маарал ушел тогда «справлять галут», пространствовал два года, а затем вернулся в Прагу. К тому времени отправился р. Яаков в качестве раввина г. Праги в Люблин, чтобы ознакомиться с ешивой, открытой там его учеником р. Шалом-Шахной. В Люблине заболел р. Яаков и там скончался. Он был уже очень преклонного возраста.

Будущий тесть Маарала р. Шемуель Райх хотел, чтобы отпраздновали свадьбу Маарала и чтобы молодой зять после свадьбы опять уехал учиться в какую-либо ешиву по своему выбору. Однако Маарал считал, что его невеста Перл, которой было тогда четырнадцать лет, еще слишком молода, чтобы стать женой. Поэтому он выразил желание, чтобы его послали в ешиву еще на четыре-пять лет; затем можно будет справлять свадьбу, после которой он останется жить на иждивении тестя.

Невеста Перл отличалась своими редкостными способностями и эрудицией. Она стала невестой Маарала, когда ей было всего шесть лет; она знала, что ее жених крупный талмудист с наредкость светлой головой. Поэтому она про себя решила, несмотря на свою молодость, тоже стать ученой, чтобы ее жениху не пришлось краснеть за нее. Она начала тайно от всех учить и проучилась шесть лет, пока ее жених не вернулся из ешивы. Тогда она ему об этом рассказала, очень обрадовав этим Маарала.

Перед гем, как еще раз уехать в ешиву на следующие четыре-пять лет, он сам распланировал для своей невесты ее занятия, и она ему обещала продолжать учебу и дальше так же прилежно, как и до этого. В течение тех двух лет, в которые Маарал «справлял галут», он в своих странствованиях познакомился с известными гаонами. Хотя сам он скрывал свое имя, он тем не менее всюду внимательно прислушивался к толкованиям Торы крупных ученых, встреченных им, и записывал их. Будучи в дороге, он узнал, что в Познани проживает великий гаон р. Ицхак Клубер из Вирмайзы. У этого гаона был, как говорили, новый метод изучения Талмуда, соответствовавший методам гаоним из Германии и Франции. Тогда решил про себя Маарал изучать Тору у этого гаона и отправился в Познань. Там он познакомился с внуком р. Ицхака, с р. Шеломо, сыном р. Ехиеля Лурье из Бреста, котооому было тогда семнадцать лет, — на два года меньше, чем Мааралу. Они подружились и стали учениками р Ицхака, дедушки молодого р. Шеломо. Р. Ицхак был тогда уже стар. Об этих двух учениках он говорил, что многому он научился у своих учителей, но еще больше у этих двух учеников своих, — у своего внука и у Маарала.

Прошли дополнительные четыре года, но Маарал все еще не хотел возвращаться домой в Прагу, чтобы жениться на Перле. Он не мог расстаться со своим учителям и со своим другом. Он написал невесте и ее отцу просьбу разрешить ему остаться в Познани еще три года. Это было ему разрешено.

За эти три года, которые он продолжал оставаться в Познани, его будущий тесть обеднел. Ему пришлось распродать все свое имущество, чтобы расплатиться с долгами, и он остался буквально без средств к существованию. Тогда он сообщил Мааралу в Познань обо всем, что с ним случилось, и что он не сумеет выполнить по отношению к нему свои обязательства в части содержания его и его семьи на своем иждивении. Поэтому будущий тесть разрешил Мааралу отказаться от этого сватовства, если он этого желает, и искать себе другую невесту.

В ответ прислал Маарал утешительное письмо своему будущему тестю и отдельное письмо невесте, сообщив, что если только они согласны его ждать, сватовство остается в силе, независимо от бедности или богатства.

84. КОЕН И РАЗВЕДЕННАЯ

Город Краков. — Удивительная история. — Коен, пожелавший жениться на разведенной. — Старый раввин, противопоставивший себя князю и бишофу.

Когда учитель Маарала и его товарища р. Шеломо Лурье гаон р. Ицхак Клубер умер в 298 году (1538 г.), решили они и другие ученики уехать из Познани в Краков, — в город Торы тех времен. Пять лет провел Маарал в Кракове. Три года он учился вместе со своим товарищем р. Шеломо, ставшим в дальнейшем известным ученым под именем Мааршал, и два года он занимался вместе с р. Моше, сыном р. Исраеля, Исерлишом, который позднее стал известен под именем Рамо.

О Кракове Маарал отзывался впоследствии с энтузиазмом. Он говорил, что никогда еще не видел такого города, где так почитали и любили талмидей-хахамим. Мясники, водоносы и дровосеки Кракова, — даже они были большими талмудистами. Отношение людей друг к другу в Кракове было редкостное по своей дружественности. Краков был образцом Торы и возвышенных душевных качеств. Там учили как нигле, так и нистар.

На базаре в центре Кракова находилась тогда круглая площадь величиной в тридцать локтей в радиусе, окруженная каменной оградой. Уже тогда говорили, что' этой ограде 160 лет. Об этой огражденной площади говорили, что там некогда раскрылась земля и поглотила мужчину и женщину на глазах множества народа. Эта удивительная история, судя по рассказам, заключалась в следующем:

Было это в 5123 году (1363 г.). В Кракове был принят на должность раввина гаон р. Ицхак, который был изгнан из Германии вместе с другими евреями. Краков принадлежал тогда одному из польских князей. Управляющим землями князя был немецкий еврей из семьи коанов по имени Шеломо Зелигман, легкомысленный и греховный человек. Этот Шеломо изменил свое еврейское имя на Зигмунд. К тому еще он нарушал святость субботнего дня, ел трефное и вообще делал все, что евреям запрещено. И вот этому грешнику понравилась одна краковская женщина, разведенная жена. Несмотря на то, что коену воспрещается жениться на разведенной, потребовал Зигмунд от краковского раввина р. Ицхака повенчать его с разведенной. Понятно, что раввин отказался от этого, пытаясь разъяснить грешнику, что на это имеется явный запрет Торы. Зигмунд нахально заявил в ответ, что он готов отказаться от чести принадлежать к когорте коаним, лишь бы жениться на избраннице его сердца. При этом он предупредил раввина, что если он не исполнит его желание и не совершит обряд венчания, то он с этой женщиной уедет в другой город и они поженятся там. Тогда раввин позвал к себе эту женщину и ее родных, — весьма почтенных жителей города, — и наказал им ни в коем случае не допустить, чтобы совершилось такое безобразие. Если, упаси Б-же¹, это будет сделано, то он женщине объявит анафему. Родные разведенной женщины, имевшие торговые дела с Зелигманом, совсем не прочь были заиметь его членом своей семьи. Они начали приводить раввину свои «доводы» в доказательство необходимости обойти закон. Сам Зелигман, считавший себя очень влиятельным лицом, вскипел гневом от такого упорства раввина, особенно, когда раввин велел объявить в синагоге во всеуслышание свое предупреждение разведенной не сметь выходить замуж за коена Зелигмана. В результате всего этого разделился Кракоэ на два лагеря. Талмудисты и Б-гобоязненные евреи вообще были, как и следовало ожидать, на стороне раввина. Богатые же родные разведенной и им подобные люди, искавшие всегда и во всем «разрешительные» стороны, были на стороне Зелигмана, не выпуская при этом из виду, надо предполагать, заслужить этим его расположение и на этом подработать.

Зелигман, между тем, не сидел сложа руки. Будучи важным лицом у польского магната, имениями которого он управлял, он рассказал своему принципалу всю эту историю, подстрекая этого гоя против «фанатичного» и «упорного» раввина, не пожелавшего сделать такую «мелочь» — повенчать коена с разведенной. Князь вызвал раввина, постаравшись, чтобы при нем присутствовал также бишоф. Бывший уж в преклонном возрасте раввин явился к князю в сопровождении одного из членов правления краковской общины. Князь пожелал знать, почему раввин против того, чтобы такая любящая друг друга пара, как Зелигман и разведенная, поженились. Раввин объяснил князю суть закона, запрещающего коену жениться на разведенной женщине, и добавил, что этот закон не зависит от чьего-либо желания или нежелания, — закон есть закон. Выслушав раввина, обратился князь к бишофу с вопросом, считает ли он, что раввин прав и действительно ли есть такой закон в Торе, запрещающий коену жениться на разведенной. Бишоф, который был заклятым антисемитом, ответил, что в Торе Моисеевой действительно имеется такой запрет, но раввины могут, по его мнению, если они этого желают, разрешить то, что запрещено Торой, и наоборот, — запретить то, что Тора разрешает. Мудрецы Талмуда всегда так делали, — захотелось Бишофу показать свою «осведомленность» в еврейских вопросах.

Тогда выступил р. Ицхак вторично и опроверг утверждения бишофа, что будто бы раввины могут разрешить то, что в Торе запрещено, и запретить то, что разрешено.

— Когда Всевышний дал Моше-рабену Тору, — объяснил раввин, — все было записано. Но к этой писаной Торе Всевышний добавил много разъяснений и комментариев уст. но. Эти разъяснения и комментарии передавались также устно из поколения в поколение на протяжении сотен лет до времен мудрецов Талмуда, которые наконец их записали.

— Так что, — утверждал раввин, — Тора письменная и Тора устная представляют собою не разные вещи, а дополняют друг друга.

Тогда начал Бишоф задавать раввину небрежным тоном коварные вопросы, стремясь смутить престарелого раввина и поставить его в смешное положение в глазах князя. Раввин, который был хорошо знаком с выходками антисемитов, не растерялся. Он был достаточно умен и эрудирован в «море» Талмуда, чтобы уметь ответить на все вопросы бишофа. К тому же раввин хорошо знал, как отвечал на подобные вопросы в свое время великий ученый Рамбан, у которого было много диспутов со знаменитыми христианскими церковниками. Раввин говорил спокойно и четко, его ответы бишофу были ясные и умные. Хотя он выступал при помощи переводчика, все получилось весьма впечатляюще. На князя слова раввина произвели большое впечатление. Но зато вскипел гневом бишоф. Его сердило то, что раввин, не разговаривавший на языке князя, все же сумел произвести на вельможу такое сильное впечатление своими большими знаниями. Он начал ругать раввина и евреев вообще.

Раввин и теперь остался спокоен и невозмутим, хотя в душе он сильно переживал оттого, что он вынужден выслушивать столько незаслуженной брани. Он напомнил бишофу, что вообще-то ему следовало бы говорить о евреях и еврействе с большим уважением по принципу: «не плюй в колодец, из которого пьешь». Христиане, говорил раввин, не только черпали из еврейского колодца, но и сам их законодатель происходит от евреев.

Тут уж бишоф совсем вышел из себя.

— Ты, антихрист! — раскричался он, обращаясь к раввину, — Ты смеешь при мне хулить нашего бога? А кто был ваш Моше?!

— Моше, — ответил спокойно раввин, — был рожден, как и все смертные люди. У него был отец Амрам и мать Иохевед. Он родился седьмого адара в 2368 году после с. м. Он жил 120 лет и скончался седьмого адара 2488 года после с. м.

— Как видно, ты очень силен в знании дат рождения и кончины Моше, — пытался бишоф подтрунивать над раввином.

— Все евреи знают это, — не потерял раввин присутствия духа, — ибо с тех пор, как мы существуем как народ, это передается нам из поколения в поколение.

— А что в отношении христианского бога? — пожелал бишоф поймать его на слове.

— Есть только один Б-г для всех, — ответил раввин и начал приводить доказательства не только из еврейских, но и из христианских источников.

Бишоф убедился уже, что он проиграл. Раввин был сведущ даже в христианской литературе больше его, высокого христианского церковника.

Здесь вмешался уже князь. Хотя он хорошо знал, что в диспуте взял верх раввин, он не хотел все же, чтобы бишоф должен был признать себя побежденным. Он прекратил дискуссию и вернулся к вопросу о Зелигмане и разведенной. Тоном человека, который смотрит на раввина сверху вниз, заявил ему повелительно князь:

— Пусть будет по-твоему, что Тора запрещает женитьбу коена на разведенной. Но поскольку Зелигман отказывается от почтенного звания коена, приказываю, чтобы ты совершил обряд венчания и дал ему спокойно жить с женщиной, избранницей его сердца.

85. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

Коен кончает подобно Кораху. — Бишоф сходит с ума. — Князь становится сговорчивее.

Старый краковский раввин — гаон и цадик р. Ицхак не испугался князя и его приказа. Он спокойно, но решительно объяснил князю:

— Я охотно исполнил бы Ваш. приказ, но я обязан выполнить волю более высокой власти — Владыки мира. Тора запрещает коену жениться на разведенной, а я никогда не пойду против Торы, — венчать Зелигмана с разведенной. Услышав такие слова, крикнул гневно князь:

— А я настаиваю на выполнении моего приказа. Ты обязан подчиниться моей воле.

Прошло несколько дней. Краковский раввин, естественно, и не думал нарушать еврейский закон. Тогда послал князь вооруженных солдат к раввину с наказом доставить раввина на базарную площадь в центре города. По приказу князя должен был престарелый раввин на этой площади, под открытым небом, на глазах всех собравшихся, евреев и не-евреев, повенчать Шеломо (или Зигмунда) Зелигмана с разведенной Когда раввин под конвоем прибыл на базарную площадь, ждали его уже там Зелигман с невестой. Были там и богатые родственники разведенной и большая толпа евреев и неевреев, сбежавшихся смотреть на редкостное зрелище. Всех охватило любопытство; все хотели знать, чем же все это кончится, кто уступит, — князь или раввин.

Престарелый раввин посмотрел на жениха и невесту и с непоколебимой решимостью сказал:

— Я вас предупреждаю, что я не преступлю запрет Торы даже если бы мне это стоило жизни. Я вас венчать не буду, что бы со мною ни случилось.

Затем начал раввин жалостливо умолять их, чтобы они отказались от преступной мысли жениться.

— Если вы заявите, что вы жениться не намерены, — уговаривал раввин жениха и невесту, — тогда князь больше настаивать не будет на исполнении мною вашего требования. Все это несчастье — следствие вашего упорства.

Но Зелигман и разведенная остались при своем.

Видя, что у них он ничего не добьется, воскликнул громко раввин:

— Владыка мира! Они хотят заставить меня преступить Твой запрет. Прошу Тебя, освяти Твое имя, с тем, чтобы те, которые соблюдают заветы Твоей Торы и святят Твое имя в абсолютной и чистой вере в Тебя, Владыку мира, укреплялись в этой вере. Узри нас, Творец вселенной, со святой Твоей вышины, прояви Твою милость к тем, которые следуют путями Твоими, и накажи тех, которые «медными лбами» противостоят Тебе.

Закончив составленную им самим тут же молитву, попытался р. Ицхак еще раз добиться от жениха и невесты отказа от их злого умысла. Но те нахально отвергли это предложение престарелого раввина, выказывая ему при этом незаслуженное им пренебрежение.

Престарелый раввин начал тихо, но очень сосредоточенно шептать молитву:

— Отзовись, Б-же, отзовись? — разразился раввин плачем. Сделай это во славу Святого имени Твоего, Великого и Устрашающего!

Не успел раввин закончить свой душевный призыв к Всевышнему, как в воздухе раздался крик ужаса, вырвавшийся из груди жениха и невесты. Земля начала колебаться под их ногами. Земля разверзлась, и на них глянула страшная бездна. Не успели они отодвинуться от края бездны, как она в один миг поглотила их по горло. Огромная толпа, бывшая свидетелями этого страшного явления, остолбенела. Всех охватил неописуемый страх. Через несколько секунд жених и невеста оказались целиком проглоченными бездной. Разверзшаяся бездна вновь закрылась; все было стерто с лица земли, как будто ничего не произошло. Вооруженная стража смотрела на все это с ужасом. Солдаты думали, что могут чем-нибудь помочь. Они воткнули свои пики в землю, чтобы обозначить место, где злополучная подвенечная пара таинственно исчезла.

Вскоре слух об этом полном ужаса событии распространился по всему городу и поднялся большой шум. Стар и млад сбежались на базарную площадь. Известие о случившемся достигло также князя. Он был поражен. Теперь он вынужден был уже признать святую силу, силу престарелого раввина, не пожелавшего нарушить закон Торы. Князь послал за бишофом, желая услышать его мнение об этом. Князь хотел уже теперь помириться с раввином и просить у него прощение. Он боялся, как бы кара, постигшая греховную пару, не коснулась и его самого.

Когда посланец князя явился к бишофу, он нашел его в состоянии безумия. В таком состоянии он находился с самого того момента, как он узнал о случившемся с Зелигманом и его невестой на базарной площади. Посланец вернулся к князю с печальным известием о сумасшедшем бишофе. Тогда князь решил тут же поехать к краковскому раввину и попросить у него прощение за то, что он его оскорбил и так легкомысленно отнесся к еврейской вере и к Торе Моше. Так он и сделал и попросил у раввина указание, чем искупить свои грехи. На это ответил престарелый раввин, что по существу князю не за что просить прощение. Он его, раввина, ничем не оскорбил. Что касается его легкомысленного отношения к еврейской религии, то в этом нет вины князя. Он ведь был воспитан в совсем другой религии. У раввина была просьба к князю: поскольку коаним запрещается находиться там, где имеются могилы, то приказал бы князь оградить плотной каменной стеной место на базарной площади, где ушла живьем в землю греховная пара. Князь тут же обещал раввину сделать это и свое обещание сдержал. Была возведена стена вокруг того места, где Зелигман и разведенная были поглощены бездной.

Главой краковской еврейской общины был тогда богач и благотворитель р. Исраель Исерлиш. Его сыном был иллуй р. Моше, ставший в дальнейшем известен под именем Рамо.

Когда Маарал и Мааршал прибыли в Краков изучать Тору, был Рамо восемнадцатилетним юношей. Он был зятем гаона р. Шалом-Шахны из Люблина. Его отец, глава общины, построил для него особый бет-мидраш, где молодой иллуй занимался Торой и Аводой. Как сыну большого богача, не было Рамо недостатка ни в чем. Прибывшие в Краков молодые иллуи Маарал и Мааршал занимались совместно с Рамо около трех лет. Когда Мааршал оставил затем Краков, остался Маарал там еще два года и все это время продолжал заниматься с Рамо.

В 303 году (1543 г.) произошла в Богемии война. Властитель Праги воевал со своими соседями. Тогда Маарал вернулся в Прагу к своей семье и к своей невесте и тестю. Поскольку будущий тесть Маарала обеднел, открыла невеста Перл лавчонку и этим содержала себя и родителей. Прошло двенадцать лет с тех пор, как Маарал отправился впервые на чужбину изучать Тору. За это время Перл превратилась во взрослую женщину. Она доказала свою хозяйственную зрелость, став хлебодавцем для своих обедневших родителей. Одновременно она пополняла свои знаний и была в состоянии вести ученые беседы со своим женихом. Мааралу было тогда уже тридцать два года, а Перл была четырьмя годами моложе жениха. Было время им жениться.

После свадьбы осталась Перл той же кормилицей и для своего мужа; понятно, что они еле вводили концы с концами. Но это не беспокоило ни Маарала, ни его жену. Маарал продолжал и дальше свою учебу, а Перл вела свою лавчонку, усиленно занимаясь в свободное время.

86. ВНУК МААРАЛА

Перл получает удивительную вещь в залог. — Сокровище. — Ученая Перл. — Внук Маарала р. Шемуель — редкостный художник.

Жена Маарала, ученая Перл, содержала при помощи своей продуктовой лавчонки не только себя и мужа, но и обедневшего отца р. Шемуеля Райха со всей семьей. Понятно, что доходы от лавчонки были весьма ограниченными. Но все благодарили Его святое имя "за Его милость, позволившую обходиться без сторонней Помощи.

Как было рассказано выше, в Богемии разразилась в то время война, которая постепенно приблизилась к Праге. Однажды, когда война уже свирепствовала у самых ворот Праги, зашел в лавчонку Перлы вооруженный солдат. По нему было видно, что он явился прямо с фронта. Он велел дать ему хлеб и другие съестные припасы. Все эти продукты он погрузил в повозку, на которой он приехал. Когда пришло время заплатить по счету, который представила ему Перл, военный заявил, что денег у него нет. Перл объяснила солдату, что он забрал у нее весь ее товар, все ее достояние. Если он ей не заплатит за все это, она и вся ее семья осуждены на голод, — ей нечем будет закупать для лавочки новый товар. Солдат был тронут. Он подал ей какую то часть одежды, которая была красиво орнаментована и украшена.

— Возьми это в виде залога, — сказал ей солдат. — Если я через два-три дня не вернусь с деньгами для выкупа залога, то эта одежда становится твоей.

Перл не знала сколько фактически стоит эта одежда, но она надеялась, что солдат вернется и выкупит ее. Прошло несколько дней, а солдат не показывался. Перл переговорила об Этом с мужем.

— В военное время, — сказал Маарал, — прячут вельможи и высшие военные чины в такой одежде драгоценные камни. Посмотри, нет ли там ценных вещей.

Перл распорола одежду по швам, и оказалось, что там действительно зашиты брилианты и Другие драгоценные камни. Никто не являлся истребовать эти сокровища. Имя владельца одежды или солдата, вручившего ее Перл, не было известно Мааралу и его жене. Найденное ими в одежде было законной их находкой.

Таким образом семья покончила с бедностью. Тесть Маарала р. Шемуель Райх, который был когда-то очень богат, а последние годы вынужден был жить на скудную выручку в лавочке его дочери, смог вновь заняться коммерцией в широких масштабах.

По окончании войны получил р. Шемуель от правительства подряд отстроить разрушенные войной здания и крепости вокруг города. Р. Шемуель вновь разбогател. И он опять начал заниматься благотворительностью в больших размерах, а пражская еврейская община вновь пожелала, чтобы он стал во главе правления. Маарал вновь смог отдаться науке Торы без забот. Перл и сейчас посвящала мно «го времени учебе. Каждый день у нее был урок с мужем, считавшим ее своим товарищем по учебе. Они изучали совместно не только Гемара и Поским, но и муссар и философию.

Позже, когда Маарал стал знаменит во всем мире и к нему поступали запросы различных общин по любым вопросам, касающимся еврейской жизни, Перл читала ему полученные письма, а затем излагала ответы мужа на них. Она привела в порядок и фактически редактировала все двадцать четыре научные работы ее мужа. Рассказывают даже, что она обнаружила ошибки в сочинениях Маарала не менее, чем в восьми местах, — неточности в цитировании сказаний Xазал или Раши, Тосефот и т. д. Маарал очень высоко ценил свою жену. Он говорил о ней словами стиха: «Много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их» (Мишлей, 31:29)

Перл родила Мааралу одного сына — р. Бецалела — и трех дочерей: Райхл, Тилу и Реалинс.

Р. Бецалел обладал очень острым умом и отличался своими редкостными способностями. Особенно любил он очень преподавательское дело; для чтения лекций у него был необычайный талант. В пражской ешиве был в то время на посту рош-ешива р. Эфраим, автор труда «Олелот Эфраим». Поэтому, ставший зятем в очень знатной семье и находившийся на иждивении тестя двенадцать лет р. Бецалел, перебрался в Кельн и открыл там собственную ешиву. Эта ешива приобрела в дальнейшем большую известность и в нее устремилось много учеников.

У р. Бецалела были два сына, Менахем и Шемуель, и дочь Лифт. Старший сын Менахем умер ребенком. Шемуель был одарен большими способностями. Но он не отличался усидчивостью. Зато у него был редкостный по красоте почерк, как и талант рисовать и выполнять различные художественные работы, особенно по металлу — золоту, серебру и меди. К шестнадцати годам, когда он учился еще в ешиве своего отца, он написал на пергаменте свиток Торы величиной в полторы пяди в длину и менее одной пяди (размером в ладонь) в ширину. Текст был четкий и выдержан в духе всех предписанных правил. Но буквочки были так малы, что читать текст можно было только через лупу. Для этого миниатюрного свитка Торы изготовил Шемуель также эйц-хаим (качалки для намотки пергамента свитков) с искусной резьбой. Были вырезаны на них следующие слова: «Вот Тора, которую Моше дал сынам Израиля по повелению Превечного через Моше. Она — древо жизни для того, кто придерживается ее, и опирающиеся на нее — блаженны. Пути ее — пути приятные, и все стези ее — мир. Долголетие в правой руке ее, а в левой — богатство и слава. Превечный желает ради правды Своей, чтобы возвысилась и прославилась Тора Его. Тору дал нам Моше, наследие — обществу Яакова».

Шемуель изготовил «яд» (указатель в виде пальца руки) для этого свитка Торы в соотвествии с его масштабом и вырезал на этом пальце другие стихи из Торы, а также композицию «Переход евреев через Чермное море», показывающую тонущих в море египтян и выходящих из моря невредимыми евреев. Он также заказал «корону» для этого дшнюсенького свитка Торы и выгравировал на ней картину, рисующую принятие евреями Торы на горе Синай. Свой большой талант художника показал Шемуель также и тем, что для этого свитка Торы и ее «короны» он изготовил особый крошечный арон-кодеш, вырезанный из единого куска слоновой кости. На западной стороне этого арон-кодеша был вырезан вид бет-амикдаша, а на южной стороне — вид медного жертвенника. На северной стороне был показан стол со святыми хлебами, а на восточной стороне, на дверцах, были вырезаны скрижали и святой кивот снаружи, светильник и золоти жертвенник — изнутри. И это еще не все. Молодой художник Шемуель выдолбил в большом куске мрамора углубление для помещения туда миниатюрного арон-кодеша и из самого же камня вырубил капорет (крышку). На каменном кивоте вырезал Шемуел картину разрушения бет-амикдаша и уходящих в галут евреев. Была там еще одна картина, рисующая Хану и семь ее сыновей, жертвующих собою во славу Его святого имени. И еще одна картина была вырублена на камне, рисующая еврея с котомкой на плече, дорожным посохом в одной руке и свитком Торы в другой руке, — символ еврея в галуте. Вся эта работа, включая и написание свитка Торы, заняла у юноши три года.

К двенадцати годам сосватал отец Шемуеля своего одаренного сына с дочерью известного еврейского общественного деятеля и благотворителя из Германии — р. Мордехая Зальцгейма. Свадьба состоялась в Праге у дедушки жениха, Маарала, которому было уже к тому времени 83 года.

Свой шедевр — крошечный свиток Торы с его кивотами — подарил художник своему деду Мааралу, который не мог надивиться красоте этих редкостных художественных вещей, доставивших дедушке огромную радость.

В 360 году (1600 г.) умер р. Бецалел в Кельне, и р. Шемуель перебрался на жительство в Прагу. В Кельне занимался р. Шемуель торговлей золотом, серебром и драгоценными камнями. Главным его занятием было изготовление драгоценностей, которые были настоящими шедеврами. В Праге продолжал р. Шемуель заниматься тем же — специальностью золотых дел мастера и торговлей драгоценностями. Особенно высоко ценились его работы — гравировка различных художественных видов в красках по металлу. Он этим нажил себе состояние.

В то время, как Маарал прославился в Праге и во всем мире своими огромными знаниями Торы и великими деяниями, его тесть р. Шемуель Райх стал знаменит в политическом мире. Он стал приближенным королевского двора. Владетельным королем Праги был тогда Фердинанд Первый. Р. Шемуель Райх заслужил милость короля своим здравым умом и большими способностями. Понятно, что его возвеличение вызвало сильную зависть и ненависть со стороны многих придворных лиц, которые не могли стерпеть такое возвеличение еврея. Против него начали плести интриги и были посланы на него доносы. Но это не поколебало доверие к нему в королевском дворце.

87. ЕВРЕЙСКАЯ МУДРОСТЬ И НЕНАВИСТЬ ГОИМ

Король Фердинанд Первый. — Декрет об изгнании евреев. Диспут между князем и его еврейским управляющим.

Король Фердинанд Первый был набожным католиком. Но это не мешало ему быть расположенным к еврею Шемуелю Райху, тестю Маарала. Он относился дружелюбно и к другим евреям. Но наступило время, когда антисемитам удалось отравить мозги короля и настроить его против евреев.

В 316 году (1556 г.) начали католики в Риме по приказу папы открыто сжигать Талмуд и другие еврейские святые книги. Инквизиция торжествовала, и ее дух ненависти начал распространяться из Рима по всему католическому миру. Этот злой дух инквизиции достиг также двора короля Фердинанда в Праге. Католики-фанатики начали подстрекать католиков против евреев, и король Фердинанд подпал под их влияние.

В 317 году (1557 г.) позвал король к себе руководителей пражской еврейской общины и объявил им, что на будущий год он не возобновит защитный трактат, которым евреи пользуются в его королевстве. Поэтому все евреи вынуждены будут оставить Богемию, Моравию и Силезию, находящиеся в его владении.

Р. Шемуель Райх, который заранее знал, что именно го-товят антисемиты, имел в виду подкупить ряд придворных. Ои хорошо знал, кого ему удастся подкупить. Он был готов отдать все свое состояние, чтобы спасти евреев от ужаса изгнания. Он посоветовался об этом со своим зятем Мааралом. Маарал был против этого. Он считал, что если евреям придется приобретать права оставаться в стране путем подкупа их врагов, это будет чревато для евреев большой опасностью.

В то время сын короля, принц Фердинанд, герцог Богемский, был в гостях у герцога Моравского Иоанна. Оба интересовались астрономией, и' у них возникла дискуссия по важной математической проблеме, которую они пытались решить. Ни у одного из этих обоих ученых не было верного ответа. Тогда оба герцога заключили пари, согласно которому, тот, кто решит задачу, станет духовным господином второго герцога, который станет духовным рабом первого. Они установили срок в полгода на выигрыш и потерю пари. i Вернувшись в свой дворец в Прагу, созвал принц Фердинанд крупнейших ученых своей области и предложил им решить эту математическую задачу. К большому его огорчению, не нашли и эти великие ученые правильного решения задачи. Так прошли месяц, другой, третий, наконец — пятый, а решения проблемы у принца еще не было, сколько он ни ломал себе голову над этим.

Помимо владения собственным своим состоянием, королевский сын, принц Фердинанд, герцог Богемский, также являлся наследником большого состояния одного бездетного герцога. Это наследство состояло из ряда замков, деревень, местечек, мельниц, ткацких фабрик, гостиных дворов и т. д. Управляющим всем этим хозяйством был пражский еврей по имени р. Моше-Ицхак Собель. Он пользовался большим почетом у прежнего владельца этого хозяйства, а затем у его наследника, у сына короля Фердинанда, принца Фердинанда.

После заключения пари с герцогом Моравским посетил герцог Богемский принц Фердинанд свои новые владения и встретился при этом с евреем-управляющим р. Моше-Ицхаком. Управляющий заметил, что принц чем-то сильно озабочен, и он захотел узнать, что может так удручать принца. Принц Фердинанд рассказал ему о злополучном пари.

— Как я вижу, ты обратился ко всем ученым твоей области, но при этом выпустил из виду ученых евреев, — сказал ему р. Моше-Ицхак Собель.

Принц рассмеялся.

— А что знают евреи о таких вещах? — сказал принц тоном пренебрежения. — Евреи умеют подвергать себя лишениям и оплакивать их разрушенный Храм. Они умеют также мечтать о вызволении их из галута, которое должно наступить, по их представлению, чудесным образом. Но что понимают они в научных вопросах?

Р. Моше-Ицхак, знавший принца с детства, имел для него готовый ответ:

— У вас неправильное представление о евреях, — сказал он. — Виноват в этом Ваш воспитатель, юдофоб. Он рассказал Вам о евреях совершенно ложные вещи. Конечно же, евреи оплакивают разрушение Бет-Амикдаша, по этому поводу мы также «справляем хацот». Мы верим также, что наше вызволение придет с Б-жьей помощью. Но это не значит, что у нас нет великих ученых и людей науки. Если Вы хотите встретиться с великим еврейским ученым, то Вы имеете его в лице пражского раввина. Нет научной проблемы в мире, которую он не знал бы.

— Если ты убежден, что пражский раввин в состоянии решить для меня математическую задачу, — сказал принц, — приведи его ко мне. Но прошу тебя сделать это тайно; пусть никто об этом не знает, потому что это будет позор для меня, если узнают, что мне пришлось прибегнуть к помощи такого низкого и невежественного народа, как евреи, для решения научной проблемы.

Принц сказал все это спокойно и даже дружелюбно, как если бы он и не чувствовал, что своими словами он наносит чудовищное оскорбление своему управляющему — еврею р. Моше-Ицхаку. И действительно, р. Моше-Ицхак был обиден до глубины души такой несправедливостью по отношению к своему народу, и он не остался в долгу у принца.

— Господин мой, — сказал он, — если бы я не знал, что Вы человек справедливый, предупредительный и вообще добросердечный, обладающий возвышенными душевными качествами, я мог бы предполагать, что Вы осуждаете людей, совершенно их не зная, и действуете в соответствии со своими предрассудками, а не по своему понятию и убеждениям. Вопрос этот приобретает особую серьезность и актуальность, поскольку речь идет ведь не о единичном человеке, а о целом народе. Почему Вы так неуважительно отзываетесь о евреях, которых Вы совершенно не знаете? Вы понятия не имеете об их жизни и об их Торе. В вас говорит враждебное чувство ксендзов и других юдофобов, у которых нет другого основания ненавидеть евреев помимо зависти. Самый малозначащий еврей знает больше Ваших ксендзов.

Р. Моше-Ицхак Собель начал объяснять принцу, что его ввели в заблуждение ксендзы, которые не могут простить евреям то, что они придерживаются Торы и находятся на более высокой ступени умственного развития и моральных качеств, чем они сами.

— А почему Вы обозначаете евреев, как людей «низких»? Только ли потому, что они вынуждены выполнять любую, пусть даже каторжную работу, лишь бы заработать себе на жизнь? — говорил р. Моше-Ицхак уже с горячностью. — А почему Вы их называете невежественными, в то время, как они проводят все свое время в изучении Торы и в служении Б-гу' Кто еще так трудолюбив, как еврей? Кто еще проводит свои субботние и праздничные дни так духовно насыщенными, как еврей?

Тут уже принц выступил с жалобами на евреев, как бы желая убедить своего управляющего-еврея, что он знает, что он говорит.

— Евреи денежные люди, — сказал он. — Они гонятся за деньгами и все богаты!

Р. Моше-Ицхак начал объяснять принцу, что он ошибается. У евреев бедных людей больше, чем у других народов. Вся разница в том, что евреи, даже самые бедные, живут с расчетом. Они не транжирят, не сорят деньгами. Зная всегда, что могут наступить для них плохие времена, они экономят и откладывают толику про черный денв. Гоим, напротив, расточительны. Свои заработки они пропивают и прогуливают. Их не беспокоит завтрашний день. Поэтому может показаться со стороны, что у евреев полно золота. Р. Моше-Ицхак указал принцу также на то, что евреи-ремесленники и даже мелкие лавочники вынуждены тяжело работать за кусок хлеба, и все же они облагаются большими налогами.

И вопреки всему этому, мы являемся в Ваших глазах народом «низким и невежественным», — закончил с горечью и со слезами на глазах р. Моше-Ицхак.

Принц опустил голову. Он был растроган словами и переживаниями управляющего. Р. Моше-Ицхак воспользовался случаем и продолжил:

— Не понятна разве Вам наша великая трагедия? Мало того, что мы были жестоким врагом изгнаны из нашей страны; что мы с тех пор вынуждены блуждать по миру и всюду отдавать наши силы чужим, наполнять чужие сокровищницы, — мало этого, при первом случае нас грабят, забирают у нас последнее, а то и совсем изгоняют из стран нашего пребывания, как будто мы преступники! Вот мы находимся сейчас перед новой угрозой быть вынужденными оставить Богемию, Моравию и Силезию, где мы и наши предки прожили не один век и где мы создали для этих стран большие богатства. И все же мы не жалуемся на тех, кто виноват в этой вопиющей несправедливости, а молимся Владыке мира о смягчении нашей участи, и берем вину за все наши беды на себя, как если бы мы сами были виновниками этой преднамеренной жестокости к нашему народу!

Теперь перешел р. Моше-Ицхак к самому декрету об изгнании и начал доказывать принцу, как велика несправедливость, которая совершается здесь по отношению к евреям.

88. МААРАЛ И ПРИНЦ

Принц приглашает к себе Маарала. — Маарал решает сложную математическую задачу. — Принц Фердинанд и принц Максимилиан.

Слова управляющего р. Моше-Ицхака произвели огромное впечатление на принца Фердинанда, герцога Баварского и сына короля Фердинанда Первого. Принц впервые слышал о евреях нечто такое, о чем он до этого и понятия не имел. Принц знал, что в королевском дворце происходят интриги и что католические духовники подстрекают всех против евреев. Он также хорошо знал о силе ксендзов и насколько сам его отец, король, часто бессилен против них. Поэтому объяснения р. Моше-Ицхака произвели на принца особо сильное впечатление. Они вошли ему в голову. Он начал чувствовать, что против евреев как будто действительно замышляется большая несправедливость.

Несколько дней ходил принц углубленный в думы; ему нужно было на что-то решиться. Затем он послал за р. Моше-Ицхаком. Управляющий посоветовал принцу пригласить к себе пражского раввина Маарала в связи с заключенным пари. Он представил ему раввина, как одного из крупнейших ученых не только в еврейских, но и в мирских науках; Маарал именно тот человек, с кем он может посоветоваться об астрономической проблеме, которую ему необходимо решить, чтбы оказаться победителем в пари, заключенном им с герцогом Моравским Иоанном.

Принц просил своего управляющего привести к нему Маарала.

— Будь моим посланцем и передай раввину мое желание видеть его у себя, — сказал принц р. Моше-Ицхаку.

Управляющий нашел нужным обратить внимание принца на следующее:

— Так просто прийти к этому великому человеку и сказать ему, чтобы он пришел к тебе, прости мне, господин мой, но этого сделать я не могу. Сначала я должен переговорить с Мааралом и спросить его, согласен ли он прийти к тебе. Поскольку мне известно, не заведено, чтобы даже к принцу явились по приказу, особенно, когда речь идет о таком великом ученом и всеми уважаемом раввине, как Маарал.

Принц выслушал эти слова с пониманием. Он не посчитал это за обиду со стороны еврея-управляющего. Наоборот, он теперь только полюбопытствовал узнать, что за человек этот Маарал и как он стал пражским раввином. Он вообще хотел теперь знать побольше о еврейских великих людях.

При первом удобном случае посетил р. Моше-Ицхак Маарала и передал ему просьбу принца, указав при этом, что если гаон согласен на это посещение, то принц пришлет за ним свою карету и доставит его в замок. Маарал согласился навестить принца, но отказался ехать в его карете. Он считал, что лучше ехать к принцу в обыкновенной коляске.

Через неделю посетил Маарал принца в его замке. Когда тот изложил ему занимающую его астрономическую проблему, на которую он искал ответа, Маарал тут же дал ему нужные объяснения без особых затруднений и записал все это на языке, на котором говорил принц, чем вызвал особый восторг последнего.

Принц предложил Мааралу плату за его труд, но тот категорически отказался взять от принца что-либо. Он объяснил: у евреев есть предание еще со времен Моше-рабену, что Торе и наукам следует обучать бесплатно. Только те, которые нуждаются в заработке, могут получать плату за обучение в виде компенсации за потраченное время.

Целую неделю провел Маарал в замке принца. Он ел и спал у р. Моше-Ицхака, дом которого находился недалеко от замка. Он все время проводил в замке в беседах с принцем по различным областям науки. Фактически не было вопроса, незнакомого Мааралу. Заодно беседовал Маарал с принцем также и о евреях. Принц полюбопытствовал знать побольше о еврейской религии, о еврейской истории и о жизни евреев вообще.

— Откуда у Вас столько знаний? — спросил с удивлением и почтением принц.

Когда истек шестимесячный срок, установленный обоими герцогами для решения сложной математической задачи, принц Фердинанд пригласил к себе своего партнера по пари герцога Моравского Иоанна. Был приглашен также и бишоф и брат Фердинанда принц Максимилиан. В присутствии всех приглашенных изложил Фердинанд свой ответ на вопрос, по поводу которого были заключены пари.

Все были в восторге. В ответе было много знаний и остроты ума.

— Не думайте только, — сказал принц Фердинанд, — что это дело моего ума и моих знаний. Этот ответ подсказал мне некто. Я бы охотно открыл вам имя этого мудреца, но он потребовал от меня не называть его имени.

Вскоре после этого созвал король всех своих советников и принцев. Оба его сына принцы Фердинанд и Максимилиан были в числе приглашенных. Обсуждался вопрос, каким образом пополнить опустевшую государственную казну. Вторым вопросом было изгнание всех евреев по требованию духовенства.

Оба принца не очень дружили между собою. Они были людьми различных характеров и привычек. Никто из них не знал, что делается у брата. Плелись даже часто интриги между ними. Теперь, однако, когда они находились вместе и королевском дворце их отца, они вели между собою весьма дружелюбно беседы по разным вопросам, между прочим и о том, как у кого ведется хозяйство. Максимилиан жаловался, что его хозяйство не приносит ему никаких доходов, он еще докладывает к нему.

— По правде говоря, я теперь большой должник, — признался Максимилиан своему брату. — А как твои дела? — спросил он.

Фердинанд сообщил брату, что он жаловаться не может. Его хозяйство приносит ему совсем не мало. Миксимилиан удивился.

— Как это так? — спросил он. — Мое хозяйство, кажется, и больше и богаче твоего. Чем же объяснить, что ты от своего хозяйства получаешь доходы, в то время как я терплю of моего убытки?

— Ответ на это мог бы лучше всех дать мой управляющий, — сказал Фердинанд.

— А кто такой твой управляющий, столь опытный, по твоим словам, и умеющий разобраться в этом вопросе? — спросил младший брат.

— Он старый еврей; он управляет моим хозяйством вот уже 50 лет. Он ко мне перешел вместе со всем моим добром, — сказал Фердинанд.

Максимилиан смотрел на брата в большом изумлении.

– Я никогда не поверил бы, что у тебя может быть еврей управляющим хозяйством! — сказал Максимилиан. — Мой управляющий немец по национальности, человек со знаниями и истинный рыцарь.

Принц Фердинанд усмехнулся.

— Теперь выступает наружу еще отчетливее разница между моим и твоим управляющим, — заметил он. — Разница не только в их качествах, но и в том, что мой управляющий еврей, а твой — немец.

В это время послшлался голос короля, требующего от своего сына Максимилиана внести в казну одолженную им сумму денег. Расследование показало, что принц сильно задолжал и не может вылезти из долгов.

Король не мог этого понять.

— А что с твоим хозяйством? — спросил он сына. — Неужели ты такой расточительный человек, что как бы велико твое хозяйство ни было, тебе не хватает на жизнь? — потребовал король объяснения у сына.

Сам король был человеком расчетливым и любил во всем докопаться до основания. Он не хотел оставить открытым вопрос, почему его сын Максимилиан так утонул в долгах, в то время, как он обладал таким богатым хозяйством. Поэтому послал король доверенных лиц тщательно расследовать, что происходит в хозяйстве Максимилиана, почему оно не приносит доходов.

После длительного исследования, пришли доверенные короля к заключению, что немец, управляющий хозяйством принца Максимилиана, — вор. Он попросту обжуливал принца.

Король сразу же приказал арестовать мошенника. Но по-ка-что это принцу мало чем помогло. У него все еще не было, чем покрыть свои долги. Навестив своего брата Фердинанда, он ему горько пожаловался.

— Я поговорю с моим управляющим, — попытался утешить брата Фердинанд. — Я предполагаю, что с его умом и опытом он найдет средство навести порядок в твоем хозяйстве.

Максимилиан не говорил уже больше с пренебрежением о евреях и благодарил брата за то, что он берет на себя труд заинтересовать этим делом своего управляющего — еврея.

Когда Фердинанд поговорил со своим управляющим о делах своего брата, р. Моше-Ицхак обещал заняться ими. Вскоре был у р. Моше-Ицхака готов план спасения принца Максимилиана от банкротства. Но он не хотел говорить об этом заранее, пока он не будет уверен полностью в осуществимости этого плана.

89. ПОДСТРЕКАТЕЛЬСТВА ПРОТИВ ЕВРЕЕВ

Кто платит больше налогов. — Благодарный принц. — Король защищает евреев.

После того, как р. Моше-Ицхак ознакомился основательно с доведенным до полного краха хозяйством Максимилиана, он острым своим умом понял и большим опытом смог рассчитать, что вообще говоря нетрудно навести порядок в управлении хозяйством таким образом, чтобы вместо убытков оно начало приносить доходы. Но для этого нужно было сначала обновить управление. Он мог даже назвать имена людей, могущих с успехом занять должность управляющих хозяйством Максимилиана. Это были три известные в Праге еврея: р. Мордехай Майзел, р. Мордехай Цемах и р. Элханан Брандис. Все трое были известные богачи и деловые люди.

Р. Моше-Ицхак решил рекомендовать принцу Максимилиану передать управление своим хозяйством этим трем евреям. У р. Моше-Ицхака был уже разработан точный план оздоровления хозяйства и цифровые данные по доходам, которые земли и предприятия принца могут принести. Он мог также указать принцу, как ему расплатиться с долгами в течение определенного времени, одновременно получая все необходимое на свои текущие потребности. Чтобы освободить принца от бремени его долгов, должны по плану р. Моше-Ицхака эти три еврея оплатить его долги сразу же, и, таким образом, вытащить принца из болота, в котором он застрял.

С этим планом в уме решил р. Моше-Ицхак сначала переговорить с упомянутыми тремя евреями в Праге, чтобы быть уверенным в их согласии принять на себя управление хозяйством принца на условиях, которые он имел в виду им поставить.

После тщательной проверки всех данных, убедились эти три коммерсанта в точности расчета и выгодности как для них, так и для принца осуществления плана р. Моше-Ицхака. Поэтому они дали свое согласие принять на себя управление хозяйством Максимилиана на условиях, предложенных им р. Моше-Ицхаком.

Теперь мог р. Моше-Ицхак явиться к принцу Фердинанду, брату Максимилиана, с сообщением о разработанном им предложении и способе оказания помощи Максимилиану, причем ему не придется прибегать к разорительным займам со стороны. Тогда принц Фердинанд свел брата с р. Моше-Ицхаком. Выслушав р. Моше-Ицхака, Максимилиан с его предложением согласился и был очень доволен его планом.

Через несколько дней эти три пражских еврея заявили, что они согласны принять в управление хозяйство Максимилиана на предложенных им условиях. Максимилиан настолько воспрянул духом, почувствовав реальную возможность разделаться наконец с долгами, что тут же отправился к королю и рассказал ему обо всем этом, не скрывая и того, откуда это спасение пришло к нему.

В это самое время, еще до того, как король успел детально разобраться в случившемся, явился глава католической церкви королевств? и заявил королю с большой настойчивостью, что пришло время, наконец, чтобы он, король, заплатил королевские пошлины церкви, часть которых должны быть пересланы папе в Рим. Поскольку срок уплаты этих пошлин уже истек, потребовал этот высокопоставленный духовник, чтобы король уплатил не только основную сумму задолженности королевства, но и проценты, наросшие за это время на основной капитал. Король почувствовал себя сильно обиженным. Ему не понравилось то, что высокопоставленный духовник требует от него пошлины, и еще больше '| то, с каким нахальством это требование было предъявлено. Он все же свою обиду проглотил и сказал спокойно, что имеет в виду все заплатить. Но казна пуста. Поэтому он предложил духовнику, чтобы церковь одолжила эти деньги из своей кассы. Долг будет позже возвращен церкви. На это ответил высокопоставленный духовник, что и касса церкви пуста.

— А как это могло быть иначе, — заметил при этом духовник, — когда христианское население страны так бедно. Евреи забирают себе все богатство королевства.

Глава католической церкви нашел здесь удобный момент отравить мозг короля антисемитизмом.

— Однако же странно, — ответил на это король. — Только вчера я имел пред собою список налогоплательщиков. По этому списку выходит, что 90 % плательщиков налогов — это евреи. С другой стороны, все главы церкви и титулованные личности свободны от налогов.

Духовник почувствовал колкий намек в королевских словах, но смолчал. Король же начал более основательно подумывать над рассказом сына о евреях, готовых поставить его на ноги в финансовом отношении соответствующим управлением его хозяйством. То, что он раньше считал не очень важным, приобрело теперь в его глазах весьма большую важность. Значит, евреи обладают уменьем и знанием для управления хозяйством и обогащения себя и других.

Принц Максимилиан захотел встретиться лично с этими тремя пражскими евреями. В тот же день все трое были в его дворце. Они явились с деньгами, обещанными заранее принцу Максимилиану. Были подписаны контракты в присутствии принца, и эти три еврея — Майзел, Цемах и Брандис — стали управляющими богатого хозяйства принца Максимилиана на срок в пятнадцать лет. Зная, что все это произошло по рекомендации и стараниями управляющего его брата, еврея р. Моше-Ицхака, предложил принц Максимилиан этому еврею большую сумму полагающихся ему комиссионных денег. Но р. Моше-Ицхак отказался от какого-либо вознаграждения.

— Я это сделал не ради денег, — сказал он. — Я сделал это только из дружеских чувств к Вашему брату и к Вам лично.

Принц Максимилиан чувствовал теперь такое уважение к еврею р. Моше-Ицхаку, что посчитал нужным поделиться обо всем этом с отцом. Это произвело на короля большое впечатление.

Теперь пожелал Максимилиан выразить свою благодарность р. Моше-Ицхаку хотя бы тем, что устроит в его честь по этому поводу бал в своем замке, пригласив на этот бал важных гостей. Р. Моше-Ицхак отказался и от этой чести.

— У нас, евреев, много врагов, — объяснил он принцу. — Нам завидуют за наши успехи. Если увидят, что Вы меня чествуете или показываете каким-либо другим образом свою благодарность, они еще больше возненавидят нас. Лучше поэтому, чтобы все это дело осталось между нами. Я уже вознагражден тем, что Вы выказываете мне Вашу признательность и Вы мой друг.

Прошло несколько лет с тех пор, как упомянутые три еврея вошли в управление хозяйством принца Максимилиана. Все шло нормально. Принц получал свои годовые доходы, а евреи — заработанное ими.

Однажды созвал король Фердинанд государственный совет, пригласив, как принято, также и своих обоих сыновей, Фердинанда и Максимилиана. Был там также и кардинал, который воспользовался случаем, чтобы вылить всю свою желчь против евреев. В этом не было ничего нового. При любой возможности он забрасывал евреев грязью. Но на этот раз он был еще более обозлен и еще ядовитее, чем раньше. Он выступил теперь с открытым требованием изгнать евреев из страны.

— До каких пор будем терпеть евреев? — спрашивал кардинал, — они враги нашей страны. Нельзя терпеть их больше. Давайте выгоним их и конфискуем их имущество. Это единственный путь для них, чтобы искупить их грешные души, а для нас, чтобы пополнить правительственную и церковную кассы.

Первыми замолвили доброе слово в пользу евреев принцы Фердинанд и Максимилиан.

— Евреи полезны стране, — настаивали они. — Все знают, что евреи многое создают в стране. Наоборот, по нашему мнению, следовало бы предоставить евреям побольше новых льгот. От этого наша страна только выиграла бы.

У самого короля тоже нашлось несколько добрых слов в адрес евреев. Евреи хорошие коммерсанты, трудолюбивые и умелые ремесленники. Они также самые большие и добросовестные налогоплательщики. Все, что они делают, сделано основательно и очень успешно. Хозяйства, которые они арендуют, управляются ими наилучшим образом. В этом отношении с ними никто не сравнится, Благодаря им страна богатеет. Почему же выгонять их отсюда? Это несомненно погубит страну!

У короля было еще много таких добрых слов о евреях и о том благе, которое они представляют собою для страны. В этот момент принц Максимилиан разгорячился и начал рассказывать о евреях из своего личного опыта.

— Возьмите этих трех евреев — Майзела, Цемаха и Брандиса, — начал он свой рассказ из действительной жизни. — Они управляют моим хозяйством. Все знают, в каком состоянии оно было, когда управлял ими обворовавший меня немец. Я влез в долги. Я был банкрот. Теперь же у меня большие доходы от этого самого хозяйства. Все мои долги выплачены. И это еще не всё: управляющие моим хозяйством показали за это время настоящие чудеса. Они построили мельницы и корчмы и предприняли ряд других дел, являющихся благословением для страны, для меня и для них самих. Сотням людей обеспечена работа. Они вдохнули жизнь во всю область. Что случилось бы, если бы евреев действительно выгнали бы, упаси нас Б-же! из страны. Мне вновь пришлось бы передать мое хозяйство под управление немца, который обманул меня и чуть ли не пустил по миру! Этого ни в коем случае допускать нельзя.

Однако принц не имел решающего голоса в государственном совете. Нашлись там и такие, от которых можно было слышать совсем другое, — погромные, ядовитые нападки на евреев. Юдофобы кричали, что было бы величайшим благом для страны, если бы удалось избавиться от евреев. Главным аргументом была ничем не прикрытая возможность грабежа, — еврейское добро, которым разжились бы государство и церковь и помогло бы им прийти в себя. Была также высказана мысль, что если решить изгнать евреев, то нужно это сделать сразу же, «не откладывая в долгий ящик», и внезапно, — до того, как евреям удастся превратить свое имущество в золото и бриллианты, чтобы увести с собою в другие страны.

Декрет об изгнании, — советовали юдофобы, — должен упасть на евреев, как гром с ясного неба, с тем, чтобы еврейское добро попало в наши руки в кратчайший срок.

Эти слова нашли особый отзвук у тех злодеев, в сердцах которых не было и тени Б-жьей искорки.

Король же был категорически против таких советов. Он опять выступил в защиту евреев и высказался против проектируемого декрета об изгнании.

90. КЛЯТВА ПРОТИВ ОТСТУПНИЧЕСТВА

Кардинал берет верх. — Евреи вынуждены слушать христианских проповедников. — Маарал заклинает евреев жертвовать собой, но не отступиться от своей веры.

Несмотря на то, что король Фердинанд был против требования изгнать евреев из его королевства; несмотря на открытую защиту евреев обоими принцами Фердинандом и Максимилианом, настоял все же глава католической церкви на издании этого варварского декрета. Он заявил, что это безусловное требование папы, известного своей ненавистью к евреям. Это означало также, что путем этого массового изгнания можно будет заиметь не только еврейское добро, но и много еврейских душ для христианства. Рассчитывали и на это.

Король был бессилен противостоять этому. Его сыновья также ничего не могли делать, чтобы приостановить это несчастье. Вопрос состоял теперь только в том, какой срок назначить для изгнания из страны евреев. Было решено, что этот срок будет не больше, чем двухгодичный.

По требованию священников было также решено обязать евреев в течение этих двух лет посещать костелы, чтобы слушать проповеди ксендзов. Руководителям еврейских общин было запрещено препятствовать евреям присутствовать на этих проповедях. Это было подготовкой к предстоящему крещению еврееа.

Вскоре еврейские общины получили этот злополучный декрет. С большой болью в душе восприняли евреи указ, обязывающий их посещать церкви и слушать проповеди ксендзов; эго удручало их больше, пожалуй, чем весть об угрожающем им через два года изгнании из Богемии, Моравии и Силезии, — королевства Фердинанда Первого.

Когда глава пражской еврейской общины получил этот декрет, он сразу же передал его Мааралу. Правительство потребовало также от евреев в следующее же воскресенье всем явиться в церкви слушать проповеди священников.

Маарал велел немедленно созвать общее собрание всех мужчин, женщин и детей. Собрание должно было состояться на синагогальном дворе сразу же после первого миньяна следующего утра. Была разослана молодежь по всему городу, чтобы объявить евреям, что никто: ни мужчины, ни женщины и даже дети не должны отсутствовать на этом собрании. Пока никто еще не знал, в чем тут дело, для какой цели собирают евреев. Но все уже чувствовали, что вопрос, по-видимому, очень серьезный, ибо до этого в Праге такого массового собрания еще не было. Ночью изготовили и установили на синагогальном дворе биму, и когда народ начал собираться рано утром, на всех напал страх. Эта бима свидетельствовала о том, что речь идет о чем-то совершенно необычайном.

Как только в Большой синагоге закончили молиться первым миньяном, открылись двери синагоги, и первым вышел оттуда Маарал. Он был одет в талет и тефилин. В руке он нес свиток Торы. За ним следовали глава общины р. Мордехай Майзел, тоже одетый в талет и тефилин и тоже со свитком Торы в руке. В таком порядке вышли из синагоги оба других раввина города и рош-ешива. Все они поднялись на б им а. На народ напал страх. Что все это означает? — спрашивали друг друга. Долго ждать ответа не пришлось. Голос Маарала раздался первым.

— Слушай, Израиль, Б-г наш, Б-г единый! — крикнул Маарал с большим энтузиазмом.

Народ разразился плачем. Можно было догадаться уже, что речь идет о большом несчастье. Расплакались также Маарал и другие окружавшие его лица, — раввины и руководители общины. Когда народ несколько успокоился и утих, сказал Маарал следующее:

— Слушайте, евреи. Этим возгласом «Шема Исраель!» победили наши предки греков, пожелавших уничтожить еврейскую религию и осквернить наш Бет-Амикдаш. С этим «Шема Исраель» бросались евреи в огонь и в бой против их врагов и жертвовали собой во славу Его святого имени. Пусть же этот призыв «Шема Исраель» зажжет пламя самопожертвования также и в наших сердцах и даст нам силу и мужество устоять в выпавших на нашу долю испытаниях.

Маарал продолжал:

— Народ, среди которого мы живем, относится к нам дружелюбно. Король и члены правительства, — дружественно к нам настроенные люди. Но, к сожалению, — у нас сильный враг в лице католического духовенства. Священники выступают против детей Авраама, Ицхака и Яакова.

Затем прочел Маарал королевский декрет, обязывающий евреев являться в церкви слушать проповеди священников, причем никто из еврейских руководителей не вправе этому помешать.

Узнав, о чем тут речь, народ вновь разразился плачем. Теперь рыдания «достигли небес», женщины падали в обморок, пожилые евреи заливались слезами. Когда все наплакались вдоволь, призвал Маарал всех соблюдать тишину. И вновь разнесся его голос:

— Давайте же перестанем плакать и не будем показывать слабость, — сказал он. — Давайте все, и стар и млад, мужчины и женщины, покажем нашу твердость и самопожертвование. Пред лицом этих трех свитков Торы дадим все клятву, что никто из нас не пойдет слушать проповедей священников, а если потащут в церковь силой, заткнем уши. Согласны ли вы все с этим и готовы ли дать такую клятву?

— Клянемся, клянемся! — воскликнули все в один голос. — Клянемся нашими жизнями и жизнями наших детей! Мы никогда не будем слушать проповедей священников о вере.

Тогда Маарал велел всем повторять слово в слово вслед за хазеном, провозгласившим:

— Слушай, Израиль, Б-г наш. Б-г единый. Да будет благословено имя преславного царства Его во веки. Б-г — есть Превечный!

Протрубили в рог. Коаним построились в ряд и подняв руки кверху благословили всю еврейскую общину. Покончив с этим, составил Маарал совместно с другими раввинами и руководителями общины петицию к королю с просьбой отменить жестокий декрет. В петиции было указано, что запрещение руководителям общины удержать евреев от посещения церкви противоречит их прямым обязанностям. В петиции доводится до сведения короля, что евреи поклялись не изменять своей вере. Таким образом, королевский декрет приведет к тому, что евреи вынуждены будут отдавать свои жизни ради защиты своей веры. Следствием этого будет жуткая трагедия всей общины. Петиция настаивает поэтому на отмене декрета.

В тот же день Маарал в сопровождении руководителей общины посетил принца Фердинанда и выразил протест против нахальства церковников, начавших уже проникать в еврейские кварталы, оскорбляя евреев и их веру. Это привело уже к стычкам.

Евреям оказывали помощь сами их соседи-христиане, которые не могли смотреть на безобразное поведение церковников. Были случаи, когда свящнники силой были удалены с еврейских улиц. Священники воспользовались этим, считая это подходящим моментом для возведения напраслины на евреев. Но местное христианское население защищало своих соседей-евреев и содействовало аресту нарушителей порядка, церковников. Так оно продолжалось изо дня в день. Священники, считавшие, что с течением времени им удастся крестить много евреев, сильно ошиблись. Они ничего не могли добиться. Вопреки декрету, обязывающему евреев являться в церкви слушать проповеди священников, ни один еврей туда не заглянул. Священники наняли хулиганов и послали их по еврейским улицам силой тащить евреев в церкви. Но когда вопреки их желанию приводили евреев в церковь, они затыкали уши и не слушали слов проповедников. Священники хотели показать, что они все же умеют ловить еврейские души. Они это даказали, — им действительно удалось крестить евреев, но не больше трех человек. Кто же они были, эти три еврея? Один из них был вот уже пятнадцать лет умалишенным. Другой был полоумным с самого дня рождения, а третий — известным пьяницей, валявшимся постоянно пьяным на улице. На то, чтобы завлечь этих трех неполноценных евреев в лоно христианства, истратили священники целое состояние, и они вынуждены были признать, что евреев нельзя крестить ни добровольно, ни силой.

91. ЕВРЕИ СПАСЕНЫ

Делегация к папе. — Р. Шемуель, внук Маарала, становится главой еврейской общины. — Чудо на кладбище. — Ешива р. Элияу Баал-Шема. — Мааршо против каббалы. — Р. Моше, прадедушка автора книги «Танья».

За три месяца до истечения двухгодичного срока, назначенного для изгнания евреев из королевства Фердинанда, явился к королю глава католической церкви страны и напомнил ему его обещание провести в срок декрет об изгнании евреев. Финансовое положение королевства за это время значительно ухудшилось против прежнего. Король хорошо знал, что если евреи будут действительно изгнаны из страны, то финансовый кризис в стране еще больше обострится. Поступление налогов еще больше уменьшится. С другой стороны, чувствовал король, что нет у него выбора, — он обязан сдержать свое слово. Поэтому он был в большом затруднении. Его сыновья, принцы Фердинанд и Максимилиан, советовали, чтобы кто-нибудь из еврейских руководителей поехал в Рим к папе и выхлопотал у нега разрешение королю нарушить обет изгнать евреев, вырванный у него кардиналом. Для этой миссии был избран р. Мордехай Цемах из Праги.

Папой римским был тогда Пий Четвертый, принявший папский трон от своего предшественника Павла Четвертого. Пий был значительно лучше расположен к евреям, чем этот его предшественник.

Когда р. Мордехай Цемах добился аудиенции у папы, он произвел на папу хорошее впечатление. Папа согласился дать королю Богемии и Моравии нужное разрешение нарушить обет об изгнании евреев.

Р. Мордехай Цемах вернулся в Прагу с разрешением папы, и радости евреев не было конца. Теперь король передал весь этот еврейский вопрос на решение своему сыну Максимиллиану, который в 323 году (1563 г.) совершенно отменил декрет об изгнании.

В 361 году (1601 г.) умер глава пражской еврейской общины р. Мордехай Майзел, и на его место был избран внук Маарала — р. Шемуель. Маарал скончался 18 элула 369 г. (1609 г.) в возрасте 97 лет. На пражском кладбище заготовил Маарал три места для захоронения, — себе, своей жене, ученой Перл, и своему сыну р. Бецалелу. Поскольку р. Бецалел умер в Кельне, где он занимал должность рош-ешивы, и был там похоронен, отказал Маарал третье место погребения своему внуку р. Шемуелю.

Когда р. Шемуелю исполнилось 79 лет и он почувствовал, что с каждым днем слабеет, он позвал к себе старосту «Святого братства» и напомнил ему, что третья могила Маарала предназначена ему.

— Но там так тесно, что навряд ли можно будет поместить туда еще одну могилу, — заметил староста.

И это действительно было так. С годами пражское еврейское кладбище заполнилось так, что для третьей могилы вблизи Маарала почти не осталось места, — было много почтенных евреев, пожелавших быть похороненными поближе к Мааралу.

— Я настаиваю на своем праве быть похороненным именно там, — решительно заявил р. Шемуель. — Единственное, что могу посоветовать, — это пойти на могилу моего святого деда и напомнить ему о могиле, которую он оставил для меня. Дедушка, наверно, исполнит свое обещание.

Совету р. Шемуеля последовали, и когда внук Маарала умер в 415 году (1655 г.), сама собой расширилась полоска земли у могилы Маарала и его жены, так что было достаточно места для захоронения его внука.

Р. Элияу Баал-Шем из Вирмайзы приобрел известность еще во времена Маарала. После того, как из ешивы р. Элияу, сначала в Вирмайзе, а затем в Хелме, Польша, вышли сотни учеников, он обосновался в Праге, куда перевел свою ешиву. Внук Маарала р. Шемуель, который был очень богат, содержал эту ешиву, в которой изучали ни стар, как и нигле, и она обходилась ему в большие суммы денег.

В своей ешиве в Праге открыл Баал-Шем из Вирмайзы также и подготовительный класс для младших учеников и не ограничивался одними взрослыми юношами, как это было в Вирмайзе и в Хелме. Туда поместил р. Шемуель и своего сына р. Иеуда-Лейба, который очень преуспел там в учебе.

Когда р. Шемуель умер, было р. Элияу 108 лет. Когда нужно было идти на могилу Маарала, чтобы напомнить этому цадику о могиле, завещанной им своему внуку, послал р. Элияу десять своих учеников для этого. Он присутствовал на похоронах и произнес надгробное слово на могиле р. Шемуеля.

У р. Шемуеля был сын, названный именем дедушки, Маарала, — Иуда-Лейб. Этот правнук Маарала был одарен большими способностями и вырос большим ученым. Семейная жизнь р. Иеуда-Лейба была очень неудачной и он хлебнул много горя. Обе его жены умерли бездетными.

Сын р. Шемуеля, р. Иеуда-Лейб, унаследовал от своего отца большое состояние. После смерти второй жены ему сосватали в третий раз жену из Познани. Ради этого перебрался он в этот город. Ему было тогда 57 лет. Третья жена родила ему в 427 году (1667 г.) сына Моше, который и был прадедушкой р. Шнеур-Залмана, автора книги «Танья» и основателя Хабада.

Познань того времени был городом, где усиленно изучалась Тора. Р. Иеуда-Лейб нашел там много талмудистов, с которыми он мог беседовать на научные темы Торы, особенно много учеников тех, которые учились у р. Ицхака Клубера (учителя Мааршала), — великих гаонов как в нигле, так и в каббале.

Одним из уроженцев Познани был гаон р. Шемуель-Элиезер а-Леви Эйделс, который известен под именем Мааршо. Он был раввином в Тиктине, затем в Остре. Он знаменит своей ешивой, которая выпустила великих ученых Торы. Мааршо был противником каббалы. Такими были и его ученики.

Поскольку многие его ученики были из Познани, была в этом городе большая прослойка талмудистов, — больших противников учения каббалы. Сопротивление каббале было в Познани намного сильнее, чем в других еврейских общинах после трагических событий, связанных с именем лже-машиаха Шаббатай-Цеви. Многие считали, что в этом печальном случае с Шаббатай-Цеви виновато изучение каббалы. Этим хотели сказать, что если бы не каббала, дело не дошло бы до объявления себя Шаббатай-Цеви Машиахом и введения в заблуждение многих евреев, слепо пошедших за ним.

В течение двадцати лет велась отчаянная борьба между поклонниками и противниками каббалы. Это были те двадцать лет, в которые рос и развивался р. Моше, сын р. Иеуда-Лейба. Из-за этой борьбы воспитывался Моше только на изучении нигде, а не нистара. Он был весь пропитан Торой, особенно алахой и философией, но не каббалой. К семнадцати годам сосватали р. Моше с сироткой Саррой, дочерью р. Шнеур-Залмана, который вел свою родословную от р. Ицхака Каца, зятя Маарала. Таким образом, брачные узы соединили потомков единственного сына Маарала и одной из его дочерей.

Р. Шнеур-Залман торговал брилиантами и жемчугом. Его дочь, которая после смерти отца осталась совсем молодой девушкой, переняла дело отца и очень преуспела. Она нажила себе состояние в дополнение к полученному от отца наследству.

В дальнейшем стал р. Моше главой еврейской общины Познани. Это было в 452 году (1692 г.), в год исполнившегося столетия со времени посещения Познани Мааралом.

Р. Моше был отцом р. Шнеур-Залмана, названного по имени его деда. Впоследствии стал р. Шнеур-Залман дедом будущего основателя Хабада р. Шнеур-Залмана из Ляды.

Когда р. Моше стал отцом, ему было 22 года. Через три года он стал главой еврейской общины Познани, — почет, которым не отличился до него никто в его возрасте. И было это не только ради его почетного происхождения и учености или из-за его богатства, а главным образом благодаря его личным высоким душевным качествам. Уже в самом раннем возрасте он проявил большие способности, которыми он особо отличился на высоком посту руководителя еврейской общины.

92. ПОБЕДА МААРАЛА

Дружелюбное отношение короля Рудольфа к Мааралу. — Диспут Маарала с кардиналами. — Победа, сопряженная с опасностью. — Маарал в Познани. — Р. Моше — глава еврейской общины веком позже. — Его сын р. Шнеур-Залман.

Когда р. Моше, прадедушка основателя Хабада, был избран в 452 году (1692 г.) главой тогдашней знаменитой познаньской еврейской общины, исполнилось ровно сто лет со времени пребывания в течение года в Познани славного предка р. Моше — Маарала. Он тогда прибыл в Познань в связи с необходимостью временно оставить Прагу, где он занимал пост раввина и где его почитали евреи и неевреи. Принудило Маарала временно оставить Прагу следующее:

В Праге сидел тогда на троне король Рудольф II. Он был свободомыслящим человеком и потому не очень-то поддавался влиянию духовенства. Он выказывал евреям свое большое расположение и особенно почитал Маарала, который был частым гостем в королевском дворце. Король часами беседовал с Мааралом и очень наслаждался его умом и знаниями. Они дискутировали по целому ряду весьма важных вопросов как религиозного, так и светского характера.

Равнодушное, а возможно — отрицательное отношение короля к христианской религии враги евреев приписывали именно тому, что он дружил с Мааралом. По этому поводу обратилось католическое духовенство к папе римскому с просьбой, как-нибудь повлиять на короля, — обратить его на путь набожности и заинтересовать католической церковью.

В 320 году (1560 г.) прислал папа в Прагу трех кардиналов. Для этой миссии он выбрал самых важных лиц из среды своих кардиналов. Их задачей было поставить королю на вид его безбожие и добиться у него большей заинтересованности в католицизме. Им следовало также найти средство оторвать короля от Маарала, влияние которого на короля, как передавали папе, было «вредным».

Кардиналам было поручено организовать в королевском дворце в Праге открытый диспут с Мааралом по вопросам религии и на глазах короля «пригвоздить Маарала к позорному столбу» и таким образом убедить Рудольфа, что пражский раввин попросту невежда. Не впервые имели католические духовные лица диспуты с еврейскими вождями. Папа был уверен, что его отборные кардиналы несомненно победят Маарала.

Король Рудольф выслушал папских посланцев с усмешкой. Он был уверен, что Маарал разобьет в пух и прах все их доводы. Поэтому он сразу же дал свое согласие на проведение этого диспута. Он был рад такому диспуту, надеясь, таким образом, публично отхлестать самонадеянных кардиналов. Он хотел привлечь на этот диспут побольше публики, наиболее важных людей страны. Он разослал курьеров по всей стране и пригласил на диспут высших церковников и дворян. Если уж организовать публичный диспут, то пусть это будет грандиозным спектаклем, который запомнился бы надолго.

С согласия обеих сторон были назначены писари для записи каждого слова участников диспута с тем, чтобы впоследствии никто не смог заявить, что диспут был проведен в какой-то части неправильно.

Диспут продолжался десять дней. Кардиналы засыпали Маарала градом вопросов. На каждый из них Маарал дал верный ответ. Когда десять дней диспута прошли, всем стало ясно, что Маарал победил своих противников. Кардиналы были бы рады свести весь диспут на нет, лишь бы не разнеслось повсюду, что они были разбиты. Но король Рудольф настоял, чтобы протокол, который писари вели с большой точностью, был утвержден и подписан обеими сторонами. У кардиналов не было выбора. В протокол было занесено каждое слово, произнесенное как ими, так и Мааралом. Они ничего не могли отрицать. После того, как протокол был подписан кардиналами и Мааралом, утвердил его король своей печатью, и этим вопрос был исчерпан. Теперь знали уже все, что кардиналы потерпели поражение.

Известие о большой победе Маарала распространилось по всей стране и достигло папы римского.

Старший из трех кардиналов, на которого папа возложил свои надежды на победу над еврейским руководителем, принял свой провал очень близко к сердцу. Он посчитал это не только личной неудачей, но и как удар по своей вере. Он не смел показаться перед глазами папы. Он заперся в одном из помещений церкви и не хотел никого видеть, не хотел жить больше на белом свете. Вскоре нашли его в его келье повесившимся. От стыда и горя он лишил себя жизни. Это придало диспуту еще больше веса. Церковники были угнетены. Король Рудольф улыбался про себя и молчал. Но Маарал очень переживал от всего этого. Он добился победы, которая могла очень дорого обойтись евреям. Его личная судьба мало его беспокоила. Он хорошо знал, что именно теперь священники его не пощадят. Они никогда не простят ему его победы над кардиналами. Они, наверное, будут изыскивать средства отомстить ему. Тогда он решил оставить на время Прагу, пока этот «инцидент» не забудется.

Три года провел Маарал на чужбине, переезжая с места на место. Тогда-то он провел один год — 352 год — в Познани. На время отсутствия Маарала в Праге он оставил своим заместителем своего сына р. Бецалела. Он ему наказал обращаться за советами к своей ученой матери Перле во всех затруднительных случаях, что доказывает, как велика была ученость Перлы и как высоко ценил ее Маарал.

Во время своего нахождения в Познани организовал там Маарал кружок по ежедневному изучению Мишнайот. Он завел памятную книгу («пинкас»), куда он занес ряд соответствующих постановлений, а также имена участников кружка по изучению Мишнайот. С тех пор такие сцециальные кружки по изучению Мишнайот были организованы и организуются по сей день во всех еврейских общинах. Вот почему столетняя годовщина нахождения Маарала в Познани была отмечена познаньской общиной с участием всех раввинов, руководителей ешивот и всеми жителями города во главе с гаоном р. Иеуда-Лейбом, избранным в этом году главой общины.

Сын р. Моше, р. Шнеур-Залман, отличался с самого детства своими большими способностями. Его дед р. Иеуда-Лейб был его воспитателем; он изучал с ним Тору в течение многих лет, особенно он изучал с ним этику. Р. Иеуда-Лейб скончался в 464 году (1704 г.) в возрасте 93 лет.

Когда р. Шнеур-Залману исполнилось 16 лет, он отправился в Гродну, в Литве, учиться в местной ешиве и провел там пять лет. Оттуда он поехал в пражскую ешиву и остался там два года. В 472 году (1712 г.) он женился на ученой Рахели, дочери р. Баруха-Батлана.

Пока р. Шнеур-Залман находился у своего богатого отца р. Моше, у него не было недостатка в чем-либо. Но позже, когда всем пришлось оставить Познань и перебраться в Польшу, он начал терпеть нужду.

Придерживаясь того мнения, что женщин не следует обучать Торе, растил р. Шнеур-Залман свою дочь Девора-Лею невеждой, несмотря на то, что его жена Рахель была очень даже ученой. Сама Рахель, хотя и не придерживалась взгляда своего мужа в этом вопросе, уважала его желание не обучать дочь Торе.

Когда Девора-Лея выслушала объяснения своей матери обо всем этом, она поняла почему так случилось, что ее мать ученая, а вот она, Девора-Лея, вынуждена довольствоваться подхваченными здесь и там крохами знаний.

Но Рахель увидела теперь, как велико желание ее дочери изучать Тору, и она решила начать заниматься с нею тайно, без ведома ее мужа.

93. ЖЕНЩИНА, РЕШАЮЩАЯ ТАЛМУДИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ

Рахель, бабушка автора книги «Танья». — Женщина, эрудированная в Шулхан-Арухе. — Рахель решает талмудический вопрос. — Ее дочь Девора-Лея.

Рахель, бабушка основателя Хабада и автора книги «Танья», была редкостной женщиной. О ее большой учености мы уже знаем. Помимо ее учености она отличалась тем, что следовала путем ее отца р. Баруха-Батлана, последователя Баал-Шема из Замоща, связанного с нистарами и каббалистами того времени.

У Рахели была примерная мать, от которой она многому научилась. Мать Рахели была в своем роде также редкостной женщиной, — большой ученой и великой праведницей. Она соблюдала все мицвот Торы и с самого детства привила своим детям любовь к идишкайт. На ночь она ставила у постели посуду с водой, и, когда грудной ребенок просыпался ночью голодный и с плачем будил мать, она сначала мыла свои руки («обливала ногти»), а затем и ручонки ребенка, после чего только она давала ребенку грудь. И мать и отец подносили детей дважды в день целовать мезузу, — утром, вставши со сна, и вечером перед сном. Влияние матери на Рахель была очень велика.

Р. Барух-Батлан был потомком евреев, изгнанных из Португалии, и фамилия его была Португалер, а «Батлан» было его прозвищем. Это прозвище так пристало к р. Баруху, что его дочь Рахель длительное время считала, что это и есть их настоящая фамилия. Однако прозвище «Батлан» не носило характера насмешки или — упаси Б-же! — позора, а наоборот — почета.

Рахель начала изучать Тору с самого того дня, как она начала разговаривать. Вначале научили ее произносить благословения, а также научили всему тому, что должна знать еврейская дочь. Позже начал отец постепенно обучать ее чтению, Хумашу и остальным разделам Библии, а затем Мишне и Гемаре. От Гемары она перешла к изучению Рамбама и Шулхан-Аруха. Особенно усердно изучала Рахель Шулхан-Арух, так что она хорошо знала все религиозные законы и правила.

Характерно, что хотя р. Барух-Батлан сам обучал свою дочь Торе и помимо этого нанимал ей учителей, он все же считал, что это следует держать втайне. Неясен мотив такого отношения р. Баруха к вопросу об обучении дочери, — то ли его скромность не позволяла афишировать ученость дочери, то ли он боялся как бы в глазах людей не считалась эта ученость Рахели недостатком… Возможно, что он опасался, как бы не сглазили его одаренную дочь…

Так или иначе, но когда Рахель стала в девятнадцать лет невестой р. Шнеур-Залмана, никто не знал, что невеста — девушка весьма ученая. Не знал этого и жених.

Когда Рахель обнаружила, что ее жених Шнеур-Залман придерживается того мнения, что женщин обучать Торе не следует; больше того, — что нельзя делать этого, она скрыла от жениха свои знания. Ни единым словом она не выдала своей тайны, — что она знает куда больше, чем обычная еврейская дочь. Рахель улыбнулась, когда после свадьбы заметил ей жених, что ее мать, вероятно, уже научила ее всем законам, которые еврейская женщина должна знать в замужестве. Он и не подозревал, что перед ним ученая женщина. И при всей своей учености она была редкостной хозяйкой.

Рахель знала, что имеются законы, соблюдаемые по обычаю исключительно в данной местности; они могут быть здесь менее, а иногда и более строгие, чем в других местах.

Вне пределов города Познани, например, было принято придерживаться указания автора книги «Шиблей лекет» не выходить в субботу на улицу в перчатках, не прикрепленных к рукавам Поэтому следили за тем, чтобы перчатки были в пятницу приклеплены к рукавам. В самом городе был эирув, поэтому там носили перчатки обычным образом. Случилось так, что вскоре после свадьбы Рахели вся семья шла домой из синагоги. Впереди шли мужчины: р. Барух-Батлан, его сын Биньямин и зять р. Шнеур-Залман. За ними следовали женщины, в их числе также и Рахель. Женщины были в перчатках в честь святой субботы, как это было принято в Познани; как обычно, пер-чатки не были прикреплены к рукавам. У Биньямина были под мышкой книги, прихваченные им с собой, чтобы заняться ими после субботней трапезы.

Вся семья была уже в пути, направляясь домой, как вдруг нагнал их запыхавшийся шамеш с сообщением, что эйрув внезапно оборвался. Это значит, что в городе нельзя проносить что-либо в субботу. Все остановились, не зная как быть с перчатками. Бросить их? А что делать Биньямину с его книгами? Оставаться им на месте и не двигаться?

Р Барух-Батлан обратился полушутя-полусерьезно к своей ученой дочери Рахели:

— Ну, Рахель, ты, ведь эрудирована в Шулхан-Арухе и умеешь решать сложные проблемы, скажи-ка, как нам тут быть?

При этом заметил р. Барух сопровождавшим его мужчинам:

— Мы, мужчины, слишком отдаемся Гемаре и другим областям Торы. Когда дело касается знания точного закона, мы часто беспомощны. Не остается поэтому другого выхода, как обратиться с этим вопросом к дочери.

Р. Шнеур-Залман, который был четырьмя годами старше своей невесты, выпучил глаза, не понимая, что могут означать слова его тестя: сказал ли он это всерьез или в шутку? Откуда у его молодой жены такие знания? Он ведь считал ее весьма обычной женщиной, а она, Рахель, никогда не выказывала ему своей учености.

Рахель покраснела, как если бы открыли нечто неприличное в ней. Она знала, что для ее мужа это было большой неожиданностью. Кто знает, может быть это ему не понравится? Она хорошо знала, что он против того, чтобы женщины изучали Тору! Рахель была вообще стыдливой и сдержанной. Ей бы не хотелось сразу же после свадьбы выдать свою тайну, раскрыть, что она разбирается в «черных точечках». Но ее отец как бы пригвоздил ее к месту. Он настаивал, чтобы она тут же на месте решила этот щекотливый вопрос. Для Рахели же это было совсем несложной задачей.

— Не нужно снимать перчатки, — решила Рахель. — Это ведь дело случайное; нечего также опасаться, что кто-нибудь снимет их и понесет в руках, совершив этим недозволенный проступок. Нас тут ведь целая компания, если кто-нибудь нечаянно снимет перчатки, ему тут же напомнят об этом. Что касается книг, то их нужно передавать друг другу на расстоянии менее четырех локтей, а с улицы во двор их внесет гой.

Никто из мужчин не мог сказать, правильно ли решила Рахель этот вопрос, хотя по указанию р. Баруха поступили именно так, как она указала.

Когда, вернувшись домой, р. Шнеур-Залман и Биньямин проверили по Шулхан-Аруху решение Рахели, они обнаружили, что это решение в точности отвечает требованиям закона.

Р. Барух был горд своей дочерью. Биньямин был также рад учености своей сестры. Молодой же муж Рахели р. Шнеур-Залман надулся. Он начал делать резкие и колкие замечания в адрес своей молодой супруги, как будто он в ней нашел Б-г весть какие недостатки.

— В Гемаре сказано, что жена ученого приравнивается (во многих отношениях) к своему ученому мужу. В данном же случае это уравнение следует, по-видимому, читать в обратном порядке, — я должен довольствоваться тем, что буду равен своей жене в знаниях, — заметил с явным недовольством р. Шнеур-Залман.

На это ответил р. Барух с усмешкой:

— Талмуд Иерушалми говорит также, что «жена злодея — сама злодей». Я передал дочь в твои руки; остается тебе решить, быть ли ей женой ученого или злодея.

Р. Шнеур-Залман понял намек тестя и перестал сердиться. С тех пор он начал гордиться ученостью своей жены и очень уважал ее за знания и праведность ее.

Что касается ее дочери Девора-Леи, то с ней начала Рахель, как мы уже знаем, заниматься только лишь после того, как дочь сама настояла на этом. Но раз она уже начала заниматься с нею, то это было уже всерьез, основательно и по определенной программе. С течением времени стала Девора-Лея такой же ученой, как и мать.

Рахель начала обучать свою дочь без ведома мужа. Но долго она не держала это в секрете. Она не хотела делать тайны из этого. А когда она рассказала об этом мужу, он этому не воспритивился. Наоборот, — это доставило ему удовольствие.

94. ПОМОЛВКА НА КЛАДБИЩЕ

Р. Барух и Девора-Лея. — Баал-Шем-Тов в качестве свата. — Жених Девора-Леи — р. Иосеф-Ицхак, хассид Баал-Шем-Това. — Помолвка на кладбище.

Р. Шнеур-Залман, дедушка основателя Хабада, (имя которого было также р. Шнеур-Залман), и его жена, очень ученая Рахель, были представителями двух различных миров и олицетворяли собой две различные системы, господствовавшие в то время в еврействе. Это различие между р. Шнеур-Залманом и его женой Рахелью передалось потом обоим их детям, — дочери Девора-Лее и сыну Баруху.

Барух и Девора-Лея отличались друг от друга не только возрастом, но и характерами. В то время, как Девора-Лея была сострадательной и общительной, всегда интересовавшейся судьбой своих соседей и готовой им услужить и всем помочь, Барух был сдержанным человеком; он мало общался с людьми, любил уединение. Девора-Лея была во всем похожа на свою мать Рахель, а Барух — на своего отца р. Шнеур-Залмана. Этот контраст между братом и сестрой был особенно заметен в последние годы жизни р. Шнеур-Залмана'и его жены Рахели, когда семья проживала в Витебске, где р. Шнеур-Залман с большим трудом еле-еле зарабатывал на жизнь учительством.

Девора-Лея, как мы знаем, льнула к матери не только потому, что они друг друга лучше понимали, но и потому, что дочь изучала Тору с помощью своей ученой матери. Девора-Лея училась прилежно. У нее всегда были вопросы. Но она не всегда хотела обременять мать своими вопросами. Она охотно задавала бы свои вопросы отцу, но от него скрывали сначала, что она изучает Тору. Она довольствовалась бы выяснением сложных проблем у своего братишки Баруха. Он был еще маленьким мальчиком, но уже славился своими способностями и знаниями. Но Барух держался с ней холодно и отчужденно, как будто она была ему чужой и между ними не должно быть ничего общего. Девора-Лее было от этого очень больно. Мать Рахель хорошо знала о холодности и сдержаннсти своего сына. Она заметила, конечно, что он держится вдали от своей сестры. И это ей тоже причиняло горе. Она много раз готовилась поговорить по душе с Барухом и рассказать ему все то, что она рассказала его сестре. Она предполагала, что рассказ о традициях их семьи произведет на Баруха такое же впечатление, какое это произвело на Девора-Лею. Но Барух был еще слишком молод, чтобы говорить с ним о таких вещах. К тому же он выказывал такую отчужденность даже к родной матери, что у нее не хватило духу заводить с ним, интимный разговор. Она откладывала это со дня на день, пока не оказалось, что уже слишком поздно. Здоровье Рахели ухудшалось с каждым днем, пока она, наконец, не слегла и больше уже не встала.

Когда Рахель почувствовала, что ее минуты сочтены, она призвала к себе Девора-Лею и Баруха, положила на их головы свои исхудалые руки и благословила их. У нее, по всей видимости, было много что сказать своим детям в последние минуты жизни, но на это уже не хватало сил. Она успела только прочесть отходную (вид у и), после чего со словами Шма Исраель упала на подушку, и ее не стало.

Девора-Лея горько разрыдалась. Сбежались соседи. Вошел и р. Шнеур-Залман, который залился слезами. Барух стоял пораженный, но его глаза были сухи. Только позже, когда мертвую мать сняли с кровати и уложили на полу, а стенания в доме становились громче, расплакался также и Барух и отчаянно закричал: «Не трогайте мою маму; Девора-Лея, где ты?», и от переполнившего его сердце горя упал в обморок.

Некоторое время после смерти матери Девора-Лея находила утешение в том, что вела хозяйство. Ей было уже около шестнадцати лет. Душой и телом была она предана отцу и брату, который несмотря на это оставался и сейчас холодным и держался с ней отчужденно.

Р. Шнеур-Залман был очень слаб здоровьем. Ему не хватало уже сил заниматься учительством. Он пытался искать себе другое, более легкое занятие. Он взялся помогать одному ученому приводить в порядок его рукописи. Тогда решила Девора-Лея также начать зарабатывать. Она умела хорошо шить, и она занялась шитьем, зарабатывая достаточно, так что дома не было ни в чем недостатка. Одновременно она вела, конечно, и хозяйство.

Р. Шнеур-Залман протянул не долго. Постепенно иссякли его силы. Перед кончиной он наказал детям вести себя так, как подобает потомкам такой почтенной, ученой и набожной семьи, как их семья.

Девора-Лея охотно продолжала бы жить по-прежнему, кормить брата и ухаживать за ним. Она хотела, чтобы Барух изучал Тору сам и занимался также с нею. Но у Баруха были уже свои собственные планы на свое будущее. И вскоре после смерти отца он исчез из Витебска.

Девора-Лея осталась совсем одна. Дедушка р. Моше, бывший некогда главой познаньской еврейской общины, проживал теперь в Минске; он пожелал иметь свою внучку у себя. Но Девора-Лея не хотела уезжать из Витебска, где находились могилы ее родителей. Эти могилы были частью ее жизни Она часто ходила на кладбище и там на могилах родителей облегчала свою душу, «разговаривая» с отцом и матерью, как с живыми, как если бы они прислушивались к ее словам. Из-за этих могил решила Девора-Лея перебраться к проживавшему в Витебске дяде р. Кадишу. Но она обусловила свое пребывание у дяди и тети возможностью заниматься шитьем по-прежнему, чтобы этим содержать себя. Так оно и было до самого того дня, когда дядя р. Кадиш сообщил ей, что у него есть для нее жених — молодой иллуй р. Иосеф-Ицхак, известный под именем Иллуй из Чарея.

До того, как дать свое согласие на это сватовство, пошла Деворя-Лея на кладбище к могилам родителей. Там она им сообщила о сделанном ей предложении и просила их содействия, если жених настоящий ее суженый, если же нет, то пусть лучше это сватовство не состоится вовсе.

Позже у нее состоялась беседа с женихом р. Иосеф-Ицхаком. Она ему рассказала все, что ей было известно о своем происхождении и заключила замечанием, что она считает себя принадлежащей к тем, которые следуют по пути каббалы и хассидут. Она хотела, чтобы жених знал все это заранее. Р. Иосеф-Ицхак выслушал невесту с большим вниманием и интересом, а затем рассказал ей о себе и о своем происхождении, добавив, что он и сам последователь хассидут, — того нового учения, которое начал распространять р. Исраель Баал-Шем-Тов. Р. Иосеф-Ицхак рассказал ей также, что один из учеников Баал-Шем-Това основательно ознакомил его с этим учением и что он считает себя хассидом.

Особенно важно было для Девора-Лее сообщение жениха, что этот самый ученик Баал-Шем-Това передал ему требование своего учителя искать свою суженую именно в Витебске, добавив, что речь идет о круглой сироте. У Девора-Лее больше не было сомнений, что этот жених и есть ее действительный суженый.

Тогда они оба пошли на кладбище, и на могилах родителей Девора-Леи заключили следующий договор, который должен был остаться их личной тайной:

Первое- р. Иосеф-Ицхак даст жене после свадьбы уроки в Торе 2–3 раза в неделю. Второе: Девора-Лея будет продолжать заниматься шитьем, чтобы вносить свою долю участия в ведении домашнего хозяйства. Третье: оба супруга являются равными компаньонами во всех мицвот и добрых делах. Четвертое: то, что Девора-Лея изучает Тору, держится в тайне. Пятое: они ведут жизнь хассидут, последователей Баал-Шем-Това. Шестое: их хассидизм остается их тайной, пока не придет время выступать открыто. Седьмое: своих детей они также будут воспитывать хассидами. Восьмое: если у них будет дочь, они будут обучать ее Торе. Девятое: от всех своих заработков они будут отчислять десятину на цедака.

После свадьбы стал р. Иосеф-Ицхак главой витебской ешивы. Девора-Лея была счастлива. Одно отравляло ей жизнь, — она не знала, куда девался ее братишка Барух.

95. УЧИТЕЛЬ НЕВЕЖД

Местечко Чарей. — Раввин подвергает себя самоистязаниям. — Р. Яаков Керпил. — Алеф-бет с пожилыми евреями.

Иллуй из Чарея р. Иосеф-Ицхак, ставший мужем Девора-Леи, был, как нам известно, скрытым хассидом. У кого он изучал хассидизм, — об этом Девора-Лея узнала лишь после свадьбы.

В Чарее, маленьком местечке на Волынщине, родине Иосеф-Ицхака, проживало около 55 еврейских семей. Ничем примечательным это местечко не отличалось. Как и во многих других местечках, имелось в Чарее несколько евреев-талмудистов. Некоторые зажиточные обыватели взяли в мужья своим дочерям ученых юношей, находившихся затем на их иждивении и продолжавших учебу. Вот эти юноши и внесли в местечко дух Торы и умножили число талмудистов. Чарей не был уже больше, как раньше, отсталым еврейским поселением. Но большинство местечковых евреев было все же людьми простыми. Превалирующее большинство этих евреев умело не больше, как молиться и прочитать главу из Теилима. Некоторые их них умели также переводить главу из Хумаша. Но все, как один, были они правоверными евреями, соблюдавшими тщательно мицвот с необычайной верой и искренностью.

Было, однако, в местечке несколько десятков, а то и больше, евреев, настоящих неучей, таких, каких мы называем «невеждами со всех точек зрения». Они не знали даже как выглядит какая-нибудь буквочка. Эти евреи не могли молиться миньяном, — они не могли следовать за хазеном. Они довольствовались чтением Шемаи парой других несложных молитв, которые они вызубрили, и то с ошибками.

В то время раввином Чарея был р. Шемуель-Акива. Его знания Торы были не слишком большими. Зато он был очень Б-гобоязнен. В течение пятидесяти лет он постился всю неделю, от субботы до субботы. Он также подвергал себя самоистязаниям. Зимою он катался голый в снегу. Летом он голый садился у муравьиных гнезд и давал искусать себя до крови. Он был зятем гаона р. Хаим-Моше из Пинчева, ученика р. Йом-Това Гелера, автора труда «Тосефот-йом-Тов». Р. Хаим-Моше, прежний раввин Чарея, взял себе в зятья р. Шемуель-Акиву, который к двадцати годам был известен своей большой набожностью, и сделал его проповедником.

Зять особо отличался своими полными укора проповедями, которыми он нагонял на слушателей, ученых и простых людей в равной степени, невероятный страх. В своих укоряющих проповедях р. Шемуель-Акива указывал на страшное наказание, ожидающее отступившихся от праведного пути. Он очень впечатляюще рисовал ад, страдания грешников.

После кончины р. Хаим-Моше раввином местечка Чарей стал р. Шемуель-Акива, в соответствии с завещанием его тестя. Он продолжал поститься всю неделю и подвергать себя истязаниям. Он продолжал также и на посту раввина читать свои жуткие, укоряющие проповеди. Как и все талмудисты того времени, он держался вдали от невежд. То, что у этих людей не было воспитателей, его мало беспокоило. Видимо, он, раввин, об этом и не подумал. Если невежественные евреи приходили слушать его проповеди, — отлично, а вот поинтересоваться их судьбой, не говоря уже о том, чтобы сделать что-нибудь для повышения их духовного уровня, — это и в голову ему не приходило.

Одним из величайших невежд в Чарее был некто Яаков Керпил, живший тем, что всю неделю обходил деревни и торговал в разнос. Домой он возвращался только на субботу. У него было заведено каждую пятницу при возвращении в местечко перво-наперво, не заходя еще домой, уплатить раввину свои взносы на жалованье ему самому, а также на другие общественные нужды, как-то: на уход за больными, на приданое бедным невестам, на обучение детей, на одежду для неимущих, и т. д. и т. п. Покончив с уплатой этих еженедельных взносов раввину, он уходил в синагогу и там опускал несколько монеток в коробку, выполняя этим мицву «скрытого подаяния». И только лишь после этого он уходил домой и отдавал жене остальные деньги, чтобы оплатить долги и закупить нужное на субботу. Затем он начинал готовиться к субботе, — очищал сапоги, начищал их, а затем отправлялся в баню.

Яаков Керпил совершенно не умел читать. Он знал несколько молитв наизусть и произносил их с грубыми ошибками. С течением времени он научился читать наизусть молитвы Шема и Шемоне-Эсре. Несмотря на ошибочное произношение, он все же читал эти молитвы очень сосредоточенно и пламенно. Так он молился про себя в пути, обходя деревни, так же сосредоточенно он молился в синагоге Чарея по субботам и праздникам. Его жена Ципа-Браха также была безграмотна, но очень набожна. Она была дочерью чарейского банщика, которого звали р. Иосеф-Ицхаком и который был грамотным евреем. Она осталась сиротой будучи еще маленьким ребенком. Община выдала ее затем замуж за Яакова Керпила.

Муж и жена жили дружно, и были бы действительно счастливы, если бы не несчастья с детьми. Вначале у них вообще не было детей. Затем начала Ципа-Браха рожать, но дети» умирали сразу же после рождения.

Однажды, обходя деревни со своими товарами, как обычно, встретил Яаков Керпил еврея, который занимался тем же, чем и он, — торговлей по деревням. И они начали блуждать по деревням вместе. Яаков Керпил заметил, что его компаньон все время что-то шепчет, как будто разговаривает сам с собой, и он полюбопытствовал, что же это он там шепчет. Когда он спросил еврея об этом, тот ему сказал, что повторяет Мишнайот наизусть. Я делаю это всегда; — сказал он, — когда нахожусь в пути. Когда сижу в синаго* ге в местечке, я изучаю Талмуд, а в пути, когда мне приходится учить все наизусть, я повторяю Мишнайот и Танах.

Когда Яаков Керпил узнал чужую тайну, не пришлось больше тому еврею скрываться и зубрить шепотом. Он начал уже учить наизусть в голос каждый раз, когда они бывали вдвоем по пути из одной деревни в другую. А учил он нараспев очень приятным голосом, глубоко трогавшим Яакова Керпила. Однажды расплакался Яаков Керпил, как малое дитя.

— Что Вы плачете? — спросил его участливо тот еврей, — которого звали р. Эрш-Лейб.

— Как же мне не плакать, — объяснил ему Яаков Керпил, если я такой несчастный невежда. Я даже читать не умею. Как сильно я Вам завидую за Вашу грамотность. Я бы кусок жизни отдал, чтобы знать столько же, сколько знаете Вы.

Р. Эрш-Лейб начал его утешать и обещал ему, что в местечке он начнет учить его азбуке. Яаков Керпил ухватился за это обещание.

— Я это сделаю, — сказал р. Эрш-Лейб, — но только с одним условием, чтобы это осталось тайной. Только Вашей Ципа-Брахе можно знать это, и больше никому.

Яаков Керпил никак не мог понять, почему тот обязательно желает держать это в секрете, но он дал на это свое согласие. Как только они вернулись в местечко и им пришлось оставаться дома из-за испортившейся погоды, начал р. Эрш-Лейб учить Яакова Керпила. Шаг за шагом начал Яаков Керпил делать успехи в учебе. Через пару месяцев он мог уже читать и знал значение многих слов. Яакова Керпила обуяла радость, а его жена Ципа-Браха была от этого «на седьмом небе».

Р. Эрш-Лейб нашел себе приют в синагоге. Поскольку с первого взгляда его приняли за простого еврея, никто его не замечал. Он ни у кого ничего не просил и никому ничего не предлагал. Значит — речь идет здесь о страннике, который задержался в местечке дольше обычного из-за плохой погоды. В первую субботу ему предложили быть гостем у кого-нибудь за субботним столом. В этом местечко Чарей ничем не отличалось от других еврейских местечек. Эрш-Лейб объяснил, что у него заведено чужим столом не пользоваться. Тогда его оставили в покое и не обращали на него больше внимания. От своего ученика Яакова Керпила узнал р. Эрш-Лейб все о каждом жителе Чарея. Особенно интересовался он простыми евреями местечка, теми, которые и читать не умели. Тогда начал р. Эрш-Лейб заводить дружбу с этими евреями; для каждого из них у него нашлось доброе слово. Он каждого утешал и подбадривал, поднимал его дух и возбуждал у него надежду и. упование на Б-га.

— Еврею нельзя падать духом, — убеждал р. Эрш-Лейб каждого такого еврея. — Всевышний любит всех евреев. Когда Всевышний сказал Моше: «Говори сынам Израилевым», Он не делал различия между одним евреем и другим. Он имел в виду ам-аареца в той же мере, что и ученого еврея. Мы все дети Всевышнего.

Он их подбадривал также заверением, что упущенное ими в учении с детства не помешает им нагнать сейчас, ибо учиться никогда не поздно. Когда, вытаращив глаза и навострив уши, евреи спрашивали его, как они могут учиться, когда нет у них никого, кто пожелал бы заниматься с ними, дал им р. Эрш-Лейб понять, что он сам готов учить их, начиная с алеф-бета. Это было для всех совершенно непонятно, такого оборота они не ожидали. Они видели знающих людей, изучающих Талмуд, Мишвайот; они видели и менее знающих евреев, изучающих главу из Хумаша. Но чтобы можно было обучать людей совсем ничего не знающих, не умеющих даже читать, — этого они никогда не видели и даже не слышали об этом. О них никто никогда не беспокоился. Но вот незнакомый еврей говорит с ними так, будто их судьба его трогает и будто это для него вопрос жизни обучать их Торе. Евреи ухватились за предложение р. Эрш-Лейба и охотно стали его учениками.

96. НЕМЫЕ ЗАГОВОРИЛИ

Басня о немом. — Р. Эрш-Лейб-меламед объясняет сложный вопрос в Талмуде. — Честь и бесчестье. — Яаков Керпил преуспевает.

На окраине местечка Чарей находилась маленькая молельня, которую звали «Молельной Файва-Залмана». Ее построил одни из обывателей Чарея по имени Файва-Залман, который был бездетным, В эту молельню забрался этот странник р. Эрш-Лейб и, как меламед для маленьких детей, начал учить с безграмотными людьми местечка. Он начал с ними с азбуки, потому что большинство из них не знало ни одной буквы. И вот, в этих простых евреев как бы вдохнули новую душу. Они стали более обнадеженными и бодрыми. Они не чувствовали себя больше заброшенными и отторгнутыми, будто они — упаси Б-же! — стояли вне еврейского лагеря и не принадлежали к еврейскому народу…

Пять лет провел р. Эрш-Лейб в Чарее. Все это время он не переставал обучать этих обездоленных евреев. За эти пять лет он обучил многих из них чтению, а научившихся читать — значению слов молитв. Над бывшими неучами повеял совсем другой дух. Не довольствуясь этим, учил и воспитывал их р. Эрш-Лейб вести себя подобающе и развивать у себя хорошие душевные качества. Он всегда указывал на то, как это важно евреям быть честными в торговле; евреи должны быть людьми добрыми и хорошо относиться друг к другу. Он не выпускал из виду также и женщин, обучая и их хорошему поведению, не ругаться, не сердиться и не пререкаться. За все время нахождения р. Эрш-Лейба в Чарее и обучения им неграмотных евреев, он ни от кого ни одной копейки не взял и ничем ни на волос не воспользовался. Никогда не сидел он за чужим обеденным столом как в будние дни, так и по субботам и праздникам. Когда вокруг него не было его учеников, он сам изучал Тору с большим прилежанием. Он проживал на собственные средства, которыми он, по-видимому, был обеспечен.

По местечку давно уже пронесся слух, что этот незнакомец, р. Эрш-Лейб, находится в молельне Файва-Залмана и учит с простыми людьми Чарея, как обыкновенный меламед, и без всякой платы. Раввин местечка р. Шемуель-Акива слышал об этом и смотрел на это как на великое Б-жеское дело.

Однажды появился раввин в этой молельне в то время, как р. Эрш-Лейб вел занятия с дюжиной евреев, — некоторые из них были уже с седыми бородами, — сидевших за открытыми сиддурами и слушавших его пояснения о значении слов молитвы. Когда раввин вошел, в молельню, все встали. Раввин подошел к р. Эрш-Яейбу, подал ему руку и выразил ему свою большую признательность за это прекрасное дело. Он был всем увиденным так растроган, что поцеловал руку р. Эрш-Лейба, что произвело на всех огромное впечатление. Раввин произнес краткое слово о великом деянии р. Эрш-Лейба и при этом рассказал следующую басню:

В одном государстве был царь, великий мудрец и вдобавок добросердечный человек. Другого такого царя во всем мире не сыскать было. Он очень любил своих подданных и всегда заботился об их нуждах. Для того, чтобы каждый его подданный имел всегда свободный доступ к нему со своими просьбами, царь установил время их приема — каждый день утром, днем и вечером. В столице царя была улица, где жили одни только немые люди, которые не могли являться к царю со своими устными просьбами, и это их очень удручало. И вот нашелся врач, который очень сочувствовал этим несчастным немым, и он взялся вернуть всем речь. Своей большой ученостью попытался врач произвести это чудо — излечить немых, и Всевышний помог ему в этом. Однажды появились эти бывшие немые перед царем и к его немалому удивлению заговорили с ним, как и все здоровые люди, и изложили ему все свои просьбы, которые они вынуждены были всю жизнь держать про себя и высказывать их только непонятными знаками. Царь исполнил все их желания, а затем призвал к себе этого искусного врача, одарил его ценными подарками и наградил знаками отличия.

Затем раввин обратился к р. Эрш-Лейбу и его ученикам и сказал:

— Мои дорогие братья! Вы все годы были немыми. Вы не умели читать и не знали значения слов молитв. Вы служили Всевышнему втихомолку с болью в сердцах. И вот явлися великий врач, р. Эрш-Лейб, и взялся открыть вам глаза и вернуть вам речь, вдохнуть в вас новую жизнь. И Всевышний помог ему. Вы можете теперь быть такими же евреями, как и все. Да благословит вас Всевышний и исполнит все ваши желания и желания всего Израиля. Аминь.

Несмотря на оказанное раввином р. Эрш-Лейбу такое почтение и внимание, нашлись все же в Чарее некоторые талмудисты, которые были против содеянного р. Эрш-Лейбом и не простившие ему этого. Они всегда держались вдали от невежд, на которых они смотрели всегда сверху вниз. А тут вдруг явился чужой еврей и поднял этих неграмотных евреев на новую ступень развития, разрушив тем самым ту преграду, которая держала этих евреев на приличном расстоянии от грамотеев. Неприязнь талмудистов к р. Эрш-Лейбу стала еще более резкой и превратилась в настоящую вражду вследствие следующего события:

Паруш р. Элияу-Шемуель бился над решением сложного талмудического вопроса. Он обсуждал этот вопрос с другими знатоками Талмуда в местечке. Четыре дня они «торчали» на этой научной задаче и не смогли с нее сдвинуться. Вдруг явился этот самый р. Эрш-Лейб и внес ясность в этот вопрос, объяснив его весьма простым, понятным образом так, что все противоречия сами собой разрешились. Это вызвало среди талмудистов враждебную зависть к ученому р. Эрш-Лейбу, и они начали выискивать в нем недостатки. Но таковых на виду не оказалось, — р. Эрш-Лейб был человеком высоких моральных качеств. Не нашлось ничего другого, чем бы унизить его, как только прозвищем «Рыжий Эршл» (он был блондином).

Однако в то время, как ученые люди Чарея пытались унизить р. Эрш-Лейба, росло его достоинство в глазах р. Яакова Керпила, того деревенского еврея, который привел его, р. Эрш-Лейба, в местечко и был первым его учеником. Яаков Керпил все время учился у р. Эрш-Лейба и стал хорошо грамотным человеком. Оказалось, что этот бывший ам-аарец обладает большими способностями, которые он и проявил в учебе. Теперь не приходилось ему больше в пути из деревни в деревню и за обедом мысленно произносить только слова Шема и Шемона-эсрэ, — весь запас его тогдашних знаний. Он вынужден был тогда продумывать слова шемона-эсрэ будней, а затем субботней, утренней и полуденной молитв и т. д. Теперь он знал уже наизусть все пять частей Хумаша, весь Теилим и «Пиркей Авот»; он знал также значение и смысл всего этого, так что он мог без всяких затруднений продумывать содержание этих слов, когда только ему заблагорассудится.

Со временем улучшилось также материальное положение Яакова Керпила. Свою удачу в жизни приписали Яаков и его жена р. Эрш-Лейбе, по совету которого они отчисляли десятую часть своих заработков на цедака. Р. Эрш-Лейб все время убеждал своих учеников отчислять десятину на цедака. Он объяснял, что это приносит счастье. И оно так и было. Яакову Керпилу везло во всем, во всех его делах, и это еще больше укрепило его привязанность к р. Эрш-Лейбу. Он теперь выполнял все, чему учил его р. Эрш-Лейб.

Одно только огорчало Яакова Керпила, — то, что у него не было детей. Но он за это не сетовал на Владыку мира и не жаловался р. Эрш-Лейбу. Вместо этого он старался искать утешение в заботе о детях своей сестры — вдовы. У него был также больной брат, семья которого терпела нужду, и он заботился об этом брате и его семье; его сыновей он посылал на свой счет в ешиву. На содержание семей сестры и брата Яаков Керпил тратил почти все свои доходы.

97. ЖИВОЙ ЗАЛОГ

Обедневший арендатор. — Ребенок в качестве залога. — Священник ищет жертву. — Выкуп подвергнутых аресту.

Яаков Керпил, бывший некогда полным невеждой, мог уже теперь благодаря р. Эрш-Лейбу считаться одним из знающих людей Чарея. К тому же он был большим благотворителем, а потому весьма важной личностью в Чарее.

Однажды случилось нечто такое, что произвело на набожного и добросердечного Яакова Керпила большое впечатление.

В одной деревне недалеко от Чарея жил еврей по имени Гершон-Ицхак, которого Яаков Керпил знал давно. Гершон-Ицхак арендовал у одного богатого помещика озера и реки для рыболовства. Кроме того, у него была корчма и лавка в деревне, в которой он проживал.

Гершон-Ицхак был большим невеждой. У него было много детей, в большинстве — мальчики, но он не держал для них меламеда и не посылал их учиться в ближайшее местечко. О девочках и говорить нечего, кто вообще считал тогда, что девочек тоже нужно обучать? И все же, когда пришло время сватать своих дочерей, искал для них Гершон-Ицхак женихов только из среды талмудистов. Он своим дочерям' давал хорошее приданое, а зятьям обещал содержать их с их семьями на своем иждивении.

И было бы все более или менее в порядке у этого Гершон-Ицхака. Но случилось, что старый помещик, у которого Гершон-Ицхак арендовал озера и реки, передал ведение своего хозяйства своему старшему сыну. Старый помещик был жестоким человеком, сын же, — напротив, человеком добросердечным. И происшедшая смена хозяев была бы на пользу еврею-хуторянину, если бы не новый ксендз, прибывший в деревню. Этот священник был большим юдофобом, и он начал подбивать свою паству не посещать корчмы Гершон-Ицхака и не делать у него покупок. Евреи, объяснял ксендз своим прихожанам, не верят в христианство, поэтому не следует иметь с ними дела. От этого начал Гершон-Ицхак терять клиентов в корчме и покупателей. Ему пришлось целиком заняться рыболовством. Но и рыба не ловилась, как будто и рыбы прислушивались к наговорам ксендза и отказывались идти в его сеть. Когда в корчме и в лавке выручка мала и рыболовство дает мало дохода, скудеет и карман Гершон-Ицхака. Он не может больше вносить помещику его ренту в срок. Но Гершон-Ицхак знает молодого помещика с детства. Стоит ему только рассказать помещику о его стесненном положении, и тот готов отсрочить платежи.

Но долг Гершон-Ицхака помещику растет. Когда старый помещик заглянул как-то в бухгалтерию своего хозяйства и увидел, что Гершон-Ицхак задолжал большие суммы денег, он вспылил и сразу же послал за арендатором. Объяснения сына в пользу еврея не возымели должного действия.

— Я не допущу, чтобы твой долг продолжал расти, — предупреждает он Гершон-Ицхака. — Заплати долг, я тебе даю на это не больше одного месяца сроку.

Когда месяц прошел, а у Гершон-Ицхака все еще не было чем погасить долг, старый помещик, который теперь уже ударился в амбицию, заявил, что он Гершон-Ицхака с его женой бросит в тюрьму и конфискует все их имущество. Случилось все это в середине зимы. Стояли сильные морозы. На дорогах — ни души. Не было у Гершон-Ицхака выручки, не было у кого одолжить деньги.

Между тем вмешался в это дело священник-юдофоб и дал помещику следующий дьявольски хитрый совет: к чему ему арестовывать арендатора и его жену, если от этого денег у него не прибавится. Пусть лучше возьмет в залог одного из сыновей этого еврея. Еврей тогда уже не успокоится и жизни не пожалеет, чтобы достать деньги и выкупить сына. Если же он все-таки не сумеет достать эти деньги, то помещик будет тогда вправе забрать себе мальчика и крестить его. При этом священник указал на двенадцатилетнего Давида, сына Гершон-Ицхака.

Этот совет понравился помещику, и он отобрал у родителей двенадцатилетнего Давида, установив арендатору срок для выкупа заложника. В доме Гершон-Ицхака поднялся вопль. Где достать такую уйму денег для выкупа ребенка?

Яаков Керпил, который время от времени появлялся в деревне и всегда останавливался у Гершон-Ицхака, не показывался в ту зиму уже давно из-за больших холодов. За неделю до истечения установленного срока послал помещик за Гершон-Ицхаком и его женой. Когда они появились в усадьбе, встретил их жестокий помещик руганью.

— Я вас предупреждаю, — кричал он, — что по истечении данного вам срока, если деньги не будут внесены, я вас обоих сделаю своими рабами. Давид станет моим навсегда, он будет моим за проценты, которые наросли на ваш долг. Вам обоим придется отрабатывать у меня основной долг. При этом заявил им помещик, что он решил крестить Давида и что он уже начал готовить его к этому. Он находится уже в распоряжении священника, — дразнил он родителей.

Отец и мать разразились плачем. Они начали умолять помещика не отнимать у них ребенка.

— Я приложу все силы, чтобы наскрести нужную сумму денег, — умолял Гершон-Ицхак. — Я тебе заплачу и проценты на мой долг, только забери нашего Давида от священника.

Но помещик был неумолим.

— Вы оба можете откупиться от рабства, — сказал помещик, — заплатив мне долг, но ваш Давид должен перейти в нашу веру. Он слишком хорош, чтобы быть ему евреем.

Помещик начал безжалостно избивать нагайкой арендатора и его жену, чтобы убедить их в том, что его воля превыше всего. Избиваемые обливались кровью, и их увели еле живых. Но они меньше всего думали о себе. Они охотно пожертвовали бы собой, чтобы спасти от крещения своего Давида.

Тогда решил Гершон-Ицхак пойти к молодому помещику, который был доступен и настроен к нему дружественно, не в пример своему жестокому отцу. Арендатор стал его умолять помочь ему. Главное, пусть молодой помещик спасет ребенка от крещения. Молодой помещик обещал арендатору приложить усилия, чтобы исполнить его просьбу. Но он не был уверен, удастся ли ему добиться этого у своего отца. Во всяком случае, он постарается узнать, что делается с Давидом, который находился уже в руках священника. У родителей не было никаких сведений об их мальчике. Через несколько дней были уже у молодого помещика сведения для родителей об их ребенке. С одной стороны, они почувствовали себя утешенными тем, что они узнали. С другой стороны, они еще больше огорчились. Молодой помещик сообщил им, что священник с самого начала пытался силой заставить Давида принять христианство. Хотя Давид был мало знаком с еврейством, ибо он никогда не посещал хедера и не обучался у меламеда, он тем не менее проявил большое упорство, граничащее с самопожертвованием, не слушаясь священника. Он отказался есть свинину по приказанию священника. И вообще отказался слушаться священника, за что его избивали. Но это только усилило упорство Давида, за что он был еще сильнее избит так, что весь искалеченный остался лежать, не в силах двинуться с места. Священник уже убедился, что с Давидом он ничего не поделает, и пока что оставил его в покое.

— Священнику придется ждать несколько дней, пока Давид не придет несколько в себя, — утешал молодой помещик арендатора. — Он не сможет крестить его так скоро, как ему хотелось бы.

Как родителям тяжело ни было от этого на сердце, они и это рассматривали как утешение, — их Давид держится, не сдается!

Теперь только начал Гершон-Ицхак думать о том, как бы все же достать деньги в уплату помещику за долг. Ему необходимо было достать большую сумму денег, чтобы заплатить помещику основной долг вместе с процентами и лишить помещика возможности предъявить свои права на на Давида.

98. СПАСЕНА ЕВРЕЙСКАЯ ДУША

Несчастье за несчастьем. — Яаков Керпил приходит на помощь. — Самопожертвование ребенка. — Спасение.

У Гершон-Ицхака осталось очень мало времени до назначенного срока уплаты долга помещику. Где же достать такому бедняку такую уйму денег? И он решил продать корчму, которая была его собственностью. Но где же найти покупателя?

В деревне нашелся богатый гой, пожелавший заняться делом корчмаря. Но сумма, которую он был готов заплатить за корчму, была слишком недостаточна, ее не хватало на покрытие всего долга помещику. Тогда начал Гршон-Ицхак распродавать все домашние вещи. Все, что у него было, он отдавал за полцены, лишь бы наскрести нужную сумму денег, чтобы выкупить сына и спасти его от крещения. Гой вошел во владение корчмой еще до того, как Гершон-Ицхак выбрался с семьей из нее. Гершон-Ицхак не мог оставить корчму, пока он не набрал всей суммы денег для уплаты помещику выкупных за заложника-сына. Но новый хозяин корчмы, приобретший ее гой, не знал, как вести дело. Прошло несколько дней, и он убедился, что он продал уже весь запас водки, а прибыли почему-то нет. Если бы Гершон-Ицхака не было на глазах, не было бы гою кому жаловаться на неудачную покупку, им совершенную. Поскольку же еврей был еще в корчме, гой заявил ему, что его обманули, и потребовал свои деньги обратно. Гершон-Ицхак не пожелал, конечно, вернуть деньги покупателю корчмы. Он утверждал, что корчму гой приобрел за бесценок, но надо уметь вести дело.

Священник, однако, подстрекал гоя, имея на это свои причины, чтобы настоять на возврате денег; священнику нужно было, чтобы еврей остался без денег, чтобы он не мог собрать нужные ему деньги и выкупить заложника, сына. Священнику хотелось воспользоваться случаем и окрестить еврейского мальчика, добром или силой. Поэтому он подстрекал гоя настоять на возврате ему его денег, в противном случае, пусть применит силу и изобьет еврея.

— И вообще, к чему платить еврею за корчму и вещи? Его все равно вышвырнут из деревни, а все его добро останется здесь!

Гой сделал так, как ему подсказал священник. У Гершон-Ицхака не осталось выбора после того, как гой избил его, — ему пришлось деньги вернуть. Сделка не состоялась, и у Гершон-Ицхака не набралось даже малой части той суммы, которую ему следовало внести помещику. Что делать теперь? Он и его жена были в отчаянии. Не было у него никого, к кому он мог бы обратиться за помощью.

В момент его величайшего отчаяния блеснула у него мысль: а почему не обратиться к Яакову Керпилу в Чарее? Яаков Керпил всегда останавливался у Гершон-Ицхака, когда он бывал по своим делам в деревне. Арендатор знал о том, что его знакомцу повезло. У него наверное водились деньги, и к тому же он был добросердечным человеком и евреем-благотворителем. С тех пор, как Яаков Керпил встретил р. Эрш-Лейба и стал его учеником, он пытался даже обучать Гершон-Ицхака в те дни, когда он бывал у него в корчме. Ему хотелось, чтобы корчмарь тоже мог разбираться несколько в «черных точечках». Но Гершон-Ицхаку это в голову не лезло.

— Я всю мою жизнь был ам-аарец и таким уже буду до конца дней моих, — находил он отговорку тому, что он не в состоянии постигнуть всей «премудрости», которой пытался его обучать Яаков Керпил.

Вспомнив о Яакове Керпиле, удивился корчмар, как он не подумал об этом раньше. Яаков Керпил был единственным евреем, к которому он мог обратиться за помощью в трудный для него час.

Поскольку дело было зимой и поездка в Чарей была не из легких, начал Гершон-Ицхак готовиться в путь. Но, как назло, когда Гершон-Ицхак был уже готов отправиться в путь, явилась вооруженная охрана помещика и заявила, что его будут сторожить с этих пор, чтобы он не сбежал из деревни. И он не мог уже выходить из дому. Но как же отказаться от поездки в Чарей, когда это было единственным его спасением и надеждой достать до зареза нужные ему деньги?

Вооруженные охранники, сторожившие его, были старыми его знакомыми. На протяжении ряда лет они в его корчме выпивали и гуляли. Он завел с ними разговор и объяснил им, что он имел в виду сделать, чтобы спасти себя.

— А теперь не могу двинуться с места! — жаловался он им.

Один из охранников посоветовал ему пойти к помещику, объяснить ему положение и попросить разрешение поехать в Чарей.

Арендатор так и сделал. Но как Только он появился перед помещиком, тот безжалостно избил его.

— Ты замыслил сбежать. Это только уловка, — бесился помещик.

Но, когда арендатор предложил, чтобы его сопровождал вооруженный охранник, помещик смягчился и дал свое согласие.

Наконец, пустился Гершон-Ицхак в путь в сопровождении одного из стражей. Когда он явился к Яакову Керпилу и рассказал, в какую беду он попал, тот сразу же, посоветовавшись с женой, принял решение: собрать все, что у них есть, и обеспечить Гершон-Ицхака всей суммой нужных денег, чтобы спасти сына от крещения. Яаков Керпил не пожелал даже предлагать другим евреям Чарея принять участие в этой большой мицва. Он хотел выполнить эту мицва сам. У него своих денег не хватало, пришлось прибегнуть к займу. Собрав всю нужную сумму денег, он поехал с Гершон-Ицхаком в его деревню.

Когда они прибыли в корчму, их встретила жена Гершон-Ицхака с рыданиями. Она узнала, что священник опять избил Давида, за то, что он отказался есть трефное. В наказание за это он бросил мальчика в свиной хлев. Одновременно сообщил священник, что он готовит Давида к крещению и что он его окрестит при любых условиях, захочет он этого или нет.

Гершон-Ицхак сразу же пошел к помещику и заплатил долг, включая и наросшие на этот долг проценты, как того требовал помещик. Теперь арендатор потребовал вернуть ему его Давида. Но помещик хладнокровно сообщил ему, что этого он сделать не может, потому что он передал уже Давида в руки священника для крещения.

Казалось, что весь труд Гершон-Ицхака был напрасен. Гершон-Ицхак и жена его, провожавшая его к помещику, разразились рыданиями и начали рвать себе волосы на голове в отчаянии.

В усадьбе помещика поднялся шум. Сбежались парубки и начали избивать обоих несчастных супругов. Муж и жена вернулись в корчму ни с чем, жестоко избитые.

Узнав о случившемся, начал Яаков Керпил искать средства вызволить Давида из варварских рук священника. В деревне было у него много знакомых гоим. Он торговал с ними много лет. Были среди них и дружески настроенные к евреям. Они сочувствовали горю Гершон-Ицхака, сознавая несправедливость, совершенную против евреев. Священник зашел в своем нахальстве слишком далеко. Он не имел права задержать Давида силой и принуждать его креститься.

Яаков Керпил обратился также к молодому помещику, который всегда относился дружелюбно к евреям. Яаков Керпил пожаловался ему.

— Я сделал большие усилия, чтобы обеспечить Гершон-Ицхака нужными деньгами для уплаты Вашему отцу долга даже с процентами, — сказал Яаков Керпил. — Гершон-Ицхак доставил эти деньги еще до истечения срока, а что сказал ему Ваш отец? Что уж поздно спасать ребенка, что он уже в руках священника. А что делает с ним священник? Пытается ли он завоевать его сердце добротой, убеждением?

Нет! Он мучает и истязает невинного ребенка. Он хочет принудить Давида есть трефное против его воли. А теперь, как передают, валяется мальчик в свином хлеву избитый. Это неслыханное преступление перед Б-гом и перед людьми. Ваш долг сделать что-нибудь. Давид должен быть возвращен родителям.

Слова Яакова Керпила подействовали на молодого помещика. Он активно вмешался, и священнику не осталось ничего другого, как вернуть Давида его родителям.

Сердце сжималось от жалости и боли при виде вернувшегося домой мальчика. Он был так избит и истерзан, что еле держался на ногах. Его пришлось всего забинтовать и дать ему разные лекарства, чтобы он мог прийти несколько в себя.

Яаков Керпил забрал Давида с собой в Чарей, и когда он окончательно поправился, отправил его в Борисов учиться в ешиве.

А пока что остался Яаков Керпил большим должником. Ему пришлось продать свой дом и все свое хозяйство, чтобы как-нибудь расплатиться с долгами.

99. РАББИ ИСРАЕЛЬ БААЛ-ШЕМ-ТОВ

Среди нистарим. — План Баал-Шем-Това. — Яаков Керпил выходит из трудного положения. — Ребенок на старости лет. — Муж Девора-Леи.

Яаков Керпил и его жена Ципа-Браха из городка Чарей оказались по голову в долгах вследствие того, что взяли на одних себя все затраты по выручке двенадцатилетнего Давида из опасности быть крещенным и по освобождению его отца Гершон-Ицхака от долга жестокому помещику. Муж и жена никому не жаловались. Они находили удовлетворение в том, что выполнили мицва, и сделали они это бескорыстно, не ожидая премии за это.

Ко всему этому заболел еще Яаков Керпил, и это еще больше ввергло бездетных супругов в долги. Болезнь Яакова Керпила была столь серьезной, что пришлось молиться за него в синагоге перед открытым арон-кодешом и добавить ему новое имя — Хаим, как символическое средство к долголетию. Супруги приняли и это как должное и не жаловались. Не испытывали Владыку мира за Его неисповедимые пути. Даже его учитель р. Эрш-Лейб не знал, что зажиточный Яаков Керпил находится в тяжелом материальном положении.

В те времена начали появляться в Чарее странники, отличавшиеся от обычных вновь приезжавших в городок людей. Эти странники находились всегда в той молельне, где р. Эрш-Лейб сидел за изучением Торы, где он и питался и ночевал. Никто себе не представлял, что эти странники, которые на самом деле были нистарами, были в связи с р. Эрш-Лейбом, который был также нистаром, и что у них были свои тайные дела, обсуждавшиеся ими. Эти странники вели себя, как и сам р. Эрш-Лейб: они не прибегали к чьей-либо помощи как в пище, так и в ночлеге. Они всегда общались с простыми людьми, — рассказывали им о проявленной твердости в вере знаменитыми евреями; даже во времена тяжелых испытаний они не отступались от Торы и заветов ее. Время от времени объясняли им эти странники разные стихи из Торы. Никто в Чарее не подозревал, что эти странники, как и сам р. Эрш-Лейб, являются скрытыми цадиками и последователями тех Баал-Шемов, которые руководили нистарами, — сначала р. Адама Баал-Шема из Ропшица, а затем р. Исраеля Баал-Шем-Това из Акупа.

Эти нистарим имели перед собою задачу распространить новый путь хассидизма. У каждого из них было определенное поручение, которое ему следовало исполнить во время своих странствий. Этим нистарам не следовало пользоваться ничьими услугами. Все их нужды в пути покрывались из общей кассы, созданной под наблюдением их руководителей специально для этой цели. Чарей стал тайным пунктом встречи для нистарим, откуда они проводили свою работу, в основном — по внедрению нового учения — хассидут. В то время, как отдельные избранные, возвышенные души, тянулись к новым путям хассидут, оставалось еще это учение для широкой еврейской массы почти тайной.

К восемнадцати годам был уже р. Исраель Баал-Шем-Тов почетным членом кружка нистарим, который находился тогда под руководством р. Адама Баал-Шема. Р. Исраель, будущий основатель хассидизма, уже тогда работал над тем, чтобы проторить новый путь или внести свое, новое в прежний путь нистаров. Он ставил перед собой много задач, которые, по его мнению, должны были выполнить нистары во время своих странствий по еврейским городам я местечкам.

Р. Исраель поделился своими мыслями с известным нистаром, который был сильно к нему привязан и смотрел на р. Исраеля, как на своего руководителя. Имя этого нистара было р. Мордехай. Вскоре мысли и планы р. Исраеля стали известны р. Адаму Баал-Шему. Р. Адам попросил этого р. Мордехая привлечь к себе другого иистара по имени Кеат и третьего, — самого р. Исраеля, с тем, чтобы втроем изложить эти мысли и планы общему собранию нистаров, которое должно было вскоре состояться.

Одним из предложений р. Исраеля Баал-Шем-Това на этом собрании было дать высылаемым в еврейские города и местечки нистарим определенные задания. Там, где это требуется, они должны стать меламедами, особенно в деревнях, где проживают одинокие еврейские семьи, не обеспеченные учителями, где дети вырастают совершенно безграмотными. Нистарим должны также обучать взрослых деревенских евреев, огрубевших и ничего не знающих о еврействе.

Это, конечно, требовало денег. Для сбора нужных средств были выбраны р. Исраелем два нистара — р. Аарон-Давид, столяр из Броды, и р. Шеломо-Хаим, портной из Лемберга. Это поручение было ими очень успешно выполнено.

В это время прибыл в Чарей р. Кеот, один из тех нистаров, которых р. Адам Баал-Шем назначил подготовить новые задания для нистаров. Р. Эрш-Лейб находился уже в Чарее в это время, и, как мы знаем, занимался здесь обучением простых евреев Торе, начиная с самого алеф-бета. Р. Кеот сразу же по прибытии побеседовал с р. Эрш-Лейбом и очень заинтересовался Яаковом Керпилом.

— Меня послал сюда р. Исраель Баал-Шем-Тов, — начал он, — Баал-Шем-Тов сказал мне: в Чарее проживает еврей по имени Яаков Керпил, простой человек, но доброго сердца; он человек высоких душевных качеств. Этот Яаков Керпил и жена его Ципа-Браха совершили необычайно великую мицва. Но сатана оклеветал его. Он заявил Верховному судилищу: вы в восторге от этого Яакова Керпила и его добрых деяний. Попробуйте передать его в мои лапы для испытания. Так и сделали. Сатана наслал на Яакова Керпила хворь. Но он выдержал и это испытание и не сошел с праведного пути. Поэтому сообщает сейчас р. Исраель Баал-Шем-Тов, что Яаков Керпил и его жена увидят исполнение самого заветного их желания — иметь ребенка. Они будут благословлены ребенком, и именно — сыном. Они будут благословлены также и богатством. Р. Эрш-Лейб удивился. Он впервые услышал только теперь от р. Кеота, что Яаков Керпил пережил тяжелое время из-за того, что он все свое состояние истратил на спасение еврейского ребенка от крещения и вызволение еврейской семьи из большой беды, что ввергло Яакова Керпила в пучину долгов.

У р. Кеота была с собою большая сумма денег для оказания помощи Яакову Керпилу, чтобы дать ему возможность расплатиться с долгами, а затем начать вновь свои торговые дела.

— Надо полагать, что Яаков Керпил представляет собою тот тип еврея, который милостыню не возьмет, — сказал подумав р. Кеот. — Он, наверное, эти деньги не захочет брать и в виде займа. Нужно поэтому продумать, как вручить ему эту сумму денег. Это уже Ваше дело, р. Эрш-Лейб. Для этого меня и послали к Вам. Вы ведь знаете Яакова Керпила куда лучше, чем я.

Р. Эрш-Лейб сразу же нашелся. Он взял р. Кеота и пошел с ним к Яакову Керпилу. Он рассказал ему, что этот р. Кеот, странник, имеет при себе 150 золотых монет. Ему нужно отправиться в дальний путь, и он хочет оставить эти деньги в надежных руках. Поэтому он, р. Эрш-Лейб, посоветовал р. Кеоту оставить эти деньги у него, Яакова Керпила. Он оставляет ему эти деньги в виде займа.

Сначала заколебался Яаков-Керпил. Как может он брать на себя такую большую ответственность, — хранить у себя чужие деньги, тем более такую большую сумму? Мало что может случиться! Но, когда его учитель р. Эрш-Лейб и р. Кеот настояли на своем предложении, он дал уговорить себя и взял, наконец, деньги.

Р. Кеот уехал из Чарея и Яаков Керпил мог теперь употреблять оставленные ему деньги по своему усмотрению. Сразу же он расплатился со своими самыми неотложными долгами, — с кредиторами за полученный товар. Это дало ему возможность вновь приобретать у них нужный товар, чтобы отправиться торговать по деревням. Яакову Керпилу повезло с первого же дня. Фортуна счастья вновь сопутствовала ему.

Не прошло много времени, и он услышал от своей Ципа-Брахи добрую весть, что она готовится стать матерью. Их изумление было велико. Они оба были уже не молоды. Яакову Керпилу было уже 63 года, а Ципа-Брахе — 57 лет. Вначале они очень боялись, выживет ли ребенок. И вообще, кто мог знать, что за существо это будет. Кто знает, какой уродец может появиться на свет у родителей пожилого возраста! Однако, к их радости, ребенок был очень удачный, — это было видно сразу. Все говорило за то, что ребенок будет жив и расти. Родители назвали сына Иосеф-Ицхаком, по имени отца Ципа-Брахы. Это тот самый Иосеф-Ицхак, который затем женился на Деворе-Лее, сестре Баруха, ставшего затем отцом автора книги «Танья» и основателем Хабада. Ребенок появился на свет с благословения р. Исраеля Баал-Шем-Това.

Несколько лет оставался таинственный р. Эрш-Лейб в Чарее. Все время свое он посвящал Торе и обучению простых евреев местечка. Немало этих простых людей стали знатоками в области еврейских наук.

О том, что р. Эрш-Лейб является нистаром и что он был послан в Чарей с заданием обучать простых людей, об этом никто, конечно, не знал. Когда р. Эрш-Лейб свою миссию в Чарее выполнил, он получил новое задание. Он должен был оставить Чарей. Перед уходом из Чарея явился р. Эрш-Лейб к своему первому ученику Яакову Керпилу, который больше всех успел у него в учении. Яаков Керпил был уже талмудистом и помимо того большим богачом. Благодаря посланным ему Баал-Шем-Товом через друга р. Эрш-Лейба, р. Кеота, 150 золотым монетам, Яаков Керпил разбогател. Но он не знал еще, кто послал ему эти деньги; он не знал еще, что в мире есть вообще Баал-Шем-Тов, основатель новой системы в деле служения Создателю, — системы хассидизма. Р. Эрш-Лейб все время скрывал это от своего ученика. Но теперь, когда ему нужно было оставить Чарей, он открыл эту тайну Яакову Керпилу; он ему открыл, во-первых, что он, р. Эрш-Лейб, является нистаром, а во-вторых, что оставленные ему, Яакову Карпилу, деньги не принадлежат р. Кеоту, а посланы ему р. Исраелем Баал-Шем-Товом из кассы нистаров.

Яаков Керпил теперь только узнал о своеобразных путях нистарим и новом учении хассидут, разработанном р. Исраелем Баал-Шем-Товом, а также о том, как это учение расспространяется среди евреев посредством специальных эмиссаров Баал-Шем-Това — нистарим. Яаков-Керпил был поражен. Он уплатил р. Эрш-Лейбу одолженные ему сто пятьдесят золотых монет и добавил к ним еще два раза столько, чтобы внести в кассу нистарим. И этого было ему еще мало. Яаков Керпил хотел теперь сам познакомиться с нистарим и с новым учением хассидут. Поэтому он настоял, чтобы р. Эрш-Лейб взял его с собою в его странствиях. Р. Эрш-Лейб согласился.

Несколько месяцев странствовал Яаков Керпил с нистаром р. Эрш-Лейбом, а когда он вернулся в Чарей, у него было многое для рассказа о нистарах, с которыми он познакомился в пути, и об их деяниях, а также о Баал-Шем-Тове, к которому привел его р. Эрш-Лейб.

100. ГОРОД МИНСК

Иосеф-Ицхак, иллуй из Чарея. — Минск — центр Торы и хассидут. — После изгнания евреев из Испании и Португалии.

Яаков Керпил, благословленный сыном Иосеф-Ицхаком, как он узнал, благодаря пожеланию Баал-Шем-Това, решил, что его сын будет воспитан в духе хассидизма. Мальчик оказался богато одаренным редкими способностями. К трем годам Иосеф-Ицхак уже читал и умел произносить все благословения по молитвеннику. К пяти годам он отлично знал весь Танах и часть Мишнайот. Было ясно, что растет иллуй. В качестве учителя для своего сына выбрал Яаков Керпил одного из странников, посетивших Чарей. По-видимому, был это один из нистаров, которые не скрывались от Яакова Керпила. Предполагают, что этот нистар был специально послан Баал-Шем-Товом, чтобы обучать молодого иллуя.

Яаков Керпил интересовался не только собственным сыном, но также и юношей Давидом, которого он спас от крещения и послал в ешиву. Когда этот юноша подрос, поженил его Яаков Керпил на дочери своего больного брата. Сын Яакова Керпила учил в течение шести лет у нистара. К тому времени стал уже Иосеф-Ицхак большим ученым. По совету нистара и, по-видимому, по указанию самого Баал-Шем-Това, послал Яаков Керпил своего сына в Минск учиться в местной ешиве. В те времена слыл Минск городом-центром еврейской культуры. Там заметили большую ученость молодого иллуя, прославившегоя под именем «иллуй из Чарея».

Яаков Керпил, который при рождении сына был уже пожилым человеком, был теперь уже стар. Он больше не хотел заниматься своими делами. Тогда он разделил эти дела между детьми и зятьями своего брата и сестры, о которых он все годы заботился, как о родных детях, а сам со своей женой Ципа-Брахой перебрался в Минск. Родители хотели быть вместе со своим сыном, тем более, что Иосеф-Ицхак славился уже как иллуй и все любовались им.

К тому времени был уже Яаков Керпил связан с нистарами и хассидим Баал-Шем-Това. Он поддерживал их, как и самого Баал-Шем-Това, не скупясь. Его дом в Минске стал местом сбора тайных цадиков и скрывающихся хассидим. Поэтому Иосеф-Ицхак с самых ранних лет был пропитан новым духом хассидизма и знаком со всей теорией этого учения.

Когда Иосеф-Ицхак учился в ешиве, его отец Яаков Керпил, живший теперь на накопленные сбережения и располагавший достаточным временем, совершил поездку к Баал-Шем-Тову в Тлуст. Яакову Керпилу не понадобился больше провожатый; он был уже своим человеком у великого цадика. Для нового посещения Баал-Шем-Това была у Яакова Керпила особая причина. Он хотел узнать мнение Баал-Шем-Това о том, как ему поступить со своим достоянием, которое он переместил из Чарея в Минск.

Баал-Шем-Тов наказал ему оставить своему сыну только десятую часть всех своих средств. Остальные девять частей должны быть пожертвованы на благотворительные цели. Яаков Керпил не преминул тут же последовать этому указанию. Широкой рукой он начал давать цедака на все важные цели, особенно на нужды нистарим. Его дом в Минске стал сборным пунктом для этих скрытых цадиков и эмиссаров Баал-Шем-Това, которых он обеспечивал всем для них необходимым.

Баал-Шем-Тов не выпускал из поля зрения также иллуя Иосеф-Ицхака, сына Яакова Керпила, известность которого росла с каждым днем и имя которого гремело уже не только в самом Минске, но и во всем округе и даже намного дальше. Баал-Шем-Тов сам установил молодому иллую порядок занятий в письме, которое он вручил Яакову Керпилу для передачи нистару р. Моше-Ниссану в Минске. В письме назначил Баал-Шем-Тов этого нистара наставником молодого Иосеф-Ицхака.

Р. Моше-Ниссан был тогда главой нистаров в Минске. Программа занятий, составленная Баал-Шем-Товом для юного иллуя через Моше-Ниссана, была на шесть лет. Баал-Шем-Тов наказал также, чтобы Иосеф-Ицхак учился затем в ешиве в Сморгоне, — городе, бывшем центром подготовления к изучению хассидут. Он наказал также, чтобы в Сморгоне сдружился Иосеф-Ицхак с некиим Нахум-Меиром, сыном одного из нистаров. Понятно, что все указания Баал-Шем-Това были выполнены в точности. Когда Иосеф-Ицхак прибыл в Сморгонь, он стал товарищем упомянутого Нахум-Меира. По указанию Баал-Шем-Това оба они изучали тайно ряд предметов, которые ввели их в самую суть хассидского учения.

Когда р. Иосеф-Ицхак вернулся к своим родителям в Минск, он привез с собой аттестат сморгоньской ешивы, в котором он был титулован: «Наш учитель, раввин, рабби Иосеф-Ицхак — иллуй из Чарея».

Его отец Яаков Керпил жил после этого недолго. После его кончины передала его мать Ципа-Браха одному из нистаров 2300 золотых монет, составлявших наследство Иосеф-Ицхака. Она наказала, чтобы эти деньги оставались «основным капиталом», обеспечивающим жизненные потребности ее сына; он же никогда не должен заниматься ничем иным, как только Торой и Аводой. Вскоре скончалась и мать его.

Даже свиток Торы нуждается, по словам наших мудрецов, в особом счастии, тем более еврейские города и местечки, не говоря уже о целых странах. В ходе истории евреев «свет Торы» появлялся то в одной стране, то в другой. То же относится и к городам и местечкам. То одно еврейское поселение, то другое становилось центром Торы и науки. Иногда такими центрами бывали одновременно несколько городов или местечек. Города даже конкурировали между собою, стараясь перещеголять друг друга в знаниях Торы. Такое соревнование очень содействовало развитию науки.

Свет Минска как центра Торы засиял еще до того, как учение хассидут проторило стезю в еврейской жизни. Дух хассидизма проник в Минск задолго до того, как новый путь служения Творцу Баал-Шем-Това стал достоянием широкой общественности. Это было видно из того, что р. Иосеф-Ицхак, муж Девора-Леи и дядя автора «Танья» и создателя Хабада, ознакомился с хассидизмом и насытил им свою душу именно в Минске, куда он был послан изучать Тору и куда его родители перебрались позже и завершили там свой жизненный путь.

В ходе развития тех лет потребовалось весьма много времени до того, пока Минск стал известен своими великими талмудистами и ешивами. Много времени прошло пока Польша и Литва стали вообще знамениты в еврейском мире своими успехами в Торе.

Для того, чтобы иметь более точное представление о «маршруте» Торы в те годы, необходимо проследить развитие еврейской жизни со времени изгнания евреев из Испании и Португалии. Это изгнание произвело ужасное впечатление на евреев всех стран, особенно же Польши и Литвы. Зная, что это изгнание дело рук католической церкви, евреи, проживающие в католичских странах, стали опасаться, что и им уже покоя не будет.

101. СОВЕТ ЧЕТЫРЕХ СТРАН

Положение еврееь в Польше. — Создание «Совета четырех стран». — Обычай «кушать дни». — Р. Ехиель Альперин. — Иллуй из Сельца, — будущий Виленский гаон.

В Польше жилось евреям в то время не так уж плохо. Их материальное положение было весьма хорошее. Развитию их духовной жизни также ничто не мешало. Власти, как и население, относились к своим гражданам-евреям весьма терпимо. Но враждебные ветры из Рима, превратившиеся в истребительные бури в Испании и Португалии, достигли также Польши и Литвы. Священники в этих странах начали также подымать свои головы.

Раввины и еврейские общественные деятели начали заранее проводить совещания и выискивать средства избежать надвигающихся бед. Было решено создать центральный орган, объединяющий все еврейские общины и имеющий задачей защитить евреев материально и духовно.

До этого евреи полагались на ходатаев своих собственных общин, — ходатаев, действующих по просьбе общины и добровольно. Не всегда могли такие ходатай сделать что-нибудь реальное в пользу своих общин.

В те времена увеличилось число доносчиков, причинявших евреям много зла. За любую поблажку евреи вынуждены были давать взятки; их положение становилось все более ненадежным.

Королем Польши был тогда Зигмунд Первый. Когда он взошел на трон, государственная казна была пуста, а расходы государства были неимоверно велики. Чиновники налогового ведомства были большими взяточниками и «проглядели» тот факт, что помещики вовсе налогов не платили. Это поставило правительство в тяжелое положение. Только евреи платили регулярно свои налоги. Это вызывало у короля теплое чувство к ним. Он пригласил к себе еврейских представителей и заверил их, что никаких каверз со стороны католического духовенства им нечего опасаться. Но это только усилило подстрекательства со стороны ксендзов и ряда политических деятелей против евреев. Послышались открытые призывы изгнать евреев из Польши по примеру Испании и Португалии. При этом распространялись позорнейшие небылицы о евреях. Имелось в виду, что после изгнания евреев из Польши их имущество будет конфисковано в пользу опустошенной казны.

Началась борьба между королем и его советниками, как и духовенством. Поступили требования применять репрессивные меры против евреев, главное — наложить на них особые поборы.

Руководители еврейских общин провели совещания и решили созвать общее собрание представителей всех еврейских общин страны, чтобы ознакомить еврейское население с угрожающей ему опасностью.

На этом общем собрании было принято решение создать объединенный совет евреев Польши и Литвы для защиты евреев этих стран, имевших одно центральное правительство. Выбрали Комитет, который должен был добиться правительственного разрешения на создание этого официального представительного органа.

В 5280 году (1520 г.) разрешил король Зигмунд евреям создать такой представительный центральный орган, избранный всеми еврейскими общинами страны. Этот орган обладал решающим голосом по всем еврейским вопросам, так что фактически евреи получили духовную автономию во всей Польше и Литве. Было вновь созвано общее собрание, чтобы объявить евреям о предоставленной им автономии. Этот орган был создан и получил название: «Комитет стран». Орган осуществлял контроль над всем тем, что касалось еврейской жизни в вопросах духовных и экономических. Местом нахождения «Комитета стран» был установлен город Краков. Заседания Комитета проходили во время ярмарок в различных городах; там собирались еврейские коммерсанты и даже духовенство.

Этот центральный еврейский орган просуществовал сто три года. В 5383 году (1623 г.) собрались великие знатоки Торы Бреста, Вильны, Гродны, Слуцка и Пинска и пришли к заключению, что «Комитет стран» не в состоянии обеспечить требования всех еврейских общин обоих государств, а потому должен быть создан отдельный комитет для Литвы. Этот комитет оказался очень удачным, — более удачным, чем Комитет Польши. Литовский Комитет функционировал целое столетие. В годы действия этого комитета были созданы большие ешивы в ряде литовских городов. Были открыты также ешивы в Витебске, Бешенковиче и Полоцке. Минск был тогда уже центром Торы и науки. Создание ешиботов в других городах усилило влияние Минска, ибо крупнейшие талмудисты Минска посещали эти города. Это привело также к тому, что в таком городе, как Витебск, например, куда начали прибывать ученые из других городов, был построен специальный ночлежный дом и кухня для таких гостей. Особые комнаты были выделены там для ученых талмудистов. По примеру Витебска, был такой же ночлежный дом создан также и в Минске, который как цент, у Торы стоял выше Вытебска. В задачу этого ночлежного дома входило, в частности, следить, чтобы не повторился случай, когда по небрежности проглядели гостившего в городе великого ученого, которому не были оказаны соответствующие почет и забота. Это было сделано после того, как такая оплошность была допущена в Минске по отношению к одному юноше, который оказался в дальнейшем некем иным, как будущим знаменитым Виленским гаоном, о ком речь ниже. Здесь мы пока расскажем о том, как под влиянием Литовского Комитета стран стала Литва местом Торы; в ее городах и местечках открывались и успешно функционировали известные ешивы. Комитет сознавал, что ешивы — это самая основа еврейства во все поколения и во все времена. Молодежь должна быть воспитана в духе Торы, а чтобы изучать Тору нужно открывать побольше ешиботов. Учащиеся ешиботов должны быть обеспечены во всех их потребностях. В каждой еврейской общине с населением в пятьдесят семей старались иметь свою ешиву. Было заведено, чго из всех поступлений на благотворительные цели известная часть отчислялась на ешиву. Фактически не было ни одного подходящего случая, такого, как обрезание, бар-мицва, свадьба или даже похороны, чтобы не собирались там деньги на ешиву. Сами жители данной местности, эти пятьдесят или сколько бы их ни было семей тоже должны были обязаться обеспечить питанием не менее трех иногородних учеников местной ешивы. Этих учеников следовало кормить за своим столом, а не отделываться деньгами. Отсюда пошел обычай «кушать дни». Ученикам ешивы устанавливались определенные дни, в которых они столовались у того или другого местного жителя. Был дан наказ, чтобы хозяйки таких домов следили за тем, чтобы в те дни, когда один из ешиботников столуется у них, они готовили для него хороший, питательный обед; ешиботники должны были хорошо питаться, чтобы они не ослабли от недоедания. В соответствии с духом того времени хозяйки часто сами чуть ли не голодали, но ешиботники у них ели досыта.

Ешиботников распределяли так, что четыре будних дня ешиботник столовался в одном доме, а остальные два будних дня и в субботу — в другом доме. Хозяевам надлежало выказывать свое любовное отношение к ешиботникам в той же мере, что и к собственным детям. Это вселяло в сердца евреев-мужчин, как и женщин, большую любовь к Торе. Это влияло к на домочадцев. Видя насколько родители дорожат ешиботниками, вырастали дети с желанием самим также изучать Тору или по меньшей мере уважать людей Торы. Было также заведено, что каждый ешиботник должен был иметь под своим руководством двух мальчиков местных жителей, которых он воспитывал в духе Торы и хорошего поведения.

Что касается самой ешивы, там в ней обучали не только Торе, но и этике. Каждая ешива старалась иметь во главе крупного талмудиста; в этой части ешивы конкурировали между собою.

Одним из знаменитейших рош-ешива тех времен был р. Ехиель Альперин[1] из Слуцка, Минской губернии. Он создал ешиву, состоявшую из отличников учебы. За это его ешива очень прославилась. Минские ученые талмудисты позавидовали Слуцку и решили привлечь р. Ехиеля к себе. Было решено назначить его не только главой всех минских ешиботов, но также председателем городского еврейского духовного суда.

Когда Минск добился этого и назначил р. Ехиеля Альперина раввином и главой всех ешиботов в городе, было решено устроить по поводу этого праздник. На этот праздник были приглашены руководители тогдашнего «Комитета стран», а также представители всех важнейших еврейских общин Польши и Литвы. Такой обширный съезд крупнейших ученых того времени в области Торы привлек в Минск сотни евреев из близких и дальных областей. Праздник в Минске, посвященный «коронованию» гаона р. Ехиеля званием городского раввина, продолжался семь суток. Гаон р. Ехиель делал собравшимся доклады по Торе, приведшие слушателей — ученых в неописуемый восторг. Делали подобные доклады и другие знаменитые гаоним, принявшие участие в этом радостном событии.

Этот большой съезд многих выдающихся личностей того времени был использован для обмена научными новинками и слушания сложных талмудических докладов — «пилпул», а также для практического решения ряда вопросов, явившихся особо актуальными для того времени.

Прибывшие гости, знаменитые талмудисты, были приняты минскими жителями с большим почетом. Их обеспечили жильем и всем необходимым. Три специальных комитета занимались удовлетворением всех духовных и материальных нужд высоких гостей.

В докладах собравшихся великих ученых отразились две системы, господствовавшие тогда в принципах изучения Торы: система «пилпула», которая была распространена в Польше по почину пражского раввина р. Яакова Полака, и логическая система, разработанная гаоном р. Шалом-Шахной из Люблина.

Когда р. Ехиель Альперин принял на себя руководство всеми ешиботами города Минска, он сам делал два доклада в году по системе «пилпул», — один раз летом и один раз зимой. На его доклады допускались только избранные ученые. Говорили тогда, что разрешение присутствовать на докладе гаона равносильно аттестации слушателя присвоением ему звания гаона.

Однажды, накануне того дня, когда р. Ехиель Альперин должен был делать очередной полугодовой научный доклад, появился в бет-амидраше пятнадцатилетний паренек. Он прибыл вместе с другими бедняками-попрошайками, ходившими из города в город и собиравшими милостыню. Как и другие странники, он ночевал в городской ночлежке, предоставлявшей убежище еврейским странникам. Услышав, что предстоит доклад р. Ехиеля, потребовал этот паренек, чтобы его допустили к слушанию доклада. Организаторы доклада смотрели на юношу с изумлением. Он был одет оборванцем и по его внешности нельзя было принять его за талмудиста. В разрешении ему отказали. Юноша умолял разрешить ему хотя бы стать где-нибудь в уголке и слушать доклад издали. Ему и в этом было отказано. Тогда юноша прокрался в бет-амидраш и спрятался за печью, откуда он слушал доклад р. Ехиеля.

В своем докладе на определенную талмудическую тему остановился докладчик на двух противоречиях в Талмуде и внес много нового в трактовке темы, но противоречия все же не разрешил. После доклада гениальные слушатели долго обсуждали эти противоречия и не смогли прийти к заключению, как же их все-таки разрешить. Вопрос остался открытым.

Неизвестный юноша, выслушавший доклад и дискуссии по нему, написал на следующий день искомый ответ и передал свою записку сыну р. Ехиеля, р. Моше, который сам славился своей гениальностью. Сам юноша сразу же ретировался и исчез из бет-амидраша.

В то время, как р. Моше готовился просмотреть врученную ему незнакомцем записку, вошел в бет-амидраш один виленский коммерсант, оказавшийся в Минске проездом. Он зашел сюда помолиться. В волнении он рассказал, что при входе в бет-амидраш он столкнулся с выходившим отсюда молодым иллуем из Сельца, под именем которого был известен до его женитьбы знаменитый Виленский гаон. Он хотел его остановить, но тот, «справляющий, по-видимому, галут», не захотел признаться.

Р. Моше понял, что это и есть, по-видимому, тот самый юноша, который только что передал ему записку с ответом на кажущиеся противоречия, установленные его отцом в своем докладе. Он сразу же передал записку отцу, которого поразила гениальность, проявленная здесь юношей.

Теперь стало ясно, что это и был иллуй из Сельца, будущий Виленский гаон, о котором с таким волнением говорил еврей из Вильны. Попытались разыскать исчезнувшего иллуя. Его стали искать по всему Минску, в ночлежках и в синагогах. Но его в городе уже не было. Он ушел со всеми другими попрошайками, как дознались позже, по пути в Брест.

102. ИСТИННАЯ СУЖЕНАЯ

Молодой гаон «справляет галут» и подвергает себя истязаниям. — Р. Иосеф-Ицхак в Витебске. — Неожиданная напасть.

Гаон р. Ехиель велел заложить карету и со своим сыном р. Моше пустился в погоню за иллуем из Сельца по дороге в Брест. В полдень они обнаружили на опушке леса стоянку бедняков, которые расположились на земле и закусывали. Молодого иллуя среди них не было. Расспрашивая о юноше, они узнали от бедняков, что он находится здесь, но обычно во время привала он удаляется от них и появляется только в момент, когда они вновь собираются в путь. Почему он так делает, им неизвестно, да это их и не интересует. Юноша вообще молчалив и никому из них не сообщил, кто он.

Р. Ехиель с сыном вошли в лес искать пропавшего иллуя. Издали они увидели нечто такое, что вызвало у них чувство великого к нему почтения. Иллуй сидел на гнезде муравьев, давая им себя искусать, и с закрытыми глазами тихонечко, почти шепотом, повторял Талмуд наизусть. Р. Ехиель хотел привлечь к себе внимание юноши и начал ступать по сухим веткам. Молодой иллуй, услышав шум, открыл глаза, увидел, кого он имеет перед собой и тут же понял, что его тайна раскрыта. Р. Ехиель попросил иллуя вернуться с ним в Минск в ждущей их карете; там будет ему оказан достойный прием.

Со слезами на глазах умолял иллуй из Сельца оставить его в покое и позволить ему продолжать свой путь. Разгорелся спор между ним и р. Ехиелем; старый гаон доказывал, что юноша должен ехать с ним в Минск, а юный иллуй, — что он должен следовать своим собственным путем. Наконец, иллуй из Сельца вынужден был признать, что старый гаон одержал в том споре победу, и будущий Виленский гаон вернулся в Минск, где на следующий день должна была состояться подобающая торжественная встреча иллуя, весьма огорченного всем этим.

Иллуй из Сельца сам себя упрекал в том, что он не поборол свое желание ответить на нерешенные р. Ехиелем вопросы. Этим он сам себя выдал и не смог больше скрываться. Теперь не дали ему уже квартировать в общей ночлежке вместе с другими странниками. Ему предоставили великолепное помещение и снабдили новой одеждой. В середине ночи запер иллуй из Сельца дверь своей комнаты изнутри, вылез в окно и… исчез.

Назавтра пришли руководители общины рано утром проводить иллуя к первому миньяну. Найдя дверь запертой, они подумали, что молодой иллуй спит еще и они стали ждать его пробуждения. В бет-амидраше собрались в это время все почтенные жители города, все крупнейшие талмудисты во главе с самим р. Ехиелем Альпериным. Все хотели чествовать молодого ученого. Когда ожидание затянулось^ а молодой иллуй все еще не появлялся, постучали в дверь. Стучали раз, стучали еще раз, постучали и в третий раз, но ответа не было. Тогда пошли посмотреть в окно и обнаружили, что иллуй сбежал, чтобы избежать ожидаемого почета.

Это событие произвело сильное впечатление на минских евреев и на евреев ближайших поселений, среди которых эта история распространилась молниеносно. С тех пор было вынесено постановление в Минске и в других еврейских общинах внимательно следить за проезжими бедными людьми, чтобы не проглядеть уважаемых талмудистов, странничающих инкогнито.

Минская община одним этим еще не удовлетворилась. Раввин города р. Ехиель Альперин созвал совещание крупнейших ученых талмудистов города, на котором было решено послать делегацию из крупнейших ученых в Вильну с поручением посетить молодого иллуя из Сельца и почтить его. Была избрана делегация из трех человек. Одним из членов делегации был иллуй из Чарея р. Иосеф-Ицхак, сын бывшего ам-аареца, ставшего в дальнейшем нистаром и хассидом Баал-Шем-Това, р. Яакова Керпила. Делегация прибыла в Вильну, но иллуя из Сельца там не застала, — будущий Виленский гаон еще не вернулся из своих скитаний; он «справлял галут». Делегация долго ждала, а иллуя все нет, да нет. Никто не мог сказать, когда он вернется. Не было смысла ждать больше, и делегация, разочарованная, вернулась в Минск, не выполнив своего задания. Для р. Иосеф-Ицхака эта неудача была особенно тяжелой, как если бы он чувствовал сердцем, что этот иллуй станет в дальнейшем, уже будучи Виленским гаоном, решительным противником пути Баал-Шем-Това — пути хассидизма. Сам р. Иосеф-Ицхак, дядя будущего основателя Хабада, был уже пропитан хассидизмом, хотя это должно было пока еще оставаться для окружающих тайной.

Р. Ехиель Альперин и другие великие талмудисты Минска очень уважали иллуя из Чарея. Его популярность возрастала. Наставником его по хассидизму — скрытно, конечно, — был нистар р. Моще-Ниссан, один из учеников Баал-Шем-Това. Его почитание было столь великим, что он был избран от Сморгоньской ешивы, где он проучился несколько лет, одним из ее двух делегатов на съезд «Комитета стран», который должен был состояться в Люблине во время предстоявшей ярмарки. Согласие на то, чтобы послать р. Иосеф-Ицхака на этот съезд было получено как от р. Ехиеля Альперина, так и от наставника р. Иосеф-Ицхака нистара р. Моше-Ниссана. Таким образом, самому р. Иосефу-Ицхаку предстояло выполнить важные поручения также и для нистарим и хассидим того времени.

Когда молодой иллуй из Чарея вернулся со съезда «Комитета стран» в Минск, его популярность еще больше возросла. Теперь знали уже, что р. Иосеф-Ицхак, дядя будущего основателя Хабада, не только великий ученый в области Торы и человек высоких достоинств, но также общественный деятель, отличающийся своей добросердечностью. Делегаты на съезд «Комитета стран» от самого Минска и ученики сморгоньской ешивы, товарищи р. Иосеф-Ицхака, которые были сыновьями минских обывателей или зятьями минских евреев, не переставали отзываться о молодом иллуе с большой похвалой. Это привело к тому, что минский раввин р. Ехиель Альперин, бывший главой слуцкой ешивы, начал приближать к себе иллуя из Чарея. Таким образом, р. Иосеф-Ицхак начал оказывать большое влияние на общественные дела Минска и области.

Приближалось время очередной ярмарки в городе Витебске, и город Минск избрал на эту ярмарку своим представителем чарейского иллуя р. Иосеф-Ицхака. В те времена повелось, что во время ярмарок съезжались в город великие талмудисты из ближайших и более дальных мест, чтобы проводить совещания по важнейшим вопросам еврейской жизни и выносить по ним соответствующие решения. В этом отношении оба города — Минск и Витебск — были как бы близнецами с динственным различием, что Минск находился больше под влиянием воспитанников слуцкой ешивы, а Витебск — сморгоньской ешивы. Вначале отказывался р. Иосеф-Ицхак, который был тогда еще неженатым, ехать в Витебск. Возможно, что он эту поездку считал помехой своей учебе. Но тайный его наставник, нистар р. Моше-Ниссан, сообщил ему от имени Баал-Шем-Това, что ему следует предпринять эту поездку; в Витебске, — так сказал Баал-Шем-Тов, — он найдет свою суженую. Мы уже знаем, что ею была Девора-Лея, сиротка, дочь р. Шнеур-Залмана и праведницы Рахели.

Когда пришло время ехать в Витебск, передал его р. Моше-Ниссан нистару р. Малкиелу для сопровождения на ярмарку. Чтобы не раскрыть себя, должен был р. Малкиел выдавать себя за слугу р. Иосеф-Ицхака. В действительности задачей р. Малкиела была изучать с иллуем каббалу по программе, составленной Баал-Шем-Товом.

В Витебске устроили р. Иосеф-Ицхаку очень теплый прием, подобающий такому иллую, как р. Иосеф-Ицхаку, имя которого уже было там известно, к тому жй прибывшему к ним в качестве представителя города Минска. Зная, что он холост, начали сватать ему невесту. Но иллуй все эти сватовства отклонил.

Р. Кадиш, в доме которого проживала его племянница Девора-Лея, зарабатывавшая себе на жизнь шитьем, слышал пил пул, который р. Иосеф-Ицхак прочитал в Большой Витебской синагоге, и в его голове зародилась тут же мысль, что этот иллуй был бы подходящим женихом для его племянницы-сиротки. Но он боялся даже проговориться об этом. Девора-Лея происходила, конечно, из очень почтенной семьи и сама была редкостной девушкой во всех отношениях, но куда же ей, бедной сиротке, до такого гаона, р. Иосеф-Ицхака, гремевшего по всему еврейскому миру? Когда прошло некоторое время, и р. Кадиш узнал, что р. Иосеф-Ицхак отклонил все сделанные ему предложения, он набрался духа и поговорил об этом со своей женой Фрейдой. И в то же время он все еще не верил что есть какая-то доля вероятности довести это сватовство до счастливого конца, что иллуй согласится стать женихом Девора-Леи.

— Ему предлагали невест из богатейших домов, дочерей ученых и великих общественных деятелей, а он отказался, — поделился р. Кадиш со своей женой. — Может ли это быть, чтобы он согласился жениться на нашей Девора-Лее?

Фрейда же была того мнения, что это может все же случиться, ибо сватовство заранее определяется, как известно, Свыше. Поэтому как раз может быть, что на небесах было постановлено, что Девора-Лея является настоящей суженой иллуя. И Фрейда посоветовала мужу послать свата к р. Иосеф-Ицхаку.

— Я боюсь сделать это, пытался р. Кадиш отговориться. — Он может ведь отклонить это сватовство, а это обидит Девора-Лею.

Чтобы этого не случилось, Фрейда посоветовала послать сватом кого-нибудь из родственников, — человека, который умеет хранить тайну. Таким образом, ничего обидного для Девора-Леи не случится, даже если р. Иосеф-Ицхак не согласится с предложенным сватовством. Это останется втайне.

Р. Кадиш нашел одного родственника, человека положительного, которому можно довериться, и послал его к р. Иосеф-Ицхаку сватом; он рассказал жениху о благородном происхождении Девора-Леи и о ее сиротстве. Иллуй из Чарея сразу же почувствовал, что это, по-видимому, и есть та нареченная, которую советовал ему нистар от имени Баал-Шем-Това искать в Витебске.

В конце концов это сватовство действительно состоялось. В дни праздника Ханука состоялась помолвка, а в месяце ниссан сыграли свадьбу.

Р. Иосеф-Ицхак открыл своей невесте, что так называемый слуга его р. Малкиел является нистаром. Одновременно взял на себя р. Малкиел задачу ознакомить Девора-Лею с делом нистаров.

В это время случилось в Витебске нечто такое, что взбудоражило всю общину и всех евреев области. Воевода вызвал к себе председателя общины р. Залман-Лейба и еще троих из семи почтеннейших жителей города и задержал их. Никто не знал причины этого и что с ними случилось. В тот же день явились в дом витебского богача и благотворителя р. Авраама Сегала солдаты и забрали все его деньги и различные бумаги. Все это и самого р. Авраама они доставили в канцелярию воеводы.

Молниеносно распространилась эта новость по всему городу. Лавочники сразу же закрыли свои лавки, ремесленники отложили свою работу и все начали собираться в синагоге. Городским бет-дином было призвано все население не принимать в этот день больше пищи и приступить к чтению Теилима.

Члены семей арестованных евреев прибежали к воеводе узнать, за что арестовали их мужей и отцов. Ответа они на это не получили. Воевода приказал выгнать всех членов семей арестованных, а тех женщин, которые, рыдая, не хотели уйти до тех пор, пока им не скажут, в чем тут дело, избили солдаты и сторожа. Это вызвало в городе еще большую тревогу. Такое в Витебске еще не случалось. Некоторые торговцы и ремесленники, имевшие дела с высокопоставленными правительственными чиновниками, использовали свое знакомство и пытались узнать в «высших сферах», что все это значит, но и они ничего не добились.

Было созвано собрание руководителей общины и принято решение объявить всеобщий пост и призвать лавочников и ремесленников закрыть лавки и прекратить работу. Было также решено обратиться к еврейским коммерсантам, имеющим доступ к помещикам, с просьбой попытаться через этих своих знакомых смягчить сердце воеводы. Был послан специальный человек к богатому посессору Зеев-Вольфу с просьбой прийти на помощь как и где он может попавшим в беду витебским евреям. Была также послана делегация к воеводе узнать, за что арестованы представители общины во главе с р. Авраамом Сегалом и что делается с ними сейчас. Когда в канцелярию воеводы явились члены делегации, их встретила вооруженная стража, ввела внутрь помещения и велела ждать. В комнате не было ни одной скамьи, а на окнах были решетки. Один из членов делегации захотел принести из соседней комнаты пару стульев, но оказалось, что дверь комнаты заперта. Это значило, что и они находятся под арестом.

Это нагнало на членов делегации страх. Дело пахло каким-то страшным наветом. Но в чем тут дело, никто не знал. Так что они, члены делегации, все известные общественные деятели, очутились теперь в запертой комнате и не знали, что делать.

103. ГОНЕНИЯ НА ЕВРЕЕВ

Бедственное положение в Витебске. — Рош-ашана. — Отношение к евреям. Нарушенный праздник.

Обнаружив, что они арестованы, сильно пали духом посланцы витебской еврейской общины, явившиеся к воеводе, чтобы узнать, что случилось с арестованными руководителями общины. Здесь, несомненно, имел место какой-то ложный донос; речь шла о каких-то новых напастях на витебских евреев.

Одним из членов делегации был старый ученый, почтенный р. Шеломо-Аарон. Он первый нашел слова утешения для остальных.

— Положитесь на Всевышнего. Давайте покаемся в наших грехах и взовем к Святому, будь Он благословен. Он, наверное, побережет нас от всякого зла.

Чтобы поднять дух более молодых, чем он, товарищей и укрепить их веру в близкую помощь Свыше, рассказал старик о том, что случилось в этом самом Витебске девяносто лет тому назад.

Это произошло в молодые годы его дедушки гаона р. Натан-Дова. Евреи Витебска взялись построить большую синагогу в центре города. Нелегко было получить на это разрешение. Нужно было подкупить городского воеводу, некоего Семена Мангурка. Когда синагога была, наконец, построена, радости витебских евреев не было границ. Прошло много лет. Председателем общины был тогда отец р. Шеломо-Аарона, р. Гавриел-Хаим. Однажды, в день Рош-ашана, когда евреи собрались в синагогу на молитву, явился посланец от воеводы с приказанием председателю общины и семи почтенным жителям города немедленно явиться к нему. Когда они явились к воеводе, они застали его разгневанного. Он им сообщил, что в ближайшие дни он закроет все синагоги и бет-мидраши в Витебске и выгонит всех евреев из города. Четвертая часть всего достояния евреев будет конфискована в пользу казны. А пока что он велел арестовать представителей общины. Причину всего этого воевода им не сообщил.

Когда в городе узнали об аресте представителей общины и угрожающих евреям бедах, охватила всех паника. Торжественность праздника Рош-ашана, как и можно себе представить, была уже нарушена. Евреи плакали и горевали. Сразу же после Рош-ашана началась серия постов. По зову раввината должен был каждый еврей являться в помещение общины каяться в своих грехах. Ибо предполагали, что все это случилось из-за грешнего поведения евреев-жителей города. Одновременно начал каждый еврей проверять свои мезузы, тефилин и цицит. Женщины приходили к раввинам получать указания, чем исправить совершенные ими проступки. Старый маг ид города слепой р. Гедалья-Залман непрестанно упрекал народ в греховности и призывал всех к покаянию. По улицам города ходили члены «Святого братства» с коробками для сбора цедака и возглашали: «Цедака спасает от смерти!».

На четвертый день повелел воевода доставить ему из тюрьмы арестованных руководителей общины. Одновременно вызвал воевода к себе главного священника города. Для евреев города это означало, что руководителей общины будут сейчас судить. При этом известии паника в городе еще больше усилилась. Евреи бежали в синагоги читать Теилим; пошли также на кладбище молиться над могилами. цадиков.

Когда арестованных привели к воеводе, их встретило множество вооруженных солдат. Воевода и священник сидели на трибуне, готовые, по-видимому, начать суд над арестованными руководителями общины.

Р. Гавриел-Хаим, один из членов правления общины, умевший хорошо изъясняться по-польски, выступил с объявлением о невиновности их всех и потребовал объяснения причин их ареста.

— Я также знаю, — сказал р. Гавриел-Хаим, — что вся еврейская община невиновна. Но если кому-либо суждено быть наказанным за никем не совершенный грех, то пусть будем мы, руководители общины, этими невинно пострадавшими, только не евреи города.

К великому всеобщему изумлению, заявил воевода, что действительно никто из арестованных никакого проступка не совершил, и что здесь была допущена трагическая ошибка.

— По ряду причин, — сказал начальник города, — не могу я объяснить, за что вас арестовали. Достаточно сказать, что я велел доставить вас сюда, чтобы объявить вам, что вы невиновны, как невиновна и вся еврейская община. А за то, что я всем вам причинил неприятности, я дарю вам часть ваших налогов и подушных податей за этот год. Я вас отсылаю сейчас домой как свободных людей во главе вооруженного эскорта и капеллы музыкантов.

Один из высокопоставленных чиновников верхом на лошади и в сопровождении трех других кавалеристов возглавил процессию. За ними шли музыканты, а затем освобожденные из-под ареста руководители общины. Замыкал шествие вооруженный отряд солдат.

Горе витебских евреев превратилось теперь в большую радость. Было признано всеми, что пережитая тревога имела целью принудить евреев к покаянию, а когда это было сделано, отпали все неприятности.

— Поэтому, — заключил р. Шеломо-Аарон, — и на этот раз наше печальное положение связано, наверно, с вопросом покаяния евреев Витебска, включая и самих делегатов, попавших под арест неизвестно за что и почему.

Другой арестованный, р. Азриел-Яаков, нашел нужным добавить к рассказу р. Шеломо-Аарона следующее: Как оказалось в дальнейшем, все это дело с арестом витебских членов правления общины и угроза изгнать всех евреев из города явилась следствием пари, заключенного между воеводой и высшим католическим духовенством города. Воевода упрекнул духовника в том, что евреи больше привязаны к их вере, чем гоим к их вере, и обвинил в этом католическое духовенство. Священник же настоял на том, что набожность евреев только внешняя; на самом же деле евреи не столь правоверны. Стоит им только очутиться в беде и подумать, что Всевышний их оставил и не помогает им, как они тут же восстанут против Б-га, говорил священник. Тогда решили воевода и духовник нагнать на евреев страх. Воевода арестовал руководителей общины и объявил, что евреям предстоит оставить Витебск. Три дня держали руководителей общины взаперти, а евреев города — в страхе перед ожидающей их бедой. Все это время среди евреев находились люди воеводы и священника, следившие за тем, что здесь происходит. Согласно мнению священника, евреи должны были доказать сейчас, что они мало верят в Б-га. На самом деле, евреи только сейчас и начали по-настоящему взывать к Всевышнему. Воевода выиграл пари и освободил арестованных, объявив, что он отменяет все антиеврейские указы.

Услышав конец рассказа, начали арестованные делегаты надеяться, что и на этот раз все закончится подобным образом Между тем часы проходили, а они все еще не были освобождены. Наконец дверь открылась и появился старший начальник, который объявил делегатам, что он их поведет к воеводе, но воевода не сможет их принять раньше, чем искупает и накормит свою любимую собаку. Это сделано было с умыслом унизить евреев и показать им, что воевода считает свою собаку более важной «персоной», чем их, представителей витебской общины. Это привело делеготав в состояние подавленности. Но они крепились и остались ждать в. другой комнате, куда их теперь приведи, появления воеводы, который должен был раньше покончить со своими собачьими делами. Прошло значительное время, и прежний чиновник вновь появился и объявил им, что сейчас появится воевода. Пусть готовятся надлежащим образом встретить его.

Наконец дверь отворилась во второй раз. Сначала появилась собака. За ней следовал воевода с кнутом в руках. Увидав евреев, воевода обратился к собаке и сказал:

— Подай лапу гостям, прими от них бумагу с изложенной в ней просьбой и передай моему помощнику (чиновнику, вошедшему вслед за воеводой). Чиновнику сказал воевода: Разберись, что им нужно.

Делегаты объяснили, что единственная их просьба — сообщить им, за что арестованы руководители общины.

Воевода нахмурился.

— Их проступок я объявлю после того, как они отсидят в тюрьме продолжительное время, — сказал он издевательски. — Я тогда сообщу также, чем они могут искупить свою вину. Что касается откупщика податей Сегала, то могу вас заверить, что его ждет тяжелое наказание.

Это было все, что воевода готов был им сказать, и он тут же велел евреям оставить помещение.

104. СВЯТОЙ ДУХ НА БААЛ-ШЕМ-ТОВЕ

Посланец Баал-Шем-Това. — Тайна нависшей угрозы открывается. — Фамилия Сегал.

Подавленные ушли делегаты витебской общины от воеводы. Свое поручение они фактически не выполнили. Они ничего не добились в части вины и судьбы арестованных руководителей общины. Не удалось общине узнать что-либо об этом и другими способами. Помещики, близко знакомые с воеводой, от которых ждали помощи, как от ходатаев, были тогда заняты охотой в лесах около Вилейки, недалеко от Вильны. Посессор Зеев-Вольф, известный под фамилией Этингер, пытался использовать для этого мелких помещиков. Но они сообщили ему, что не желают вмешиваться в эти дела.

Евреям осталось только продолжать молиться и поститься. Раввины выпустили особое воззвание провести всеобщий пост, который должны соблюдать все, — мужчины и женщины, стар и млад. В день этого поста явился нистар р. Малкиел к иллую р. Иосеф-Ицхаку и сообщил ему, что к тайным хассидим Витебска прибыл особый посланец от Баал-Шем-Това с наказом поститься три дня и всеми способами возбудить у евреев надежду на помощь Владыки мира. Особым посланцем Баал-Шем-Това был известный цадик р. Кеот. От имени Баал-Шем-Това сообщил р. Кеот, что через десять дней придет спасение и печаль витебских евреев сменится радостью. При этом наказал Баал-Шем-Тов, чтобы это осталось пока тайной, известной только некоторым избранным.

В этот же день оставил р. Кеот город, а местные скрытые хассидим начали трехдневный пост по наказу Баал-Шем-Това.

Это был первый случай, открывший р. Иосеф-Ицхаку, что в Витебске имеются скрытые хассидим. Он попросил р. Малкиела свести его с этими хассидами. Но р. Малкиел сообщил ему, что он имеет указание не делать этого, не знакомить иллуя с хассидами Витебска, пока не поступит особое указание Баал-Шем-Това на это. Р. Иосеф-Ицхака это известие сильно огорчило. Он принял это за признак того, что в глазах Баал-Шем-Това он является еще недостойным быть в круге скрытых хассидим. Возможно, что он еще неосновательно изучил новый путь Баал-Шем-Това. Он открыл свои размышления р. Малкиелу, но тот сказал, что, по-видимому, имеются для этого и другие причины, которые со временем откроются. При этом посоветовал ему р. Малкиел, чтобы он написал об этом своему наставнику нистару р. Моше-Ниссану и спросил его, что ему нужно исправить, чтобы исполнилось его желание и он смог связаться со скрытыми хассидами города.

Между тем в городе произошло что-то новое. Однажды поздно вечером явился к одному из руководителей общины красильщик р. Шмерл-Айзик с весьма важным сообщением. Работая по побелке зданий, ему приходилось производить работы у весьма высокопоставленных гоим, в помещичьих усадьбах и даже у самого воеводы. В последние дни ему как раз и пришлось покрасить стены и исправлять облицовку в некоторых комнатах дворца воеводы. Хотя воевода слыл очень жестоким человеком, он все же относился к этому красильщику благосклонно. Он знал еще отца р. Шмерл-Айзика и его дядю, — оба были красильщиками, работавшими в домах богатых гоим.

Днем раньше, когда р. Шмерл-Айзик пришел на работу во дворец, он встретил воеводу, бывшего в это время чем-то недовольным. Все же он дружески ответил красильщику на его «доброе утро». Издали р. Шмерл-Айзик прислушивался к словам воеводы, обращенным к жене. В них слышалась угроза, касающаяся арестованных руководителей общины. По словам воеводы, он с них и особенно с богатого Авраама Сегала «шкуру сдерет» и засечет их насмерть. Позже красильщик узнал нечто такое, что до него никому не было известно и что, по-видимому, было причиной этого несчастья, а именно, что польское правительство, резиденцией которого был тогда город Краков, потребовало от Сегала заем без процентов в сумме ста пятисяти тысяч злотых сроком на два года. Но Сегал отказался предоставить этот заем, объяснив, что он в состоянии доставить казне самое большее две тысячи злотых. Теперь ждал воевода некоего Людвига из Кракова, специально прибывающего для возобновления торга с Сегалом и другими руководителями общины об этом займе. Р. Шмерл-Айзик посчитал своим долгом прийти и рассказать то, что он случайно узнал. Это было первое сообщение о причине ареста, вызвавшего такую панику среди евреев Витебска. Теперь было понятно и то, что перед арестом напали на дом Сегала и забрали у него все деньги и драгоценности, оказавшиеся в наличии. Это имело в виду установить, насколько был прав Сегал, утверждавший, что он не в состоянии снабдить казну такой большой суммой денег, — ста пятьюдесятью тысячами злотых. То, что воевода ждал прибытия упомянутого Людвига из Кракова, должно было означать, что с его прибытием возьмутся по-настоящему за Сегала и других арестованных руководителей общины, а затем и за других богатых евреев Витебска, чтобы выжать у них этот заем, в котором нуждается казна. А если это так, то это дело связано с великой опасностью для всех витебских евреев. Евреев следует предупредить, чтобы они попрятали имеющиеся у них ценности, ибо об этом самом Людвиге уже слышали раньше, что он «проявил» себя на грабеже добра евреев, чтобы наполнить пустую кассу казны.

Прошло несколько дней, а об арестованных ничего нового не было слышно. Когда наступил вечер пятницы и евреи заполнили собой синагоги, готовясь к субботней молитве, появился вдруг в Большой синагоге лавочник Шмуель-длинный — его звали так за его высокий рост. Он взошел на амвон и громким голосом, которым он славился, объявил: Евреи, у меня для вас радостная весть! Р. Авраам Сегал и его товарищи, руководители общины, освобождены. Они находятся у себя дома у своих жен и детей. Для того, чтобы все знали, как это произошло, рассказал лавочник Шмуель, что перед самым наступлением времени зажигания субботних свечей появился посессор Зеев-Вольф Этингер, сразу же пошел к воеводе и выручил под свое поручительство всех арестованных.

Эта добрая весть всех очень обрадовала. Это случилось ровно через десять дней после того, как посланец Баал-Шем-Това р. Кеот открыл тайным хассидам, а также р. Иосеф-Ицхаку, что через десять дней придет спасение; для широкой же городской публики это оставалось тайной… Они ничего не знали еще о Баал-Шем-Тове и не знали о покоящемся на нем Святом Духе, в силу чего он смог предсказать это радостное событие, и это предсказание сбылось в точности.

С освобождением арестованных дело, однако, еще не закончилось. Р. Авраам Сегал, — человек уже пожилой, был известен во всей Польше. Его знали евреи и, леавдил, неевреи. Он был очень важной фигурой в высших кругах польского правительства. Он имел дела с князьями и высокими правительственными чинами. Фамилия Сегал была, вообше говоря, известна в Польше на протяжении уже свыше ста лет. Еще дед р. Авраама, р. Мордехай-Аарон Сегал, который вместе со своим компаньоном р. Тевелом был откупщиком налогов в Польше, часто одалживал правительству большие суммы денег. Однажды они обеспечили казну особо крупной суммой на очень выгодных условиях для правительства. Этим они сильно повысили свой авторитет в правительстве и сумели сделать много добра евреям в стране. Р. Авраам Сегал шел по стопам своего деда. Он тоже пользовался большой популярностью в стране.

Когда арестовали р. Авраама и сделали набег на его дом, его сын Иеуда-Лейб велел сразу же заложить карету и спешно отправился в Варшаву, а оттуда в Краков, чтобы повидать высокое начальство и сообщить о том, что произошло с его отцом и другими членами правления общины, арестованными без предъявления им каких-либо обвинений.

Князья Радзивил и Любомирски, имевшие дела с евреями и относившиеся к ним дружественно, сразу же выказали готовность помочь. Они потребовали даже, чтобы присвоили арестованному Сегалу звание «шляхтича» с тем, чтобы вынуждены были сразу же его освободить из-под ареста и чтобы витебский воевода и другое начальство не могли выступать против него.

105. ОТ ПЕЧАЛИ К РАДОСТИ

Новый навет. — Ходатай Зеев-Вольф Этингер. — От печали к радости.

В субботу утром, когда витебские евреи собрались в синагогах на утреннюю молитву, раззвонились вдруг колокола всех городских костелов. Все знали, что это означает. Это созывали весь народ в главный костел слушать проповедь главного духовника. Евреи, естественно, не пошли слушать эту проповедь. Но они предчувствовали, что замышляется какая-то новая напасть на евреев. Всегда так, — где несчастье, там страдающей стороной обязательно оказываются евреи-Руководители общины и Авраам Сегал были действительно освобождены накануне из-под ареста, после того, как богатый посессор Зеев-Вольф, известный под фамилией Этингер, поручился за них. Но дело еще не было улажено даже в отношении этих руководителей общины. У воеводы было еще много причин быть недовольным витебскими евреями. Очень ему хотелось мстить евреям города, он горел огнем ненависти против них.

Предчувствуя, что пахнет новой бедой, евреи после молитвы заперлись в своих домах. Они не смели показываться на улице. И вот пришло известие, что проповедь главного духовника была подстрекательской против евреев. Ксендз выполнил волю воеводы. Зная, что евреи послали ходатаев в Краков хлопотать в пользу арестованных руководителей общины, он чувствовал, что затеянное им дело против евреев потерпит неудачу. Поэтому он хотел заварить новую кашу, возмутить толпу против евреев. С этой целью произнес ксендз проповедь, которая представляла собой сплошную галиматью и обычную клевету на евреев: евреи, мол, обманывают помещиков; они покупают их продукты за полцены; они грабят всех гоим, продавая им втридорога все, что нужно им для жизни; евреи богатеют с каждым днем. Нужно предпринять что-нибудь, требовал ксендз. Проповедь отдавала духом настоящего погрома. Из нее вытекало, что у гоим нет другого выхода, как только ворваться в еврейские дома и магазины и грабить их.

Этими нападками на евреев хотел, по-видимому, воевода спасти свое положение в глазах правительства. Пусть, мол, знают в Кракове, что если воевода строго обходится с евреями, то это только для того, чтобы держать толпу под контролем, и что несмотря на все его старания он, якобы, не смог успокоить толпу, напавшую все же на евреев. Когда известие о погромной проповеди ксендза дошло в ту субботу до витебских евреев, сидевших взаперти по своим домам, поднялся повсюду плач. Никто не знал, чем все кончится. Ожидаемый погром мог разразиться в любую минуту.

Согласно полученным сообщениям, закончил ксендз свою проповедь призывом к слушателям прийти завтра, в воскресенье, еще раз его послушать. Некоторые евреи видели в этом кое-какое утешение, считая, что если и следует ожидать нападения погромщиков, то это произойдет не раньше завтрашнего дня. Это было временной отсрочкой. Некоторое утешение тут, возможно, и было; однако не такое, которое могло успокоить витебских евреев.

Когда первое известие достигло молодого иллуя р. Иосеф-Ицхака, его поразило точное исполнение предсказания Баал-Шем-Това. В назначенный им срок спасение действительно пришло. Но тут вдруг навалилась новая беда, и теперь уже на всю общину. Как это согласовалось с предсказанием Баал-Шем-Това? Поэтому р. Иосеф-Ицхак был убежден, что и новая беда их минетг. Он охотно объявил бы об этом всем евреям города, чтобы у них не была нарушена праздничная торжественность субботы. Но Баал-Шем-Тов наказал ни с кем об этом не говорить. Не пришло еще время рассказывать открыто о Баал-Шем-Тове и о покоящемся на нем Святом Духе. Поэтому и молчал р. Иосеф-Ицхак. Он переговорил об этом только со своей невестой Девора-Леей. Он беседовал об этом также с нистарим и скрытыми хассидами в Витебске. Но для всех других все это должно было еще оставаться втайне.

Уверенность р. Иосеф-Ицхака и других скрытых хассидов в непреложности предсказаний Баал-Шем-Това оказалась вскоре основанной на чём-то весьма существенном. Не прошло много времени, и колокола витебских костелов вновь раззвонились. Опять созывали народ. Но все уже знали, что на этот раз звон был уже совсем другого характера. В предыдущий раз колокола сообщали народу нечто серьезное; нечто такое, что отдавало ужасом, тревогой. Теперь же колокола звали к радости. Это было сообщение о празднике. Что это могло быть? Навряд ли могли евреи в своих домам предполагать, что положение вдруг радикально изменилось к лучшему. Они подумывали, не кроется ли здесь какой-нибудь подвох, стремление обмануть их. Пусть, мол, думают, что опасность их миновала, в то время, как на самом деле гоим теперь только возьмутся за них, — нападут, побьют, а то и вовсе убьют, а затем разграбят их добро.

Прошло некоторое время, пока они узнали, что в действительности произошло.

А произошло вот что.

Прежде всего пришел евреям на помощь упомянутый еврейский посессор Зеев-Вольф Этингер. После того, как он освободил арестованных руководителей общины, он провел субботний день в Витебске и взялся теперь за попытку добиваться у воеводы, чтобы он отказался от своих злостных планов против евреев. Этингер был евреем, обладавшим большим влиянием в высших сферах Польши и Литвы и имевшим доступ к влиятельнейшим людям этих стран. Поэтому он решил побеседовать с воеводой и дать ему понять, что он может заслужить благосклонность евреев, а следовательно и правителей страны, если он будет обращаться с витебскими евреями человечно и более мягко. Но еще до того, как Этингер закончил свои переговоры с воеводой, прибыл курьер с известием, что на пути в Витебск находится сейчас один из высочайших правителей страны, посланный из Кракова специально для того, чтобы ознакомиться со всем делом, побудившим воеводу арестовать руководителей общины и богача р. Авраама Сегала. Теперь уже воевода нуждался в Этингере как р спасителе. Он должен будет замолвить за него доброе слово перед этим прибывающим в город высокопоставленным чиновником. Кстати, этого чиновника знал Этингер раньше. Воевода знал, что тот прислушается к словам Этингера. У воеводы была еще одна задача перед собой, — подготовить прибывающему чиновнику достойную встречу. Для этого и звонили по-новому колокола костелов. Они призывали гоим и eвреев выйти на улицу одетыми по-праздничному и приветствовать высокопоставленного гостя. Воевода разослал уже курьеров по городу с точными инструкциями, как принимать этого гостя. Евреи и неевреи должны принимать его каждый по-своему. Теперь улицы наполнились войсками, полицейскими и большой праздничной толпой. Травля евреев была забыта.

Этингер, между тем, подготовил план, как дать знать высокому гостю, что витебские евреи готовы собрать большую сумму денег и передать ее правительству в виде займа. Это должно было служить еще одним способом сгладить неблагоприятное впечатление от официального обвинения откупщика податей Сегала в том, что он будто бы отказывается предоставить правительству нужный ему заем. Если верно, что Сегал не в состоянии поставить всю сумму денег, то ему на помощь приходят остальные богачи Витебска.

Прибывший чиновник был принят при въезде в город с большим почетом. Евреи приняли его на свой лад, а гоим — по-своему. Воевода был горд. Это означало, что он смог организовать в своем городе должную встречу почтенному гостю. Вечером устроил воевода для гостя большой бал, и в знак признательности Этингеру пригласил его с женой на этот бал. Этингер был единственным евреем, удостоившимся этой чести. Остальные евреи Витебска охотно простили воеводе то, что он их лишил этой чести. Они были рады тому, что их миновала беда. Р. Иосеф-Ицхак и другие хассидим города были счастливы, — все получилось именно так, как предсказал Баал-Шем-Тов. Еврейское население Витебска успокоилось, и р. Иосеф-Ицхак стал готовиться к свадьбе с Девора-Леей.

106. ТАЙНЫ КАББАЛЫ

Дневник Девора-Леи. — История каббалы. — Каббалистические книги р. Меира н'Габая. — «Практическая каббала» и «теоретическая каббала».

Молодой иллуй из Чарея р. Иосеф-Ицхак не уехал уже вовсе из Витебска. Найдя там свою суженую, сиротку Дево-ра-Лею, он остался здесь до свадьбы и по совету своего наставника нистара р. Малкиела, переданного ему от имени Баал-Шем-Това, он остался жить в Витебске.

Все время от помолвок до свадьбы учил р. Иосеф-Ицхак у своего наставника каббалу и знакомился с новым путем хассидут в соответствии с указанием Баал-Шем-Това. По желанию р. Иосеф-Ицхака взялся р. Малкиел делать нечто необычное, — тайно обучать его невесту Девора-Лею, которая и сама находилась под влиянием нового учения Баал-Шем-Това. Ей следовало получить более широкие знания в области этого учения, основательнее с ним ознакомиться. Р. Малкиел часто передавал р. Иосеф-Ицхаку известия об успехах его невесты в учебе.

— У нее гениальные способности, — говорил р. Малкиел о Девора-Лее, восторгаясь ею. — У нее мужская голова, она вся — в ее мать Рахель, мир праху ее.

Р. Иосеф-Ицхаку это доставляло много радости; ему хотелось иметь ученую жену.

Однажды пришел р. Малкиел к р. Иосеф-Ицхаку и в волнении рассказал:

— Я нашел у Девора-Леи духовный клад.

Этот «клад» состоял из рукописей, которые, как мог убедиться р. Малкиел, представляли собой нечто вроде истории всех прошлых поколений той последовательной цепочки семей, из которой происходил будущий основатель Хабада. Девора-Лея записала все, что ей рассказала ее мать и добавила к этому также кое-что от себя. Она следовала примеру своей матери и записала все, что она слышала от верных людей, так что в общем эти рукописи содержали такие данные, которых не найти было ни в каких изданных книгах.

Р. Иосеф-Ицхаку было очень любопытно почитать эти рукописи. Когда р. Малкиел принес их ему и он в них заглянул, он был очарован. Все было там записано в строгом порядке и с необычайной ясностью.

Больше всего заинтересовало р. Ицхак-Иосефа то, что из этих записей явно вытекало, что в еврейской жизни было на протяжении ряда поколений два лагеря, — лагерь сторонников каббалы и лагерь ее противников. По этим записям можно было ознакомиться не только с тем, что разделяло эти два лагеря, но и с тем, что привело к такому разделу. Для р. Иосеф-Ицхака это означало исполнение его давнишнего желания знать, что и каким образом привело к появлению нового учения р. Исраеля Баал-Шем-Това, теперь уже широко распространившегося в еврейском мире, — учения, которому он сам следовал. Р. Иосеф-Ицхак, с своей стороны, сам упорядочил эти записи в части каббалы, и получилось нечто такое, что дало точное понятие об этом учении, освященном в еврействе, и в то же время разделившем еврейский мир на два лагеря. Всем было ясно, что помимо Писаного Закона имеется и Устный Закон, который передавался устно из поколения в поколение, начиная от самых древних времен. Но если Устный Закон является теперь вообще Открытой Торой, то имеется все же часть устной Торы, которая является Скрытой, — каббала… Принято считать, что каббала как наука восходит своими корнями к первому человеку на Земле — Адаму. «Сефер иецира» (Книга созидания), в которой изложены основы каббалы, приписывается самому Адаму. Эта книга дошла до нашего родоначальника Авраама и затем, переходя из поколения в поколение, дошла до нас.

Каббала делится на две части: на «Практическую каббалу» и на «Теоретическую каббалу». Каббала объясняет тайну мироздания и секреты первозданных дней, как и «Маасе-Меркава» (дословно: «О небесной колеснице»), — тайны самого Б-га, да будет Он благословен. При помощи каббалы человек в состоянии проникнуть в тайны миров: может понять, как могло быть создано «нечто» из «ничего» и как созидательная сила находит свое отражение не только в том, что мир существует, но и в том, что все существующее восспроизводит себя и продолжает дальнейшее существование и бытие вселенной.

«Практическая каббала» выражается в знании самих сил, которыми был создан мир. Согласно этому разделу каббалы, находятся эти силы в одной букве или в соединении ряда букв, по словам наших Хазал: «Десятью изречениями был создан мир». Здесь заложена идея о магической силе букв, которые должны только быть надлежащим образом соединены, чтобы при их помощи могло быть что-либо создано или же, наоборот, уничтожено, в зависимости от принципа их соединения («цируф»).

Что касается «Теоретической каббалы», то это такое учение, целью которого является понять Б-жество. Это философия мироздания. Это углубление человеческой мысли и возвышение человеческого интеллекта.

Каббала в обоих ее видах переходила из поколения в поколение, как сказано: «Старейшины» передали ее пророкам, пророки — «Мужам Великого Собрания», «Мужи Великого Собрания», — таннаим, таннаим — амораим, амораим — гаоним, гаоним — избранным ученым. Все делалось без особого шума, соответственно мысли заложенной в известном сказании: «Не открывают ее (каббалу) никому, а только скромным людям», т. е. тайны каббалы открывают только избранным единицам. Так оно было до рабену Бехая и Рамбана (Нахмонида), которые в своих комментариях Торы объясняли кое-что в терминах каббалы. Эти оба великие ученые передали свои знания в области каббалы своим достойным ученикам, а те ввели каббалу в науку и в свои труды по вопросам общемирового характера. Тем самым стала «Теоретическая каббала» достоянием всех тех, которые обладают достаточными знаниями, достаточной подготовкой и способностями, чтобы ее понять. «Практическая» же каббала осталась, как и раньше, тайной, открытой только для избранных единиц.

Еврейские ученые Испании и Португалии занимались преимущественно идеями каббалы. Там были написаны многие книги, основанные на «Теоретической, умозрительной каббале». Величайшим из испанских и португальских каббалистов был р. Меир нТабай, который написал три книги: «Толаат Яаков», толкование молитв; «Дерех эмуна», о десяти каббалистических сефирот, и «Аводат акодеш». Эти книги были широко распространены и заслужили одобрение ученых кругов. Через изгнанных из Испании евреев попали эти книги в Италию, Францию, Польшу, Богемию и другие страны и были приняты там еврейскими учеными с большим интересом. Последователи каббалы множились. Ученые евреи повсюду усидчиво и с глубоким интересом изучали эти книги.

Однако в то время, как в упомянутых странах занимались «Умозрительной каббалой», философской основой этой науки, в восточных странах, — в Эрец-Исраеле, Турции, Египте и Йемене, — где находились значительные массы евреев, распространилась преимущественно «Практическая каббала». Там появилось большое число книг, печатных и в рукописи, о каббале этого рода. Появились каббалистические книги по хиромантии и предсказаниям по приметам лица, по заклинаниям и по Святым именам. Эти книги учили, как пользоваться заговорами, как мистически соединять буквы, разгадать сны и прогонять всякого рода злых духов.

Когда такие книги дошли до евреев в европейских странах, еврейские ученые воспротивились им.

Еще раньше, во времена Рашбо, разделился еврейский ученый мир на два лагеря, — на сторонников изучения главным образом нигде, Талмуда и его комментариев, а не тайных наук. Принадлежавшие к этому лагерю не одобряли даже изучение аггады и мидраша.

Принадлежавшие к другому лагерю считали полезным изучать также и тайны Торы. Они, естественно, были и за изучение нигде, но аггада и мидраш они изучали на основе каббалы. Это вызвало сопротивление со стороны ученых из первого лагеря, но не столь резкое, чтобы оно вело к действительному разладу в еврейской жизни. Так продолжалось на протяжении поколений, пока не появились упомянутые книги по «Практической каббале», авторы которых стремились проникнуть в самые тайны мироздания. Это вызвало уже яростное сопротивление ученых, увидавших в каббале этого рода опасность. Это означало ведь что при помощи этих книг любой мог изучать «Практическую каббалу», достоин он этого или нет. Чтобы приостановить изучение «Практической каббалы», запретили гаоним в европейских странах изучать также и второй вид каббалы, — «Теоретическую» или умозрительную каббалу, хотя по существу они не были против нее.

Примерно через двадцать лет после того, как в Европе распространились каббалистические книги р. Меира н'Габая, выкристаллизовались обе системы каббалы: «Практическай каббала» известного великого каббалиста Ари — р. Ицхака Лурье и «Теоретическая (или умозрительная) каббала» р. Моше Кордовиру. Оба ученые имели свои ешивы, в которых изучалась каббала по их системам соответственно. Таким образом, укоренились обе каббалистические системы в еврейском ученом мире; обе системы имели своих великих последователей, как в нигде, так и в нистар.

107. ОТ КАББАЛЫ К ХАССИДУТ

Святой Ари и Рамак. — Р. Элияу из Вирмайзы. — Противники и сторонники каббалы.

Примерно в 368 году (1608 г.) перебрался Ари из Египта в город Цефат, Эрец-Исраель, который был тогда центром изучения Талмуда и каббалы. Р. Моше Кордовиру (Рамак), имевший свою собственную систему в каббале, проживал в этом городе издавна. Он пользовался уже большой популярностью как каббалист и имел много учеников и последователей.

Несмотря на расхождения в системах Ари и р. Моше, — Ари придерживался «Практической каббалы», а р. Моше — «Теоретической каббалы», — они все же оба следовали общим путем в каббале. В известном смысле стал р. Моше истолкователем мыслей Ари. В течение больше десяти лет оба каббалиста занимались вместе. Р. Моше Кордовиру расширил и объяснил систему Ари таким образом, что приблизил его учение к человеческому понятию.

Гаон р. Элияу из Вирмайзы, известный также под именем Баал-Шема из Вирмайзы, был одним из великих умов, который воспринял и вобрал в себя совместную систему Ари и р. Моше Кордовиру. Еще будучи тринадцатилетним мальчиком он был уже сведущ во всех тонкостях этой сложной науки — каббалы. Строго логически мыслящий, обладающий силой популяризации, чистой речью и большим ораторским талантом Баал-Шем из Вирмайзы начал повсюду распространять науку каббалы. Благодаря ему стала каббала предметом изучения в ешивах того времени. Понятно, что для того, чтобы изучать ни стар, требовалось сначала запастись большим багажом нигле. Для того, чтобы распространять науку каббалы среди евреев, созвал р. Элияу общее собрание своих учеников и последователей. На этом собрании было решено создать союз нистарим, задачей которых будет «справлять галут», — странствовать из города в город и из села в село, проникать в среду простых евреев, побуждать их к служению Творцу и к выполнению добрых дел, а также склонять ученых талмудистов изучать каббалу. Это было после того, как в ешивах таких городов, как Вирмайза, Прага, Люблин, Хелм и Пинск было введено уже систематическое изучение каббалы.

Что касается членов Союза нистарим, то им предстояло в их странствиях заниматься самой простой работой, как-то: работой дровосеков и водоносов и т. п., чтобы, таким образом, быть ближе к еврейским народным массам, обучая их Б-гобоязни и благородному поведению.

Нистарим пользовались для выполнения своей задачи книгами р. Меира н'Габая. Эти книги были уже напечатаны, и нистары их распространяли.

За двадцать лет своей деятельности нистарим сотворили чудеса. Они привлекли тысячи людей к изучению каббалы.

В то время появилась в свет книга «Пардес» (сад) каббалиста р. Моше Кордовиру, ставшая еще одним источником вдохновения для нистарим и их последователей. С тех пор начал Союз нистарим распространяться и разветвляться под руководством гаона и цадика из Вирмайзы, который позже передал это руководство Баал-Шему из Замоща, р. Иоелу, а тот, в свою очередь, передал это руководство р. Адаму Баал-Шему из Ропшица. От р. Адама руководство нистарим перешло затем к р. Исраелю Баал-Шем-Тову, при котором начинается распространение нового его учения — хассидизма.

Молодой иллуй из Чарея р. Иосеф-Ицхак имел теперь уже основательные знания по истории нистарим и их руководителей от самого их основания и вплоть до самого своего времени. Записи его невесты Девора-Леи очень помогли ему в этом. То, что все еще осталось ему непонятным, объяснил ему его наставник р. Малкиел, который был приставлен к нему Баал-Шем-Товом. Р. Малкиел был в состоянии объяснить самой Девора-Лее многое, касающееся даже собственной ее семьи.

Хотя мать ее, Рахель, передала ей все, что она знала, она все же не смогла ей рассказать многое об ее, Рахели, отце р. Моше, бывшем главой познаньской общины и оставившем затем город Познань, чтобы перебраться в Польшу и осесть в конце концов в Минске. С того времени начинается распространение этой благородной семьи, — происходившей от самого Маарала из Праги, — по Польше и Литве, и приводит к основанию новой системы в хассидизме — системы Хабад.

Р. Малкиел хорошо знал дедушку Девора-Леи р. Моше в Минске.

Оставшись круглой сиротой, перебралась Девора-Лея, как мы уже знаем, к своему дяде в Витебске, откуда она ни в коем случае не хотела уезжать, потому что в этом городе находились могилы ее отца и матери, с которыми она не хотела расставаться. Ее дедушка р. Моше охотно взял бы ее к себе в Минск. Но Девора-Лея захотела лучше остаться в Витебске и жить своим трудом портнихи, хотя это отдалило и отчуждало ее от ее деда, который сам был великим человеком и родством с которым она вполне могла гордиться.

По наказу Баал-Шем-Това, переданному через его посланцев, отправился р. Иосеф-Ицхак, житель Минска, в Витебск, чтобы найти там свою суженую. Это завершилось женитьбой р. Иосеф-Ицхака на сиротке Девора-Лее. Будучи в Минске, наслышался р. Иосеф-Ицхак много хорошего о р. Моше из Познани. Минск гордися этим своим почетным горожанином. Но р. Иосеф-Ицхак не был с ним знаком лично; он не подозревал, что когда-нибудь будет помолвлен с его внучкой. Теперь смог нистар р. Малкиел передать обоим помолвленным как р. Иосеф-Ицхаку, так и Девора-Лее много дополнительных подробностей о р. Моше из Познани и тем самым внести больше ясности в историю благородной семьи Девора-Леи. Р. Малкиел находился в Минске в то время, когда устроили торжественную встречу вновь прибывшему р. Моше, решившему окончательно поселиться в Минске. Р. Моше был тогда не один. Вместе с ним прибыло еще несколько десятков евреев из Познани, где они прожили на протяжении многих поколений и который они в конце концов вынуждены были оставить.

Минские евреи знали о величии р. Моше. То, чего сами не знали, им рассказали другие познаньские евреи, прибывшие в Минск вместе с р. Моше. В торжественной встрече, устроенной в честь р. Моше, участвовали также минские нистары, тайные последователи руководителей нистаров, — Баал-Шемов. Впоследствии эти нистары стали хассидим.

У нистаров был р. Моше человеком очень большой важности, особенно благодаря его происхождению от Маарала. Само собой понятно, что минские нистары не открылись ему. Но они относились к нему с большим уважением; р. Моше относился к нистарим тоже дружески. Однако однажды высказался р. Моше против изучения каббалы, введенного в то время. Это означало, что р. Моше следовало считать противником каббалы, нистаров и, следовательно, также и хассидизма, который распространялся Баал-Шем-Товом.

По указаниям р. Малкиела, начали минские нистарим отдаляться тогда от р. Моше, пока они, наконец, совсем начали его избегать. Тогда только стало ясно для р. Иосеф-Ицхака, почему никто в Минске не пытался свести его с р. Моше. Значит, р. Моше считался у хассидим их противником, и потому никто из них не хотел иметь с ним дела.

Услышав это от r. Малкиела, очень огорчилась Девора-Лея. Ее дед был митнагедом, — этого она не знала. Зато она утешилась тем, что второй ее дед, отец матери р. Варух-Батлан, как его звали в Познани, был открытым и гордым последователем р. Иоела из Замоща и тем самым одним из тех, которые проложили дорогу к учению хассидут.

Так или иначе, Девора-Лея готовилась стать женой хассида, последователя Баал-Шем-Това, и сама была пламенным хассидом. Не знала она только, что ее родной брат Барух, блуждавший пока по городам и весям, был именно тот, которого предназначили Свыше стать отцом самого основателя Хабад, р. Шнеур-Залмана.

108. «ТОРА И ВЕЛИЧИЕ»

Отношение римских пап к евреям. Гонения в Познани. — История р. Моше нз Познани, — р. Моше в Риме.

Жених и невеста, — иллуй из Чарея р. Иосеф-Ицхак и Девора-Лея, внучка бывшего председателя познаньской общины р. Моше, очень заинтересовались этим еврейским руководителем, который жил на склоне лет в Минске и олицетворял собою «Тору и величие». Добрый кусок всеобщей еврейской истории связан с именем этого р. Моше и с поколениями той семьи, из которой он происходит.

Р. Моше, который был пра-правнуком Маарала из Праги, имел свою собственную благородную родословную. Весь еврейский мир того времени знал о его больших заслугах в деле освящения имени Б-жьего, о чем будет рассказано ниже.

Еще со времен Маарала, и значительно раньше, приходилось евреям в католических странах переносить невероятные страдания. Все несчастья исходили от римских пап и в значительной степени также от правителей и священников в странах, провинциях, городках и городишках с еврейским населением. Для того, чтобы иметь представление о том, что пришлось р. Моше претерпеть от католических фанатиков и почему он вынужден был позже оставить Познань, придется нам вернуться ко времени, предшествовавшему периоду нашего повествования на несколько поколений, когда папы в Риме время от времени издавали злостные декреты, чтобы причинить страдания евреям.

В 329 году (1569 г.) издал папа Пий V вердикт, согласно которому все евреи должны быть изгнаны из стран, находящихся под папским владычеством, за исключением самого Рима и города Анкона. После его смерти в 332 году (1572 г.) папой римским стал Грегор XIII, который разрешил евреям вернуться на свои прежние места. Зато он запретил изучать Тору и вообще соблюдать законы еврейской религии. Особо тяжелым был указ, обязавший евреев приходить по субботам и праздничным дням слушать проповеди священников в специально для этого предназначенных местах. В течение всех двенадцати лет нахождения Грегора XIII на папском престоле он изыскивал всякие способы понуждать евреев слушать священников, надеясь привлечь их этим в христианство. Труднее всего приходилось евреям, проживавшим в метечках и деревнях, где они были малочисленны; с трудом им удавалось прятаться от священников. Последующие папы после Грегора не очень настаивали на выполнении этого наказа и не столь рьяно следили за обязательным посещением евреями мест выступления священников. Но священникам предоставлялось право приходить к евреям и проповедовать о Христе и его чудесах. Особенно обильны были их миссионерские проповеди во время христианских праздников.

Затем задумал Ватикан нечто новое, а именно: он издал указ, чтобы высшее духовенство во всех странах и провинциях организовало время от времени публичные дискуссии между церковниками и евреями. Эти диспуты были чреваты большой опасностью для евреев вплоть до угрозы самой жизни. Священники использовали эти диспуты, чтобы мучить евреев, что зависело, главным образом, от характера священников и от властей, организовавших эти диспуты.

Глава католической церкви познаньской области! живший в то время, как р. Моше возглавлял познаньскую общину, был большим юдофобом. Он, что называется, отравлял р. Моше жизнь. Диспуты, организованные в Познани, проводились по приказанию князя Максимилиана, правителя провинции. Диспуты маскировали собой стремление возводить на евреев напраслину и навлекать на них всякие напасти. Эти нападки на еврейскую общину привели к тому, что р. Моше не смог больше терпеть и был вынужден отказаться от своей почетной должности.

Познань тех времен славилась своими учеными. Евреи старались, чтобы их дети были учеными. То же имело место и у гаона р. Иеуда-Лейба, возглавлявшего городской бет-дин. Он с большим старанием воспитывал своего сына Моше, отдавая его сначала к лучшим учителям, а затем обучая его в ешивах, возглавляемых крупнейшими учеными-талмудистами. Молодой Моше, одаренный большими способностями, очень преуспевал в учебе, далеко опережая в этом своих товарищей. К тому же был р. Моше человеком очень высоких нравственных качеств, выразившихся, в частности, в методичности, спокойствии и твердости характера. Еще будучи ребенком, Моше вел себя как взрослый. Он никогда не сердился и не волновался, никогда не плакал; нечаянно ударившись, не жаловался, как это свойственно детям. Он никогда не жаловался на зубную или головную боль и ничего никогда не требовал, как это бывает у других детей. К трем годам его послали в хедер. Когда Моше подрос и был уже насквозь пропитан Торой, его послали в Падую, Италия, которая была в то время центром Торы, как и светских наук. За все годы учебы он не тратил попусту ни минуты. Он был все время занят изучением святых и светских наук. Даже после свадьбы, когда он включился уже в торговые дела, он не переставал изучать Тору и другие науки. Большая страсть была у р. Моше к естественным и историческим наукам. Он был также крупным лингвистом, в совершенстве владея французским, итальянским, греческим, латинским и рядом других языков. От своего деда р. Шемуеля, внука Маарала, он унаследовал умение разбираться в драгоценностях и владел искусством золотых дел мастера. По своим коммерческим делам приходилось р. Моше бывать в разных странах. Куда бы он ни поехал, он всегда посещал местные библиотеки и изучал обнаруженные им там рукописи. Благодаря широкому знанию языков, он всегда завязывал важные знакомства, где бы он ни был. От своего отца и деда р. Моше унаследовал большое число книг из области Торы, а также и по светским наукам. Он не переставал приобретать новые книги и сделал свою библиотеку одной из величайших и богатейших книгохранилищ своего времени.

В 475 году, когда гонения на евреев Познани со стороны католического духовенства сильно отразились на р. Моше, он отказался от своего поста руководителя общины. Посоветовавшись со своими домочадцами, он решил оставить Познань, тем более, что в то время начали его донимать также и так называемые «просветители», — евреи, выступавшие против традиционного иудаизма.

Р. Моше готовился оставить Познань таким образом, чтобы никто не знал и даже не подозревал об этом заранее. Официально считалось, что он едет по своим коммерческим делам. В то же время он перевел свое достояние в другую страну с тем, чтобы потом подыскать спокойное местожительство для всей семьи, которая должна была последовать за ним позже. Достояние р. Моше заключалось в золотых вещах, жемчуге, бриллиантах и других ценностях. Он обладал также значительной суммой наличных денег и векселями помещиков, с которыми у него были торговые дела на протяжении многих лет. Перевод своего достояния и книг из Познани заграницу занял у р. Моше больше полугода. Затем он поехал в Прагу, где проживали многие его родственники, потомки Маарала. Оттуда он предпринял поездки в ряд стран. Позже прибыла из Познани в Прагу его семья. Оттуда они перебрались в Польшу и затем достигли Минска, где и осели.

После Праги посетил р. Моше Падую, где он в молодости изучал Тору и светские науки. Вообще были у р. Моше дела в Падуе, но он, все же большинство времени посвящал проведению научных дискуссий в местных ешивах, особенно, когда было о чем дискутировать. С самой его юности, когда р. Моше учился в Падуе, начало распространяться среди ученых Италии учение каббалы. Именно с этим р. Моше не был согласен. Он был большим противником изучения каббалы.

Из Падуи выехал р. Моше в ряд других городов Италии и прибыл наконец в Рим. Там он посвятил свое время посещению Ватиканской библиотеки, богатой книгами и редкими рукописями. Р. Моше произвел большое впечатление на заведующего папской библиотекой, тоже большого ученого. То, что р. Моше был евреем, еще больше импонировало ему. Он рассказал о своем знакомстве с р. Моше кардиналам, и им тоже захотелось познакомиться с этим замечательным евреем, о котором они слышали, что он очень эрудирован в еврейских и светских науках. После нескольких бесед с р. Моше выразили кардиналы желание провести с ним публичный диспут. Поскольку диспут должен был состояться в помещении, где стены обвешаны картинами на христианские темы, а кардиналы носили кресты на груди, то р. Моше поставил условие, чтобы картины и кресты не были видны во время диспута. Это привело кардиналов в ярость. Как это может еврей быть таким наглецом? Это было оскорблением для отцов католической церкви и для всего католицизма в целом. Пытались запугать р. Моше, но безрезультатно. Он объяснил, что поскольку по еврейскому закону запрещено преклонять голову перед крестом, он никак не может согласиться проводить требуемый диспут с кардиналами, имея кресты перед глазами. Несмотря на то, что стойкость р. Моше сильно не понравилась кардиналам, они все же уступили его требованию.

109. ДИСПУТ В ВАТИКАНЕ

Кардиналы без крестов. — Молодой еврей среди кардиналов. — Р. Моше ищет связей.

Диспут между бывшим руководителем Познаньской еврейской общины, р. Моше, и кардиналами в Ватикане в конце концов состоялся на условиях, выдвинутых великим еврейским ученым, — во время диспута крестов на груди кардиналов не было. Не были видны и картины с крестами на стенах помещения, где происходил диспут. Против одного р. Моше из Познани выступали тридцать кардиналов и других представителей Ватикана, в том числе двенадцать знаменитых ученых католиков. Тема и правила проведения диспута должны были быть согласованы между обеими сторонами на основе полного их равноправия. На этом настоял р. Моше, и католическим духовникам пришлось, скрепя сердце, с этим согласиться. Поскольку диспут должен был касаться всех сторон еврейской религии, настоял р. Моще, чтобы обсуждались также и любые фазы христианской веры. Он также добивался, чтобы с самого начала диспут велся на обоих языках, — на латинском и на иврите (Лошен-Кодеше). Он знал в совершенстве оба языка. Среди кардиналов же мало кто знал иврит. Среди них были такие, которые ни слова не понимали по-еврейски. Поэтому они категорически отклонили это требование р. Моше. Но уже один этот факт, — то, что они вынуждены были забраковать иврит, тем самым признавая публично свою несостоятельность в знании этого древнего языка, было неприятно кардиналам и унизительно для них. Еврей знал их язык, а они, кардиналы, его языка не знали.

Зал, в котором происходил диспут, находился в одном из дворцов Ватикана. Там было достаточно места для значительного числа гостей помимо непосредственных участников диспута, — около тридцати человек с одной- стороны, и р. Моше с другой. Избрали председателя и секретаря для ведения протокола, а также состав судей для вынесения решений по обсуждаемым вопросам.

Уже с самого начала, когда обсуждался первый пункт диспута, — о месте, которое занимает религия в жизни человека, — дело дошло до резкого расхождения во мнениях между кардиналами и их оппонентом. После того, как католическая сторона изложила все, что она имела сказать по этому вопросу, — эта сторона выступала первой и заняла много времени, — пришла очередь р. Моше выступать одному против многих. Р. Моше начал с доказательства, насколько диспут с самого начала ведется не на равных началах для обеих сторон. Он говорил ясно и бегло по-итальянски и произвел своей речью глубокое, хотя и не очень приятное впечатление на высокопоставленных духовников. Он привел их в замешательство своей аргументацией, доказав, что они, кардиналы, допустили несправедливое к нему отношение. Во-первых, против него одного выступает целых тридцать человек. Затем ему не дали выступить первым, хотя еврейская религия почти на шестнадцать веков старше христианской. Тем более, что первым основателем еврейской религии, — веры в Б-га, — на которой основано и христианство, был патриарх Авраам. Это было второй несправедливостью, допущенной против р. Моше. Он упрекнул их и в вопросе о языке. Кардиналы отказались разрешить ему аргументировать на иврите, поскольку они этого языка не знают, не интересуясь при этом, знает ли р. Моше их язык. Но даже если он знает их язык, за ним все же остается право пользоваться и ивритом, раз он настаивает на этом, в той же мере, что и кардиналы, настаивающие на том, чтобы пользоваться своим языком. Его, р> Моше, слова могут быть переведены, если иначе нельзя. Если же обе стороны не пользуются одинаковыми правами, подчеркнул р. Моше, то весь диспут не имеет смысла.

Слова р. Моше вывели высокопоставленных духовников из себя. Нашлись среди них и такие, которые пришли в ярость и заявили, что еврей слишком нахален и должен быть наказан за это. Более выдержанные из них, однако, признали правоту р. Моше. Поэтому заседание было прервано на неопределенное время, пока не установят точный регламент ведения диспута. Во всяком случае, отношение к р. Моше в Ватикане было натянутое. Если и были среди кардиналов и других важных гостей некоторые, признававшие справедливость упреков еврея и чувствовавшие даже симпатию к нему и его вере, они, естественно, не смели открыто выказывать это. Одним из симпатизировавших р. Моше и тайных его почитателей был кардинал, заведующий папской библиотекой, с которым р. Моше познакомился раньше. Именно благодаря этому кардиналу, расхвалившему р. Моше перед остальными кардиналами, и была организована эта дискуссия, как упомянуто выше, с целью якобы померяться духовными силами и знаниями. На самом деле имелось в виду унизить еврейскую религию, а самого р. Моше дискредитировать и показать, что он не знает, что говорит.

Кардинал-библиотекарь, тайный почитатель еврейской религии, а потому дружески настроенный к р. Моше, был очень взволнован всей этой историей. Поскольку р. Моше все время посещал библиотеку, разыскивая старые манускрипты, имелась у кардинала возможность беседовать с ним и выказывать ему свое дружелюбие, как бы желая этим загладить свою вину в том, что он его втянул в этот злополучный диспут, который причинил р. Моше пока что одни неприятности и подверг его немалой опасности.

Между тем случилось здесь нечто, сильно взволновавшее р. Моше.

Во время произнесения им в процессе дискуссии речи, явившейся причиной перерыва диспута, заметил р. Моше среди слушателей лицо, сильно ему импонировавшее. Это было несомненно еврейское лицо, принадлежавшее молодому человеку, сидевшему среди других избранных высокопоставленных лиц Ватикана, приглашенных на диспут. У р. Моше не было достаточно времени установить личность молодого человека. По выражению его лица можно было судить, что выступление р. Моше произвело на него чрезвычайно большое впечатление. Р. Моше хотелось знать, как Вообще попал сюда молодой еврей? Что он здесь делает? Почему находится он среди таких высокопоставленных лиц Ватикана?

Сразу же после заседания юноша исчез. На все свои вопросы р. Моше не получил вразумительного ответа. Отвечали ему намеками, междометиями. Р. Моше решил спросить об этом отца-библиотекаря. По словам библиотекаря, это являлось тайной; об этом запрещено открыто говорить. Но именно эта тайна и возбудила еще больше любопытство р. Моше и его желание во что бы то ни стало раскрыть эту тайну. Прошло несколько дней, пока кардинал-библиотекарь не решился, наконец, рассказать р. Моше, то, что ему было известно об этом молодом еврее. Оказалось, что он происходит из Польши и является большим ученым. Он прибыл в Ватикан изучать астрономию и слушать лекции по вопросам религии. По-видимому, этот молодой ученый имел в виду ознакомиться с историей и развитием различных религий мира, помимо еврейской, которую он знал по еврейским источникам. Профессор религии Венецианского университета посоветовал молодому ученому еврею, если он действительно стремится ознакомиться с вопросами религии, отправиться в Рим и изучать этот вопрос в Ватикане. Он его заверил, что там он получит все, что его душе угодно в духовном смысле. При этом имелось в виду толкнуть молодого еврея в лапы жадных католических священников в Ватикане. Молодой человек последовал совету профессора, не подозревая, возможно, о грозящей ему опасности. Вот уже больше полугода, рассказывал библиотекарь, как этот молодой еврей находится в Ватикане и усердно изучает вопросы религии. Вначале, информировали р. Моше, строго соблюдал еще этот молодой ученый еврейство. Но постепенно он начал сдавать. Он придерживался еще субботы и кашрут. Его связь с еврейством не была еще целиком прервана, но он находился уже под влиянием его католических учителей, которые теперь полны надежды, что вот-вот они его завербуют для католицизма и официально окрестят. Пока польский еврей еще не крестился и вообще находился еще на распутье, высокопоставленные католические руководители хотели держать все это втайне. Они так жаждали уловить еврейскую душу, тем более — такого ученого и многообещающего еврея, что они боялись, как бы он не подпал под влияние кого-либо другого и отказался от крещения.

Когда р. Моше услышал эту историю, он сильно расстроился. Он сразу почувствовал, что его обязанностью является сделать что-нибудь для спасения этого молодого польского еврея от крещения. Р. Моше уже начал было сильно жалеть, что вообще явился в библиотеку Ватикана; это ведь явилось причиной вовлечения его в диспут и навлечения на него беды. Но теперь он почувствовал, что Провидение привело его сюда для единственной цели — спасти молодого еврея от крещения. Теперь он уже благодарил и славил Б-га за великую мицву, которая выпала на его долю выполнить. Но как же вызволить молодого человека из лап католиков? Р. Моше еще даже не встречался с ним и не знал, как попасть к нему. Вообще, это должно было быть нелегкой задачей убедить молодого ученого в том, что он находится на грани «сорока девяти ворот нечисти». Зависело это теперь также и от того, что решат кардиналы о дальнейшем ходе диспута.

Прошло несколько дней, и р. Моше сообщили, что по решению Ватикана диспут отложен на две недели. А когда диспут возобновят, он не будет уже вестись между одним р. Моше, с одной стороны, и тридцатью кардиналами, — с другой, как раньше. Кардиналы признали, что диспут не будет таким образом равным для обеих сторон. Вместо этого будет назначен один кардинал, ученый, для дискуссии с р. Моше один на один. Оба они должны были избрать третьего ученого в качестве судьи.

Теперь у р. Моше было достаточно времени, чтобы заняться молодым ученым, стоявшим у порога крещения. Он попросил кардинала-библиотекаря познакомить его с ним.

110. НА ГРАНИ КРЕЩЕНИЯ

Р. Моше знакомится с польским молодым человеком. — Заблудившийся студент. — Влияние Р. Моше.

Кардинал, заведующий библиотекой Ватикана, отказался выполнить просьбу р. Моше. Он сказал, что боится оказаться тем, кто представит его, р. Моше, молодому еврею, за душой которого гонится церковь. Шпионы Ватикана всегда следили за каждым своим человеком, каким бы высоким ни было его положение; особенно же они не спускали глаз с этого еврейского юноши. Но кардинал не отказался сообщить р. Моше важные данные о поведении юноши. Он ходит каждый день молиться в синагогу. Он все еще не порвал совсем с еврейской религией и не совсем отдалился от еврейства. Он ходит также каждый день столоваться в известную еврейскую столовую, которая служила также гостиницей для новоприбывших. Таким образом, смог р. Моше сам устроить так, чтобы встретиться с юношей в одном из этих двух мест и познакомиться с ним так, чтобы встреча была как бы случайной, а не заранее подстроенной с определенной целью.

После тщательного раздумья, р. Моше решил перебраться в ту гостиницу, где столовался польский молодой человек в будни и особенно по субботам. Владелец гостиницы представил р. Моше всем своим гостям, в том числе и приходившим к нему столоваться, среди которых был и таинственный юноша. Он был представлен р. Моше как юноша, прибывший из Вильны.

Р. Моше подождал до субботы. Юноша явился к обеду, помыл руки и сел к столу. Увидав р. Моше, речь которого он слышал на диспуте в Ватикане, он поднялся, подошел ь бывшему главе познаньской еврейской общины и сказал с полной откровенностью:

— С тех пор, как я слышал сказанное Вами кардиналам, я нахожусь под впечатлением Ваших слов; они вызвали у меня большие сомнения в истинности христианства. Об этом у меня была длительная беседа с моим учителем. Я сказал, что стоило бы мне побеседовать с Вами. Но учитель сказал, что Вы уже оставили Рим.

Непосредственность юноши была очевидна. Поэтому посоветовал ему р. Моше не рассказывать своему католическому наставнику об их встрече. Он условился с ним встретиться тайно и побеседовать о вопросах религии, что очень заинтересовало юношу.

При первой встрече рассказал молодой еврей р. Моше, что он прибыл сюда из Вильны; его зовут Гедалья-Моше, фамилия его — Гордон.

Подробный рассказ Гедалья-Моше развернул перед бывшим главой познаньской еврейской общины примечательную историю тяги к Торе и светским наукам в среде еврейской молодежи того времени.

Отец Гедалья-Моше был большим талмудистом и практиковал в качестве врача в Вильне. Медицину он изучил в Падуе, в Италии, куда он был послан на средства известного виленского филантропа. Он был очень популярен как врач. Бедных больных он лечил бесплатно. В свободное от работы время он усердно изучал Талмуд.

Как коренной житель города Вильны, был этот врач и талмудист противником учения каббалы. Будучи в Падуе, где имелись крупные ученые талмудисты, он вместе с медициной изучал также Тору. А поскольку тамошние талмудисты почитали каббалу, заинтересовался ею также и этот талмудист из Вильны.

Когда он вернулся в Вильну, он начал учить каббалу со своими сыновьями, в том числе и с Гедалья-Моше. По примеру отца решил Гедалья-Моше также начать изучать науки; особенно интересовали его языки. Чтобы совершенствоваться в интересовавших его науках, поехал Гедалья-Моше, после того, как он насытился знаниями Торы, в Венецию, там он начал интересоваться вопросами религии. По совету его учителей по светским наукам, он поехал затем в Рим, чтобы учиться в Ватикане.

В Ватикане Гедалья-Моше подпал под влияние своих католических учителей по вероисповеданию и постепенно начал клониться к католицизму. Высокопоставленные духовники Ватикана уже точили на него зубы, ожидая, что вот-вот он будет готов целиком «разменять монету».

Но Гедалья-Моше не был еще совсем готов к этому. Ему еще предстояло выдержать большую внутреннюю борьбу с самим собой и преодолеть свои сомнения, если это было возможно вообще. Ему было что порассказать р. Моше о различных людях, обосновавшихся в научных институтах Ватикана, — учащихся и их учителях. Как среди учащихся, так и среди учителей было значительное число евреев, что несколько удивило р. Моше. Он узнал от Гедалья-Моше, что в учебной сети Ватикана находится много учителей, высокопоставленных духовников-выкрестов, бывших некогда евреями. С другой стороны, были среди них и такие евреи, которые вообще-то не очень дорожили еврейством, но и христианами стать они не захотели. В частности это относилось к известному профессору Лембрену, который был ассимилированным евреем родом из Франции, но он был также далек и от христианства. Этот Лембрен был учителем Гедалья-Моше. Находясь около этого ассимилированного еврея и среди католических учителей, некоторые из которых были выкрестами и очень фанатичными людьми, начал Гедалья-Моше сомневаться в истинности еврейской веры, и он стал сползать все ниже и ниже в пропасть католицизма.

Для р. Моше было самое время взйть в свои руки Гедалья-Моше Гордона, который относился к р. Моше с большим почтением, и убедить его логикой и знаниями в том, что все верные ответы в вопросах веры содержатся в Торе. Не прошло много времени, и Гедалья-Моше вновь был крепко связан с еврейской верой. Он принял даже совет р. Моше в том, как увернуться от расставленной ему священниками сети с попыткой поймать его для католической церкви. Вместо того, чтобы жить в Ватикане в студенческом общежитии, посоветовал ему р. Моше перебраться на жительство в еврейскую семью в Риме и оттуда ходить на лекции в Ватикан.

Сразу же наступило изменение в отношении Гедалья-Моше к религиозным вопросам. Будучи гениальным по своим способностям, учился Гедалья-Моше сразу на двух курсах, — на курсе теоретических наук по математике и астрономии и на философско-религиозном курсе, где преподаются предметы, касающиеся веры. На теоретическом курсе его учителем был ассимилированный еврей Лембрен. Руководителем этого факультета был священник, почтительно относившийся к еврейству, в частности к Танаху, который он изучил в оригинале. На этом курсе сделал Гедалья-Моше большие успехи с самого начала. Было очевидно, что он вскоре закончит курс с большим отличием.

На втором курсе — по вопросам религии — его учителями были только одни священники, бывшие к тому же очень влиятельными людьми в Ватикане. Все время, пока эти католические учителя считали, что удастся завербовать Гедалья-Моше для церкви, они выказывали ему свое расположение и окружали его большим вниманием. Но как только они убедились, что Гедалья-Моше тверд в своих убеждениях по еврейству, они начали смотреть на него враждебно, начали оскорблять его и преследовать, особенно с тех пор, как, побеседовав с р. Моше, он начал разбивать все аргументы священников против еврейской религии и делал это очень последовательно и со знанием дела. Гедалья-Моше начал чувствовать себя чужим на этом факультете папской академии. Свое недовольство таким положением он компенсировал дальнейшими встречами с р. Моше. В своих беседах с бывшим главой познаньской еврейской общины находил Гедалья-Моше утешение и черпал стойкость, все больше и больше убеждаясь в непреложности истинной еврейской веры.

За время, пока р. Моше все еще надеялся услышать о возобновлении диспута с кардиналами, успел Гедалья-Моше закончить свои занятия на курсах. Однако, в то время, как курс теоретических наук он закончил без всяких затруднений и с большим отличием, получив высшее ученое звание, его не допустили к экзаменам по факультету религии. При этбм священники его еще обругали за то, что в вопросах религии он подчеркнул свою еврейскую точку зрения, доказывая этим, что он такой же упрямец и «заблудившийся», как и все евреи, которым, как слепым, не дано видеть истинного света «истинной» веры — католицизма. Это было, конечно, очень неприятно Гедалья-Моше, но он все же вынужден был примириться с этим и довольствоваться ученым званием и отличиями, полученными им на законченном факультете теоретических наук.

Между тем его привязанность к р. Моше крепла. Он начал даже приводить к нему других учеников папской академии, — еврейских юношей, учившихся там, как и он сам. Не все эти учащиеся евреи, прибывшие из разных стран, были чужды еврейству или подпали под влияние католических священников, всегда искавших возможность завлечь еврейских студентов в католичество. Папская академия Ватикана была притягательным пунктом для многих еврейских юношей, в большинстве своем — больших ученых, лишенных возможности поступать в университеты и другие высшие учебные заведения тех времен в своих странах, за незначительным исключением. В Ватикане же весьма охотно принимали на учебу еврейских студентов и обучали их бесплатно, рассчитывая, таким образом, завоевать их для церкви. Во всяком случае, в Ватикане учились тогда десятки еврейских юношей. Гедалья-Моше был одним из тех студентов, которые привлекли к себе особое внимание своими редкостными дарованиями, так что он стал гордостью всех еврейских студентов Ватикана. То, что Гедалья-Моше, благодаря р. Моше из Познани, вновь вернулся к Торе и еврейству, вселяло надежду, что влияние р. Моше окажет свое воздействие и на них, и они также станут больше заниматься еврейскими вопросами и больше сближатся с подлинным еврейством. Дело дошло до того, что еврейские студенты начали устраивать собрания, на которых открыто говорили о возвращении к еврейству тех, которые начали уже чуждаться его. Гедалья-Моше, который выделялся теперь ученым званием и отличиями, находился под таким сильным влиянием р. Моше, что единственным его стремлением в жизни было сейчас влиять на ставших чуждыми еврейству его собратьев и сделать их горячими и хорошими евреями.

Р. Моше, следивший за всем этим с большим интересом, был в восторге. Он почувствовал, что и его доля труда имеется во всем этом, и это очень радовало его. Это было ему вознаграждением за то, что он так долго задержался в Риме.

111. ЕВРЕЙСКАЯ ПОБЕДА

Диспут возобновлен. — Условия р. Моше. — Еврейские студенты возвращаются в еврейство.

Наконец пришло из Ватикана сообщение, которого бывший глава познаньской еврейской общины р. Моше ждал. Установлен день возобновления диспута между р. Моше и кардиналами. Прерванный диспут будет теперь возобновлен на совсем других условиях, чем до этого. Вместо того, чтобы против одного р. Моше выступало три десятка кардиналов, выступят только три оппонента. Но теперь р. Моше набрался уже мужества и указал на несправедливое к нему отношение со стороны католических руководителей. Во-первых, он заявил, что ни в коем случае не согласится проводить диспут в зале папского дворца, известного как «Зал священных картин». Р. Моше сообщил, что, собственно говоря, он с самого начала поставил условием освободить его от необходимости находиться во время диспута в окружении крестов. Он потребовал даже, чтобы сами кардиналы не имели крестов на груди в это время. И с этим согласились. Почему же решили теперь проводить диспут именно в этом зале?

Это требование очень разгневало кардиналов. Как это так? Допустима ли такая неслыханная наглость со стороны еврея? Нашлись и на этот раз фанатики, потребовавшие строго наказать еврея за это. Р. Моше следовало наказать, так, чтобы он знал, как надо уважать католическую церковь и ее руководителей. Дело чуть было не дошло до того, чтобы совсем отменить диспут и наказать р. Моше по его заслугам. Однако кардиналы в конце концов одумались и, посоветовавшись между собой, решили уступить требованию р. Моше и в этом. Диспут был перенесен в одну из комнат библиотеки Ватикана.

Этим дело еще не кончилось. Кардиналы хотели начать диспут в пятницу. Р. Моше заявил, что в пятницу он сможет участвовать в диспуте только до определенного послеобеденного часа, так, чтобы у него осталось достаточно времени на подоготовку к субботе.

Тогда назначили диспут на ранние часы в пятницу. Представитель кардиналов выступил с речью, в которой он пытался объяснить необходимость проведения настоящего диспута. Это нужно для того, чтобы доказать всему миру, что евреи слепы, если они придерживаются своей ветхой веры и не переходят в христианство. У р. Моше было возражение также и против того, чтобы первое слово было предоставлено католикам. Он сказал, что следовало бросить жребий, кому выступать первым, и он потребовал такой жеребьевки. Затем выдвинул р. Моше и ряд других требований по порядку ведения диспута. Кардиналы посчитали это наглостью со стороны еврея. Некоторые из них были за то, чтобы совсем отказаться от диспута с таким «наглецом» и объявить, что еврей был побежден. Были и такие рьяные защитники католицизма, которые вновь потребовали наказать р. Моше. Но более спокойные среди кардиналов нашли все же, что требования р. Моше справедливы. Поднялся резкий спор между самими кардиналами. Наконец решили продолжить диспут и предоставить слово р. Моше.

Р. Моше говорил три часа подряд. Ясной речью и сильной логикой он доказал правильность еврейской религии, истинность Моше и его Торы. Одновременно он показал лживость христианской религии, не основанной на вере в единого Б-га, а на «триединстве».

Хотя католикам было очень неприятно слушать речь р. Моше, они все же вынуждены были признать, что он блестяще доказал в своей превосходной речи свои большие знания. Очень сильное впечатление произвело выступление р. Моше на еврейских студентов и учителей академии наук Ватикана. Большинство из них находилось под сильным влиянием церкви или были вообще чужды еврейству.

Влияние, оказанное р. Моше на виленского юношу Гедалья-Моше Гордона, которого он спас от крещения в самый последний момент, распространилось также и на других еврейских юношей. Р. Моше это доставило огромное удовлетворение. Он чувствовал себя вообще очень удрученным диспутом в целом и условиями, в которых ему пришлось вести этот диспут. Он боялся, что именно то большое впечатление, которое он произвел на слушателей как христиан, так и евреев, вызовет гнев Ватикана и там попытаются мстить за это евреям. С другой стороны, р. Моше доставил большое удовольствие тот факт, что он произвел такое большое впечатление на еврейских профессоров и студентов, тем самым добившись, что они все стали набожными и крепче сплотились вокруг своей веры и своего народа. Их руководителем стал Гедалья-Моше Гордон из Вильны, который из кандидата в выкресты стал теперь сильнейшим баал-тешува (покаявшимся). Человек большой эрудиции в Талмуде и в светских науках, он стал теперь душой еврейских юношей.

Примечательным явление оказался тот факт, что эти молодые евреи, родители которых были уже евреями только наполовину, почти ассимилированными, вдруг начали писать своим родителям письма совсем в другом духе, чем раньше, — в истинно еврейском духе. Родители удивились: откуда взялось все это? Именно в Ватикане их сыновья вдруг пропитались иди ш кайт! Многим родителям это доставило радость. Но были и такие родители, которые «кусали себе губы». Они сами были далеки от евреев и еврейства; они стояли уже по ту сторону барьера. Одна такая семья жила в Швеции. Она была настолько пропитана духом, чуждым еврейству, что ей недоставал только формальный переход в христианство, а на это у нее не хватило духа. Сын был послан учиться в Ватикане в надежде, что он там в конце концов крестится, и, таким образом, будет стерта последняя черта, отделяющая еще эту семью от христианского мира. А тут начинают вдруг поступать от сына письма, отдающие еврейским духом. Он откровенно писал, что стал соблюдать заветы Торы; он счастлив, что он, наконец, познакомился с еврейством и его истинным духом. Родители были поражены. Их постигло «несчастье». Они хотели, чтобы сын крестился, протоптав тем самым дорожду для них самих к нееврейскому миру. И что же оказывается? Сын начинает говорить с ними языком набожного, преданного своей вере еврея! Отец написал сыну длинное письмо, укоряя его в «неразумности». Разве не знает он, какую ненависть он вызовет у гоим своей приверженностью к еврейству. Он, отец, надеялся ведь, что он, его сын, крестится, и вдруг такой неожиданный оборот! Оторвавшийся от своего народа шведский еврей заключил: ты, мой сын, навел «беду» на себя и на нас, твоих родителей. Но сын не остался у отца в долгу. Он спокойно, но твердо напомнил ему, что Тора действительно требует от сына оказывать почтение родителям, не считаясь с их материальным или духовным состоянием, и он действительно готов так поступать. Но это не означает, что он даст уговорить себя в делах веры. Именно в Ватикане, сообщал он, свело его Провидение с людьми, которые открыли ему глаза и дали возможность сделать различие между истиной и ложью. Наконец посоветовал сын отцу ликвидировать все свои Дела, продать свое недвижимое в Швеции и перебраться в Амстердам, в Голландию, который был тогда набожным еврейским городом. Он, сын, изучавший медицину, тоже приедет туда после окончания образования и будет практиковать врачом. В Швецию он не хочет возвращаться; он не хочет видеть потерявших еврейский облик тамошних евреев, к кругу которых принадлежит и их семья, а также враждебно относящихся к евреям самих гоим там.

Родители этого «взбунтовавшегося» юноши далеко еще не были убеждены в правильности совета сына. Но сын их твердо решил поступать по-своему. Получив звание врача, он не вернулся домой к родителям. Он обосновался в Амстердаме и женился там на дочери известного, всеми уважаемого жителя, талмудиста и богача. Вскоре он приобрел в Амстердаме известность как врач и Б-гобоязненный человек. Его родители тоже перебрались затем в Амстердам и по примеру сына вновь вернулись в еврейство.

Нечтс подобное произошло также с еврейским студентом Антони Ясиновским, родом из Варшавы. Он был сыном настолько чуждых еврейству родителей, что они даже не совершили акта обрезания над их сыном. Чета Ясиновских тоже ожидала, что их сын крестится и, таким образом, явится «мостом» для них, по которому они перейдут из еврейского лагеря в лагерь гоим. По той или иной причине не хватило у родителей духа «разменять монету». Антони изучал точные науки и должен был решить, оставаться ли ему по окончании образования в Италии, куда переберутся затем его родители и подобно ему перейдут в христианство, или лучше вернуться ему в Польшу, и там им всем вместе креститься.

Но Антони оказался одним из покаявшихся студентов. Он совершил над собой обрезание и начал знакомиться с еврейством. Родителям он об этом не писал. Он довольствовался тем, что писал о малозначительных вещах. Только лишь после того, как он закончил свое образование, он вдруг сообщил родителям в Варшаву, что он обрезал себя и его имя теперь Авраам, а не Антони. У него тоже был свой план: вернуться в Польшу, но не в Варшаву, а в Краков, который был тогда городом Торы и Б-гобоязненности. Родители были как громом поражены, но они ничего не могли поделать. Авраам Ясиновски обосновался в Кракове как еврей. Он стал профессором точных наук в академии князя Радзивила и женился на девушке из очень почтенного еврейского дома. Так было и с другими студентами. Р. Моше чувствовал, что он свою миссию в Риме уже выполнил. Он намеревался теперь уехать в Лондон по своим делам. В Риме ему хотелось приобрести различные античные вещи и целые их коллекции и затем перевезти их в Лондон. Между тем он узнал, что о его победе над кардиналами стало известно самому папе, который повелел издать специальный документ с перечислением всех преимуществ христианства над иудаизмом. Это заставило р. Моше подумать, не стоит ли и евреям издать подобный документ, чтобы убедить евреев и неевреев в вечной истинности еврейской религии.

Вместо того, чтобы ехать в Лондон, поехал р. Моше в Мантую, Италия, — известный тогда еврейский город, — и вместе с тамошними крупными талмудистами составил упомянутый документ, который, как он чувствовал, следовало издать, чтобы опровергнуть все аргументы христианства против иудаизма.

Одновременно закончил свое образование студент Гедалья-Моше, сам написавший труд о религии, в котором он доказал истинность еврейской религии. У Гедалья-Моше Гордона из Вильны была теперь возможность занять должность профессора. Судя по сделанным ему предложениям, он должен был остаться в Риме.

112. МОНАХ В РИМЕ

Странствования и планы р. Моше. — Монах явился повидать папу. — Высокий гость исчез.

Хотя р. Моше находился теперь в Мантуе, он все же поддерживал переписку с молодым ученым Гедалья-Моше, или, как его теперь называли, профессором Гордоном. Оба чувствовали, что и устно и печатно следует вести решительную борьбу против христианства, чтобы крепить основы еврейской веры.

Из Мантуи поехал р. Моше в Лондон, в котором имелись две еврейские общины, — сефардская и ашкеназская. Ашкеназской общиной руководил раввин р. Ури Мангеймер, а сефардской — раввин р. Давид Нето; оба были крупными талмудистами и Б-гобоязненными людьми.

Хотя посещение р. Моше Лондона диктовалось деловыми соображениями, занимался там р. Моше в основном общественными делами, — главным образом печатанием статей с опровержением аргументов христианства против евреев в вопросах веры.

Это явилось, по убеждению р. Моше, решительной необходимостью

Из писем Гедалья-Моше из Рима знал р. Моше уже, что еврейские студенты в академии Ватикана, большинство которых было раньше далеко от еврейства, а многие из них были уже на грани крещения, стали теперь в большинстве покаявшимися евреями. Как и сам Гедалья-Моше, начали они при его содействии заниматься еврейскими науками и были уже полностью убеждены, что их жизненный путь ведет в еврейский лагерь, а не в направлении сближения с христианством.

Р. Моше чувствовал, что во всем этом имеется и его доля участия. Его посещение Рима и его диспут в Ватикане подействовали сначала на Гедалья-Моше, а затем и на других еврейских юношей, сделав их убежденными евреями и строгими блюстителями еврейской религии.

Бывший глава познаньской еврейской общины, вынужденный оставить свою родину и искать себе другое убежище из-за преследований христиан, связанных с вопросами религии, чувствовал теперь сердцем и душой, что для того, чтобы опровергнуть все аргументы главарей христианства, необходимо издать побольше книг и брошюр с разъяснением и обоснованием еврейской веры. Лондон, — крупный еврейский центр, где были возможности печатать такую литературу, был для р. Моше именно тем городом, который ему нужен был. Он занялся там изданием брошюр о иудаизме даже на английском языке; он имел в виду крепить веру не только у евреев, отдалившихся от своего народа, но также, и это, пожалуй, главным образом, у англичан-христиан. Р. Моше знал, конечно, что это может вызвать гнев нетерпимых в вопросах религии англичан и других ревнителей христианства. Но он был также убежден, что единственным оружием, которым обладают евреи, является правда, а она — на стороне евреев. Во время нахождения р. Моше в Лондоне, будучи занятым составлением статей, которые он старался издавать в печатном виде, ему придало много мужества письмо, полученное им от Гедалья-Моше из Рима. В этом письме были описаны последние события в Риме вообще и в частности в Ватикане. Одно из таких событий произвело на р. Моше большое впечатление.

Рассказ об этом событии явно фантастичен, но событие это имело место в действительности.

В Риме вдруг появился очень высокий гость, — старый, убеленный сединами христианский ученый и философ профессор Христиан Ди-Лецьято. Этого профессора давно уже не видно было в Риме, и о нем ничего не слышно было, но многими годами раньше его имя гремело по христианскому миру. В молодости он был учеником архибишофа Фон Грегора Ди-Пираито из Венеции и сам играл затем выдающуюся роль в католической церкви и в христианском мире, прославившись как великая духовная личность.

При появлении в Риме объявил теперь Ди-Лецьято, что он прибыл специально для того, чтобы повидаться с папой. Когда в Ватикане узнали о его прибытии в Рим, была сразу же послана к нему делегация из высоких представителей Ватикана, чтобы приветствовать и благословить его от имени папы, — настолько важной личностью считали его там. Было решено пригласить высокого гостя в Ватикан, где ему предоставили квартиру во дворце папы Пия с отдельной молельней, а через несколько дней ему будет устроен официальный прием у папы в присутствии кардиналов и других почетных лиц Ватикана.

Однако гость поблагодарил папскую делегацию за оказанную ему честь и заявил, что он не может этой честью воспользоваться, иба вот уже 35 лет, как он отбывает обет монашества, постится и ведет себя совсем необычно. Он заявил, что он желает только повидаться с папой с глазу на глаз. Он давно уже решил, сказал монах, повидаться перед смертью наедине с папой, облегчить перед ним свою душу и передать ему секреты, которые, собственно говоря, и привели его к папе. Ответ старого профессора Ди-Лецьято и его странное желание поразили папскую делегацию. Они не могли понять, как он может отказаться от такого почета? Но делегация не имела другого выбора, как только передать кардиналам все услышанное ими из уст Ди-Лецьято.

Что Ди-Лецьято был монахом, это было ясно. Он был уроженцем Вероны, в Италии, и остался круглым сиротой в молодости. Его принял к себе на воспитание его дядя, священник. Проявивший недюжинные способности сирота получил звание философа уже к двадцати годам. Тогда послал его дядя продолжить учебу у архибишофа Ди-Пираито в Венеции. Помимо больших знаний обладал молодой Ди-Лецьято, облаченный всеми правами священника, большим ораторским талантом, и он стал руководителем группы священников, назначенных вести диспуты с евреями и доказать всем «отступникам», что христианство — истинная вера.

В течение нескольких лет произносил Ди-Лецьято свои пламенные проповеди, обосновывающие христианство. Он написал даже ряд статей на эту тему. Его имя стало очень популярным и прославилось в Ватикане. В католической церкви ожидало его блестящее будущее. Архибишоф Ди-Пираито писал о нем папе и очень расхваливал его. Особенно останавливался он в своих письмах папе на диспутах Ди-Лецьято, которые он проводил с еврейскими учеными; по этим письмам получалось, что победу на диспутах неизменно одерживал Ди-Лецьято.

И вдруг Ди-Лецьято исчез. Никто понятия не имел, куда он девался. Распространились слухи, что знаменитый молодой священник стал монахом и решил отбывать отшельничество где-нибудь вдали от людей. Говорили также, что он отправился в Индию, откуда он уже не вернулся.

Теперь, в дни его глубокой старости, вновь появился Ди-Лецьято, и именно — в Риме. Он желал повидать папу, но в совершенно других условиях, чем ему было предложено, в виде официального приема.

Вообще говоря, посетил Ди-Лецьято папу уже дважды в молодости, в те годы, когда он славился своими диспутами и выступлениями против евреев. По рекомендации архибишофа Ди-Пираито ему оказали в Ватикане большой почет.

Теперь же он вел себя совсем по-иному, и желания его были совсем другие.

Кардиналы предполагали, что это полностью соответствует его монашескому образу жизни. Уже один только внешний вид Ди-Лецьято и его глубокая старость вызывали к нему глубокое уважение. Он был высокого роста, и, несмотря на то, что он постился и подвергал себя ряду других лишений, лицо его было полное и светилось. Он был облачен в черное и носил деревянные сандалии. Волосы его были седые, серебристого цвета, длинные, спускались на плечи, и вместе с его длинной бородой придавали ему вид святого. Из-под длинных его густых бровей выглядывала пара проницательных глаз. Каждый, осмелившийся встретить его взгляд, чувствовал нечто вроде своей никчемности перед ним, перед измерявшим его с ног до головы взглядом.

Посоветовавшись между собой, передали кардиналы самому папе выраженное монахом пожелание. Вопрос был тщательно рассмотрен и вынесено решение, что первая встреча старого монаха должна быть и будет официальной со всем церемониалом, принятым в Ватикане для таких случаев. Но зато будет исполнено также желание Ди-Лецьято быть затем принятым папой сугубо наедине. Никто не сомневался в том, что это удовлетворит старого монаха. Если даже почет, который будет ему оказан при официальном приеме, не будет ему по душе, он все же поймет, что делается это не столько с целью доставить ему удовольствие, сколько с тем, чтобы показать всему свету, как дорожат людьми, посвятившими свою жизнь служению христианской вере, особенно таким человеком, как Ди-Лецьято, который имеет перед церковью большие заслуги еще с самых своих ранних лет. Об этом сообщили старому монаху, который пока что проживал в Риме. Дни публичного, а затем интимного приема у папы были уже установлены.

Наступил день официального приема профессора Ди-Лецьято в Ватикане. По личному указанию папы была послана за монахом в Рим собственная карета папы, запряженная восемью лошадьми цугом. Пять других карет, следовавших за папской каретой, заняли папские посланцы, задачей которых было сопровождать гостя в Ватикан. Помимо этого была послана для торжественной встречи папская кавалерия, одетая в форменные мундиры. На пути в гостиницу, где квартировал старый монах, эта процессия привлекала, естественно, всеобщее внимание. Увидав папскую карету, многие ярые католики преклонили колена, падали ниц и крестились.

Как же были поражены члены делегации, когда, прибыв в гостиницу, обнаружили, что Ди-Лецьято там нет. Рано утром того дня он рассчитался с хозяином гостиницы, заплатил по счету и с котомкой за плечами ушел. Куда и почему монах ушел, никто понятия не имел.

Для посланцев папы это было загадкой. Они не знали, что им делать.

Все было так рассчитано, что при возвращении в Ватикан с монахом все должно было быть готово в папском дворце к церемониальному приему. Кардиналы и все другие высокопоставленные лица, как и приглашенные почетные гости, должны были к этому времени быть там в сборе.

А теперь делегации предстояло возвращаться в Ватикан ни с чем! Что же им делать?

Они остались ждать у гостиницы возвращения посланного с извещением о случившемся в Ватикан. Он должен был доставить делегации дальнейшие инструкции Ватикана, как им быть.

113. ИСТИННЫЙ ПРОЗЕЛИТ

Недоразумение. — Монах на аудиенции у папы. — Истинный прозелит.

Выслушав доклад верхового об исчезновении Ди-Лецьято из гостиницы в Риме и о том, что папские посланцы, которые должны были его сопровождать в Ватикан, ждут дальнейших инструкций, как им поступать дальше, решили смущенные всем этим кардиналы, чтобы посланцы попытались искать монаха в других гостиницах, куда он, быть может, перебрался. Назначенный торжественный прием нельзя было отменить, он должен был состояться во что бы то ни стало. Все высокопоставленные гости уже собрались в папском дворце, чтобы присутствовать на церемонии. Ждали только почтенного гостя — монаха.

Верховой передал посланцам эти инструкции, и они пустились искать монаха, обходя в столице гостиницу за гостиницей. Папская карета шла впереди, а за ней плелись другие кареты в сопровождении кавалерии и пехоты. Все это привлекло внимание большой толпы. Улицы кишели народом.

Но монаха не нашли. Что же случилось? А случилось вот что:

Старый Ди-Лецьято решил не ждать делегации из Ватикана, и пошел туда сам пешком. Хотя он представлял собой весьма импозантную фигуру в своем черном одеянии, со своими длинными седыми волосами и белой бородой, никто его не заметил. Он решил также не являться на аудиенцию с папой к назначенным для этой цели чиновникам. Вместо этого он пошел прямо к личным слугам папы. Он обратился к одному их этих слуг и сказал просто, что он должен быть принят папой, а потому пусть укажут ему дорогу к аппартаментам папы. Слуга, не знавший, что в другой части папского дворца готовится торжественный прием в честь высокопоставленного гостя, и что старик этот и есть этот гость, которого должен так торжественно принять папа, привел монаха в один из залов ожидания и велел ждать. Сам слуга пошел сообщить папскому дежурному духовнику о неизвестной личности, дожидающейся приема у папы.

Дежурному духовнику и в голову не могло прийти, что этот неизвестный имеет какое либо отношение к ожидаемому в большом папском зале Ди-Лецьято. Дежурный духовник рассердился на слугу за то, что у него не хватило ума прогнать неизвестного, кто бы он ни был, вместо того, чтобы велеть ему ждать, как если бы он был вправе быть принятым папой. Дежурный дал слуге пощечину за его самоуправство и глупость и велел ему сразу же избавиться от незнакомца.

Получив такой нагоняй, решил теперь слуга рассчитаться с монахом и, вернувшись к старику, стал кричать на него и требовать, чтобы он немедленно оставил дворец. Поскольку монах по своей наивности не понял, за что слуга так сердится на него, он несколько замешкался. Тогда отхлестанный слуга напал на него и силой вытолкнул в переднюю, а оттуда на улицу.

Потерпев такое фиаско, старику ничего другого не осталось, как пойти в бюро для получения разрешения на прием к папе обычным порядком.

Между тем вернулась ни с чем процессия, которая должна была сопровождать Ди-Лецьято в Ватикан. Церемониймейстер, отвечающий за надлежащее проведение торжественного приема монаха, не имел другого выбора перед собой, как объявить собравшимся гостям, что прием не состоится. Собравшиеся разошлись.

В интимной беседе между собой рассуждали папские придворные, что монах, который столько лет жил отшельником, почувствовал, вероятно, в самый последний момент, что он еще недостаточно очистился и освятился, чтобы быть достойным явиться на прием к папе, а потому вернулся в свою отшельническую обитель. Он, наверно, появится несколько позже.

Когда один из высших чиновников Ватикана, знавший Ди-Лецьято лично, вошел позже в бюро для ожидающих приема к папе, он вздрогнул, увидав сидящего на скамье монаха, ждущего своей очереди, чтобы передать свою просьбу. Он сразу же подошел к монаху и с величайшим почтением начал расспрашивать его о том, что с ним произошло* Ди-Лецьято рассказал, что он явился сам на прием к папе и представился через одного из папских слуг, но получил отказ, поэтому он вынужден теперь обратиться за этим формальным образом, и он ждет своей очереди.

Поднялся шум. Нужно было сделать что-то, чтобы выправить допущенное с обеих сторон недоразумение. Дело дошло до самого папы. Кардиналы спешно собрались, чтобы устроить монаху официальный прием сейчас. Но ввиду случившегося, этот прием следовало устроить еще более торжественно.

Однако Ди-Лецьято выразил желание быть принятым папой наедине. Он сказал, что должен передать кое-что папе и посоветоваться с ним об очень важном деле с глазу на глаз.

После этой встречи с папой, сказал монах, он сразу же оставит Рим.

Желание монаха было передано папе, который соблаговолил принять его наедине. Никого не было в тот момент, когда монах вошел в кабинет папы и никто не знал, что там произошло и о чем они беседовали наедине.

Монах оставался у папы не более двадцати минут. Когда он вышел из кабинета папы, его ждали кардиналы. Но он ни на минуту не задержался у них. Он сразу же оставил папский дворец и исчез, к великому удивлению кардиналов. Они с недоумением переглянулись. Один из кардиналов вошел к папе в кабинет и нашел его в очень удрученном состоянии. Глаза его были заплаканы и выражали глубокую печаль. Папа ничего не сказал кардиналу, а тот не смел спросить его, что все это означает, чем он так сильно расстроен и опечален. Кардинал вышел от папы и рассказал остальным о том, что ему пришлось увидеть. Все ломали себе головы на догадках, что именно могло произойти между Ди-Лецьято и папой. По-видимому, принес старик папе печальную весть откуда-то. Прошло некоторое время, а в Ватикане все еще шушукались; начали распространяться различные слухи относительно этого загадочного посещение старым монахом папы. Кардиналы ходили опечаленные. Папа заперся у себя на несколько недель, и никто не мог к нему подступиться. Даже самые близкие ему люди не могли попасть к нему.

После того, как папа начал вновь принимать людей, было созвано тайное совещание папы с его кардиналами. Об этом собрании шептались не меньше, чем о посещении старого монаха, с которым и было связано это собрание. Наконец узнали тайну старого монаха Ди-Лецьято и его таинственного посещения папы. Это было действительно поразительным событием.

Когда монах вошел в кабинет папы, протянул ему глава католической церкви крест для поцелуя перед началом беседы. Но Ди-Лецьято поцеловать крест отказался. Он не захотел также преклонить колено перед папой и целовать край папской мантии, как это обычно принято. Папа был поражен. Что все это значит? Перестал разве Ди-Лецьято быть христианином?

Да. Так оно и было. Конечно же, тридцатью пятью годами до этого отличался Ди-Лецьято на диспутах, которые вела церковь с евреями. Он многих евреев победил на этих диспутах. Но с течением времени случилось что-то с Ди-Лецьято. Он пришел к заключению, что все же правы евреи. Проведя столько диспутов с евреями и пытаясь доказать, что еврейская вера ложна, пришлось Ди-Лецьято в конце концов убедиться, что это не так, — еврейская религия самая правильная.

Придя к такому убеждению, не захотел Ди-Лецьято оставаться больше в Венеции, где он прославился впервые и откуда его известность достигла Ватикана, принявшего его и оказавшего ему большие почести. Он не хотел рассказывать своим христианским друзьям о заключении, к которому он пришел в вопросах веры, убедившись в правильности еврейской религии.

Никто не знал, куда он исчез. В то время как распространялись легенды о том, что он стал якобы монахом и отправился в Индию справлять отшельничество, он на самом деле осуществил свое желание стать евреем.

Он отправился в Амстердам, который был тогда большим еврейским центром, и где имелось множество великих талмудистов. Там он перешел в еврейство, получив имя Авраам. Из Амстердама он уже никуда не ушел. Он занимался там Торой, сначала при помощи учителей, а затем самостоятельно.

Когда прозелит Авраам достиг семидесятилетнего возраста, он решил посетить папу с единственной целью рассказать ему, что он давно уже еврей, объяснив ему при этом, что он, как и многие другие бывшие христиане, пришел к убеждению, что еврейская религия правильная. Почему же католическая церковь так упорно преследует евреев и проливает так много еврейской крови?

Прозелит хотел с глазу на глаз потребовать от папы, чтобы он сам занялся этим вопросом и сам решил, не является ли еврейская религия самой верной. И эту свою миссию прозелит выполнил. В течение двадцатиминутной беседы с папой он осыпал главу католической церкви рядом укоров, доконавших папу. Папа был так поражен этим необычайным посещением, что остался сидеть совершенно растерянный. Долго после ухода прозелита сидел папа удрученный, и слезы катились по его щекам.

Вначале он никому не хотел открыть тайну о случившемся. Но затем он все же рассказал о том, что произошло. В Ватикане начали искать пути и средства, чтобы как-нибудь скрыть от всех этот случай перехода христианина Ди-Лецья-то в еврейство. Видимо, среди католиков даже высшего ранга вкралась известная доля неверия. Поэтому решили в Ватикане, что нужно усилить агитацию за католицизм и принять меры, чтобы вырвать с корнем все признаки слабости в вере.

Однако, несмотря на все принятые Ватиканом меры с целью ослабить впечатление от перехода священника и ученого католика Ди-Лецьято в еврейство, распространилась все же эта история среди евреев, и это сильно возрадовало еврейские сердца.

114. МИНСКИЕ ХАССИДИМ ОТДАЛЯЮТСЯ ОТ Р. МОШЕ

Гонения на евреев в Познани. — Из Праги в Польшу. — Р. Моше в Минске. — Противник каббалы.

Р. Моше, бывший глава еврейской общины в Познани, был поражен этой историей о праведном прозелите, о которой рассказал ему в своем письме из Рима молодой еврейский ученый Гедалья-Моше Гордон. Это усилило его убеждённость в необходимости издавать брошюры на разных языках, чтобы крепить у евреев веру в свою собственную религию и чтобы доказать неевреям, что еврейская религия — истинная.

Молодой ученый Гедалья-Моше должен быть поставлен во главе общества, занимающегося этими вопросами. Гедалья-Моше, которому было предложено место профессора в Сорбонском университете в Париже, был готов отказаться от этой должности, чтобы служить интересам еврейской религии и всего Израиля. Р. Моше, знавший, что только благодаря его собственному влиянию вернулся Гедалья-Моше в еврейство в тот самый момент, когда он находился уже на пороге крещения, считал своим долгом помогать молодому ученому осуществить его планы.

Р. Моше оставался в Лондоне значительное время для подготовки почвы к созданию Общества по защите еврейской религии, которым должен был руководить Гедалья-Моше, известный уже под именем «профессор Гордон». Важность такого Общества сразу же была признана первостепенной еврейскими руководителями ряда стран.

Большой неожиданностью было для р. Моше и для профессора Гордона, который перебрался уже к тому времени в Лондон, письмо, полученное от прозелита Авраама, бывшего священника и католического ученого Ди-Лецьято. В своем письме сообщает прозелит, что он распространяет сейчас еврейскую религию, где только он может. Несмотря на свою глубокую старость и слабое здоровье, он всюду рассказывает во всеуслышание, как он был некогда священником и очень уважаемой личностью в Ватикане, где папа принимал его и почитал за диспуты, которые он вел с евреями, чтобы доказать им несостоятельность их веры. Он рассказывал дальше, как он пришел наконец к убеждению, что еврейская религия — истинная; он осмелился даже явиться лично к папе, чтобы заявить ему об этом.

Возможно, что р. Моше целиком занялся бы вместе с профессором Гордоном исключительно деятельностью Общества по распространению и укреплению еврейской религии. Но он начал получать тревожные письма от его семьи из Познани об усилившихся гонениях на евреев со стороны католиков. Евреи начали бежать из Познани, предчувствуя еще большее усиление этих гонений в будущем. И действительно, это предчувствие оправдалось. Наступил день, когда евреи Познани подверглись настоящему погрому. Теперь Началось уже массовое бегство евреев из Познани.

Семья р. Моше перебралась в Прагу, где р. Моше заранее подготовил для нее место. Вернувшись в Прагу и съехавшись таким образом с семьей, попробовал р. Моше устроиться там окончательно. Он занялся там коммерцией, как обычно, и принял к себе в дело также своих сыновей и зятьев. Только младший его сын, гениальный р. Шнеур-Залман, не захотел заниматься коммерцией и взялся за учительство.

Р. Моше чувствовал, однако, что Прага не подходящее место для него и его большой семьи; он не сможет сделать этот город своим постоянным местожительством. Поэтому он отправился в Польшу искать себе подходящее место. Прошло значительное время, пока он решил, наконец, что только Минск и есть тот город, где он должен осесть и куда он должен перевести свою семью.

Вначале должен был стать Краков убежищем для семьи р. Моше. Этот город очень понравился р. Моше ученостью и редкой организованностью его еврейского населения. Евреи были там организованы в различные союзы в зависимости от рода занятий каждого члена, — торговлей или ремеслами. Были там Союзы торговцев мехами, торговцев шерстью, лесоторговцев, хлеботорговцев и т. д. Были там Союзы и по роду ремесла. Каждый Союз имел своего парнеса (президента) и своего надзирателя, задачей которого было следить за тем, чтобы члены Союза изучали Тору и надлежащим образом соблюдали все мицвот. На р. Моше произвело большое впечатление также и то, что в Кракове был заведен порядок, что каждый, кто выдает замуж дочь, должен следить, чтобы зять был талмудистом и в течение не менее трех лет жил с семьей на иждивении тестя. Это касалось не только богатых, но и бедных людей. В течение времени нахождения зятьев на иждивении своих тестей изучали зятья Тору; это способствовало тому, что Краков стал городом ученых талмудистов, где изучение Торы было повседневным явлением. Это вызвало восторг р. Моше. Однако нашлось там и нечто такое, что заставило р. Моше отказаться от мысли поселиться в Кракове, — евреи Кракова изучали каббалу, с чем р. Моше не был согласен. Поэтому он решил обосноваться в Минске, который также был городом Торы, но не каббалы. Вместе с ним прибыли в Минск его дети и зятья. Сын его р. Шнеур-Залман перебрался затем на жительство в Витебск, потому что родители его учеников осели там. Таким образом семья р. Моше разделилась.

В Минске перестал р. Моше заниматься общественными делами; он засел за учебу, занимаясь изучением Торы и различных наук, его интересовавших, особенно языков. Это отличило его от всех других минчан. В этом городе крупных талмудистов не было больше никого, кто помимо своих больших знаний в Торе обладал также светскими знаниями подобно р. Моше.

Великие ученые Минска очень уважали р. Моше. Они знали о его благородном происхождении от Маарала из Праги, и они уважали его также за его большой ум. Однако в Минске не было почти никого, с кем р. Моше мог бы вести беседы в области светских наук. Это огорчало его. Он чувствовал себя одиноким и чужим даже в еврейском Минске. Поэтому предпринимал р. Моше частые поездки заграницу — в Италию, Францию и Англию. Поездки эти вызывались в основном коммерческими соображениями. Но он их совершал также и с тем, чтобы встретиться заграницей с еврейскими учеными и беседовать с ними; он мог там также приобретать оазличные книги по светским наукам. В своих поездках заграницу он встречался также с профессором Гордоном, старым знакомым Гедалья-Моше, который имел уже в Париже свою семью и приобрел большую известность. Р. Моше и профессор Гордон также часто переписывались, так что связь между ними была весьма тесной.

Р. Моше был ценителем красоты. Он говорил, бывало, что, вообще говоря, красота — дело Торы. Его обожание красоты было столь великим, что даже красивый почерк привлекал его внимание. Он считал, что красивым должно быть не только содержание письма, но и почерк, которым оно написано. Красивая рукопись всегда предЈтавляла для него интерес. Это обожание красоты было связано также и с тем, что он вообще-то торговал ведь предметами красоты, античными вещами и художественными произведенями. Р. Моше по природе был художником.

Его дом в Минске был, естественно, домом собраний для ученых. Тот факт, что помимо его учености он был также богат и большой филантроп, привлекал к нему людей отовсюду. Понятно, что р. Моше принимал всех посетителей дружелюбно, особенно бедных и нуждающихся людей. Его жена, которая также была большой филантропкой, занималась в основном обеспечением учащихся ешивы их материальными нуждами. Она сама кормила у себя ежедневно 15–20 учащихся. В субботние и праздничные дни число столующихся было еще больше. Р. Моше и его жена пользовались услугами специально нанятых людей, занимавшихся обеспечением потребностей учащихся ешивы.

Р. Моше прожил бы так в Минске до конца своих дней. Ибо, как было сказано, недостававшее ему в Минске он находил в своих поездках заграницу. Достигнув возраста 75 лет, он прекратил свои поездки заграницу и занялся учебой дома. И все так и продолжалось бы дальше. Но ему суждено было терпеть от того, что скрытые хассидим, тайные последователи Баал-Шем-Това, начали коситься на него и отдаляться от него.

Минск, вообще говоря, был городом митнагидов; с ними р. Моше дружил. Благодаря его праведности, его учености, его добрым делам он был очень любим. Вначале дружили с ним также и скрытые хассидим, руководимые меламедом р. Моше-Ниссаном и пекарем р. Авраам-Абой. Они-то и были минскими скрытыми хассидами. Они то исчезали, чтобы выполнить таинственные поручения Баал-Шем-Това, то вновь появлялись в Минске. В самом Минске у них тоже были свои таинственные дела, о которых знали только последователи Баал-Шем-Това, — не все, а только избранные. Для всех они были весьма почтенными евреями-талмудистами, людьми определенной значимости и веса. Понятно, что они дружили с р. Моше, тем более, что его дом был всегда открыт для всех. Узнав, что р. Моше происходит от самого Маарала, они стали еще больше уважать его. Маарал был очень почитаем у нистаров и каббалистов, а позже и у последователей Баал-Шем-Това, у которого Маарал занимал особо почетное место. Поэтому следовало ожидать, что скрытые минские хассидим во главе с р. Моше-Ниссаном и р. Авраам-Абой будут уважать потомка Маарала. Они приходили к нему в дом, беседовали и дискутировали с ним по вопросам Торы. Они ожидали, что раньше или позже он откроется им, если не как один из их круга, то по крайней мере как почитатель каббалы и путей нистарим. Но р. Моше в течение долгого времени не раскрывал своего отношения к каббале. Он был противником каббалы, но не говорил об этом, и долгое время не знали скрытые хассидим, к какому лагерю он принадлежит. Но после долгих усилий, сделанных ими, чтобы добиться в этом вопросе ясности, начал наконец р. Моше выказывать свое отрицательное отношение к каббале, и заявил им в конце концов открыто, что он одного мнения с мудрецами Талмуда в том, что учение каббалы — только для избранных, а не для всех. Р. Моше пошел еще дальше. Он говорил, что имеется опасность для занимающихся каббалой быть совращенными оставшимися еще кое-где прихвостнями секты Шаббатая Цеви. Это полностью противоречило мнению хассидим. Хассидим убедились наконец, что р. Моше их противник. Это их очень огорчило; тем более, что он был ведь потомком самого Маарала. И они начали отдаляться от него. Они перестали его посещать и прервали с ним все отношения. Те хассидим, сыновья которых, учащиеся ешивы, приходили к столу р. Моше, наказали своим сыновьям не ходить к нему больше. Все хассидим должны были избегать теперь р. Моше. Он мог еще заразить их духом митнагида. Зная, как велики его ум и ученость, и учитывая к тому же еще его большой ораторский талант, его попросту боялись. Таким образом был р. Моше оставлен своими бывшими друзьями, хассидами Минска. И это причинило много горя старому талмудисту и знатоку мирских наук р. Моше.

115. ДЕД И ВНУКИ

Девора-Лея и Барух отдалились от их деда р. Моше. — Барух хочет посетить Минск. — Дружба Баруха с зятем добромысльсного кузнеца.

Для многих людей было, конечно, непонятно, как это могло случиться, что от р. Моше, бывшего главы познаньской еврейской общины, игравшего такую важную роль также в своем новом доме в Минске, где он осел на старости лет, отдалились от него и чуждались его собственные внуки Девора-Лея и Барух, дети его сына р. Шнеур-Залмана. Особенно непонятно было это, если учесть, что эти оба его внука остались круглыми сиротами еще в детстве.

Нам уже известно, что р. Шнеур-Залман не пожелал заниматься коммерцией подобно его братьям. Вместо этого, он стал меламедом. Это привело к тому, что он отделился от своего отца, который осел в Минске, и поселился с женой Рахелью и детьми Девора-Леей и Барухом в Витебске. Там надорвал р. Шнеур-Залман свое сердце обучением своих учеников и преждевременно умер. Его жена, ученая Рахель, также умерла.

Девора-Лея, воспитанная в духе ее матери и под влиянием праведности ее отца, всегда старалась жить своим трудом. Это она осуществила еще будучи совсем юной девушкой, зарабатывая на жизнь шитьем. Уже одно это служило ей отговоркой не ехать в Минск к ее богатому и всеми почитаемому деду р. Моше, который, естественно, охотно приютил бы ее в своем доме и обеспечил бы всем необходимым до самой ее свадьбы, и даже после этого готов был содержать ее с мужем на полном своем иждивении. Девора-Лея избегала даже своего дядю и свою тётю в самом Витебске и согласилась перейти жить к ним лишь после того, как они приняли ее условие жить своим трудом, что она и делала до свадьбы с гениальным р. Иосеф-Ицхаком, известным как «Иллуй из Чарея». Занималась она шитьем и после свадьбы. У Девора-Леи была к тому же и другая причина не оставлять Витебск, чтобы ехать в Минск к деду, — она не хотела расставаться с могилами родителей на витебском кладбище.

Ее родной брат Барух, будущий отец основателя Хабада и автора книги «Танья», ушел из Витебска еще мальчиком. Он тоже решил про себя идти своим собственным путем и жить собственным трудом, одновременно посвящая все свое время Торе и служению Творцу вселенной. Барух избегал даже свою собственную сестру и редко показывался ей, даже в тех случаях, когда в своих странствиях ему приходилось проводить некоторое время в Витебске. По-видимому, Барух также не хотел посещать Минск с тем, чтобы избегать необходимости явиться к деду и быть «вынужденным» попользоваться его богатством или даже подвергнуться действию его системы в еврействе, которой дед следовал. Барух хотел сначала сам установить, какой системы в служении Творцу он должен держаться.

Таким образом, оба внука отдалились от своего почтенного дедушки. Они его совсем не знали и почти понятия не имели о его важности. В дальнейшем они все же узнали о большом значении р. Моше и о той роли, которую он играл в Минске, но у обоих, — как у Девора-Леи, так и у Баруха, — было много причин, хотя и различного характера, сомневаться в том, следует ли им и должны ли они искать с ним сближения.

Девора-Лея узнала подробности о своем деде от своего же мужа еще в то время, когда она была его невестой. Р. Иосеф-Ицхак, иллуй из Чарея и скрытый хассид, последователь Баал-Шем-Това, прибыл в Витебск из Минска, где он фактически вырос. Он хорошо знал р. Моше, хотя, будучи в Минске, ему даже во сне не снилось, что он будет некогда обручен с его внучкой и что это произойдет именно по указанию самого Баал-Шем-Това.

В Минске дружили вначале с р. Моше тамошние скрытые к тому времени хассидим, в том числе и р. Иосеф-Ицхак, а затем они отдалились от него, о чем упомянуто выше. Девора-Лея, которая и сама была последовательницей Баал-Шем-Това и тем самым духовным товарищем своего мужа, начала чувствовать отрицательное свое отношение к\ деду. Были времена, когда она боялась даже, что ее муж посчитает недостатком с ее стороны иметь такого деда, решительного митнагида. Так или иначе, даже после того, как Девора-Лея вышла замуж и их семейная жизнь оказалась на редкость удачной и слаженной, у нее не было желания познакомиться со своим дедом в Минске.

Барух, со своей стороны, узнал о своем деде в Минске много подробностей от своего друга р. Ицхак-Шаула в Добромысле, зятя кузнеца, от кого он черпал свои знания в области хассидут. Р. Ицхак-Шаул, происходивший из местечка Горки, которое было на протяжении ряда лет центром нистарим, а позже — хассидим, последователей Баал-Шем-Това, был воспитан как хассид его отцом, нистаром. Р. Ицхак-Шаул долгое время учился в Минских ешиботах; его тайными духовными наставниками были местные хассидим.

Барух, который долго задерживался в Добромысле благодаря р. Ицхак-Шаулу, с которым он подружился, наслышался от этого молодого хассида много нового о хассидском пути, так что он начал сильно интересоваться хассидизмом, чувствуя, как он сам все больше и больше клонится к этому новому пути служения Творцу. Барух считал р. Ицхак-Шаула неисчерпаемым источником информации о хассидизме.

Как один из тех, кто долго прожил в Минске, было у р. Ицхак-Шаула очень многое что рассказать не только о минских нистарим, но и о ведущих личностях еврейской жизни там, в том числе и о р. Моше, бывшем главе познаньской еврейской общины. Когда Барух услышал в первый раз важные подробности о своем деде, он решил побывать в Минске и познакомиться со своим дедом, хотя р. Ицхак-Шаул говорил о нем не очень дружелюбно, потому что он был противником хассидизма. Барух, однако, хотел лично убедиться в том, какой путь наиболее правильный. Он был уверен, что он сможет многому научиться у своего деда. У него не было сомнения в том, что его дед является великим талмудистом и большим знатоком светских наук.

У Баруха вообще появилось желание побывать в Минске. То, что р. Ицхак-Шаул мог рассказать ему об известных и неизвестных ученых и цадиким Минска, очаровало Баруха.

Однако именно потому, что он мог черпать столько данных от зятя добромысльского кузнеца, р. Ицхак-Шаула, не мог Барух оторваться от него, и он оставался в этом городке и дальше, чтобы продолжить свои беседы с молодым хассидом. У р. Ицхак-Шаула были для Баруха редкие рассказы; он мог также передать Баруху «Торы» (лекции в области Торы) Баал-Шем-Това и других великих хассидим.

У Баруха начала уже иссякать та малая толика денег, которую он сэкономил от своих заработков на различных работах, и, таким образом, ему пришлось уже начинать думать о подыскании себе новых источников заработка. Он начал задумываться уже и над своим будущим. Именно потому, что он решил держаться своего особого пути, — жить собственным трудом, зарабатывать на жизнь «в поте лица своего», он хотел быть уверен, что никогда не отступится и не будет вынужден прибегать к чьей-либо помощи, даже к помощи ближайших роаных. Свое предстоящее посещение Минска он долго обдумывал. Что-то его все же тянуло к деду. Но и в этом случае ему не хотелось, будучи в Минске, кушать за столом даже своего деда, и именно потому, что тот богат и охотно содержал бы своего внука.

Чтобы отправиться в Минск, ему нужно было обеспечить себя заранее не только дорожными расходами, но и средствами для удовлетворения своих потребностей в самом городе.

На худой конец мог Барух заработать себе на дорогу в любом месте, даже в самом Добромысле или в другом местечке, выполняя любую работу, — он не был в этой части переборчив. Он мог это делать и постепенно, останавливаясь в разных местах по пути в Минск. Но это потребовало бы много времени. Не легко ему было зарабатывать на жизнь и одновременно откладывать достаточно денег на будущее. Баруха не беспокоили тяжелые работы. Но он не хотел отдавать работе слишком много времени. Тогда не осталось бы у него достаточно времени на изучение Торы и на служение Творцу, как ему хотелось бы. Он всегда обуславливал с работодателями, что отдаст работе только определенные часы днем или ночью. Остальное время он должен быть свободен от работы. За работу в таких условиях платили, понятно, мало. Часто приходилось Баруху выполнять значительно более тяжелые работы, чем обычно, и за нее получать значительно меньшую плату, чем она заслуживала на самом деле.

Делая эти свои расчеты, — а Барух всегда жил с расчетом и по определенному плану, — он одновременно встречался каждый день с р. Ицхак-Шаулом и вел с ним длительные беседы. Р. Ицхак-Шаул весьма охотно дружил с Барухом, потому что он был в Добромысле почти единственным человеком, прислушивавшимся с большим интересом к его рассказам о нистарах и хассидим. Барух был подобен человеку, изнывающему от жажды и не могущему ее утолить. Хассидут зажгла его фантазию, но он не мог еще рассматривать себя хассидом, пока он это учение не изучил еще основательно. Он должен был получить от р. Ицхак-Шаула возможно больше данных об этом учении.

Поэтому выслушал Барух с большим интересом новый рассказ р. Ицхак-Шаула, в котором повествуется о раввине и раввинше родного местечка рассказчика Горки и их связи с городом Минском. Это был рассказ, пленивший сердце Баруха.

116. МИНСКИЙ БАНЩИК И ЕГО СЫН

Местечко Горки. — Эпидемия в местечке. — Местечковые «мать» и «бабушка». — Минский банщик.

Горки — это маленькое местечко. Еврейская община в местечке насчитывала всего около 80 семей. Но это маленькое местечко сыграло весьма значительную роль в истории нистарим и каббалистов, а позже и в истории хассидизма.

Евреи в Горках отличались своей религиозностью. Большое число евреев этого местечка было крупными талмудистами. Даже ремесленники местечка были людьми учеными. Говорили обычно, что в Горках не то, что ученые люди занимаются ремеслами, а наоборот — ремесленники являются учеными. Даже самые простые из простых евреев Горок не были совсем малограмотными. Залман-шкуродер, Цадок-Элья — мясник и Авраам-Иосе и Моше-Аарон — возницы, — даже они были в состоянии заглядывать в книгу. В набожности они не уступали крупнейшим ученым. В том, что Горки были такими, — местечком ученых и набожных евреев, — была заслуга в основном местечкового раввина р. Нахман-Ицхака и его жены, праведницы Сарра-Ривки.

Р. Нахман-Ицхак занимал должность раввина в Горках не менее, чем на протяжении 60 лет подряд и за эти годы он укоренил в душах местных евреев Б-гобоязнь, обучал их хорошему поведению и наставлял их в изучении Торы таким образом, что каждый еврей его паствы разбирался в «черных точечках».

Р. Нахман-Ицхак был редкостным человеком во многих отношениях. Он происходил из Минска и был всего только сыном минского банщика, которого почти всю жизнь считали простым человеком, но позже оказалось, что он был крупным талмудистом и цадиком, — настоящим нистаром.

Но об этом чудесном банщике мы расскажем несколько ниже. А сейчас мы более подробно остановимся на его сыне р. Нахман-Ицхаке, раввине местечка Горки, который помимо его большой учености был вообще замечательным человеком. Это был образец самой доброты и справедливости. Горковчане, знавшие его столько лет, говорили, что от своего раввина они никогда не слышали недоброго слова о ком-либо. Он всех любил и всех уважал. Даже, когда он хотел укорить кого-нибудь, кто в чем-либо провинился, он это делал с большой любовью и жалостью, как если бы у него болело сердце за то, что он должен сделать еврею замечание.

Свою большую праведность он проявил, когда в местечке разразилась эпидемия, которая унесла много жизней. Тогда созвал раввин всеобщее собрание. Была собрана вся еврейская община, — мужчины, женщины и дети, стар и млад. Раввин поднялся на амвон и сказал следующее:

— Всем ясно, что эпидемия нас поразила из-за греховности местечка. Его Святое имя не наслал бы на евреев эпидемии, если бы они не провинились так сильно, но кто же мог у нас совершить такой грех, чтобы вызвать этим эпидемию? Не могу даже представить себе, чтобы в нашем местечке мог объявиться такой великий грешник! Не иначе, как то, что этим большим грешником являюсь я сам! По поводу слов в Хумаше «ваасимам б'рашехем» (и я поставлю их во главе) поясняет великий комментатор Раши, что главари, руководители несут ответственность, — они провинились.

Услышав такие самокритичные слова раввина, все собравшиеся залились слезами.

Р. Нахман-Ицхак относился к евреям своей общины, как отец к своим детям. Не было тут различия между тем или иным обывателем, подобно тому, как отец, который не делает различия между своими детьми. Со всеми он разговаривал предупредительно и с любовью и всех наставлял, учил благочестивому поведению. Примечательным образом и разумно он наладил торговлю в двенадцати лавках местечка. Только в базарный день, когда в местечко съезжались крестьяне из ближайших деревень, были открыты все двенадцать лавок. В обычные дни торговля была слабой. Поэтому завел раввин порядок, чтобы были открыты только три лавки. Это способствовало тому, что остальные лавочники могли в эти дни заниматься духовными делами, вместо того, чтобы сидеть сложа руки в лавках и ждать случайного покупателя, что приводило к греховности, — к зависти к более удачливому на этот раз лавочнику или даже к ссоре с ним. В этих случаях бывало также, что лавочники конкурировали друг с другом и часто продавали свой товар по пониженным ценам, лишь бы досадить конкуренту. Раввин завел также такой порядок, чтобы все лавочники были компаньонами в деле поставки различных товаров в три помещичьи усадьбы, расположенные вблизи местечка. Только в то время года, когда помещики собирались в местечко для большой охоты в ближайших лесах, могли все евреи местечка продавать свои товары охотникам и обеспечить себе хорошие заработки. Такая установка в торговом деле местечка сделала благодаря стараниям раввина то, что в местечке господствовал мир и местечковые евреи не знали зависти и ненависти.

Весьма большой была доля участия раввинши Сарра-Ривки в деле насаждения набожности и доброты в местечке. Раввинша также была редкостным человеком. Она все время занималась такими делами, как сватовство бедных девушек, уход за одинокими больными и благотворительностью вообще. Где только было радостное семейное событие, как-то: обрезание, бар-мицва, помолвки, уж не говоря о свадьбе, следила раввинша, чтобы оно было отпраздновано надлежащим образом. С другой стороны, если у кого-либо случался траур вместо радости, например, похороны, старалась раввинша, чтобы печаль и горе разделяли с осиротевшими все остальные жители местечка. Она всегда была первой, посетившей обездоленных евреев, чтобы их утешить и помочь им. Сарра-Ривка вообще учила женщин доброму поведению, — не ссориться между собой и не проклинать друг друга, не сплетничать, не клеветать, не проявлять зависти и вражды к другим людям. Если в Горках появлялась новая жительница, женщина из другого места, поведение которой было не столь хорошим, занималась с ней раввинша с усердием до тех пор, пока та не изменяла свое поведение к лучшему. В летние дни раввинша проводила определенные часы на крылечке своего домишки в центре местечка, собирала вокруг себя женщин и рассказывала им истории из Хумаша, Мидраша и других священных книг. Она понятно объясняла им глубокие мысли, заложенные в этих историях, и выводила из них соответствующие нравоучения. В зимние дни, когда на крыльце сидеть нельзя было, она собирала женщин вокруг себя дома и там продолжала свои рассказы, которые с ее объяснениями производили большое впечатление на слушательниц. Поэтому раввинша была очень любима и глубоко уважаема женщинами местечка. Пожилые женщины называли ее «мамой», а более молодые — «бабушкой». А вообще называли Сарра-Ривку в Горках и в окружающих местечках «святой раввиншей».

Сарра-Ривка, как и ее муж раввин р. Нахман-Ицхак, была также родом из Минска. Ее прошлое было не менее интересным, чем прошлое ее мужа.

А теперь перейдем к рассказу о минском банщике, сыном которого был р. Нахман-Ицхак.

Этого банщика звали Шим'он-Лейбом. Хотя быть банщиком в минской городской бане было почетно, тем не менее в Минске не очень почитали Шим'он-Лейба. Быть банщиком значит все же заниматься унизительным делом. Правда, Шим'он-Лейб имел редкую по красоте наружность. Его лицо светилось, а его борода придавала его лицу особое очарование. К тому же глаза его выражали ум и соображение. И все же он был ведь всего-навсего банщиком, а кто обращает внимание на банщика? Понятно, что его считали простым человеком. От него никогда не слышали какого-либо сказания от имени наших мудрецов, даже стиха какого-либо из Хумаша, как если бы он действительно был полным невеждой. Единственное, что знали о нем, — это, что он платит членский взнос в кружок по чтению Теилима и что часто является в этот кружок читать Теилим коллективно. Поскольку баня топилась не каждый день, шлялся Шим'он-Лейб целыми днями по улицам. Это усилило впечатление, что этот еврей тратит свое время попусту и дружит с простаками, с уличными никчемными людьми. Это не придавало ему веса в глазах его знакомых. Одним только действительно отличался минский банщик Шим'он-Лейб, — и весьма многие знали это, — он все время раздавал взаймы беднякам небольшую сумму денег, которую он, по-видимому, сэкономил в течение ряда трудовых лет. Именно потому, что он расхаживал по улицам, он всегда знал, кто нуждается в небольших суммах денег, чтобы кое-что купить и этим заработать немного денег, чтобы прокормить жену и детей. Эта светлая черта в характере Шим'он-Лейба была тем возвышеннее, что он не ждал прихода к нему за займом; он сам приносил эти деньги, как будто знал в точности, когда именно бедняк всего больше в них нуждается. Еще одной хорошей чертой отличался банщик, — он всегда приносил мешок картофеля или муки в дом бедного талмид-хахама, вдовы или бедняка вообще.

Высокий, стройный и, видимо, в расцвете всех своих сил, носил Шим'он-Лейб эти мешки картофеля или муки, как будто это было нечто совсем легкое по весу, внося радость в дома многих истинно нуждающихся. И все же, несмотря на все это, в Минске не считались с этим человеком, который был, по-видимому, невеждой, а в ученом Минске невежда не имел никакого значения и веса.

117. ШАМЕШ И ЕГО ЕДИНСТВЕННАЯ ДОЧЬ

Тайное сватовство. — Примечательная свадьба. — Минские нистарим. — Сын банщика — гаон.

Шамеш р. Ионатан и его жена Баша-Рахель хотели бы, естественно, иметь сына. Но, когда Б-г благословил их дочкой, они и ей были рады. Родители решили воспитать свою дочь Сарра-Ривку так, как если бы это был мальчик. Это значит, что они обучат ее Торе с самого раннего детства, не считаясь с тем, что другие обычно своих дочек Торе не обучают.

Сам р. Ионатан занимался со своей дочкой и постепенно прошел с ней чтение, Хумаш, Танах, затем Мишну, Гемару, Аггаду и Мидраш. Но супруги держали это втайне. Минские евреи, особенно те из них, которые молились и изучали Тору в том бет-амидраше, где р. Ионатан служил шамешом, могли подумать Б-г весть что, если бы они знали, что Сарра-Ривку обучают Торе.

Так шли годы, и Сарра-Ривка выросла ученой. Понятно, что она была воспитана также в духе нравственности и хорошего поведения. Ее доброта и скромность были на виду у всех; хвалили ее и ее родителей.

Когда Сарра-Ривке исполнилось семнадцать лет, заслал один из прихожан бет-амидраша р. Ионатана-, лавочник р. Меир-Натан, свата к шамешу. Он хотел в невестки себе добросердечную и скромную Сарра-Ривку. Он знал, конечно, что у р. Ионатана нет приданого для дочки и что он, конечно же, не сможет взять зятя на иждивение. Свадьба должна была быть сыграна на счет лавочника, который должен был также обеспечить невесту всем необходимым. Он был готов на все это, лишь бы заиметь эту праведную еврейскую дочь за своего сына.

Но р. Ионатан отослал свата ни с чем. Он не сказал ни «да», ни «нет». Р. Меир-Натан же не посчитал это за отказ. Поскольку р. Ионатан был вообще человеком молчаливым, думал лавочник, что он по своему обыкновению смолчал, но в душе он, наверное, согласен с его предложением. По мнению р. Меир-Натана, это должно было быть счастьем для бедняка-шамеша. Когда сват поговорил об этом с р. Ионатаном во второй и в третий раз и все еще не мог добиться определенного ответа от него, решил р. Меир-Натан послать одного из своих близких друзей вместо свата-профессионала, и уже не к отцу Сарра-Ривки, к шамешу-молчальнику, а к ее матери, Баше-Рахели, которая считалась более разумной, чем ее молчаливый и недалекий муж.

Баша-Рахель дала уже определенный ответ: «нет», объяснив при этом причину своего отказа. Сарра-Ривка уже тайно обручена. Ее сосватали уже тогда, когда Сарра-Ривка была еще совсем малюсенькой, что считалось чудодейственным средством, способствующим долголетию девочки. Так что отказ не вызван непочтением к р. Меир-Натану, а кроется в причине совсем иного характера.

Баша-Рахель не открыла тогда, с кем Сарра-Ривка помолвлена с самого раннего детства. Да никто и не пытался тогда в точности дознаться этого. Ибо, какие же тайны могут здесь быть, помимо того, что родители заключили с кем-то договор о помолвке, чтобы обеспечить долголетие их дитяти. Такие вещи случались тогда часто.

Прошло несколько месяцев, и стало известно, с кем помолвлена Сарра-Ривка чуть ли не с самого дня рождения. Этим суженым оказался гениальный Нахман-Ицхак, сын банщика р. Шим'он-Лейба; лишь после кончины банщика узнали от его гениального сына, что он был нистаром.

Понятно, что сватовство было заключено между обоими отцами детей, между р. Шим'он-Лейбом — банщиком и р. Ионатаном — шамешом. А раз так, то сделали вывод, что нистар р. Шим'он-Лейб не породнился бы просто с кем-либо. Если он выбрал дочку р. Ионатана для своего сына, значит, — сам р. Ионатан является также скрытым цадиком.

Весь Минск говорил теперь об этом сватовстве. Многие завидовали р. Ионатану. Молодой иллуй р. Нахман-Ицхак мог быть желанным зятем крупнейших богачей и талмудистов, а он становится зятем шамеша! Все поздравляли теперь шамеша сердечным «мазал-тов». Р. Ионатан едва отвечал на все поздравления. Он остался тем же молчальником, что и всегда. И если кто нибудь замечал, что у него должны быть, по-видимому, особые заслуги, позволившие ему заиметь такого гениального зятя, то он на это тоже ничего не отвечал; на его губах появлялась тогда только легкая улыбка.

Был назначен день свадьбы. Многие предполагали, что ради такого замечательного жениха справит р. Ионатан уж очень торжественную свадьбу. Он был, конечно, бедняком, всего только шамешом, но при помощи заработков жены, которая была повивальной бабкой, он все же смог бы как нибудь достать нужные средства и справить надлежащую свадьбу. Р. Ионатан мог рассчитывать и на помощь прихожан бет-амидраша. Они охотно сложились бы, чтобы справить свадьбу, не столько ради их шамеша, сколько ради жениха, р. Нахман-Ицхака. О гениальности жениха только и было разговоров во всем городе. Но р. Ионатан и не подумал брать у кого-либо что-нибудь стоимостью хотя бы в грош, даже если это касалось украшения свадьбы единственной его дочери. Сам он также не делал никаких особых усилий для справления свадьбы. Сваты, приглашенные им на свадьбу, были весьма странного типа. Четыре гостя находились в городском доме призрения. Это были евреи в старых, обшарпанных капотах; на них никто никогда не обращал внимания. Помимо этих приглашенных, пригласил р. Ионатан шесть-семь других евреев из числа попрошаек, побиравшихся по домам в Минске, собирая милостыню. В том бет-амидраше, где р. Ионатан был шамешом, квартировали два еврея, которые также были приглашены на свадьбу и которые совершили акт бракосочетания. Один из этих двух гостей прочел затем за свадебной трапезой полагающиеся «семь благословений». Многие минские жители не знали даже, что у р. Ионатана справляется свадьба дочери. Об этом узнали только назавтра, когда все уже совершилось.

Молодожены нашли приют в доме вдовы, матери р. Нахман-Ицхака, которая содержала городскую баню после смерти мужа. Таким образом, все трое жили вместе у бани. Назавтра после свадьбы пришли выдающиеся ученые Минска поздравить молодого хозяина р. Нахман-Ицхака. Никто из них на свадьбу не был приглашен. Вместо традиционного доклада жениха за свадебным столом, показал р. Нахман-Ицхак свою ученость этим великим талмудистам теперь, когда они явились к нему назавтра после свадьбы. Молодой гаон привел всех в изумление и вострог глубиной доклада.

Прошло немного времени, и минчане начали подумывать о том, как бы обеспечить молодоженов заработком. Предложили р. Нахман-Ицхаку стать рош-ешивой. В Минске было тогда много ешиботов, и р. Нахман-Ицхак был бы охотно принят в одну из них. Но он отказался. Он смиренно заявил, что не годится еще в учителя. Ему еще нужно самому много учить и знать. И он действительно продолжал учебу с еще большим рвением и прилежанием, чем до свадьбы.

Между тем начали в Минске интересоваться шамешом р. Ионатаном, тестем р. Нахман-Ицхака. Теперь спохватились, что наверное же он человек недюжинный. Если нистар р. Шим'он-Лейб — банщик наказал перед смертью, чтобы его сын, гениальный р. Нахман-Ицхак, женился только на дочери р. Ионатана Сарра-Ривке, значит сам р. Ионатан, надо предполагать, тоже нистар. По словам самой Баша-Рахели, жены р. Ионатана, выходит, что сватовство между этими молодоженами состоялось еще тогда, когда оба были малютками. Это могло иметь место только в том случае, если р. Ионатан был скрытым цадиком, таким же, как и р. Шим'он-Лейб — банщик. То, что р. Ионатан был молчалив и вел себя так таинственно, укрепило веру в то, что он нистар. Теперь вспомнили, что в течение ряда лет он жил с женой раздельно, и оба — в бет-амидраше: р. Ионатан — за печью в мужском отделении, а его жена Баша-Рахель — в женском отделении. Теперь не спускали уже глаз с р. Ионатана. Не оставили без внимания и Баша-Рахели. Следили за тем, чем она занимается и прислушивались к каждому ее слову.

Шамешу и его жене это надоело. Они не хотели, чтобы им уделяли столько внимания. Конечно же, у обоих было что скрывать. Не пришло еще их время открыться, а может быть р. Ионатан решил про себя прожить всю жизнь нистаром.

И вот в один прекрасный день обнаружили, что оба супруга, р. Ионатан и его жена Баша-Рахель, исчезли. Они оставили Минск, и никто не знал куда они делись. Предполагали, однако, что как нистар не захотел р. Ионатан оставаться больше в Минске.

Их дочь осталась, конечно, с ее мужем в Минске. Очень мало людей знали тогда еще, какой великой ученой является Сарра-Ривка. Ее затмил своей гениальностью ее муж, привлекший всеобщее внимание. Все знали, что молодая пара живет не доходы от городской бани, получаемые вдовой, матерью р. Нахман-Ицхака. Ей помогала по бане ее невестка Сарра-Ривка, в то время как ее сын р. Нахман-Ицхак усердно изучал Тору и молился. Минские евреи, мужчины и женщины, пользовавшиеся баней, очень сострадательно относились к обоим женщинам, к свекрови и ее невестке, которым приходится заниматься такой каторжной работой. Но те и не думали искать себе другого источника заработков.

Прошло несколько лет, в течение которых Сарра-Ривка стала уже матерью Двух детей. Но их образ жизни ни в чем не изменился. Р. Нахман-Ицхак продолжал изучать Тору, а обе женщины, его мать и жена, продолжали заведовать баней.

118. ОТ БАННОГО ДЕЛА К РАВВИНСТВУ

Банщик отказывается стать рош-ешивой. — Он оставляет Минск. — Раввин и меламед в Горках. — Барух черпает сведения от зятя кузнеца.

Четыре года прожили молодой гаон р. Нахман-Ицхак и его жена Сарра-Ривка с матерью вдовой, заведовавшей городской баней в Минске. За это время родила Сарра-Ривка двух детей, — сына и дочь.

В то время как р. Нахман-Ицхак усердно изучал Тору, помогала Сарра-Ривка своей свекрови по дому и в бане. Вдова нистара состарилась и умерла, и тогда перед руководителями минской общины всплыли два вопроса: что делать с баней и как обеспечить молодого гаона его жизненными потребностями, чтобы прокормить жену и двоих детей. Руководители общины давно уже считали, что не подобает р. Нахман-Ицхаку сидеть у матери и жить на ее доходы от бани. Они ему предложили стать рош-ешивой, но поскольку р. Нахман-Ицхак категорически от этого отказался, не желая расстаться с матерью, руководители общины уступили его просьбе оставить и дальше заведование баней в руках вдовы. Теперь же, когда вдова умерла, пришло, по мнению руководителей общины, врфмя, чтобы молодой гаон выбрался из дома, что вблизи бани, и перестал иметь дело с баней. Но р. Нахман-Ицхак и на этот раз отказался от этого предложения. Он все еще не хотел быть рош-ешивой и не хотел также отказываться от заведования баней. У него была отговорка— хотя бы год траура по матери он должен оставаться на старой квартире, чтобы молиться там в миньяне и читать ежедневно мишнайот перед молящимися. Его покойная мать слыла теперь в городе уже святой. Жена нистара р. Шим'он-Лейба и мать такого сына — гаона р. Нахман-Ицхака должна была и сама быть большой праведницей. Поэтому очень сочувствовали сыну, пожелавшему чтить память матери, и согласились с тем, чтобы р. Нахман-Ицхак оставался в течение еще одного года в бане. Его жена Сарра-Ривка ведала баней, а р. Нахман-Ицхак учил Тору сам и с приходившими молящимися. Чтение молодым гаоном Мишнайот молящимся вызвало большой интерес в городе. Приходили слушать это чтение крупнейшие ученые Минска. И было что послушать. Р. Нахман-Ицхак открывал при этом много нового, так что его гениальность стала еще более популярной. Теперь минчане ждали истечения года траура. Они были уверены, что после этого согласится р. Нахман-Ицхак стать наконец рош-ешивой в одном из городских ешиботов. Были готовы даже открыть для него специальную ешиву. Его гениальность была столь велика, что нашлось бы немало учеников, готовых слушать его лекции.

Можно себе представить, как был Минск поражен, узнав что р. Нахман-Ицхак и по окончании годичного траура отказывается стать рош-ешивой. Руководители общины считали, что они все же добьются от него уступки их требованию, если они проявят твердость и категорически откажутся сдать ему баню в наем. Оставить такого гаона в роли банщика — дело совершенно недопустимое.

Убедившись, что на этот раз он с руководителями общины ничего не добьется, взял р. Нахман-Ицхак жену и детей и уехал из Минска. Он перебрался во Львов. Это было большим ударом для Минска, жителям которого очень не хотелось лишиться такого гаона. Но пропало, положение уже нельзя было исправить. У р. Нахман-Ицхака был свой собственный путь в жизни, и он никого не слушался.

Почему выбрал р. Нахман-Ицхак именно Львов своим местожительством? Потому именно, что его тесть р. Иона-. тан, который был в Минске шамешом, находился сейчас во Львове. Он перебрался туда из Минска, не желая, чтобы там смотрели на него, как на раскрытого нистара, которым он был на самом деле.

Около десяти лет оставался р. Нахман-Ицхак во Львове вместе со своим тестем. Как тесть, так и его зять жили на иждивении их жен. Теща Баша-Рахель занималась повивальным делом, а ее дочь Сарра-Ривка помогала матери. Когда рожениц не было, они занимались шитьем и зарабатывали на жизнь. Оба мужа, р. Ионатан и р. Нахман-Ицхак, могли целиком отдаться изучению Торы.

На одиннадцатом году пребывания во Львове решили тесть и зять отправиться по свету «справлять галут». Они хотели этим выправить свои упущения, а также прегрешения мира. Два года они блуждали по белу свету, не ночуя там, где они дневали, и не днюя там, где они ночевали. Они строго остерегались не выдавать себя за ученых или вообще почтенных евреев. По-видимому, у них были и важные поручения, которые им надлежало выполнить во время своих странствий.

Наконец они пришли в местечко Горки, где р. Нахман-Ицхак и остался навсегда. Сначала он занялся там учительством, а затем также разрешением религиозных проблем, возникающих у жителей местечка. В Горках не было еще тогда ни меламеда, ни раввина. Р. Нахман-Ицхак согласился выполнять обе эти должности сразу. Оплата за его труд мало его интересовала; поскольку он этим должностям соответствует, он послал за женой с детьми, и, таким образом, он стал раввином маленького местечка Горки, в то время как он мог быть раввином в крупнейшей еврейской общине.

Р. Нахман-Ицхак был для Горок больше чем раввином. Он был воспитателем молодых и старых. Раввинша Сарра-Ривка помогала ему. Р. Нахман-Ицхак занимался с мужчинами любых возрастов, а Сарра-Ривка — с женщинами. Он был для всех отцом, а она матерью. И жители местечка платили им тем же, — они относились к ним, как к отцу и матери. Количество жителей Горок возрастало, и одновременно росла важность общины.

Р. Нахман-Ицхак старался, чтобы евреи изучали Тору, и добился того, что со временем малограмотные евреи стали учеными. Как раввин местечка, он следил за тем, чтобы каждый житель местечка, который выдает замуж дочь, брал в зятья юношу-талмудиста. С течением времени появилось в Горках несколько десятков молодых талмудистов, набиравшихся знаний благодаря тому, что они находились на протяжении ряда лет на иждивении родителей жены и все это время занимались учебой.

В самих горках открыл р. Нахман-Ицхак ешиву и пытался женить отличившихся учеников на дочерях местных обывателей. Из этой ешивы вышли впоследствии крупные талмудисты, оказавшие затем большое влияние на жителей местечка и всего округа.

Зять добромысльского кузнеца р. Ицхак-Шаул, с которым так крепко подружился отец будущего основателя Хабада Барух и от которого он черпал первые сведения о хассидут, был сам воспитанником этой ешивы. Рассказанными Баруху подробностями о горковском раввине и раввинше связал р. Ицхак-Шаул Минск, откуда происходил р. Нахман-Ицхак, с Горками, местечком, отличившимся своими первыми хассидами. Минск очень интересовал Баруха в связи с тем, что там проживал его дед р. Моше, бывший глава познаньской еврейской общины. Барух не мог решить, следует ли ему посетить Минск и познакомиться с его благородным и знаменитым дедом.

Но прежде чем оставить Добромысль, он захотел получить от р. Ицхак-Шаула возможно больше сведений о хассидуте и о тех, которые распространяли хассидут. Р. Ицхак-Шаул мог многое рассказать не только о последователях Баал-Шем-Това, одним из которых был и его отец, но и о самом Баал-Шем-Тове.

Однако сам р. Ицхак-Шаул никогда Баал-Шем-Това не встречал. Он очень сожалел об этом; сожалел об этом и Барух. Он чувствовал, что если бы р. Ицхак-Шаул встречал Баал-Шем-Това, он, Барух, мог бы узнать значительно больше подробностей о создателе хассидут; он мог бы иметь точное представление об этом цадике и его образе жизни. Теперь же ему пришлось судить о Баал-Шем-Тове только по наслышке, по отзвукам, которые мог ему передать р. Ицхак-Шаул. Для испытующей души Баруха этого было мало. Все это было для него еще не совсем из первых рук, так что, хотя сердце его тянуло к хассидут, он чувствовал все же, что ему следует еще многое изучать и расследовать, прежде чем он придет к заключению, может ли он уже рассматривать себя целиком хассидом, последователем Баал-Шем-Това. И Барух решил оставаться возможно дольше в Добромысле, быть ближе к своему другу р. Ицхак-Шаулу и продолжать черпать из сокровищницы, которую он представлял собою для Баруха. Впрочем, у Баруха было еще одно намерение при этом. Он хотел немного подработать на время пребывания в Добромысле, а также, сэкономить толику денег на дальнейшие свои странствования. Об этом он переговорил с р. Ицхак-Шаулом, работавшим со своим тестем в кузнице. Р. Ицхак-Шаул изучил уже кузнечное дело настолько, что очень прилично зарабатывал, особенно после того, как он оказался изобретателем и ему удалось усовершенствовать старые плуги и бороны. Крестьяне и помещики буквально заваливали его работой.

Баруху пришла в голову мысль стать помощником р. Ицхак-Шаула и его тестя по кузнице, где он мог бы быть им весьма полезным. Р. Ицхак-Шаул был рад этому и сразу же предложил ему приличную плату. Барух решил уже остаться на два месяца в Добромысле, поработать в кузнице, а в свободное от работы время изучать Тору. Это очень удовлетворило р. Ицхак-Шаула, у которого была и своя причина задержать Баруха у себя на несколько месяцев. Баруху он об этом не говорил, но ему пришла в голову мысль, что Барух был бы хорошей партией для его сестры. Барух был уже взрослым юношей, ему, наверное, пора было подумать о женитьбе. Р. Ицхак-Шаул написал об этом своему отцу. Но пока письмо дойдет к отцу и пока он получит ответ, пройдут недели. Поэтому хотел р. Ицхак-Шаул задержать на это время Баруха у себя. Сказать ему сразу, что он хочет с ним породниться, он до получения ответа отца не хотел. Пока что он держал это в секрете от Баруха. Со своей стороны, скрывал Барух от р. Ицхак-Шаула, что он, собственно говоря, уже почти помолвлен и что он блуждает теперь по свету, чтобы выискивать пути служения Создателю, которые удовлетворили бы его тоскующую душу. Так или иначе, но Барух остался в Добромысле, и теперь уже не только проводил время с р. Ицхак-Шаулом в учебе и беседах, но вместе с ним работал в кузнице. Барух установил себе часы работы и время для учебы. Было у него определенное время также для совместной учебы с р. Ицхак-Шаулом и для бесед с ним, а также, по своему обыкновению, для уединения.

119. ОБЕСПЕЧЕНИЕ РАЕМ

Барух слушает рассказы о муже сестры. — Рассказ о пророке Элияу. — Барух узнает о других благородных членах его семьи.

От своего друга, молодого ученого кузнеца р. Ицхак-Шаула наслышался Барух очень много о своем деде р. Моше, бывшем главе познаньской общины. Но Барух навряд ли ожидал услышать в Добромысле в кузнице также о своем зяте, муже сестры Девора-Леи, р. Иосеф-Ицхаке, который славился как «иллуй из Чарея», и который стал после свадьбы рош-ешивой в Витебске. Сам Барух был поражен услышанным о его зяте, главное — от кого он все это слышал и как оно было рассказано! При этом не все прошло гладко.

Вообще говоря, проходила настоящая дискуссия о его зяте, проживающем в Витебске. Барух прислушался к этой дискуссии во время работы в кузнице и согласно намеченному себе пути не нашел нужным вмешаться и заявить, что этот иллуй из Чарея, о котором идет речь, является его зятем. Барух вообще никогда не говорил о себе или о своей благородной семье. Его делом было прислушиваться к словам других людей, учиться у всех всему, что полезно, а выдать свое благородное происхождение, блистать своими собственными знаниями или знаниями своих близких родственников, — этого нет. Но про себя был Барух очень доволен тем, что даже в этот провинциальный городок Добромысль проникло имя его зятя. Больше того, то, что он услышал об этом своем зяте убедило его, что р. Иосеф-Ицхак не просто ученый, один из тех, у которых изучение Торы — самое главное в жизни, но что он человек вообще недюжинный и к тому же человек действия, один из тех, которые по предположению Баруха должны были принадлежать к последователям Баал-Шем-Това типа его друга р. Ицхак-Шаула.

Речь о зяте Баруха зашла при следующих обстоятельствах:

В кузнице, в которой с наступлением весны было много работы, — крестьяне являлись чинить их плуги и бороны, ковать лошадей и ремонтировать подводы, собирались также евреи, совершенно или почти ничем не занятые. Больше всего забегали туда время от времени евреи-талмудисты, такие как р. Ерухам-Фишл, который был противником путей хассидизма и не знал еще, что р. Ицхак-Шаул сам хассид. Он ценил р. Ицхак-Шаула за его знания Торы. Молодой хассид знал, что у такой личности, как р. Ерухам-Фишл, он мало чего добьется своими беседами о новом пути, о Баал-Шем-Тове, поэтому он свои беседы с ним ограничивал только Талмудом. То же самое делал и Барух. С другой стороны, была по душе ученому Ерухам-Фишлу кузница, принадлежавшая кузнецу р. Элиезер-Реувену, тестю р. Ицхак-Шаула, который, хотя и простой еврей, сумел все же выдать всех своих трех дочерей за талмудистов, а сына Шемуель-Нахума послал в ешиву. Кузница стала как бы «Домом собраний для ученых», Шемуель-Нахум уехал на новый семестр, после прошлого песаха, учиться в одном из ешиботов Витебска. Туда отвез его Зевулун-Биньямин, который был некогда шкуродером и круглым невеждой, но благодаря кузнецу р. Элиезер-Реувену, хорошо к нему относившемуся, он ликвидировал несколько свою полную безграмотность. Теперь Зевулун-Биньямин вернулся из Витебска и рассказал в кузне, что Шемуель-Нахум избрал себе ешиву р. Иосеф-Ицхака. Из всех ешибо-тов Витебска ему по душе оказалась именно этаешива зятя Баруха. Вот как всплыло вдруг имя р. Иосеф-Ицхака, о котором никто не знал, что он является зятем Баруха; Барух об этом никому не рассказал.

Упомянув иллуя из Чарея, не мог наивный и простоватый Зевулун-Биньямин нахвалиться услышанной от молодого гаона лекцией по Торе.

— Вот это по-моему настоящий ученый, — говорил Зевулун-Биньямин. — даже такой простак, как я, мог его понять.

Он рассказал, как он привез Шемуель-Нахума в ешиву этого иллуя и при этом имел возможность слушать вводную часть лекции этого ученого. Послушать это введение пришли, как обычно, и люди с улицы, ученые и простые люди. Р. Иосеф-Ицхак имел обыкновение в этих вводных лекциях говорить не только на научные темы вообще, а включал также и вопросы морали, так чтобы все могли его понять, даже простые люди. У иллуя из Чарея одно дело была наука, а другое — аггада. Он всегда умел излагать аггаду таким образом, что вскрывал заложенную там глубокую мораль. Поэтому слушавший эту лекцию простой, но набожный Зевулун-Биньямин отзывался о ней с таким восхищением.

— Это ведь просто удовольствие слушать молодого иллуя, — говорил с большим одушевлением Зевулун-Биньямин. — Представьте себе, что я сижу среди студентов ешивы и обывателей-талмудистов, прислушиваюсь к словам иллуя к понимаю каждое его слово. Я сам себе не верил, неужели я так-таки все понял? Но вот я вам перескажу, что я слышал, и вы сами убедитесь, насколько это было доступно моему пониманию! Это был всего-навсего рассказ, который и моя голова в состоянии была воспринять. Хотите вы знать, что говорил иллуй? Так вот оно:

Один еврей, большой ученый, пришел как-то в чужой город и встретил там пророка Элияу. Спрашивает он Элияу, кто из местных жителей набожен и праведен настолько, чтобы быть уверенным в том, что он обеспечен раем, что ему обеспечена доля в будущем мире. Этому ученому, видимо, это нужно было знать до-зарезу; он, вероятно, хотел знать, с кем ему дружить и кому он может довериться. На это сказал ему Элияу:

— Зачем спрашивать меня об этом? Вы сами можете это знать. Человеку с умом должно быть не трудно узнать, кто набожный еврей, а кто нет; кто заслужил рай, а кто нет.

Пророк Элияу хотел испытать этого ученого. Пусть, мол, сам покажет, насколько он разбирается в людях, пусть сам решит, кому полагается рай, а кому нет.

И вот пошел новоприбывший по городу искать заслуженных людей. Понятно, что шел он прежде всего в бет-амидраш. Ибо где же он найдет хороших и набожных евреев, Б-гобоязненных и добросердечных, как не в бет-амидраше?

Пророк Элияу шел за ним. По-видимому, пророк Элияу захотел видеть, кого этот пришелец выберет в качестве людей, заслуживающих рай. Войдя в бет-амидраш, встретил новоприбывший многих евреев, сидевших за открытыми фолиантами Талмуда и за другими святыми книгами и очень усердно учивших. Все они были евреями патриархального вида. Их занятие Торой убедило гостя в том, что Тора для них — это все, а если Тора все для человека, то могут ли быть более хорошие и достойные люди, чем они? Наверное же это и есть те евреи, которые заранее обеспечены раем! Мы знаем ведь общее правило: «Тора — всего важнее!».

Пророк Элияу обращается к гостю:

— Конечно же эти евреи заслужили «будущий мир» своим изучением Торы. Но это еще не все. Пойдемте, я Вам покажу евреев, которые зарабатывают себе «будущий мир» своими делами.

Пророк Элияу вывел гостя на улицу и пошел с ним на базар. Там он ему указал на двух евреев, бедных людей. Их лица были худые от недоедания, а одежда — изношенная и латаная. Они были опоясаны веревками и ничем не выделялись от других бедняков, которые также находились на улице.

Эти оба еврея собрали вокруг себя пожилых и более молодых людей, угнетенных ужасной бедностью, и обратились к собравшимся обездоленным. Они умели рассказывать истории, умели шутить. И вот печальные и озабоченные евреи улицы, слушавшие истории и прибаутки обоих евреев, улыбнулись, повеселели, начали смеяться; они, что называется, ожили.

— Видите Вы этих обоих евреев? — спросил пророк Элияу гостя. — Вот эти два еврея заработали себе рай по-настоящему. Эти евреи бедны и ничем не могут помочь кому-либо. Они помогают обездоленным своими словами, своими рассказами и своим старанием их развеселить. Они приносят радость озабоченным евреям. Благодаря им бедные забывают на минутку свою бедность, а страждущие — свои страдания.

Затем передал Зевулун-Биньямин, как иллуй из Чарея сделал из этого рассказа поучительный вывод и объяснил, что можно быть набожным евреем, необязательно являясь ученым талмудистом. Можно выполнить свою миссию добрыми делами, даже простыми и весьма обычными делами.

Для простого и бесхитростного Зевулун-Биньямина эта речь попала в самую точку. Она наметила ему путь поведения в жизни. Он совершенно правильно понял слова иллуя и потому он был в таком восторге от витебского рош-ешива.

Р. Ицхак-Шаул слушал Зевулун-Биньямина и улыбался. Это совпадало с его собственным ходом мысли. Барух также чувствовал внутри себя радость от рассказа Зевулун-Биньямина. Это также соответствовало его точке зрения на вещи. Радость Баруха была тем больше, что — хотя он этого не выказывал — рассказ касался его родственника. Он так мало, оказывается, знал своего зятя. Однако из того, что он сейчас слышал из уст Зевулун-Биньямина, он мог уже предположить, что муж его сестры не вообще человек ученый, а тот человек, который ищет или уже нашел новый путь в деле служения Творцу.

Во время рассказа Зевулун-Биньямина об услышанном им в Витебске от иллуя из Чарея находился в кузне знаток Талмуда р. Ерухам-Фишл, много лет уже знавший Зевулун-Биньямина и смотревший на него как на простого, абсолютно безграмотного человека. Его выводило из себя то, что такой простак рассуждает вообще о таком крупном ученом, как иллуй из Чарея, и смеет определять его величие путем пересказа его побасенки, хотя и с нравоучением. Р. Ерухам-Фишл сильно рассердился на Зевулун-Биньямина и начал его ругать и оскорблять словами, которые совсем не подобали такому ученому мужу.

Всех находившихся в кузне людей, особенно р. Ицхак-Шаула и Баруха, сильно покоробило то, что талмудист р. Ерухам-Фишл так вышел из себя. Для них это было еще одним доказательством той истины, что талмудисты, которых интересует только одна учеба, далеки от совершенства и целиком отличаются от тех, которые выбрали себе новый путь Баал-Шем-Това.

У р. Ицхак-Шаула и Баруха нашлась теперь тема, которую следовало тщательно обсудить в дальнейшем. Они пытались утешить Зевулун-Биньямина и ободрить его, убеждая его не падать духом из-за несправедливых оскорблений р. Ерухам-Фишла.

Баруху было суждено услышать в Добромысле и о других благородных членах его семьи.

120. КОЛОНИЯ КАББАЛИСТОВ

Поселение еврейских земледельцев. — Счастливый товар. — Зять р. Баруха-Батлана р. Давид и его сын Кадиш.

Барух, которого Провидение предназначило стать отцом основателя Хабадского хассидизма, так чуждался своей семьи, даже своей сестры, что узнать о большом своем ихусе, о великом благородстве своей семьи, он смог только от чужих людей, особенно в то время, когда он находился в Добромысле у своего друга р. Ицхак-Шаула, которому он помогал по работе в кузне и от которого он услышал много о хассидизме. До молодого хассида р. Ицхак-Шаула дошло много рассказов также и о семье Баруха. Прислушивался Барух с удивлением и с немалым удовольствием к рассказам о его дяде р. Кадише, который проживал в Витебске и в доме которого находилась до своей свадьбы его сестра Девора-Лея. Р. Кадиш принадлежал к семье матери Баруха. Он был сыном р. Давида, брата отца матери, дедушки Баруха, имя которого было также Барух, р. Барух-Батлан, как его звали в Познани, где проживала вся семья.

Р. Давид, как и его брат р. Барух, также принадлежал к каббалистам и был последователем Баал-Шема из Замоща, р. Иоела. Но р. Давид вел себя совсем иначе, чем его брат р. Барух-Батлан. Р. Давид проживал в деревне примерно в пятнадцати милях от Познани. Он занимался там обработкой земли вместе с другими евреями. Все эти хлебопашцы были каббалистами и вели себя как их предки, которые были последователями каббалы, как и большинство выходцев из Испании и Португалии. Поведение каббалистов тех времен состояло в том, что у них была склонность к аскетизму, отдалению от общества, уединению. Однако эти каббалисты-хлебопашцы из-под Познани не были аскетами и не искали уединения. Но в жизни они вели себя так, будто они действительно отдалялись от общества. Они чуждались друг друга и приходили в соприкосновение между собой только в то время, когда евреям следовало быть вместе, — в миньяне, при коллективной молитве.

Хотя р. Давид был обожателем р. Иоела Баал-Шема, он навещал его весьма редко, не так, как его брат р. Барух, который систематически навещал своего ребе в определенное время.

Р. Давид и другие евреи-хлебопашны были известны во всем округе. Им не нужно было вывозить свой хлеб, фрукты и овощи со своих полей, садов и огородов или шерсть от своих овец в ближайшие города на продажу. Покупатели сами являлись к ним в деревню за товаром.

Когда поселенцы отпраздновали десятилетие своего поселения, явился туда торговец из Праги, который был готов закупить у всех евреев весь их товар оптом. И цену предложил этот торговец весьма заманчивую. Еврейские хлебопаш-цы-каббалисты собрались, чтобы обсудить полученное предложение. До этого они свой товар продавали небольшими партиями разным покупателям. На собрании мнения разделились. Были такие, которые считали, что этой сделкой лишат заработка тех торговцев, которые покупали у них товар частями. Вопрос был передан на решение старшим поселенцам, а также обоим учителям, проживавшим там. Решение гласило, что несмотря на выгодность сделки с пражским торговцем, эту сделку не заключать, чтобы не лишить заработков других торговцев. В дальнейшем узнали, откуда взялось это, что за их товаром явились даже из далекой Праги с целью закупить все оптом по хорошей цене. Оказывается, что в Праге распространились слухи, что товар хлебопаш-цев-каббалистов — счастливый.

Основанное каббалистыми поселение, в котором у каждого из них был свой надел, называлось Эрец Ахаим («Земля жизни»). Во всем округе говорили, как о весьма определенной вещи, что все произрастающее на полях, огородах, в садах или в сараях этих каббалистов, приносит счастье. Рассказывали даже чудесные вещи об этом. Так, например, шли слухи, что р. Перец, который изготовлял напитки, получал в четыре и в пять раз больше продукции из картофеля и зерна каббалистов, чем из обычных картофеля и зерна. К тому же напитки получались лучшего качества и были вкуснее. Рассказывали также о лавочнике р. Шим'оне, разбогатевшем якобы на шерсти и конопле, закупленных им у каббалистов.

Когда слухи об этом достигли Познани, нашлось уже много охотников на товары из поселения Эрец Ахаим. Поскольку на их товар был большой спрос, могли каббалисты повысить цены на их товары. Но они продолжали продавать свой товар по обычной цене и только прежним покупателям. Они отказались также, как мы уже знаем, торговать с пражским торговцем, пожелавшим закупить оптом весь их товар по весьма высокой цене. Нашелся торговец из Познани, который ухитрился приобрести участок земли в пределах поселения Эрец Ахаим, и предложил каббалистам обрабатывать и его землю. Он был согласен нести все расходы и довольствоваться только частью доходов. Но каббалисты отказались от этой сделки. Это противоречило их точке зрения на праведное поведение людей.

В этом примечательном поселении проживали два меламеда для обучения детей каббалистов-хлебопашцев. Один из них, р. Нафтали, был начальным учителем, а другой. Р. Шим'он, обучал старших детей Гемаре. Был там также старик р. Яаков Копель, который преподавал взрослым юношам. Все трое были также членами кружка каббалистов и последователями Баал-Шема из Замоща. Эти меламедим завели порядок не обучать каббале учеников, не достигших восемнадцати лет. Однако дух каббалы чувствовался в их занятиях с учениками еще задолго до достижения учащимися восемнадцатилетнего возраста. Это выражалось не только в легендах, которые учителя рассказывали своим ученикам, но и в возвышенных наклонностях, которые они укореняли в них.

Даже меламед, обучавший малюток, старался внедрять в сознание маленьких учеников с самого начала при обучении их алфавиту, что сами буквы еврейского языка обладают особой святостью.

— «Святые овечки» мои, — говорил р. Нафтали деткам, — вы учите алеф-бейт, вот эти святые буквы, которыми Владыка мира создал вселенную и при посредстве которых Всевышний дал Своему народу Израилю Свою Тору через Своего слугу Моше-рабену.

Р. Шим'он, обучавший Гемаре, рассказывал своим ученикам, что в то время, когда передают нечто новое, найденное кем-либо в толковании Торы, и при этом вспоминают автора этих новинок, уста этого новатора, даже если он давно уже на том свете, свете истины, начинают шевелиться в могиле и его душа тает от удовольствия в раю. Тогда он благословит тех, которые изучают Тору. Вот почему, говорил р. Шим'он ученикам, наши Хазал учат, что, когда передают от имени кого-либо Тору, то автор этой Торы как бы находится среди нас в это время. Таннаим и амораим, которых мы цитируем при изучении Торы, находятся все с нами. Поэтому мы обязаны оказывать им почет, смешанный с благоговейным трепетом.

Вот в этом поселении Эрец Ахаим и родился р. Кадиш. Его отец р. Давид считался старшим среди других каббалистов поселения. Его считали великим ученым как в нигле, так и в нистар.

Р. Давид был человеком духа, но холодным и расчетливым. Его никогда ничто не волновало. Он был участником случившегося у кого-либо радостного или печального события только потому, что так предписывает Тора, а не потому, что он этому сочувствует. Радость или горе другого человека его самого не трогали. Он не умел смеяться, так же, как не умел плакать. Его ничто не трогало. Он был сух, как череп. Р. Давид в своем поведении придерживался хороших правил, указанных в святых книгах, правил, которым учил здравый смысл и не требовавших проявления чувств. Он жил по указаниям Торы, но без хотя бы чуточки теплоты. Он был печален в день Тиш'а беАв и весел в день Симхат-То-ры, но только потому, что так требовалось и так было указано. Больше того, — он во все это вкладывал все возвышенные мысли каббалы, но внутренне и внешне он оставался холоден.

Сын р. Давида, Кадиш, с самого детства проявил большие способности. Его мать, Цивья, очень его нежила, ибо он был ее единственным сыном. Ребенок отличался от своего отца. Он скорее был похож на мать, веселую и добросердечную. Но при виде отца, сдержанного, холодного и хмурого, становился Кадиш тоже таким, возможно, — против своей воли, противно своему характеру. Его воспитание не отличалось от воспитания других детей поселения Эрец Ахаим. Он учился сначала у р. Нафтали, затем его передали р. Шим'ону для изучения Гемары, и наконец он поступил к р. Яакову Копелю, у которого он очень отличился в учебе.

Когда отец умер, не было еще Кадишу и шестнадцати лет. Его мать, вдова Цивья, решила тогда оставить поселение и поселиться в Познани, имея при этом в виду главным образом благо сына. Она хотела, чтобы он учился в ешиве и находился среди талмудистов, которыми отличался город Познань. Особенно хотела она, чтобы Кадиш находился под наблюдением р. Баруха-Батлана, брата ее умершего мужа. Она имела в виду продать свой участок земли в поселении Эрец Ахаим, оставленный ей мужем, и на вырученные деньги устроиться в Познани, — открыть лавчонку, которая могла бы обеспечить жизнь ее и ее единственного сына. Но руководители поселения были против этого. Они заявили, что это противоречит их уставу, принятому ими при самом основании поселения. Согласно этому уставу, обязаны были все жители поселения учить и молиться за упокой души умершего поселянина вместе со справляющими по нем траур родными. Это должно было продолжаться по крайней мере весь год траура. Вдова и сирота не хотели нарушить установленные правила и остались на месте. В комнате р. Давида организовали миньян, молились и учили в соответствии с уставом поселения.

По уставу поселения были освобождены от работы вдовы и сироты на их наделах; эти работы выполняли за них остальные члены поселения. Бросали жребий, и на кого жребий выпал, тот должен был выполнять работу вдовы и сироты в течение всего года траура, справляющие же траур могли все это время заниматься исключительно Торой и добрыми делами во имя и на благо души покойного. В течение этого года Кадиш продолжал учебу. Хотя ему еще не было 18 лет, ему на этот раз разрешили изучать каббалу.

В этом году произошло нечто в поселении Эрец Ахаим. В то лето была всюду большая засуха, и все, что было на полях и в садах, сгорело; у каббалистов же было достаточно дождя, и урожай был большой. Это усилило повсюду веру в исключительность хлебопашцев-каббалистов.

В то время, как благодаря плохому урожаю неимоверно подняли цены на продукты крестьяне в деревнях и торговцы повсюду в городах, отказались каббалисты из Эрец Ахаим продавать свои товары хотя бы на копейку дороже, чем в прошлые годы. Они могли бы разбогатеть, но они и слышать об этом не хотели. Покупателей их товаров они также обязали ни на грош не повышать розничные цены. Каббалистов за это очень хвалили.

Когда год траура прошел, разрешили каббалисты вдове и ее сыну-сироте продать свой надел и перебраться в Познань. Согласно уставу поселения, надел не мог быть продан чужому человеку, а только одному из жителей поселка для его зятя или подросшего сына. Вдова Цивья и ее сын Кадиш могли, наконец, оставить поселок.

121. ЛЮБОВЬ К ДЕТЯМ

Р. Исраель-Хаим и его жена. — Трудности воспитания. — «Умалишенный».

С деньгами, вырученными от продажи надела в колонии каббалистов Эрец Ахаим, перебралась вдова р. Давида с ее сыном Кадишом в Познань, где у нее имелся родственник, брат умершего мужа р. Барух, или, как звали его в Познани и во всей округе, — р. Барух-Батлан.

По имени можно было судить, что р. Барух был «батлан» («Человек не мира сего»), однако, помимо его большой учености и праведности, он был еще большим и богатым коммерсантом и совсем не батлан. В ученом мире он считался гаоном, а в коммерческом мире — удачником. Р. Барух был вообще человеком возвышенных идей и добряк. Среди талмудистов, коммерсантов и евреев вообще он пользовался большой любовью и уважением.

Р. Барух принял вдову покойного брата и ее сына с любовью и участием и позаботился об их устройстве на новом месте. Он познакомил вдову с другой вдовой и сделал их компаньонами в деле по продаже женской одежды, что должно было обеспечить их средствами к почетному существованию. Кадиша он поместил в ешиву и дал ему товарища по учебе. Помимо этого он сам давал ему урок по Гемаре.

Кадиш, который отличался в учебе еще будучи в колонии каббалистов Эрец Ахаим, как по Гемаре, так и в каббале, сразу же привел в изумление рош-ешиву и дядю своего р. Баруха. Собственный сын р. Баруха, Биньямин, был несколько моложе Кадиша, но намного отстал от него в учебе и уступал ему также по своим душевным качествам вообще. Биньямин учился в ешиве в Праге; так советовал р. Баруху Баал-Шем из Замоща, последователем которого был р. Барух.

От своего дяди р. Баруха узнал Кадиш о семье своего покойного отца. От него он узнал также и о других известных лицах Познани. Особенно большое впечатление произвел на Кадиша рассказ р. Баруха о р. Моше, главе познаньской общины, с которым позже породнился р. Барух, выдав свою дочь Рахель за сына р. Моше, Шнеур-Залмана.

Р. Моше был учеником гаона р. Ошер-Ионатана, которого называли «железной головой». Этот р. Ошер-Ионатан был сыном одного еврея по имени Исраель-Хаим, который отличался больше своими добрыми делами, чем ученостью.

О том, как приобрел гаон р. Ошер-Ионатан это имя свое, услышал Кадиш от своего дяди рассказ, который произвел на него огромное впечатление. Этот рассказ познакомил Кадиша с вещами, о которых он, изучая Тору, и представления не имел. Этот р. Исраель-Хаим навряд ли мог рассчитывать на известность в Познани, городе, славившемся своими крупными талмудистами и учеными, как и общественными деятелями. И все же он заслужил быть на устах всех жителей города, славивших его за его деятельность, за его большую любовь и интерес, которые он проявлял к малым детям, к школьникам, которых нужно было воспитывать в еврейском духе. Р. Исраель-Хаим ходил каждую пятницу в полдень по хедерам до роспуска школьников на субботний день и раздавал детям сладости — маковки, конфекты, кишмиш и миндаль. Это, говорил он детям, дается вам в честь наступающей субботы; при этом не преминул он напомнить детям о необходимости приходить вечером к вечерней молитве и завтра к утренним молитвам шахарит и мусаф. В синагогу приходил р. Исраель-Хаим первый, собирал вокруг себя маленьких детей и следил за тем, чтобы они все в голос отвечали «амен» и «барух-у-уварух-шемо», а также «кедуша» и все остальное, что маленькие дети в состоянии повторять вслед за врослыми. Он учил детей также подпрыгивать при произнесении «кадош» и наклонять головки при произнесении «барху». Он также читал с ними «Шема». Когда в городе появлялась где-либо роженица, собирал р. Исраель-Хаим малюток и шел с ними в дом роженицы читать «Шема». Он следил также, чтобы мальчики с самого раннего детства не ходили с непокрытыми головками, чтобы они отпускали пеот и вообще вели себя так, как подобает еврейским детям. Р. Исраель-Хаим часто дополнял в этом родителей и меламедов. И делал он все это с радостью и с большой любовью. Было видно, что эта его деятельность доставляет ему большую радость, что он считает для себя большим благом воспитывать еврейских детишек хорошими, набожными евреями. Все это он проделывал с детьми, имевшими родителей, не говоря уже о сиротках. Для них р. Исраель-Хаим был родным отцом. Его жена была также очень предана сиротам и берегла их, как зеницу ока. Нужно добавить, что сам р. Исраель-Хаим и его жена очень страдали от того, что их собственные дети не выживали, — они умирали сразу после родов. Не помогали молитвы и даже благословения «гуте идн» («Добрых евреев», святых). Не помогли тут и всякие другие средства. Не держались у них дети, и все! Каждый раз, когда очередной ребенок умирал, говорили родители «Б-г дал, Он и взял» и не жаловались на пути Господни. Знает, конечно, Всевышний, почему Он так поступает. Один из мальчиков р. Исраель-Хаима дожил до пятилетнего возраста. Его звали Симхой. Родители надеялись уже, что он выживет. Симха тоже заболел и отдал Б-гу душу. Это случилось в пятницу, — именно в такой день, когда р. Исраель-Хаим, по своему обыкновению, ходил по хедарам раздавать детям сладости в честь субботы. В ту пятницу, понятно, не ходил р. Исраель-Хаим по хедерам. Он должен был идти на похороны своего преждевременно умершего ребенка. Весь город был в трауре. Р. Исраель-Хаим и его жена были любимы и известны. Все сердца изболелись за них. Похороны ребенка были большие, на них явились все жители города, — от крупнейших ученых до самых простых людей. У всех на глазах были слезы. Держались крепко только сам р. Исраель-Хаим и его жена, они покорно подчинились воле Б-жьей. Весь народ проводил умершего мальчика на кладбище. При таком большом стечении людей не могли, конечно, приметить, кто явился на похороны, а кто отсутствовал. Понятно, что никто не обратил внимания на присутствовавшего на похоронах старика, которого звали Ошер-Ионатан. По правде говоря, этого Ошер-Ионатана считали за умалишенного и уделяли ему, конечно, мало внимания. Если бы не похороны, да еще какие похороны! — то нашлись бы, наверно, шутники, которые попытались бы подтрунить над этим старым умалишенным. Он был очень стар и большой бедняк. Все годы пребывания его в Познани, — много лет тому назад явился он откуда-то, — он жил в синагоге, там он спал и там он даже ел, если вообще имел что кушать. Никто не обращал на него внимания. Знали только, что он ведет себя странно и поэтому считали его ненормальным и звали «умалишенным».

Ошер-Ионатан молился всегда первым миньяном — «ватикин» и сразу же поднимался на чердак синагоги и часто оставался там весь день. Что он делал на чердаке, никто не знал, да никто и не брал на себя труд узнать это. Именно потому, что его считали ненормальным, никто не пытался посмотреть, что он делает на чердаке, — молится, читает Теилим, учит или спит. Чем он живет, тоже никто не знал и не интересовался этим. Он ни у кого ничего не просил. За чужим столом он никогда не кушал, и никто его не приглашал к своему столу даже в субботние и праздничные дни. А было это, по-видимому, потому, что он вообще избегал людей и находился больше на чердаке, чем в синагоге среди молящихся. К тому еще Ошер-Ионатан никогда ни с кем не разговаривал. Если кто-либо к нему обращался, он смотрел на него с удивлением и тут же отворачивался, ни словом не обмолвясь. Сомневались даже, не немой ли он. Конечно же он был молчальником, но, как предполагали, не по какой-либо особой причине, а потому только, что он был придурковатым, умалишенным. Этот Ошер-Ионатан появился в Познани в то время, когда в еврейском мире разгорелся спор между известными в то время гаоним и р. Элияу Баал-Шемом из Вирмайзы об изучении каббалы. Познань, как и ряд других еврейских городов, был разделен на два лагеря по этому великому спору. Никому, конечно, и в голову не придаю, что этот новоприбывший Ошер-Ионатан, который сразу же забрался в синагогу и так странно вел себя, имеет какое либо отношение к этому спору, разделившему еврейство на два лагеря и подготовившему почву для будущего пути хассидизма. Этот Ошер-Ионатан слыл в глазах всех его знавших по меньшей мере ненормальным. Само собой разумеется, что когда все в городе считают его столько лет ненормальным, не придали особого значения и тому, что Ошер-Ионатан спустился с чердака и пришел на похороны пятилетнего мальчика р. Исраель-Хаима, Симхы, которого хоронили накануне субботнего дня.

122. УСЛОВИЕ ЦАДИКА

«Умалишенный» на похоронах. — Примечательное условие. — Цадик прощается.

Когда принесли трупик умершего Симхалы на кладбище, стал весь собравшийся народ у открытой могилы. Маленького покойника опустили в могилу. В то время, как все заливались слезами, оставались родители покойного спокойными. Оба, отец и мать, с большой решительностью произнесли традиционное «Б-г дал, Он и взял» и прочли «цидук адин».

— Мы надеялись, — сказали они, — что нам будет дано вести нашего ребенка когда-нибудь к венцу, но Всевышний решил, чтобы мы вели его к могиле. Да будет имя Всевышнего благословлено.

Когда услышали такие слова от отца и матери, поднялся шум в народе. Нашлись евреи, начавшие роптать на пути Господни. Как это так? Такая несправедливость по отношению к таким Б-гобоязненным людям, к родителям покойного ребенка!

Людские сердца болели.

Неожиданно сквозь толпу прорвался тогда старик р. Ошер-Ионатан, которого все считали умалишенным, и стал у открытой могилы Симхалы. Движением рук он утишил собравшихся.

— Господа! — воззвал он. — Я хочу, чтобы вы хорошенько прислушались к следующим моим словам.

Все с большим изумлением навострили уши. Никто не хотел пропустить ни единого слова старика, с которым до этого так мало считались. Очевидно, у него все же есть, что сказать.

И старый р. Ошер-Ионатан начал:

— Вот уже почти пятнадцать лет, как сатана, будь он неладен, позавидовал лавочнику р. Исраель-Хаиму. Не нравится ему то, что он ведет себя так человечно и набожно. Особенно не стерпел сатана то, что р. Исраель-Хаим так энергично отдается воспитанию маленьких детей-школьников, бережет их, как зеницу ока и следит, чтобы они вели себя, как должно. С евреем такого масштаба, как р. Исраель-Хаим, мог сатана потерять весь свой «хлеб». Еврейские добрые дела могут перевешивать все их грехи. Поэтому встал сатана перед «небесной свитой» и категорически потребовал позволить ему подвергнуть р. Исраель-Хаима испытанию. Он поставит его перед тяжелыми испытаниями, и тогда будет видно, действительно ли он так хорош и набожен, как кажется. Пусть он и его жена испытывают большие трудности по выращиванию детей, связанные с неимоверными страданиями, и тогда только можно будет судить о твердости их веры во Владыку мира и убедиться в том, придерживаются ли они еще Торы.

Р. Ошер-Ионатан на минуту остановился, чтобы перевести дух. После минутного молчания он продолжил:

— Мне 94 года. Через два месяца я умру. Я вам обещаю, что в «мире истины» я призову к суду сатану, который причинил столько страданий такой благородной чете, р. Исраель-Хаиму и его жене. Его нападки на таких честных и добрых людей были необоснованы. Я защищу р. Исраель-Хаима и его жену. Я буду настаивать, чтобы Всевышний благословил их сыном, которого Он одарит долголетием и большими способностями и который вырастет «великим во Израиле». Но я ставлю условие; чтобы сын, который у них родится, носил мое имя — Ошер-Ионатан.

Старик закончил свою речь и отошел от открытой могилы.

Народ был поражен. Вначале не знали, как отнестись к словам, услышанным из уст старика. Были это слова «умалишенного», упаси Б-же! или святого цадика, которому до этого удалось скрыть свою праведность от широкой публики? Долго смотрели все друг на друга в молчании. Р. Исраель-Хаим и его жена тоже молчали. Попросту не знали, как все это понять.

Засыпали могилу. Обездоленные родители и провожающие разошлись по домам.

Этот инцидент получил огласку в Познани. Весь город, и стар и млад, только и говорили о случившемся на кладбище. Как обычно, добавляли еще кое-что от себя к тому, что имело место на самом деле. К словам р. Ошер-Ионатана многое прибавляли. Чуть было не дошло до раздела города на два лагеря: некоторые были убеждены, что р. Ошер-Натан — скрытый цадик; были, однако, и такие, которые были иного мнения и считали, что он не больше, как умалишенный и что не следует принимать его слова всерьез. Начавшие вдруг верить в его скрытую праведность были готовы рассказывать уже о якобы сотворенных им чудесах. Говорили уже также о его большой учености в нигде и в нистар.

В то время как в городе спорили о нем, продолжал р. Ошер-Натан вести себя в жизни по-прежнему. Он жил на чердаке синагоги, проводя там дни и ночи, и ни с кем не обменивался словом, когда сходил вниз в синагогу.

Р. Исраель-Хаим и его жена были в числе тех, которые верили в слова р. Ошер-Ионатана. Были ли они действительно убеждены в этом, или им попросту хотелось верить в это, — во всяком случае, они находили утешение в обещании старика быть благословленными сыном.

С тем, чтобы, не дай Господь! не провиниться в чем-либо, а тогда не оправдаются, упаси Б-же! обещания старика, остерегались супруги вымолвить недоброе слово или совершить какую-нибудь несправедливость. С еще большим рвением, чем раньше, занимались они детьми, вдовами и сиротами и нуждающимися вообще.

Теперь р. Исраель-Хаим и его жена хотели сблизиться несколько с р. Ошер-Ионатаном. Они охотно оказывали бы ему внимание, приютили бы его у себя и содержали бы на всем готовом. Они были готовы приносить ему еду хотя бы и на чердак синагоги, где он проживал, обеспечить его постелью и всем необходимым. Но р. Ошер-Ионатан не подпустил их обоих к себе. На слова р. Исраель-Хаима он ничего не ответил. Жена р. Исраель-Хаима подстерегла его в то время, когда он сошел с чердака вниз, и разрыдалась.

— Скажите мне, р. Ошер-Ионатан, если Вы уже действительно пообещали мне сына, как мне вести себя, когда забеременею, и как воспитывать ребенка, которого должна рожать?

Р. Ошер-Ионатан отвернулся и ушел, как если бы он совсем и не слышал ее вопроса.

Присутствовавшие при этом посторонние люди пытались на этом основании доказать, что старик действительно не более, чем умалишенный.

Наступил месяц а в. В одно утро после молитвы, до того, как молящиеся разошлись из синагоги, поднялся р. Ошер-Ионатан на амвон и голосом, звучавшим так, будто у него для всех радостная весть, сказал: — Господа, сегодня я вас оставляю. Простите мне все, если я задел чью либо честь или причинил кому-либо неприятность. Хочу также поблагодарить старост и прихожан синагоги, разрешивших мне столько лет находиться здесь.

Покончив с этим, он сошел с амвона. Многие думали, что старик решил оставить Познань. Возможно, он имел в виду перебраться в другой город.

Из синагоги пошел р. Ошер-Ионатан в ближайшую лавку и купил три свечи. Затем он принес боченок и наполнил его водой. Покончив и с этим, он начал молиться раннюю минху. Молился он очень сосредоточенно, но видно было что молится он радостно, без тени печали. После минха он попросил одного из находившихся в синагоге евреев, изучавших Тору, пойти в правление «Святого братства» и сообщить старосте, что он, Ошер-Ионатан агонизирует, а потому пусть гробовщик поспешит к нему, чтобы не опоздать к моменту его кончины.

Посланный спешно пошел выполнить поручение. Между тем р. Ошер-Ионатан, будучи в полном сознании, обратился к другому еврею тут же в синагоге и наказал ему зажечь все три свечи, которые он только что купил, и поставить у его изголовья после кончины. Он наказал также, чтобы сразу же после кончины его уложили на полу, одну свечу поставили у самого изголовья, а остальные две — одну справа, другую слева. В синагоге находилось в это время много молодых людей, занимавшихся изучением Торы. Когда они увидели и услышали, как р. Ошер-Ионатан занимается собственными похоронами, напал на них большой страх. Такое они еще никогда не слышали и не видели. Что-то казалось им здесь не все гладко. Не показывает ли уже одно это, что р. Ошер-Ионатан не в полном своем уме? По всем внешним признакам он был совершенно здоров. Не было похоже, что он был при смерти.

— Что Вы говорите все о смерти? — спросили его перепуганные молодые люди.

— Прошу вас, не уговаривайте меня, — упрашивал их старик. — Нельзя терять ни минуты. Делайте то, что я вас прошу, а когда вы исполните все мои просьбы, у меня останется время только на то, чтобы благословить вас перед тем, как оставить вас навсегда.

Сказав все это, р. Ошер-Ионатан больше ничего не говорил и начал читать покаянную молитву. Он читал молитву четко, каждое слово выходило из его уст, как высеченное.

Юноши в синагоге были перепуганы насмерть, но никто уже не задавал старику вопросов. Они выполнили все просьбы старика.

Прошел час, и явилось несколько человек из «Святого братства». Р. Ошер-Ионатан вытянулся на скамье и попросил, чтобы ему подали мешок, в котором он хранил свои вещи. Он сам вынул из мешка готовый саван и подал его одному из членов «Святого братства». Затем он вновь сунул руку в мешок и вынул оттуда сверток; он его развязал и достал три золотые монеты.

— Это отдай старосте «Святого братства», — сказал он, — пусть это будет платой за мою могилу и на расходы по похоронам. Могилу, продолжал он, выройте у ограды на северной стороне кладбища. Там земля скалистая и трудно рыть могилу. Поэтому земля там дешевле, и моя могила обойдется не так дорого. Я хочу лежать отдельно, сказал он, не могу переносить запах мертвецов… Остальную часть моих денег раздайте на цедака.

Р. Ошер-Ионатан сложил свою одежду и попросил отослать ее его родным в Прагу. Он просил также напомнить р. Исраель-Хаиму и его жене их обещание назвать будущего их сына его именем.

Затем он попросил прощение у всех евреев Познани и, благословляя всех, выразил желание, чтобы сразу же после кончины обмыли его заготовленной им водой и в тот же день похоронили. После этого он громко прочел «Шема Исраель, ашем элокейну, ашем эхад» и испустил дух с легкой улыбкой на устах.

123. ВУНДЕРКИНД

Имя по цадику. — Вундеркинд. — Радость родителей.

Известие о том, что р. Ошер-Ионатан скончался и рассказ о том, как это произошло, — что он сам сделал все приготовления к своей кончине и в точности наказал, как его хоронить, — молниеносно обошли Познань.

Теперь никто уже не утверждал, что старик был умалишенным, упаси Б-же! Все были уже убеждены, что имели дело со скрытым цадиком, не пожелавшим пользоваться ничьими услугами и даже, чтобы его чтили за его праведность.

Поскольку он наказал, чтобы его похоронили в тот же день без промедления, знал весь город, что похороны состоятся сразу же, и никому не хотелось пропустить возможность присутствовать на похоронах такого цадика. Лавочники тут же начали закрывать свои лавки, а ремесленники прекратили работу. Меламеды распустили школьников. Женщины отложили все домашние работы в сторону. Стар и млад потянулись к синагоге, в которой скончался старый цадик.

Наказ р. Ошер-Ионатана перед кончиной напомнить р. Исраель-Хаиму и его жене об условии, которое он им поставил, освежил в памяти всех заявление старика на кладбище во время похорон пятилетнего сыночка р. Исраель-Хаима, Сиадхелы, что супруги будут благословлены другим сыном, который будет жить долго, при условии, что они назовут сына его именем — Ошер-Ионатаном. Многие уже забыли об этом или просто махнули на это рукой, как на слова человека, который не в своем уме.

Это еще больше наэлектризовало познаньскую общину. Такому уважаемому усопшему нужно было отдать должный почет. То, что не было сделано при его жизни, следовало делать теперь после его кончины. Поэтому улицы вокруг синагоги, откуда вынесли покойника, кишели людьми. Похоже было на то, что в городе не осталось и дитяти в колыбели.

Очень опечаленные и в почетном трепете шли провожающие за катафалком. Когда похоронная процессия приблизилась к кладбищу, небо вдруг затянуло тучами. Особо тяжелыми и густыми были тучи на востоке. Показалась радуга, расцвеченная всеми своими красками. Одновременно начало греметь и небо прорезали молнии, слепившие глаза. Громы сотрясали воздух и оглушали.

Народ был потрясен. Грозные явления природы были приняты за примету, указывающую, что на небесах считаются с великим покойником и что это является встречей, устраиваемой покойнику при его переходе из одного мира в другой.

Могилу подготовили в месте, указанном покойным перед смертью. Опустили покойника в могилу и засыпали ее. Наступил момент чтения кадиш по покойнику у свежей могилы. Но кому же читать этот кадиш по цадику, если у него нет ни родных, ни знакомых. Никто из собравшихся не смел выступить и предложить для этого свои услуги.

Вдруг сквозь плотно обступившую могилу толпу протолкнулся «одноглазый столяр», как звали этого еврея в Познани. Настоящего его имени никто не знал, да никто и не интересовался знать это. Его считали в Познани чужаком. Он прибыл в город лет пятнадцать тому назад откуда-то. Поскольку он был одноглазым, — второй глаз его был закрыт, — то его называли «одноглазым столяром», и с тех пор это стало единственным его именем. Никто особо им не интересовался. Он никого не трогал и никто не трогал его.

Выдвинувшись из толпы, подошел одноглазый столяр к могиле и, не говоря ни слова, начал читать кадиш. С тех пор читал этот столяр кадиш по покойнику все одиннадцать месяцев трдура. Время от времени он подходил к амвону в молельне «Поалей-цедек», где молились ремесленники, и возглавлял молитву, как это делают обычно люди в трауре по своим близким родным. Никто его не спрашивал, что у него общего с покойником, и он сам об этом никому не говорил. Считали, что это не больше, чем случайное дело.

А между тем произошло нечто такое, что заставило всех в городе говорить о себе с большим интересом. Через несколько месяцев после кончины р. Ошер-Ионатана лавочник р. Исраель-Хаим узнал от своей жены, что она в положении. Вначале держали это супруги в секрете, чтобы не сглазить беременную. Но еще через несколько месяцев это не могло уже больше оставаться тайной. Все уже знали, что лавочница в положении, и весь город заговорил об этом. Учитывая, что это связано с благословением цадика р. Ошер-Ионатана, все с большим волнением ждали дальнейшего развития событий.

К году после кончины р. Ошер-Ионатана родила жена р. Исраель-Хаима сына. Сразу же было видно, что ребенок здоровый. Р. Исраель-Хаим тут же обеспечил, чтобы ученики хедеров пришли читать Шема у постели роженицы. На восьмой день было совершено обрезание, и новорожденного назвали Ошер-Ионатаном, по имени цадика, предсказавшего рождение ребенка. Мальчик был здоров и крепок телом. Родители были счастливы, хотя сердца их были всегда в тревоге. Они, бедные, были ведь так сильно наказаны! Кто знает, что может случиться? В то же время они все же лелеяли надежду, что исполнится благословение покойного цадика.

Когда Ошер-Ионатану исполнилось восемь лет, он выглядел двенадцатилетним мальчиком. Он обладал чистой речью и был одарен большими способностями. Когда ему исполнилось десять лет, он закончил уже свои занятия в ешиве для юношей, куда поместили его родители. Рош-ешива посоветовал отцу позволить Ошер-Ионатану заниматься самостоятельно. Вскоре начали говорить в Познани о молодом мальчике, как об иллуе. Он поражал всех своей огромной эрудицией и остротой ума.

Пришло время исполнить желание молодого иллуя уехать в большие ешивы того времени изучать Тору у крупнейших гаоним. Ешивы Польши и Литвы славились во всем еврейском мире. Ошер-Ионатан открыл свое желание отцу, и тот согласился, чтобы сын выехал знакомиться с миром ученых. При этом у р. Исраель-Хаима была еще одна мысль. Сыну должно было исполниться тринадцать лет, и в Познани готовились к его бар-мицва. Р. Исраель-Хаиму хотели оказать большие почести по случаю предстоящего торжества, а он этого не хотел. Сердце его билось тревожно, чтобы не сглазили сына. Такой удачный ребенок, — красив, здоров телесно, и столь же чудесный духовно. Весь город восхищался его ученостью. О величии Ошер-Ионатана в Торе говорили уже не только в Познани, но и в ряде других городов и местечек. Слух о нём достиг уже и другие страны.

В один прекрасный день узнали в Познани с удивлением, что иллуй Ошер-Ионатан оставил город, и никто не знал куда он отправился. Когда спрашивали родителей, куда уехал их сын, они отвечали, что сами не знают. Он отправился искать место, где можно изучать Тору; некоторое время он будет вообще «справлять галут», как это было принято в те времена.

Шесть лет он «справлял галут». За это время он побывал в разных ешивах. Он провел время в известных тогда ешивах Праги, Кракова, Люблина и Бреста. Он посетил также гаоним Германии и Франции. По истечении шести лет вернулся Ошер-Ионатан в Познань к родителям. Его отец р. Исраель-Хаим сосватал его с дочерью одного из больших богачей города. Тесть обязался содержать супругов неопределенное время с тем, чтобы гениальный молодой зять мог целиком отдаваться изучению Торы.

Теперь весь город называл уже молодого иллуя «рабби» Ошер-Ионатан. Его почитали так, как подобает гаону.

На десять лет замкнулся молодой гаон в бет-амидраше, построенном для него его тестем вблизи его дома. Все эти годы изучал р. Ошер-Ионатан Тору днями и ночами. Время от времени Он подпускал к себе кого либо из молодых гаоним и постарше, пожелавших беседовать с ним по вопросам Торы. Многие же приходили к нему за разрешением непонятных мест в Талмуде и ряда других общих вопросов.

Один недостаток выявился у р. Ошер-Ионатана, — он смотрел сверху вниз на всех великих талмудистов того времени и отзывался о них с неуважением. Он считал себя больше всех эрудированным в Талмуде и обладающим более острым умом. Многие думали, что так оно и есть, ибо знаниям р. Ошер-Ионатана не было предела. Способностью воспринимать научный материал и памятью он превзошел всех, не имел себе в этом равных. Он помнил все, что учил, слышал и видел с двухлетнего возраста. Он помнил даже, как р. Иосеф-Исраель — цимбалист (как звали этого еврея в Познани), живший по соседству с отцом, читал ему стихи из Танаха, а часто и целые главы, а он, маленький Ошер-Ионатан, повторял их вслед за ним наизусть. Вот тогда и начали говорить о нём в Познани с большим восторгом и предсказывали ему, что он вырастет «великим человеком во Израиле». Р. Иосеф-Исраель был также в своем роде редкостным человеком. Хотя его звали «цимбалистом», он все же профессиональным музыкантом не был. Это имя ему просвоили в Познани за то, что он изумительно хорошо играл на цимбалах, проявляя это свое умение только на свадьбах, чтобы веселить жениха и невесту. Вообще-то держался он отчужденно от людей, но, когда дело касалось свадьбы, он становился там человеком общительным. По специальности он был золотых дел мастером и не простым мастером', а таким, который отличался изумительно красивыми украшениями, им изготовленными, особенно — золотой и серебряной посудой, на которой он выгравировывал всякие чудесные картины. Этс ремесло он изучил у своего отца, который был не меньше сына знаменит своей искусной работой по золоту и серебру. Насколько велик он был как золотых дел мастер, настолько же он был велик и в Торе. Он знал Танах наизусть, а также и все шесть томов Мишнайот и несколько масехтот Гемары. Сидя за работой над золотыми и серебряными вещами, он изучал Тору наизусть. Понятно, что чем больше он заучивал наизусть, тем больше он знал.

Заметив, как велика память малютки Ошер-Ионатана, читал ему р. Иосеф-Исраель часто стихи и главы из Танаха, а мальчик сразу же заглатывал все это и никогда больше не забывал.

Находясь на иждивени своего богатого тестя, приобрел р. Ошер-Ионатан много книг и рукописей по всем областям Торы. Стоило ему только заглянуть в них и он их уже запоминал навсегда.

124. УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИКИ

Способный глава общины, не пугается. Еврейская делегация. — р. Моше.

Гению молодого р. Ошер-Ионатана не было границ. Каждый год в день кануна праздника Шавуот он заканчивал оба Талмуда — Вавилонский и Иерусалимский. К этому "он еще заглатывал немало и другой литературы.

Р. Ошер-Ионатан принадлежал к той группе ученых, которые были против системы каббалистов. По совету познаньских обывателей-талмудистов, у которых были сыновья для обучения, открыл р. Ошер-Ионатан ешиву для отличившихся в учебе юношей и читал им лекции. Одним из его учеников оказался знакомый нам р. Моше, будущий глава познаньской еврейской общины, дедушка р. Баруха, отца основателя Хабада. Следуя системе своего учителя, стал р. Моше тоже противником каббалы. Но это ему не помешало породниться в дальнейшем с р. Барухом-Батланом, который был открытым последователем р. Иоела Баал-Шема из Замоща. Р. Моше сосватал своего ученого сына р. Шнеур-Залмана с ученой дочерью р. Баруха, — Рахелью. Как это случилось, — об этом расскажем ниже, а пока стоит отметить, что как и его учитель р. Ошер-Ионатан, «проглатывал» также его ученик р. Моше все, что он изучал, а изучал он не только Тору, но и светские науки. Он знал также, как упомянуто выше, несколько языков, что очень помогло ему играть большую роль в еврейской жизни того времени.

Когда р. Моше был избран главой познаньской общины, ему было всего 35 лет. Он сразу же показал свои большие способности на таком важном и ответственном посту, особенно в части умения противостоять священникам-юдофобам, постоянно изыскивавшим всякие способы вредить евреям, не останавливаясь и перед постыдными наветами и ложными вымыслами.

Благодаря своей импозантной внешности и большим знаниям был р. Моше любим и уважаем не только евреями, но и среди неевреев. По его личным крупным финансовым делам и делам общины ему приходилось соприкасаться с большими вельможами и высокими духовными лицами. Все оказывали ему большой почет. Он всех очаровывал. Даже антисемиты уважали его.

Р. Моше приходилось также совершать поездки во многие страны, как-то: в Италию, Германию и Польшу. Благодаря этому он стал человеком широкого, мирового диапазона с разносторонними знаниями народов и стран. Люди, беседовавшие с ним, восторгались неисчерпаемым источником его знаний.

Насколько велики были его знания, настолько велика была его скромность. Он был человеком редких душевных качеств.

Благодаря его поездкам в различные страны, где он приходил в соприкосновение с великими людьми, евреями и неевреями, стал р. Моще знаменит всюду. Можно сказать, что его знали заграницей больше, чем в его родном городе; из-за его скромности и непритязательности многие в Познани не представляли себе, что он настолько переполнен через край знаниями Торы и мирских наук.

Пришло время, и весь город услышал об одном из подвигов р. Моше, поразившего всех познаньцев. Это случилось в то время, когда один из высокопоставленных католических священников решил померяться силами с евреями. Этот священник был большим антисемитом. Он держал себя очень вызывающе, потому что он был родственником тогдашнего папы римского. Он вообще имел в виду не столько вредить евреям, сколько поживиться на их счет. Он знал, что стоит только тронуть евреев и показать им, что хотят им вредить, как они тут же ударяются в панику и сразу являются со взятками, чтобы закрыть рты своим врагам. Этот священник знал хорошо, что в познаньской общине имеется наготове специальный фонд для таких случаев, предназначенный, чтобы «подмазать» антисемитов, когда они намереваются вредить евреям. Священник не знал, что с тех пор, как р. Моше стал главой общины, он упразднил этот фонд и употребил его с согласия «семи общественных деятелей города» совсем на другую цель, — обучать еврейских детей ремеслам. Но священника вообще не беспокоило, имеются в фонде средства или отсутствуют; он ожидал, что когда евреев прижмут, то они уж деньги достанут из того или иного источника.

Так или иначе, но как только глава общины узнал, что собираются тучи над головами евреев и что виною этому священник-юдофоб, он сообщил главному католическому духовнику, что еврейская община назначила спецаиальную делегацию во главе с ним, р. Моше, чтобы навестить священников и переговорить с ними. Р. Моше просил назначить время для приема делегации и беседы с нею. К этому времени уже стало известно, что священники не только намереваются выступить против евреев, но что у них уже имеется очередной вымысел для готового уже обвинения.

Уже одно обращение р. Моше к священникам с письменным требованием принять еврейскую делегацию было совершенно беспрецедентным и указывало на нечто новое в отношениях между евреями и католическим духовенством, что поразило священников. Если бы это случилось раньше, то перво-наперво от евреев попало бы священникам что-нибудь на руки. И это было бы сделано тихо, без шума, лишь бы закрыть рты юдофобам.

А тут получилось нечто бесподобное. Поступило формальное письмо от главы общины, — письмо, написанное на отличном польском языке, — с требованием принять еврейскую делегацию, как будто речь идет о какой-то сделке с евреями или о разборе претензии с их стороны. Но глава духовенства посоветовал своим приближенным сделать вид, что ничего особенного не случилось, удовлетворить просьбу главы общины и назначить время для появления делегации перед священниками. И уж если принимать еврейскую делегацию, то делать это с должной помпой — в ближайшем дворце около старого кафедрала в присутствии многочисленных священников и приглашенных гостей из высокопоставленной церковной аристократии. Во-первых, евреям следовало видеть, что им есть перед кем держать себя респектабельно, а затем желала церковь вообще показать свой блеск, как и свою милость, соблаговолив выслушать даже «низких» евреев. Когда наступил день и час приема еврейской делегации, явился во дворец глава общины р. Моше с двумя другими членами правления общины. Их приняли с почетом, показав этим, что даже с евреями священники обходятся якобы вежливо и корректно.

Еврейских представителей усадили на почетные места, после чего один из священников-распорядителей обратился к присутствующим со словами:

— Вам, конечно, знаком великий грех, совершенный евреями против нашей веры. Изображение Христа было сорвано с креста в центре города и швырнуто в кучу мусора. Такое скандальное дело не имело еще места в нашем городе. Этого нельзя и не должно простить.

На это обвинение ответил р. Моше следующим образом:

— Мы, конечно, слышали о случившемся с одним из крестов. Христианская святыня была действительно повреждена и брошена в мусор. Но никто из нас не знает и не доказал, что это совершено евреем. Мы поэтому и явились сюда, чтобы узнать, на каком основании распустили антисемиты слух, что это сделали евреи, в то время как всем известно, что евреи остерегаются осквернять святыни других религий.

Р. Моше говорил ясно, твердо и уверенно. Таких речей никогда еще не слышали юдофобы от еврея. Их поразила также беглость, с которой р. Моше говорил с ними на их собственном языке. Р. Моше был не просто евреем, а таким, который производит своей речью глубокое впечатление! В течение нескольких минут сидели священники и гости безмолвные, как бы пораженные громом. Взоры всех были обращены к р. Моше.

Вдруг поднялся с места один из младших священников. Лицо его горело от гнева, а глаза были налиты кровью. Он весь клокотал от ярости.

— Какое нужно еще доказательство тому постыдному делу, совершенному евреями? Это просто нахальство со стороны этого квази руководителя евреев явиться сюда и заявлять, что не евреи виноваты в этом поступке и потому им нет нужды искупить его надлежащей суммой денег! Больше того, — он смеет еще требовать от нас доказательство виновности евреев, как будто тот факт, что наша святыня валяется в отбросах и грязи ему недостаточен. Такое нахальство могут проявить только евреи, которые распяли нашего бога!

Оба члена делегации, сопровождавшие р. Моше, были потрясены. Они представили себе, что такой взрыв негодования со стороны молодого священника может зажечь жестокое пламя ненависти у всех собравшихся, и это может плохо кончиться для евреев.

Что касается р. Моше, то он остался спокойным. Легкая ироническая усмешка появилась на его губах. Он оставался спокойным и тогда, когда остальные священники действительно начали выказывать признаки возбуждения в результате бурного выступления молодого священника. Они начали говорить, что евреи действительно могут оказаться людьми опасными. Вскоре евреи нападут на церкви и осквернят христианские святыни. Тогда поднялся р. Моше во весь свой рост и звонким голосом крикнул:

— Тише, дикари! Что за шум вы здесь подняли!

Твердость и решительность его слов и звучность его голоса нагнали какую-то оторопь на священников, и они замолчали.

Теперь говорил р. Моше, обращаясь к руководителю священников, который как сказано, был родственником папы и потому единственным среди присутствующих, знавшим итальянский язык. Глава общины обратился к нему на ясном и беглом итальянском языке:

— Позор тому, кто отправляется на охоту и не умеет сдерживать своих псов. Я знаю, что здесь имеется в виду выжать у нас побольше денег. Но я хочу сообщить здесь, что мы не попытаемся подкупать кого-либо, потому что обвинение ложное. Евреи ничего общего не имеют с этим преступлением, приписываемым нам юдофобами.

125. ГОРДЫЙ ЕВРЕЙ

Ненависть гоев. — Действительный виновник, Инакомыслящие семьи сближаются благодаря их детям.

Р. Моше, глава познаньской общины, хотел, как видно, отделаться тем, что категорически отрицал преступление, приписываемое священниками евреям, — осквернение креста и изображения их бога. Он предполагал, что после того, как священники убедятся, что они не могут выжать деньги у евреев, как он им заявил, они сами откажутся от бессмысленного и недоказанного обвинения евреев в осквернении христианской святыни.

Для того, чтобы священники не ошиблись в нем и убедились, что в лице р. Моше они имеют перед собой гордого еврея, умеющего настоять на своих правах, еврея, который не даст себя запугать ложными небылицами, дал глава общины понять священникам, что на все денежные суммы, выжатые когда-то юдофобами у евреев под страхом возведения на них кровавых небылиц, имеются письменные свидетельства, и что эти документы находятся в верных руках вне Познани. Это должно было служить предупреждением священникам в том, что, если понадобится, то эти письменные доказательства будут представлены куда следует, и тогда священники будут уличены и пригвождены к позорному столбу как взяточники, измышляющие небылицы о евреях, чтобы заполучить у них деньги.

Но здесь р. Моше промахнулся. Наглость священников была достаточно велика, чтобы осмелиться не обращать внимания на предупреждение главы общины. Молоденький священник, который еще раньше разразился гневом, опять подскочил. Он начал истерически забрасывать евреев грязью.

— Еврейская наглость позволяет им делать вид совершенной невинности, — гремел оч. — Нет другого выхода, как только действительно показать евреям, «кто из нас старше». Нужно напасть на них, бить их и силой отнять у них все их добро. Другого языка они не понимают!

И размахивая кулаками в направлении еврейской делегации, он в дикой ярости кричал:

— Ваши головы полетят первыми, когда богобоязненные христиане станут мстить за безобразия, совершенные евреями против наших святынь!

Молодой священник подстрекнул своей дикой ненавистью других священников, чтобы и они запугивали еврейских делегатов.

— Вас всех вырежут, как овец! — кричали все хором. — От ваших домов не останется камня на камне!

И для того, чтобы показать представителям общины, что это не пустые слова угрозы, начали священники поносить их и проклинать, крича:

— Вон сразу же отсюда, если не хотите стать первыми жертвами нашего гнева!

Некоторые священники помоложе начали уже приближаться к делегатам с поднятыми кулаками, готовые напасть на них.

Дело дошло до того, что, казалось, на представителей общины вот-вот будет совершено нападение. Но тут вмешался старший священник и удержал подстрекаемых молодых священников. Он начал даже строго выговаривать им за их недостойное поведение, за то, что они показали такой плохой пример необузданности.

Это дало возможность р. Моше вновь заставить слушать себя.

— Мы пришли сюда не дискутировать по религиозным вопросам, — сказал он твердым голосом. — Между прочим, я имел уже случай объяснить одному из кардиналов в Риме, с которым у меня был диспут, что физической силой нельзя переубеждать верующего; это можно сделать только знанием и умом. Со мною сам папа согласился.

Эти слова, правильнось которых признали сами священники, произвели на них глубокое впечатление.

Р. Моше продолжал:

— Не хочу повторять, что оскорбление святынь других религий противоречит убеждению евреев. Разрешите мне только сказать то, что имеет отношение к упомянутому мною раньше, я именно: что присутствовавший на диспуте папа, считавший, что я был прав, протянул мне по окончании диспута с кардиналом свою руку и обещал мне свою защиту, где бы я ни был.

Для подтверждения своих слов вынул р. Моше из кармана письмо и подал его старшему священнику. Письмо было написано кардиналом от имени папы. В письме папа очень хвалил р. Моше за его ум и знания, проявленные им при защите своей веры.

Священники были поражены. Перед ними оказался не простой еврей.

— Я имею теперь в виду поехать в Рим, — сказал р. Моше, — и обратиться прямо к папе с просьбой положить конец всем вымыслам, возводимым постоянно на евреев в Польше и Богемии.

После короткого молчания р. Моше добавил:

— Если вы хотите судить действительного осквернителя креста и изображения вашего бога, так вот он, этот преступник, перед вами! — при этом указал р. Моше на молодого священника, который так кипятился в своей необузданной ненависти к евреям. — Вот он! Судите его!

Этим р. Моше закончил свое выступление, после чего он попрощался со старшим священником и вышел из зала в сопровождении остальных двух членов правления общины.

По выходе из дворца взял р. Моше слово от обоих провожающих никому не рассказывать о том, что только что произошло. Прошло несколько дней, и все затихло. Гоим больше не заговаривали о том, что евреи осквернили их святыню и евреям нечего было больше чего-либо опасаться.

Евреи Познани были приятно поражены. Им очень хотелось узнать, что именно произошло во дворце, но члены делегации ни слова не говорили об этом. Было известно только, что благодаря гордому поведению р. Моше и его решительности евреи Познани избежали большой беды.

Р. Моше и его жена Сарра имели трех сыновей и одну дочь. Старше всех была дочь Фрейда. Старшим сыном был Авраам, вторым — Яаков и самым младшим — Шнеур-Залман.

К сыновьям были приставлены лучшие учителя, которые насыщали своих учеников Торой и знаниями; дочь же, Фрейду, обучали только чтению, умению молиться и прочесть главу из Теилима. Это соответствовало принципу р. Моше — девушек обучать Торе не следует. Как нам уже известно, этот принцип противоречил установке в этой части нистарим и каббалистов.

Р. Моше был воспитан в духе противников каббалы. Такими "же он воспитывал и своих сыновей. Но с течением времени положение в Познани значительно изменилось. В городе умножилось число последователей р. Иоела, Баал-Шема из Замоща. В этом отношении большое влияние оказал р. Барух-Батлан, который, несмотря на прозвище «Батлан», совсем не был им. Он был великим ученым в области Торы и помимо этого крупным коммерсантом. Во многом он был подобен р. Моше.

Как бы отрицательно ни относился р. Моше к последователям р. Иоела Баал-Шема, он уважал все же р. Баруха, а это ослабляло его противодействие нистарам и каббалистам. Он следил, однако, за тем, чтобы его сыновья не водились со сторонниками каббалы.

И все же, как бы строго ни следил р. Моше за своими детьми, чтобы они не подпали под влияние каббалистов, он все же не смог уберечь их от сближения с двумя юношами-однолетками, которые клонились к системе каббалистов.

Одним из них был Биньямин, собственный сын р. Баруха, а другим был Кадиш, сирота каббалиста р. Давида, брата р. Баруха-Батлана. Оба юноши были одарены редкими способностями и пользовались известностью в Познани. Было бы совершенно непонятно со стороны р. Моше, который так уважал людей Торы, если бы он не позволил своим сыновьям общаться с Биньямином и Кадишом. Были, впрочем, и другие причины, связавшие такие различные по своему образу жизни семьи, — семью р. Моше и семью р. Баруха.

Жена р. Моше, Сарра, была большой филантропкой. Особенно занималась она поддержкой людей обедневших и вообще бедноты. Для того, чтобы знать, кто находится в стесненном положении и кто нуждается в помощи, дружила Сарра с теми, у кого был доступ к бедным людям еврейской общины. Особенно сблизилась Сарра с матерью Кадиша, вдовой Цивьей, несмотря на то, что ее покойный муж слыл каббалистом и последователем р. Иоела Баал-Шема. У Цивьи была уже своя пошивочная мастерская, приносившая ей хорошие доходы. Как портниха, Цивья общалась с десятками женщин и всегда знала, какие семьи особо нуждаются в матермальной помощи. Для Сарры Цивья была находкой. Помимо всего Цивья была и ученой, и праведницей, так что обе женщины стали очень близкими подругами. Понятно, что каждая из них знала все, что делается у другой. Сарра знала все и о единственном одаренном сыне Цивьи, о Кадише, а Цивья — о единственной дочери Сарры, Фрейдели. Помимо этого склонялась сама Фрейдель к путям каббалистов и нистаров. Несмотря на то, что она была дочерью богача, она все же решила изучать специальность, шитье, поскольку Тору изучать ей не позволяли. В то время открыла Познаньcкая община, возглавляемая р. Моше, школу для обучения бедных девушек ремеслам, чтобы обеспечить их будущность, Фрейдель тоже решила приобрести специальность. Ни отец и ни мать не возражали против этого; во многих же почтенных семьях считали, что это ниже их достоинства. Однако, следуя примеру Фрейдели начали изучать ремесла, особенно — шитье, также и дочери других богатых и почтенных семей. Благодаря своей специальности портнихи сблизилась позже Фрейдель со вдовой Цивьей, хозяйкой пошивочной мастерской. Фрейдель имела возможность подружиться также с дочерью р. Баруха-Батлана, Рахелью.

Как дочь последователя системы каббалистов, была Рахель ученой. Р. Барух-Батлан был как раз того мнения, — мнения всех каббалистов и нистаров, — что можно и должно обучать Торе также и девушек. И Рахель, обладавшая редкостными способностями, выросла ученой. Но у нее была и специальность, и, таким образом, она сошлась с малограмотной, почти безграмотной Фрейделью.

Вот так сблизили дети обе семьи, — семью р. Моше и семью р. Баруха-Батлана, несмотря на то, что эти семьи принадлежали к так называемым двум противоположным лагерям.

Провидение уже определило, чтобы Рахель вышла позже замуж за Шнеур-Залмана, а Фрейдель — за Кадиша. Обе семьи, такие далекие по духу одна от другой, породнились все же. Но р. Моше так и остался противником каббалы..

126. ДВА СВАТОВСТВА

Прилежность р. Иоиа-Шемуеля. — Кадиш побеждает. — Р. Моше выбирает себе в зятья лучшего юношу. — Примечательное сватовство р. Баруха-Батлана.

В то время заболел старый гаон р. Иона-Шемуель — паруш. Об этом шли разговоры по всей Познани, ибо этот гениальный паруш был хорошо известен в городе и всеми любим. Р. Иона-Шемуель — паруш был другом гаона р. Ошер-Ионатана, учителя главы познаньской общины, р. Моше. Р. Иона-Шемуель не был наделен от природы хорошими способностями, которыми он мог бы отличиться. Но зато он обладал исключительной прилежностью, в этом не было ему равного. С самого детства он днем и ночью занимался Торой. Он никогда не разговаривал на мирские темы и ни единой минуты не терял напрасно. Его начали называть «парушом» уже в те дни, когда он был еще совсем маленьким мальчиком. На старости лет он совсем оставил свой дом и перебрался жить в синагогу на Португальской улице, на которой проживал также р. Барух-Батлан. Эту синагогу р. Иона-Шемуель уже больше не оставил.

Когда он заболел и не мог больше держаться на ногах, захотели забрать его в какой-нибудь дом и обеспечить постелью и уходом. Но он от этого отказался. Он лежал на скамье в одном из боковых помещений синагоги, и его обслуживали юноши, изучавшие Тору в этой синагоге.

Лежа вытянувшись на скамье, не переставал больной р. Иона-Шемуель учить. Понемногу он, однако, так ослаб, что не мог уже учить с обычным прилежанием. Он очень страдал оттого, что ему приходится тратить попусту столько драгоценного времени. Тогда он попросил одного из ученых юношей, занимавшихся в синагоге, присесть к нему и заниматься около него, чтобы быть ему хотя бы в пределах «четырех локтей алахи».

Среди занимавшихся учебой в этой синагоге были также и эти два юноши: Кадиш, сын Цивьи, и Биньямин, сын р. Баруха-Батлана. Юноши занимались у ложа больного поочередно, у каждого из них было дежурство. Так что больной паруш мог всегда прислушиваться к тому, как изучалась Тора. Больной не довольствовался, однако, только тем, что слушал, как другие учат, а следил за изучаемым материалом, и всегда у него находилось что-нибудь новое, свое, чтобы поделиться этим с ухаживающими за ним юношами. Он повторял все те возражения и ответы на них, которые он когда-то слышал от своих учителей, и слушавшая его молодежь таяла от наслаждения. Весьма часто посещали паруша высокие гости, в том числе и глава общины р. Моше. Больной услаждал их своими новеллами в области Торы, в то время как юноши сидели около него и занимались.

Однажды, когда р. Моше пришел проведать больного паруша, он заметил, что больной очень взволнован. Он в то время дискутировал с одним из ученых юношей, а вокруг них стояли остальные учащиеся и прислушивались к спору. Р. Моше сильно заинтересовался происходящим и начал тоже прислушиваться к диспуту. Больной поразил всех своей огромной эрудицией и остротой суждения. Молодой человек, с которым дискутировал больной паруш, это и был Кадиш. Три часа продолжалась научная борьба Кадиша с парушом р. Иона-Шемуелем. Были втянуты в этот диспут по вопросам Торы также р. Моше и другие талмудисты, пришедшие проведать больного. Наконец, все должны были признать, что победителем вышел молодой Кадиш.

Р. Моше до этого не знал Кадиша. Юноше было тогда всего девятнадцать лет. Р. Моше внимательно оглядел Кадиша и был очень удивлен. У такого молоденького студента он не рассчитывал обнаружить такую большую эрудицию и остроту суждения, позволившие ему превзойти такого гаона, как этот паруш. Особенно поразило р. Моше то, что Кадиш держал себя совсем спокойно и говорил очень обдуманно и сдержанно. Выйдя победителем в споре, он не выказал своего превосходства ни в малейшей степени. Он вернулся на свое место к открытой Гемаре и снова углубился в учебу, как будто не произошло ничего особенного.

Р. Моше сильно заинтересовался юношей. Он спросил, кто он, и ему сказали, что его имя Кадиш, что он сирота н что он является племянником р. Баруха-Батлана.

Через несколько дней р. Моше вновь пришел проведать паруша. Р. Иона-Шемуель уж очень ослаб. С трудом мог он принимать участие в разборе материала, изучаемого юношами у его ложа. У р. Моше был теперь новый интерес в этой синагоге. Он разыскал Кадиша, который сидел за открытой книгой, но не один. Он занимался вместе со своим двоюродном братом Биньямином, сыном р. Баруха-Батлана. Они обсуждали известную талмудическую тему. Р. Моше вмешался в их диспут. Оба юноши очень ему понравились. Р. Моше приходил в синагогу еще несколько раз и каждый раз беседовал по вопросам Торы с обоими молодыми учеными — с Кадишом и с Биньямином. Было ясно, что он очень интересуется ими.

Однажды завел р. Моше разговор со своей женой Саррой. Подошло уже время подумать о сватовстве единственной их дочери Фрейдели. У р. Моше были теперь два кандидата в женихи дочери — Кадиш и Биньямин. Оба очень ему нравились, но от Биньямина что-то «отпугивало» р. Моше. Он был ведь сыном р. Баруха-Батлана, которого он хорошо знал и очень ценил, ибо он олицетворял собою «единство Торы и величия». Но р. Барух был последователем р. Иоела Баал-Шема из Замоща, а р. Моше не почитал его за Баал-Шема. Он вообще был против путей каббалы. Выдать свою дочь за сына того, с кем он согласен?

Другое дело Кадиш. Верно, его отцом был р. Давид, один из поселенцев колонии каббалистов «Эрец Ахаим». Р. Давид был братом р. Баруха. Он тоже следовал путем каббалы, но он в этом не зашел так далеко, как его брат р. Барух. Поэтому был р. Моше того мнения, что лучше бы ему иметь зятем Кадиша. Р. Моше знал, что Кадиш тоже клонится к каббале, но он считал, что он вылеплен из такой глины, что, когда он сядет за его, р. Моше, стол и будет находиться в его окружении, то он изменится.

Жена его Сарра согласилась с мужем. Она подтвердила, что здает хорошо мать Кадиша, портниху Цивью. Она настоящая праведница.

— Не думай только, муж мой, — сообщила Сарра р. Моше, — что он будет находиться на твоем иждивении и ты поэтому сумеешь повлиять на него. Я узнала от его матери, что у этого юноши свой особый путь в жизни. Он никогда не оставит свою мать, вдову. Кстати, следует тебе знать, что Цивья хорошо зарабатывает шитьем и сама не захочет отпустить сына от себя.

Это сообщение жены не поколебало решение р. Моше. Прошло несколько месяцев, и р. Моше с Саррой породнились с Цивьей. Справили помолвки единственной дочери р. Моше и Сарры, Фрейдели, с единственным сыном Цивьи, Кадишом. Р. Моше пообещал большое приданое, я было решено, что молодожены будут жить вместе с Цивьей; вместо обеспечения их средствами на жизнь натурой, выплатил им р. Моше большую сумму денег, которая могла покрыть все расходы молодых супругов на много лет вперед.

Фрейдель, умевшая шить, помогала после свадьбы своей свекрови по мастерской. Кадиш же продолжал изучать Тору. Некоторое время занимался Кадиш совместно со своим другом, двоюродным братом Биньямином. Но пришло время им расставаться. Наступило и для Биньямина время жениться.

Многие думали, что для своего сына найдет р. Барух-Батлан невесть какую невесту. Шутка ли, такай богач и великий ученый, а сам жених такой удачный! ему подобает невеста, которая была бы, как говорится, и Б-гу и людям. Сваты «обивали пороги». Они являлись к р. Баруху-Батлану издалека, ибо слух о Биньямине распространился далеко. Но р. Барух отказался от всех сделанных ему предложений. Прежде всего он хотел знать, что скажет на это его ребе р. Иоел Баал-Шем из Замоща. Он специально по этому поводу совершил туда поездку, и по совету р. Иоела породнился с меламедом р. Аароном.

Р. Аарон, бедный меламед, имел дочь. Она-то и была предназначена Баал-Шемом быть суженой Биньямина. Единственное, что удалось узнаеть об этом примечательном сватовстве, это, что р. Аарон является также последователем Баал-Шема.

Когда в Познани стало известно, что р. Барух-Батлан породнился с меламедом р. Аароном, город взбудоражился. Такое случается не очень уж часто. Такие знатные люди, как р. Барух, не роднятся с бедными меламедами!

Р. Аарон слыл одним из очень хороших меламедов, но и за свою педагогическую работу он едва получал столько, сколько получал бы за это другой на его месте. Он имел бы своими учениками одних только сынков богачей, которые хорошо платили бы ему. Весь город знал, что р. Аарон очень хороший педагог, который не только умеет внедрять в своих учеников знания Торы, но умеет также развивать у них хорошие душевные качества. Однако р. Аарон предпочитал обучать детей бедняков, еле оплачивавших его труд. К этим ученикам он присоединял детей более зажиточных родителей, плативших ему все же весьма скромную плату за обучение. И только если у него имелось место еще для одного-двух учеников, он соглашался заполнять эти места детьми богатых родителей. Легко себе представить, что бедность р. Аарона была велика. Если бы не его жена, помогавшая мужу вести хозяйство, подрабатывая как повивальная бабка, как кухарка на свадьбах и т. п., то они буквально голодали бы. Помимо этого, много горя доставляло р. Аарону и его жене воспитание собственных детей.

Все их дети умирали. Осталась в живых одна единственная дочь.

Р. Аарон был по природе скромным человеком. С самого детства он приучил себя держаться униженно и незаметно. Единственным его занятием в мире сем, казалось, было обучать детей Торе и готовить их жить по Торе и заниматься добрыми делами. Его скромность и униженность были столь велики, что даже после того, как узнали, что его дочь так счастливо сосватана и со всех сторон посыпались на него поздравления, он холодно и спокойно, с опущенной головой, отвечал на поздравления, как будто ничего не случилось вообще или случилась весьма обыденная вещь.

По поводу этого сватовства было у познаньских евреев о чем поговорить. Но одним этим дело не ограничилось. Их ожидали дальнейшие поразительные вещи, связанные с этим сватовством.

127. ПОСЛАНЕЦ БААЛ-ШЕМА

Заслуженный почет посланцу. — Стыд р. Моше. — Счастье р. Баруха-Батлана.

Почетный житель Познани, последователь р. Иоела Баал-Шема из Замоща, р. Барух-Батлан пожелал показать всем, что сватовство его сына Биньямина было действительно делом, из ряда вон выходящим. Пусть р. Аарон, единственная дочь которого стала невестой Биньямина, кажется всем обычным, рядовым меламедом, помолвку своего сына с дочерью р. Аарона справит все же р. Барух особо торжественно.

Еще до того, как справили помолвки, появился в Познани еврей, посланный туда Баал-Шемом из Замоща в качестве особого своего представителя. Ему было поручено устроить помолвки и присутствовать на них от имени Баал-Шема.

Понятно, что это было еще одним поводом к тому, чтобы р. Барух постарался справлять помолвки на весьма высоком уровне. Был приготовлен большой обед, на который была приглашена вся познаньская знать, в числе которой был, конечно, и р. Моше, глава познаньской общины и сват р. Баруха.

Р. Аарон-меламед, отец невесты, был, понятно, главным сватом. Но по скромности он не пожелал сидеть во главе стола. Его принудили занять свое почетное место, но было видно, что это его огорчает. Посланца Баал-Шема также посадили, конечно, на почетном месте. Было очевидно, что р. Барух гордится им.

Жених Биньямин выступил с научным докладом — «пилпулом» — и все приглашенные, среди которых были крупнейшие талмудисты Познани, пришли в неописуемый восторг от остроты его суждений и большой эрудиции. Все обсуждали затронутые в докладе вопросы, и каждый на свой лад продемонстрировал свою собственную ученость. Р. Барух-Батлан, р. Аарон меламед и р. Моше, глава общины, — все показали свои знания в Торе. Единственный человек, не открывший рта, был посланец Баал-Шема. По его внешности можно было судить, что он вообще не ахти какой ученый, и по тому, как он сидел молча, в то время, как другие вокруг него спорили на ученые темы, можно было предположить, что он попросту не в состоянии был охватить всю глубину научного материала, достигшего его ушей.

Р. Моше, который расходился во мнениях со своим сватом р. Барухом в части изучения каббалы и, следовательно, не очень-то ценил Баал-Шема из Замоща, больше чем кто либо другой не спускал глаз с сидевшего за столом пбсланца Баал-Шема. Он совершенно не в состоянии был понять, как это его сват р. Барух мог быть так увлечен Баал-Шемом, что выполняет все его указания в части женитьбы детей и так «цацкается» его посланцем, который является по всем признакам совсем простым евреем. Р. Моше был уверен, что если р. Барух породнился с р. Аароном-меламедом, то это совершилось только по требованию Баал-Шема. А если это так, то с ним, р. Моше, он тоже породнился, надо полагать, только потому, что так повелел Баал-Шем из Замоща.

— Но ведь я противник Баал-Шема? — спрашивал себя р. Моше. — Почему же пожелал Баал-Шем, чтобы дочь р. Баруха стала женой именно моего сына?

Найти ответ на этот вопрос р. Моше не удалось в этот момент. За столом произошли вещи, привлекшие всеобщее внимание.

Когда дело дошло до потрапезной молитвы, пододвинул р. Барух бокал вина к своему свату р. Аарону-меламеду и почтил его, приглашая произнести полагающееся благословение. Р. Аарон встал и сказал:

— Работай! По правде говоря, я ведь не что иное, как стенная поросль. У меня не хватило бы смелости подумать даже о том, чтобы я мог породниться с ливанским дубом, иметь зятем иллуя, сына гаона и богача, очень знатного р. Баруха, потомка цадиков и святых. Весьма вероятно, что и р. Баруху не пришло бы в голову породниться с таким бедняком из бедняков и ничтожеством из ничтожеств, каким являюсь я, Аарон-меламед. Но что же? Наш святой ребе и наставник р. Иоел Баал-Шем из Замоща наказал Аарону породниться с р. Барухом, а р. Баруху наказал породниться с Аароном-меламедом. Слова же нашего святого ребе — это святое святых для нас, его последователей, и мы оба выполняем его волю.

— Святой ребе наш, — продолжал р. Аарон, — имеет здесь своего посланца, а посланец представляет того, кто его послал. Поэтому я хочу, с разрешения свата р. Баруха, передать этот бокал вина посланцу Баал-Шема и почтить его произнесением благословения.

Р. Барух исполнил желание р. Аарона и почтил произнесением благословения посланца Баал-Шема. Теперь взоры всех гостей обратились на еврея, сидевшего за столом в качестве представителя Баал-Шема. Звали его р. Иеуда-Зуся.

Р. Иеуда-Зуся был заметно смущен.

— Я не привык произносить благословения в большом обществе, — сказал он, и попросил подать ему сиддур. — Я привык молиться и произносить благословения только из сиддура, добавил он.

Одного этого уже было достаточно, чтобы ученые, почтенные гости за столом, не привыкшие к таким вещам, переглянулись с выражением удивления.

А вслед за тем они еще больше изумились. Р. Иеуда-Зуся начал произносить благословение, заглядывая в сиддур, но его и ври выглядело так, как будто слова благословения произносил полный невежда, не понимающий значения этих слов. Даже сам голос его был голосом огрубелого человека. Такое иври можно слышать от возницы, абсолютного невежды».

Гениальные гости за столом, особенно сват р. Баруха, глава общины р. Моше, опустили головы от стыда. Р. Моше почувствовал, что он должен как-то утешить своего свата р. Баруха, и, перегнувшись к нему, он соболезнующе шепнул ему на ухо, что он, р. Моше, сочувствует ему, что он понимает, как он должен быть огорчен таким унижением, причиненным ему его ребе Баал-Шемом из Замоща, который прислал на его торжество такого невежду, чурбана.

— Не мог разве Ваш ребе прислать кого нибудь другого, который не испортил бы нам праздничное настроение? — спросил р. Моше.

Р. Барух же, по-видимому, и не нуждался в словах утешения своего почтенного свата.

— Не беспокойтесь, дорогой мой сват, — сказал он р. Моше. — Если мой ребе прислал сюда этого еврея, то он, конечно, выбрал самого подходящего для такой миссии посланца. Я ни на минуту не допускаю мысли, что этот посланец опозорил меня, упаси Б-же! не говоря уже о том, чтобы испортить мой праздник!

И, не довольствуясь сказанным, р. Барух добавил:

— Если мой ребе, святой Баал-Шем, велел бы мне женить моего сына на любой какой-либо другой невесте, чьей бы дочерью она ни была, я, ни на минуту не колеблясь, сделал бы это. И я, и жена моя, и мой сын, — все мы одного мнения в этом отношении. Так что, если Баал-Шем выбрал для моего сына дочь р. Аарона, то мы по-настоящему счастливы. Впрочем, невеста действительно чудесная девушка, а что касается ее отца р. Аарона, то он человек, пожертвовавший собой ради насаждения Торы в Израиле. Я рассматриваю как великую привилегию то, что моему сыну дано стать зятем р. Аарона.

Р. Моше был поражен словами своего свата. Больше он ничего не сказал. Если р. Барух находит, что у него все в порядке, то что же ему сказать на это?

Однако, если р. Барух-Батлан считал, что все обстоит хорошо даже в части посланца Баал-Шема на его праздник, был все таки р. Моше не единственным человеком на помолвках, выразившим свое удивление происходящим. Даже среди самих познаньских последователей Баал-Шема нашлись такие, которые считали, что р. Иеуда-Зуся оказался, пожалуй, не совсем подходящей личностью, предназначенной представлять Баал-Шема на празднике. Его одежда и вся внешность были топорными, грубыми, неотесанными. Вел он себя подобно невежде. Если бы не письмо Баал-Шема, которое он привез с собой, ему попросту не поверили бы, что он действительно послан Баал-Шемом.

Несмотря на ответ р. Баруха, из которого вытекало, что он вполне доволен и сватовством и самим посланцем Баал-Шема, не мог все же р. Моше забыть все это событие. Он не был уверен в том, что его сват не был ослеплен своей непоколебимой верой в своего ребе или просто введен в заблуждение. Но у главы общины не было другого выбора, как только поменьше разговаривать об этом. В известной мере это был и его позор, он был ведь сватом р. Баруха.

Между тем шла подготовка к свадьбе. Понятно, что и свадьба, подобно помолвкам, справлялась на средства р. Баруха. Слишком бедным был р. Аарон, чтобы быть в состоянии самому справлять свадьбу дочери, как оно полагается обычно. А если р. Барух справил такие грандиозные помолвки, то какой же будет выглядеть свадьба?

И на самом деле, свадьба была такой, о которой в Познани говорили долго. Столько великих талмудистов, столько почтенных гостей не собиралось еще раньше на другой свадьбе. В числе главных гостей был опять глава общины р. Моше. Он хорошо помнил случившееся на помолвках с посланцем Баал-Шема, однако, не говоря ни слова, он явился на свадьбу. Он задавал себе вопрос: а что теперь будет с посланцем Баал-Шема? Будет ли послан Баал-Шемом на свадьбу тот же р. Иеуда-Зуся или это будет кто либо другой, не такой простак, как этот р. Иеуда-Зуся.

К великому изумлению р. Моше и к удивлению многих других гостей, явился на свадьбу в качестве посланца опять тот же самый р. Иеуда-Зуся.

Будет ли р. Барух на этот раз более осторожен и не почтит посланца произнесением потрапезного благословения или чего-либо другого, где ему пришлось бы обнаружить свое невежество? К общему удивлению, явился р. Иеуда-Зуся на свадьбу одетый запросто, как и в предыдущий раз, но в раввинской одежде — в атласной жупице и в штраймл, как обычно одеваются ученые люди. Будь р. Иеуда-Зуся одет в своей будничной одежде простолюдина, он по крайней мере не обратил бы на себя столько внимания…

128. ЛИЧНЫЕ И ОБЩИННЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ

Посланец открывает свое истинное лицо. — Зять р. Моше теряет свою память. — Р. Шнеур-Залман меняет богатство на бедность.

Посланец Баал-Шема, р. Иеуда-Зуся, своим присутствием на свадьбе сына р. Баруха, Биньямина, обратил на себя внимание всех гостей, среди которых были самые «сливки» Познани. К помолвкам явился р. Иеуда-Зуся одетым простолюдином и держал себя таким же. Тогда удивлялись тому, что р. Иоел Баал-Шем из Замоща выбрал именно этого невежду в качестве своего представителя на таком важном торжестве. Теперь удивлялись тому, что этот же посланец посмел явиться на свадьбу в атласной жупице и в штраймл, как настоящий ученый. Всем было памятно, как этот посланец Баал-Шема благословлял на помолвках, — он, что называется, ломал себе зубы на и ври, хотя он читал из сиддура. А теперь он вращался среди ученых гостей, как им равный.

Р. Барух принял посланца ребе р. Иеуда-Зусю с большим почетом, как будто ничего особенного не случилось, и усадил его по правую руку жениха. Гости вокруг, все крупные ученые, обсуждали вопросы Торы. Р. Иеуда-Зуся рта не открывал.

После свадебного ужина произнес жених речь на научную тему, вновь показав при этом свою большую эрудицию. После речи жениха предполагалось, как обычно, что ученые гости начнут обсуждать затронутые в докладе жениха научные вопросы.

Однако еще прежде, чем кто-либо из гостей попытался раскрыть рот, попросил р. Иеуда-Зуся разрешение у обоих сватов — у отца невесты, р. Аарона-меламеда, и у отца жениха, р. Баруха, — сказать пару слов. Он начал задавать вопросы по докладу, возражая против ряда установок жениха, а затем, к общему удивлению, сам же и ответил на свои вопросы и снял возражения. Уже одни вопросы и возражения р. Иеуда-Зуси показали его огромную эрудицию и остроту суждения. Последовавшие же затем ответы буквально очаровали всех неожиданно проявленной им ученостью. Значит, р. Иеуда-Зуся, посланец Баал-Шема, совсем не тот невежда, за которого его вначале приняли. Раввинское одеяние, в которое он облачился на свадьбе, было на надлежащем месте. Еще больше поразило всех то обстоятельство, что свои научные суждения он выразил ясным языком, совсем не так, как на помолвках, где он читал иври, как возница!

Сват р. Баруха, глава познаньской общины р. Моше, и другие ученые гости смотрели теперь друг на друга и не верили своим глазам и ушам. Теперь у них была уже возможность обсуждать не только доклад жениха, но и сложные выкладки р. Иеуда-Зуси.

Р. Моше попросил прощения у своего свата р. Баруха за свои малопочтительные высказывания в адрес посланца Баал-Шема тогда, на помолвках, когда он посчитал его за невежду. Р. Моше считал тогда, что Баал-Шем опозорил р. Баруха, послав на его торжество такую «никчемную» личность. Теперь он уже знал, что у последователей Баал-Шема совсем другое поведение, чем у обычных людей. Не всюду и не всегда они проявляют свою ученость. Об этом долго еще разговаривали между собой евреи Познани. То, что р. Иеуда-Зуся оказался большим ученым, а также и способ проявления его учености, было для всех полным откровением. Р. Моше и многие другие ученые, бывшие всегда противниками Баал-Шема и его последователей, начали теперь относиться к ним со значительно большим уважением.

Два года находились Биньямин и его жена, дочь р. Аарона, на иждивении р. Баруха. Биньямин все это время продолжал изучать Тору. Затем он был принят на должность раввина в Гродне, городе, славившемся тогда своими великими учеными. Оттуда имя Биньямина стало известно во всей Польше и Литве, а также в еврейских общинах за пределами этих стран.

В дальнейшем стала связь р. Моше с р. Барухом еще более тесной, еще более родственной. Младший сын р. Моше, Шнеур-Залман, был женат на ученой дочери р. Баруха, Рахели, а дочь р. Моше, Фрейдель, вышла замуж за племянника р. Баруха иллуя Кадиша.

С Кадишом, так сильно славившимся своей ученостью, случилась позже беда. В тридцать пять лет он вдруг заболел и пролежал долго без сознания. О нем молились и применяли всякие средства, чтобы поднять его с постели. Прошли месяцы, пока миновала опасность. Из этой болезни он вышел настолько ослабевшим, что не имел сил разговаривать. Ослабла также его память. Он забыл все, что знал, даже как произносить благословения. Когда он стал на ноги, его память не была еще восстановлена. Он вынужден был молиться из сиддура, а также вычитывать благословения. По состоянию его здоровья запретили ему врачи заглядывать в книгу. Прошел год, пока врачи разрешили ему брать книгу в руки. Р. Кадиш начал понемногу учить, но прежние его знания к нему уже не вернулись. К тому времени мать р. Кадиша уже умерла. Часто говорил р. Кадиш с большой болью, что он благодарит Б-га за то, что его мать не дожила видеть его в таком состоянии, — забывшим всю Тору. Мать, вдова, единственным утешением которой был он, ее сын Кадиш, не пережила бы этого несчастья. Но если у р. Кадиша не было матери, которую так сильно огорчила бы его болезнь, то у него были тесть и теща, а также жена. Был у него также его дядя р. Барух. Его тесть, богатый глава познаньской общины р. Моше, естественно, вынужден был обеспечить всем своего зятя р. Кадиша и его жену, свою дочь Фрейдели. Содержание зятя и дочери было, конечно, для р. Моше мелочью. Причиняло р. Моше горе сознание, что славившийся своей ученостью зять его р. Кадиш стал настоящим невеждой. Было жалко смотреть на р. Кадиша, в прошлом «срывавшего горы» в ученом мире, а теперь с трудом осваивавшего главу из Хумаша, Пророков и Мишнайот; страница Гемара была уже сверх его умственных возможностей.

Много радости не имел р. Моше и от своего собственного сына р. Шнеур-Залмана, зятя р. Баруха. В части учености не мог р. Моше жаловаться на сына. Р. Шнеур-Залман стал крупным ученым и обогнал в этом обоих своих братьев. Это доставило р. Моше много радости. Но р. Моше ожидал, что его сын, как и он, совместит знания с богатством. Он хотел сделать из р. Шнеур-Залмана коммерсанта, какими были остальные его сыновья. Для этого он ему выделил большую сумму денег и обучал его тайнам коммерции. Р. Моше ожидал, что р. Шнеур-Залман окажется пригодным к торговле и со временем сумеет стать на собственные ноги. Но этого не случилось. Р. Шнеур-Залман сообщил отцу, что он не годится в коммерсанты и не желает быть им; он вообще не хочет заниматься мирскими делами, И он взялся за ремесло меламеда.

Р. Моше был вне себя.

— Как! Мой сын — меламед? — упрекал он сына. — Ты ведь на всю жизнь обрекаешь себя на бедность! На это р. Шнеур-Залман ответил:

— Лучше буду меламедом, лишенным куска хлеба, чем богатым торговцем, купающимся в роскоши. Но р. Моше не оставлял сына в покое.

— Хорошо, ты человек не мира сего и довольствуешься малым, но как же с твоей женой Рахелью? Она пришла к тебе из богатого дома. Она привыкла к жизненным удобствам. Учительством ты не сумеешь обеспечить ее хлебом вдоволь!

Р Моше думал, что на этом его сын «попался», он его прижал к стенке и он не сумеет отделаться теперь простой отговоркой. Но у р. Шнеур-Залмана был на это весьма резонный ответ. Сама Рахель согласилась лучше жить с ним в нужде учительством, чем в богатстве торговлей.

— Рахель честная и чистая душа, — объяснил р. Шнеур-Залман отцу. — Мне не пришлось уговаривать ее в этом. Она во всем со мной согласна. Она честная еврейская дочь, выполняющая волю мужа.

Услышав от сына такие слова, понял р. Моше, что он уже ничего с ним не поделает; он не сумеет уговорить его заняться торговлей. Р. Моше убедился также, что если он и взялся бы, за торговлю, он в этом не преуспеет. Он к этому просто непригоден. Пока он, р. Моше, жив и богат, он сумеет еще беспокоиться о судьбе сына. Но что же будет с ним, когда его не станет? Это не было вопросом только далекого будущего. Где гарантия тому, что как бы богат он сам ни был сейчас, он вдруг однажды не обеднеет? Помимо этого чувствовал р. Моше уже давно, что на Познань надвигается тяжелое время. Он явно чувствовал, что приближается день, когда многим евреям придется бежать из Познани. Еврей, как бы богат он ни был, никогда не может быть уверен, что его богатство устоит. Опасности подстерегают еврея со всех сторон. Начали надвигаться всяческие беды и на Познань. В течение длительного времени удавалось ему, р. Моше, как главе общины, отвести от евреев различные опасности. Пришло, однако, время, когда р. Моше вынужден был начать спрашивать: «Откуда придет мое избавление?»

129. ДОБРОТА И ЖЕСТОКОСТЬ ГОЕВ

Новый бишоф и новый способ ловли еврейских душ. — «Добрый» бишоф открывает свои карты. — Р. Моше покидает Познань.

Одним из героических подвигов р. Моше была, как мы уже знаем, его умелая защита евреев Познани, заставившая одичалых священников закрыть рты на собрании, на котором шла речь об обвинении евреев в осквернении христианской святыни. Р. Моше удалось тогда своим гордым и решительным выступлением отвести от своей общины угрожавший ей удар. Но этим дело не кончилось. Старший священник проверил обвинение, брошенное тогда р. Моше в адрес больше всех бесившегося и шумевшего молодого священника, на которого р. Моше указал, как на непосредственного виновника происшествия, лично проделавшего всю эту грязную работу. Обвинение подтвердилось. Старшие священники не могли простить их молодому собрату содеянное им. Они были, правда, согласны с тем, что мысль его была верная, придумано было действительно отлично, как напугать евреев. Но как это было осуществлено! Собственными руками поломать католическую святыню и бросить ее в грязь, — этого никоим образом нельзя ему простить. Начали избегать его также и молодые священники, его друзья. Провинившийся молодой священник, обруганный старшими священниками и брошенный своими товарищами, решил покинуть Познань. Он отправился в центр христианства, в Рим. А там он как раз и отличился. За одиннадцать лет, которые он провел в Риме, он научился произносить пламенные проповеди и выполнять различные миссии Ватикана, так что, когда в папский дворец пришло известие о смерти познаньского бишофа, был сразу же назначен на этот пост не кто иной, как этот одаренный молодой священник, уроженец Познани.

Когда евреи узнали, кем является новый бишоф, уже одно это обеспокоило и напугало город, ожидавший от этого юдофоба самое наихудшее. Никто не сомневался в том, что он приложит все усилия, чтобы мстить и вредить евреям.

К общему удивлению оказалось, что новый бишоф проповедует в пользу евреев и призывает гоим возможно больше сблизиться с евреями. Он пошел в этом так далеко, что потребовал от католической молодежи смешиваться с евреями и стать с ними одним народом.

Будучи хорошим оратором, оказал новый бишоф большое влияние на толпу гоим, так что через год проявилась уже дружба между еврейской и нееврейской молодежью, к огорчению раввинов, руководителей общины и всех ответственных евреев. Вскоре явился в познаньский бет-дин (духовный суд) молодой гой с просьбой принять его в еврейство. Председатель бет-дина и община отказали ему в этом, ссылаясь на законы, устанавливающие в каких случаях можно принимать прозелитов и когда делать этого нельзя. Слух об этом событии быстро распространился по городу. Священники и другие христианские руководители подняли шум. Как так! Такая наглость! Отклонить просьбу гоя вступить в еврейский лагерь?!

Евреи Познани были поражены. Такое до этого еще не случалось. Чтобы христианская молодежь хотела принять еврейство, а священники и другие христианские руководители поощряли это! Больше всех это поразило главу познаньской общины р. Моше, который был развитым человеком. Он был хорошо знаком с повадками христианского мира. Он знал, как рьяно католическая церковь гналась за еврейскими душами. А тут церковь желает, оказывается, чтобы христиане перешли в иудейство, и когда евреи противятся этому, священники подымают вой. Что-то тут неладно! Конечно, знал р. Моше, что все это — дело рук бишофа. И именно поэтому он был так расстроен. Р. Моше хорошо помнил, каким юдофобом проявил себя этот священник в молодости и как он чуть было не навлек на евреев большое несчастье. Конечно же, не стал он вдруг юдофилом. Наверное, кроется что-то в том, что этот священник вдруг «вывернул шубу наизнанку» и стал проповедовать дружбу между евреями и христианами. И хотя р. Моше мог предполагать, что конечной целью бишофа является крестить евреев, вместо того, чтобы гоим сделать евреями, он не мог все же докопаться до самой сути затаенной мысли бишофа. Все это дело осталось для него загадкой.

Случилось так, что р. Моше должен был совершить поездку заграницу по своим делам. Такие путешествия совершал он часто. На этот раз он посетил Германию, Францию и Италию. Будучи в Италии, он в числе других городов посетил также Рим. Как всегда, он встретился там с высшим духовенством и добрался даже до папского дворца. Там он вел диспуты по различным вопросам религии, а также по общим мирским вопросам. Р. Моше представилась при этом возможность разузнать, что именно может скрываться в тактике познаньского бишофа, ставшего якобы на путь дружбы с евреями. Р. Моше не скрывал того, что евреи Познани очень обеспокоены этим. Что могли сказать на это высокопоставленные духовники католической церкви?

К великому своему удивлению, обнаружил р. Моше, что все это является не делом самого познаньского бишофа, старого недруга евреев, а инициативой Ватикана. Католическая церковь, которая на протяжении многих лет пыталась железной рукой принудить евреев креститься, признала, наконец, что силой у евреев ничего не добьешься. Этим достигается только обратное. Чем строже обходятся с евреями, тем упорнее они сопротивляются. Тяжелыми испытаниями, которым церковь подвергла евреев, она их ни ла йоту не приблизила к христианству. Тогда духовники призадумались и в конце концов пришли к заключению, что нужно менять тактику и попытаться добиться своей цели хорошим отношением к евреям. К ним следует отныне относиться как к равным и не говорить плохое о еврейской религии. Нужно даже позволять христианам переходить в еврейство. Расчет был таков, что если кое-где и найдется гой, который пожелает перейти в еврейство, то вместо одного его крестятся десятки евреев. Короче, — ловить еврейские души удастся якобы скорее добром, чем жестокостью.

Р. Моше был потрясен. Наконец-то он дознался об этом коварном плане, задуманном католической церковью. Что можно было сделать по этому поводу?

Между тем во время отсутствия р, Моше продолжал познаньский бишоф произносить свои дружественные евреям проповеди и призывать христиан сближаться с- евреями вплоть до готовности полностью смешаться с ними» Если этого можно достигнуть путем перехода в еврейскую веру, в этом тоже нет ничего плохого, заверял свою паству бищоф.

После того, как председатель бет-дина отказался принять в еврейство христианского парня, нашлась христианская девушка, также пожелавшая стать еврейкой. Понятно, что бет-дин отказал и ей в этом. Были найдены различные отговорки для объяснения причины такого отказа. Было ясно, что раньше или позже произойдет по этому поводу что-то неожиданное. Так оно и было. Случилось нечто, взбудоражившее евреев Познани и всего округа.

В деревне, что недалеко от Познани, жило несколько еврейских семей. Один молодой парнишка, родители которого умерли, унаследовал корчму своего отца. Парень был полным невеждой. Его отец, огрубевший деревенский житель, никогда не посылал сына к меламеду. Поэтому парень не знал, как выглядит буква алеф. Приняв во владение корчму, он почувствовал, что ему будет легче справляться с корчмой когда он женится, — тогда жена поможет ему в деле. В корчме служила девушка-христианка, хорошо знавшая дело. Еврейский юноша давно уже имел ее в виду. И он женился на ней. А как это произошло, крестился ли он, или девушка перешла в еврейство? Ни то, ни другое. Получилась изумительная вещь! Жених и невеста решили, что каждый останется при своей вере. Когда евреи этой деревни заметили парню с упреком, что это означает, не быть ни евреем ни гоем, юноша удивился:

— Как так? Я сам слышал ведь от священника, что евреи и гоим могут пожениться между собой без необходимости переходить в веру другого супруга. Я слышал, что и раввины дали на это свое согласие!

Когда корчмарю объяснили, что такое «разрешение» дано только священниками, он не хотел верить. Подумав немного, он сказал:

— А если это даже так, то что из этого вытекает? Только то, что священники понимают-таки дело}.

Было ясно уже, как далеко зашло влияние церкви на некоторых евреев именно благодаря якобы доброте, показанной ею по отношению к евреям.

Когда р. Моше вернулся в Познань из своей заграничной поездки, город ходуном ходил. Среди ответсвенных еврейских руководителей было заметно большое волнение. Все поняли уже, что католическая церковь разбросила опасную сеть для ловли еврейских душ. Что же делать? Главы общин, раввины и даяны, созывали одно совещание за другим и решили наконец, что нужно принять меры, чтобы закрыть дорогу перед некоторыми евреями, готовыми поскользнуться и попасть в католический лагерь. Были выпущены воззвания к еврейской публике, а затем была вынесена анафема против тех, кто ломает ограду и переходит к гоим. Было категорически запрещено евреям сверх меры общаться с гоим. Евреям разрешалось иметь дело с неевреями только по торговой части. Во всех еврейских вопросах, связанных с религией, евреям следует держаться подальше от гоим. Одновременно обратилась еврейская община к священникам с протестом против такого их поведения, приводящего к тому, что евреи начинают осквернять собственную религию.

Все эти меры сразу же сказались на евреях Познани и округа. Евреи начали отдаляться от священников. Как бы тесно евреи ни были связаны с гоим в торговых делах, они во всем остальном держались вдали от них.

Познаньский бишоф убедился уже, что весь его труд в попытке добром привлечь евреев в христианство был напрасен. Теперь только он начал проявлять себя во всей своей «красе». Он явился к градоначальнику Познани с обычным доносом на евреев. У него не было уже причины быть «добрым» к евреям; он мог показать свою старую вражду к ним. Опять сочинил он напраслину на них. На этот раз она заключалась в том, что евреи якобы оклеветали христианскую веру. В подтверждение своих слов он представил городским властям перевод воззвания, выпущенного познаньской еврейской общиной с наказом евреям держаться своих собственных еврейских традиций и не смешиваться с гоим. Понятно, что перевод изобиловал искажениями, чтобы все выглядело так, как это было нужно священнику. Бишоф требовал наложить на евреев тяжелый денежный штраф и чтобы с ними вообще обходились с позиции «сильной руки». Достаточно «доброты» и «дружбы» им было уже выказано, заявил бишоф. Теперь следует показать евреям, «кто старше».

Началась серия гонений и преследований. Евреям Познани пришлось переносить много бед. Так оно продолжалось два года, — 478 и 479 годы (1718–1719 г.г.). Евреи упорно боролись со своими врагами. Они испытали всякие средства, чтобы обеспечить свое существование. Но ничто не помогло. Все уловки р. Моше не могли расстроить злостные планы бишофа и его друзей. Р. Моше видел уже ясно, что целью священников было ограбить его и других богатых евреев Познани и лишить их всего их достояния, превратив их в беспомощных людей. Было ясно также, что чем дальше, тем будет хуже. Поэтому созвал р. Моше всех познаньских руководителей и объявил им, что, по его мнению, нет перед ними другого выбора, как только покинуть Познань.

— Пусть каждый спасает из своего достояния столько, сколько возможно, — советовал р. Моше. Если вы будете ждать дальше, желая спасать потом больше, вы будете жестоко разочарованы. Вы потеряете все, что имеете, все нажитое вами с таким трудом. Лучше оставить Познань возможно скорее.

Для того, чтобы это не так бросалось в глаза, советовал р. Моше делать все очень осторожно и скрытно, дабы не дразнить антисемитов, следивших за евреями и стороживших каждый их шаг. Был разработан план переезда из Познани по определенному порядку и в строгой очереди. Надлежало бросать жребий, кому выбраться из города раньше и в каком порядке это должно совершиться.

130. ЕВРЕИ БЕГУТ ИЗ ПОЗНАНИ

Р. Моше оседает в Минске, а часть его семьи — в Витебске. — Барух узнает от других о собственной его семье. — Желание познакомиться со своим родным дедушкой.

Познаньская еврейская община, возглавляемая р. Моше, была организована примечательным образом. Известная установка о «взаимной ответственности всех евреев» легла в основу правил, введенных в общине ее главой. В хорошее время, как и в тяжелые дни, строго соблюдались интересы общины. Отдельная личность обязана была подчиняться обществу.

Теперь, когда для познаньских евреев наступили тяжелые времена и выяснилось, что всего лучше оставить город и искать пристанище где-нибудь в другом месте, необходимо было строго следить за тем, чтобы не создалась паника, когда все бросятся «сломя голову» бежать из города. То, что евреи собираются выбраться из города, должно было держаться втайне вообще. Оставление Познани следовало проводить постепенно, еле заметно. Это означало, что только отдельные лица должны были покинуть город, и они должны были делать это организованно, в определенном порядке. Для этого бросали жребий. Только тот, кто получил это право по жребию, мог оставить город, и то — тайно, под предлогом временного отъезда по торговым делам или обычного переезда в другой город. Если бы юдофобы дознались, что евреи бегут из города, они сразу же попытались бы захватить еврейское добро или обложили бы евреев лалотами так, что от их достояния ничего бы не осталось. Однако, не желая оставлять свое добро в 'руках врагов евреев, считали в то же время недопустимым захватить с собой все свои богатства, оставив городскую бедноту обездоленными, лицом к лицу с ожидающими ее бедами. На созванном главой общины р. Моше совещании было решено, что каждая семья, которая оставляет Познань, должна оставить общине четвёртую часть своего достояния. Таким образом, получилось, что богачи не, могли спасать себя за счет бедноты.

Когда пришла очередь р. Моше покинуть Познань, ему тоже пришлось оставить общине четвертую часть своего достояния. Р. Моше избрал уже Минск местом своего дальнейшего лребыванйя. В те времена Минск был важным торговым центром Город славился также своими знаниями вообще и в области Торы в частности. Дети р. Моше были уже женаты или выданы замуж, и не все они пожелали селиться в Минске. Таким образом, семья р. Моше разделилась. Р. Шнеур-Залман, не пожелавший быть коммерсантом, отделился от семьи и поселился с женой, ученой Рахелью, в Витебске.

Р. Шнеур-Залман, человек слабый здоровьем, ставил себе великую цель насаждать Тору во Израиле. Вместо того, чтобы заняться торговлей, он занялся учительством, отдавая этому все свои силы. Брать плату за обучение он отказался; он отказался также от помощи своего отца. Он и жена его жили на те небольшие средства, которые отец предоставил в его распоряжение после женитьбы на устройство своей жизни. Поскольку четвертую часть этих средств пришлось оставить познаньской общине, а остальные деньги пускать в оборот он остерегался, чтобы ни в малейшей степени не преступить запрет о ростовщичестве, ему пришлось жить, конечно, предельно скромно, расходуя постепенно основной капитал. В Витебске поселился также р. Кадиш, зять р. Шнеур-Залмана.

Р. Кадиш был очень привязан к р. Шнеур-Залману. Как нам уже известно, забыл р. Кадиш все свои знания после перенесенной тяжелой болезни. Потребовались годы, чтобы заново приобрести некоторые знания. Но он никогда больше не был уже тем ученым с большой эрудицией и остротой ума, которыми он славился раньше. Р. Шнеур-Залман дружил с ним, а также занимался с ним. Поэтому р. Кадиш был привязан к нему душой и телом. Р. Кадиш остался после болезни человеком со слабым здоровьем на всю жизнь. Несмотря на это, он занимался торговлей и был материально в лучшем положении, чем его шурин р. Шнеур-Залман.

Узнав все эти подробности о своей семье, получил Барух, сын р. Шнеур-Залмана, точное представление о своем деде р. Моше, о своих дядьях и даже о своем родном отце. Он начал теперь лучше понимать и свою сестру Девора-Лею, которая, как мы уже знаем, была женой иллуя из Чарея, рош-ешивы р. Иосеф-Ицхака.

Сразу же после своей бар-мицва оставил Барух город Витебск. Оставшись круглым сиротой, он чувствовал, что ничего у него нет общего с его сестрой Девора-Леей, кото Јая была старше его. Он никогда ее не понимал и не прислушивался к тому, что она ему говорила. Он пошел по миру искать собственный путь в жизни и служении Творцу. Барух хорошо помнил, что его сестра дала ему после смерти матери рукопись и сказала:

— Прочти, что я здесь записала на идиш; все это я слышала от нашей покойной матери, мир праху ее. Наша мать была очень ученой женщиной. Она знала вею родословную нашей разветвленной семьи. Все, что она мне рассказала, я записала, чтобы и другие это знали. Прочти это, и ты многое оттуда узнаешь.

Если бы Барух сделал так, как предложила ему сестра, он узнал бы тогда вещи, которые потребовали затем от него годы, чтобы их узнать. Возможно, что он совсем иначе отнесся бы после этого к своей сестре, а благодаря ей — и ко всей своей семье. Не исключено, чт?о он тогда совсем не оставил бы Витебск и избежал бы многих лет странствования. Но им владело тогда какое-то чувство отвращения к своей сестре. Во-первых, он мало ее понимал. Затем она была для него ведь «женщиной». То, что она была его сестрой, не имело значения. Родители, служившие им связующим звеном, умерли. Так что теперь у него не было ничего общего со своей сестрой. Тетрадь, написанная на языке идиш, ничего ценного для него не могла представлять.

— Это ведь идиш, — сказал он презрительно Девора-Лее, возвращая ей рукопись. — это хорошо для женщин, мужчинам это не годится. Мужчина не читает сказки на идиш. Он читает Гемара и другие святые книги.

Этим он сам себя лишил бьющего ключом источника очень ценных сведений, которые на многое открыли бы ему глаза. Он познакомился бы с целой серией личностей многих поколений: дедами и прадедами на много веков назад. Он познакомился бы также со всем; что произошло с ними и с идеями, господствовавшими у них. Возможно, что Барух нашел бы ответы на много вопросов, мучивших его.

Но Провидению угодно было, чтобы Барух странствовал по еврейским городам и местечкам и попал в Добромысль, где от зятя кузнеца, хассида р. Ицхак-Шаула он узнал вещи, которые подвели его к разговорам о собственном его деде р. Моше, проживавшем уже тогда в Минске. Поэтому Барух начал подумывать о том, чтобы посетить Минск и познакомиться там со своим знаменитым дедом.

Отчужденность, которую Барух проявил вначале к своим родным, начала проходить. Он почувствовал себя ближе к ним и потому пожелал получше их узнать. Барух не был больше тем тринадцатилетним мальчиком, что раньше. Он был теперь уже взрослым юношей. Было время подумывать о женитьбе. У р. Ицхак-Шаула из Добромысля были свои собственные планы насчет Баруха. Он хотел его женить на своей сестре и с этой целью пытался списаться со своим отцом, одним из последователей р. Исраеля Баал-Шем-Това. Но у р. Ицхак-Шаула не было еще ответа от отца, а с Барухом он не хотел говорить об этом по собственной инициативе. Не знал р. Ицхак-Шаул, что Барух был уже к этому времени почти что помолвлен. Р. Авраам, огородник и садовник, у которого Барух служил одно время сторожем, давно уже приметил Баруха, намечая его себе в зятья. При своем посещении Витебска р. Авраам навел соответствующие справки о Барухе и его семье. То, что ему удалось узнать, убедило его, что в части родословной Барух является весьма подходящей парой для его дочери Ривки. Зная, что Барух — юноша, поступающий во всем по собственному своему разумению, переговорил р. Авраам об этом сватовстве с самим Барухом. Однако странно, что в данном случае Барух не захотел полагаться на самого себя и сказал, что поскольку его сестра Девора-Лея уже замужем, то пусть она решит этот вопрос за него. Для р. Авраама это означало, что нужно обратиться к Девора-Лее и ее мужу, иллую из Чарея, о котором он так много наслышался, и с ними переговорить обо всех обстоятельствах сватовства Баруха и Ривки. Р. Авраам не возражал против такого подхода к вопросу о сватовстве. Он знал, что Девора-Лея и ее муж люди положительные и он с ними договорится.

Но как же быть с самим Барухом? В последнее время он совсем не показывался. Он кочевал из местечка в местечко. В своих странствиях он, правда, не переставал изучать Тору, но положительным человеком он еще не был. Трудно было даже знать в точности, где его можно найти. Однако р. Авраам верил, что Барух от него не уйдет, и раньше или позже он его разыщет.

131. ТОРА И ТРУД

Барух встречается с членами своей семьи. — Доверяет сестре дело сватовства. — Родословная будущего тестя. — Пинские ешиботы. — Тевель — простой, но набожный паренек.

Больше трех с половиной лет прошло, пока не был обнаружен Барух. Он появился вдруг в Витебске. Там он повидался со своей сестрой и ее мужем. Он разыскал также своего дядю р. Кадиша и тётю Фрейду. Они уже знали, что огородник р Авраам из-под Лиозны ищет Баруха, желая видеть Баруха мужем своей дочери Ривки. К великому удивлению Девора-Леи, заявил Барух, который держался все время отчужденно с нею, что он целиком полагается на нее и на тётю Фрейду. Пусть сами убедятся, насколько это сватотвство подходит ему. Теперь Девора-Лея почувствовала большую ответственность за будущую судьбу брата. Она должна была решить, подходящий ли это брак ее брата с Ривкой. Теперь она должна была заменить Баруху отца и мать. Вместе с тетей Фрейдой предприняла Девора-Лея путешествие в Лиозну, а оттуда заехала к р. Аврааму, жившему за городом, где он имел огороды, которые обеспечивали ему средства на жизнь. Девора-Лея хотела узнать поближе семью р. Авраама. Главное — познакомиться с Ривкой и проверить достойна ли она быть ее невесткой. Девора-Лея сразу же убедилась, что Ривка действительно подходящая пара для Баруха. Она была, правда, простой девушкой, весьма мало ученой, но зато с золотым сердцем, — и Б-гу, и людям. Р. Авраам относился к тем ученым людям, которые считали, что женщин не следует обучать Торе, что чем меньше они учены, тем лучше. Девора-Лее это было несколько чуждо. Ее мать была очень ученой женщиной, и именно у нее она научилась «черным точечкам». С тех пор, как она вышла замуж за иллуя из Чарея, она ежедневно учила свой урок. Ее муж учил с нею Гемара и поским. В течение нескольких лет Девора-Лея стала настоящей ученой. И все же она оценила в Ривке ее скромность. То, чего не хватало ей в знаниях, она в полной мере пополняла своими добрыми душевными качествами. Особенно понравилась Ривка Девора-Лее тем, что она ей призналась, что несмотря на отрицательное отношение к этому отца, она все же очень хотела бы уметь заглядывать в книгу и даже изучать Гемара. Девора-Лея обещала ей свою помощь в приобретении знаний в области еврейских наук и тут же начала заниматься с нею, готовя ее к тому, чтобы она в дальнейшем могла продолжать учебу сама, без посторонней помощи.

Девора-Лея, как и тётя Фрейда, дала свое согласие на это сватовство. Но она пожелала, чтобы помолвки состоялись в Витебске в ее доме. Для этой цели следовало р. Аврааму, его жене и дочери Ривке совершить путешествие в Витебск и там справлять торжественно традиционные помолвки. Р. Авраам и его семья согласились и на это.

Барух согласился с мнением сестры и тёти. Но он настоял, чтобы свадьба была сыграна не так скоро. Он хотел хотя бы еще один год иметь возможность странствовать и найти то, чего его сердце так жаждало — каков истинный путь служения Создателю. Поэтому он хотел, чтобы помолвка состоялась без задержки, сразу же, с тем, чтобы он мог поскорее оставить Витебск и вновь начать свои странствия по еврейским городам и местечкам.

Однако в то время, как жених исчез, осталась невеста Ривка у ее будущей золовки Девора-Леи и усердно занималась с нею, осуществляя свое затаенное желание тоже стать ученой. Поскольку Баруха не было здесь, не могло быть и речи о более близком знакомстве с ним. Но р. Авраам имел уже, по-видимому, должное представление о своем будущем зяте. Он целиком верил в его способности и праведность. Барух же, со своей стороны, еще очень мало знал своего будущего тестя, а также свою невесту. С другой стороны, муж Девора-Леи, иллуй из Чарея, имел возможность узнать от р. Авраама о его родословной и о том, что он сам представляет собою по существу. Р. Авраам открылся ему целиком.

Оказалось, что р. Авраам олицетворял собою человека, который объединил в себе Тору и труд. Будучи крупным ученым и цадиком, он хотел все же жить только собственным трудом и занялся огородничеством. Свою работу он любил; он чувствовал, что таким образом он буквально выполняет стих Библии: «В доте лица твоего есть будешь хлеб».

Р. Авраам происходил из почтенной семьи. Он был четвертым поколением от гаона р. Авраам-Хаима, автора книг «Торат хаим» и «Цон кадашим». Отцом р. Авраама был р. Нафтали-Ирц из семьи автора книги «Бехор шор», который в XIV в. перекочевал из Моравии в Польшу. Р. Нафтали-Ирц, ставший прямо из ешивы зятем большого богача в Полоцке, находился сорок лет на иждивении тестя и все время изучал Тору. Единственным его горем было то, что у него были одни только дочери, сына же Б-г ему не дал. Когда ему исполнилось 78 лет, он женился вторично и от этого брака у него родился сын, Авраам, который к тринадцати годам осиротел. По предсмертному указанию отца он с матерью перебрался жить в Бешенкович и там изучал Тору у друга отца р. Авраам-Зеева, большого ученого. Его мать, вдова, открыла лавку и этим жила. Поскольку она была еще молодой женщиной, она опять вышла замуж за рош-ешива. От этого брака у нее родились сын и дочь. Сын стал впоследствии знаменитым раввином, а дочь вышла замуж за гаона Арье-Лейба, который учился вместе с иллуем из Сельца, приобретшим впоследствии мировую известность под именем «Гаон из Вильны».

Однако, если благодаря мужу своей одноутробной сестры он имел, так сказать, связь с Виленским гаоном, он в то же время знал также о Баал-Шемах различных времен, ставших последовательно руководителями тогдашних нистарим, которые подготовили путь к хассидизму. Таким образом, мог р. Авраам многое рассказать о гаоним и цадиким прежних поколений и о современных ему гаоним и цадиким.

Рассказы р. Авраама, будущего тестя его шурина Баруха, очень заинтересовали р. Иосеф-Ицхака, иллуя из Чарея. Р. Авраам рассказал ему, например, о посещении Пинска тогдашним Баал-Шемом из Вирмайзы, основателем группы каббалистов и нистаров. Пинск был известен своими ешиботами. Особенно славились в тогдашнем Пинске три ешибота: ешива имени р. Тевеля и его жены Хава-Девойры, ешива р. Шим'она и ешива бабушки Голда-Леи. О ешиве имени р. Тевеля и его жены Хава-Девойры мог р. Авраам рассказывать весьма многое. Р. Тевель был очень интересной личностью. Он родился в Кобрине, что по ту сторону реки Двина, отделявшей этот город от Пинска. От своего отца р. Тевель унаследовал участок земли с пчелинными ульями. На этом участке земли росло много цветов, нектар которых пчелы привносили в вырабатываемый ими мёд. На этом участке у р. Тевеля было не менее 120 ульев, которые приносили ему огромный доход. Его мать умерла, когда он был еще ребенком. Отца он потерял будучи подростком лет семнадцати. Он был весьма простым, но очень набожным юношей. Трижды в день он сосредоточенно молился. К тому же он строго соблюдал правила об отчислении на благотворительность десятой части из своих доходов. Его наследство — весьма приличный участок земли, находилось на небольшом расстоянии от Кобрина. Когда у него было свободное время, он с большим воодушевлением читал Теилим, ибо помимо иври он ничего не знал. Значения слов он также почти не знал. Еще будучи совсем молодым парнишкой, он уже знал, как вести свои дела, ухаживать за ульями, получать мед и продавать его. Он знал также, что «здоровее» для дела, чтобы люди не знали как велики его доходы от пасеки, чтобы никто ему не завидовал и от зависти не напакостил бы ему. Зато от Владыки мира он свои доходы не «скрывал» и следил за тем, чтобы не менее десятой части доходов ушло на цедака. Одно его сильно огорчало: он не знал, на какой вид благотворительности ему следует отдавать отчисляемые им деньги. Он был не только молод и неопытен, он был к тому же невеждой. Кроме того, ему хотелось давать цедака скрытно от всех. Так как же быть?

132. СИРОТА

Пожертвования Тевеля, скрытные и широкой рукой. — Хава-Девора остается круглой сиротой. — От одного жестокого хозяина к другому.

Тевель начал искать совета. Понятно, что в таком случае он не хотел полагаться на себя. Он был еще весьма молод, слишком молод, чтобы самому решать такие вопросы. Поэтому он пошел к р. Моше Иоффе, раввину Пинска, славившемуся своей гениальностью. Пинск был как-никак городом-двойником Карлина, а он, Тевель, проживал так близко от Карлина. Пинский раввин велел ему принести свои записи прихода и расхода и сам рассчитал сумму доходов, полученных Тевелем, и отсюда — сколько следует ему отчислить на цедака. Из десятой части отчислений передал Тевель девять долей раввину для раздачи цедака, а десятую долю, — сотую часть доходов, он роздал сам.

Так продолжалось пять лет, в течение которых Тевель очень разбогател. Чем больше он отчислял на цедака, тем больше росли его доходы. Тогда начал Тевель давать деньги земледельцам взаймы на счет их будущих урожаев, и тут ему также повезло. Молодой Тевель стал большим богачом.

В Пинске была тогда большая ешива, основанная лет сорок до этого. Рош-ешива был р. Шим'он, товарищ Мааршала, — гаона р. Шеломо Лурье. После него руководство ешивой перешло к его сыну р. Рефаелу. Когда раввином Пинска стал р. Моше Иоффе, он стал также и рош-ешива.

Ученики ешивы были все отличниками учебы. Большинство из них были женаты, но они обязались несколько лет изучать Тору, временно разлучившись со своими женами. Рош-ешива р. Моше обеспечивал своих учеников всем необходимым. Три части средств, получаемых им от Тевеля, он расходовал на ешиву. Благодаря этим средствам могла ешива повышать знания учащихся и значительно увеличивать их число.

В те времена посещал время от времени Пинск р. Иеуда-Лейб Пуховицер, раввин города Быхова, Белоруссия, который был известен как большой оратор. Он объезжал города и городишки, призывая народ к служению Творцу. Однажды, когда р. Иеуда-Лейб был в Пинске, явились к нему руководители общины Карлина с просьбой посетить их и читать там свою проповедь. Р. Иеуда-Лейб согласился. Он прибыл в Карлин и произнес в субботу в местной синагоге проповедь. Он был большой оратор с импозантной внешностью. Это усиливало впечатление от его проповедей, которыми он воздействовал не только на ученых людей, бывших в состоянии следить за ходом его мысли, но и на простолюдинов, которые едва понимали его. Среди множества народа, пришедшего в карлинскую синагогу слушать его, был также Тевель, на которого проповедь р. Иуда-Лейба произвела большое впечатление. Он пригласил знаменитого проповедника в свое имение. Проповедник рассказал Тевелю, что он собирается ехать в Венецию, чтобы напечатать там свою книгу. Тевель тут же предложил ему покрыть его путевые расходы и оплатить всю стоимость печатания книги. Но при этом он поставил ему одно условие, чтобы все это осталось между ними. Тевель был одним из тех меценатов, которые не любят гласности. Но р. Иеуда-Лейб не удержался и рассказал об этом раввину р. Моше Иоффе. Раввин покачал головой и заметил, что он действительно слышал нечто подобное об этом юноше, который, по-видимому, действительно большой благотворитель.

В каждой еврейской общине всегда находился некто, кто занимался воспитанием сирот. Нашелся такой благотворитель и в Пинске, звали его р. Мордехай-Лейб. Он и жена его воспитывали сирот, — мальчиков и девочек. Мальчиков держали они у себя до их бар-мицва. Тех, которые не отличались своими способностями и не годились для теоретических занятий, они отдавали в учение к ремесленнику. Там они жили до тех пор, пока не изучали ремесло и могли сами зарабатывать свой хлеб. Когда подрастали девочки-сиротки, их посылали в зажиточные дома помогать по хозяйству или к евреям-земледельцам работать на полях и огородах, по уходу за скотиной и т. д.

В Пинске жил плотник по имени р. Яаков. Он был простым, но очень набожным евреем. Он молился в коллективе и состоял членом кружка молящихся первым миньяном. Заработки его были небольшие, — он едва сводил концы с концами. Однажды во время работы на постройке дома, на него упала балка и переломила ему хребет. Несколько недель он пролежал в постели и умер. Через три месяца родила eгожена девочку, которую назвали Хава-Деворой. Когда девочке исполнилось три года, умерла ее мать, и она осталась круглой сиротой. Община передала ее на воспитание р. Мордехай-Лейбе. У него она жила до двенадцатилетнего возраста, затем она поступила прислугой в один из зажиточных домов Пинска. В этом доме Хава-Девора пробыла шесть лет. Однажды явился к ее хозяину его брат, содержавший корчму недалеко от имения Тевеля. Корчмарь присмотрелся к работе Хава-Деворы, и она ему очень понравилась. Она была трудолюбивой, а он очень нуждался в такой работнице. Он обратился к своему брату с предложением уступить ему Хава-Девору. У него было для нее много работы в корчме, и она бы очень ему пригодилась. Хозяин Хава-Деворы не дал себя долго упрашивать. Он тут же согласился уступить девушку брату. Спросить об этом мнение самой прислуги им обоим в голову не пришло. Это сильно обидело Хава-Девору. Как так? Она совсем уже не хозяйка сама себе? Но что ей было делать? Она закусила губы и смолчала. У нее не было никого, кто заступился бы за нее. А устроить публичный скандал она но хотела. Кстати, жаловаться на то, что она оставляет этот дом, ей тоже не приходилось. Ей доставалось здесь, как говорится, «за папу и за маму»; хуже, чем здесь, навряд ли будет у нового хозяина. И она примирилась со своей судьбой. Она просила нового хозяина отложить отъезд на один день, чтобы посетить могилы родителей и попрощаться с ними. Но корчмарь высмеял ее.

— Если ты не пойдешь к папе-маме, то они сами явятся тебе во сне, — сказал он, и почти силой усадил ее в телегу и уехал с нею.

За шесть лет каторжной работы у пинского хозяина Хава-Девора ни копейки не получила, — хозяин ведь обеспечил ее едой, ночлегом и одеждой… В полной своей беспомощности она и этому покорилась. Хава-Девора была вообще тихой, Б-гобоязненной девушкой. Она самостоятельно научилась читать и не пропускала ни одной из трех ежедневных молитв. Она также читала «тайч-хумеш» (Библию на идиш) и усердно читала «тхинот» (мольбы на идиш). Она была также добросердечной, ее сердце сжималось от жалости к каждому нуждающемуся.

Работа у нового хозяина-корчмаря была нелегкой. И хозяин, и хозяйка навалили на бедную работницу работы по горло, сопровождаемую руганью и оскорблениями. Особенно отличалась своей жестокостью ее хозяйка, — еврейка с ядовитым языком. Хава-Девора переносила издевательства хозяйки безмолвно. Свою изболевшуюся душу она изливала в молитвах, утром с восходом солнца, под вечер и ночью. Она молилась очень сосредоточенно, проливая при этом много слез. Единственным днем отдыха ее была суббота. У нее было одно излюбленное место около корчмы под одним деревом, где она сиживала весь субботний день за чтением Теилима или «тайч-хумеш». В субботу она старалась не плакать. Она знала, что в этот день плакать нельзя. И все же бывало, что и в субботу из ее глаз вдруг брызнут слезы. На сердце у нее всегда было очень тяжело, очень уж оно исстрадалось.

Хава-Девора убедилась, что она очень ошиблась, думая, что хуже, чем у первого хозяина ей уже не будет. У корчмаря было значительно хуже. Помимо настоящей каторжной работы, которую ее заставляли выполнять день и ночь, ей, как сказано, доставались постоянно хорошие порции ругани и проклятий. К тому же ее очень огорчало то, что ее новые хозяева такие простые, грубые люди; они живут среди гоим и ведут себя, как гоим, говорят, как они, и во всем живут подобно им. У своего первого хозяина она была, по крайней мере, среди многих евреев. По субботам и праздникам она ходила в синагогу и из женского отделения слушала хазана, а иногда — проповедь маги да. Здесь она была лишена и этого, она была совсем оторвана от еврейского мира. Она была целиком предоставлена сама себе. Это причиняло ей много горя. В своих молитвах она постоянно просила Владыку мира сжалиться над ней и вызволить ее из этого рабского плена.

133. CBATОBCTВO

Тевель слушает, как Хава-Девора изливает свою душу перед Всевышним. — Раввин — отец сиротам, он также сват. — Тевель женится на Хава-Деворе. — Они тайно берут себе учителя, чтобы изучать Тору.

Страдания сиротки Хава-Деворы были велики. Она, бедная, попалась, позволив увести себя из Пинска в корчму. Жестокость ее новых хозяев не имела границ. Они глумились над своей батрачкой и изводили ее каторжной работой. У Хава-Деворы не было ни одного родного и близкого человека, кто заступился бы за нее и перед кем она могла бы излить свою наболевшую душу, к кому она могла бы обратиться за помощью. Единственный близкий, кто был у нее — это Всевышний; перед ним она' изливала свою душу в горячих молитвах, особенно в летние дни, когда с восходом солнца она выходила в сад и под открытым небом молилась с большой сосредоточенностью или очень жалобно читала Теилим. Сиротка была уверена, что в этот момент ни одна живая душа, помимо Владыки мира, не слышит ее. Поэтому она чувствовала себя так свободно при излиянии ее наболевшего сердца.

Однажды рано утром, когда Тевель, имение которого находилось по соседству с корчмой, шёл по своему обыкновению в Карлин молиться первым миньяном и прошёл мимо корчмы, до его слуха донесся плачевный напев девушки, занятой молитвой. Он остановился послушать эту сердечную молитву. Тевеля сильно удивила эта задушевная мольба. Кто это мог быть? Конечно же, не жена корчмаря. Он хорошо знал как самого корчмаря, так и его жену. Оба были грубыми и простыми людьми. Они попросту не были способны так душевно молиться. Тевель не знал еще и не подозревал, что корчмарь привез в корчму новую работницу, которая могла молиться так сосредоточенно. Тевель решил, что он должен дознаться, кто это. Поскольку он не хотел опоздать к миньяну, он отложил это на другой раз, по возвращении с молитвы. Так он и сделал. На обратном пути остановился Тевель в корчме. Он застал корчмаря в окружении крестьян, с которыми он грубо шутил на свой деревенский лад обрусевшего еврея. Еще до того, как Тевель вступил в разговор с корчмарем, до него донесся голос хозяйки, ругавшей и проклинавшей сиротку Хава-Девору, обзывая ее по всякому.

— Подумайте только, работница-раввинша! — кипятилась корчмарка. — Не хочет работать и занимается молитвами и чтением Теилима! Где это слыхано, чтобы девка-работница молилась и читала Теилим! Дай только мне застать тебя еще раз с сиддуром! — обратилась хозяйка уже прямо к сиротке, — я тебя изобью до полусмерти. Получишь от меня такую «порцию», что запомнишь меня на всю жизнь, ты, противная тварь!

Тевелю не пришлось уже больше расспрашивать. Ему стало ясно, что здесь происходит. Девушка стояла перед хозяйкой перепуганная, как бы ожидая, что вот-вот хозяйка бросится на нее и изобьет ее.

— Где это видано, чтобы женщины вообще молились? — не хотела успокоиться разошедшаяся мегера.

С тех пор Тевель под разными предлогами все чаще стал заходить в корчму и старался получше рассмотреть Хава-Девору. Однажды он даже завёл с нею разговор. Это было в субботу после обеда. Хава-Девора тогда отдыхала. Как обычно, она сидела в это время под деревом и сосредоточенно читала Теилим или техинот. Тевель мог с ней беседовать наедине, и их беседа продолжалась фактически весь день. Он был готов выслушать ее, а у Хава-Деворе было что рассказать! Впервые встретила она человека, готового с интересом и очень сочувственно слушать ее. Хава-Девора рассказала ему, что у корчмаря ей живётся намного хуже, чем у его брата, ее первого хозяина.

Тевель знал теперь уже всё, что ему нужно было и что он хотел узнать. Он опять обратился к пинскому раввину, гаону р. Моше Иоффе, который распоряжался его отчислениями на цедака. Он рассказал гаону всё то, что он узнал о сиротке Хава-Деворе. Он признался гаону, что сиротка нравится ему и он желал бы жениться на ней. Он хотел знать мнение гаона об этом и послушать его совет.

Хава-Девора очень ему нравится, сказал Тевель. Одно только его беспокоит, — судя по тому, что он узнал, была Хава-Девора грамотнее его. Тевель был полным невеждой, он еле умел читать, но сердце у него было доброе. Хава-Девора умела молиться из сиддура и читать Теилим и «иври-тайч».

Сердце у Тевеля было очень доброе. Он был готов даже на жертву, — если раввин р. Моше найдет нужным, чтобы Хава-Девора вышла замуж за кого-нибудь другого, а не за него, он готов помочь ей приданым и в этом случае — пусть выйдет замуж за ее истинного суженого. Главное, чтобы сиротка поскорее оставила своих жестоких хозяев, отравляющих ей жизнь.

Услышав такую речь от молодого помещика, послал пинский раввин сразу же позвать к себе корчмаря и сиротку. Корчмарю сказал раввин, чтобы он тут же отпустил сиротку, а Хава-Деворе он сказал, что незачем ей оставаться у корчмаря.

Освободив девушку от корчмаря и его жены, злодейки, послал раввин Хава-Девору к одному пинскому жителю помогать ему по лавке и побыть пока в его доме. По-видимому, раввин пожелал несколько оттянуть время, чтобы более досконально разузнать о сущности сиротки. Тевель хотел на ней жениться, но заслуживает ли она быть его женой? Действительно ли они подходят друг другу? Р. Моше Иоффе чувствовал себя ответственным перед обоими молодыми людьми в этом сватовстве, тем более перед Тевелем, который полностью полагается на него. Он должен был стать теперь отцом как Тевелю, так и Хава-Деворе. Они оба не имели ни отца, ни матери.

Через несколько недель, в течение которых раввин узнал все о поведений Хава-Деворы и о том, что она представляет собою вообще, он послал за Тевелем.

— С Б-жьей помощью, — объявил ему раввин, — пришел як заключению, что Хава-Девора — истинная твоя суженая. Тевель был «на седьмом небе».

— Что я согласен на этот брак, Вы, рабби, уже знаете, — сказал он, — теперь надо узнать, согласна ли на этот брак также Хава-Девора.

Тогда послал раввин за Хава-Деворой и объявил ей, что Тевель предлагает ей стать его женой. Хава-Девора согласилась, конечно, и в доме раввина состоялась помолвка и был назначен день свадьбы.

Помимо условий, которые ставятся обычно сторонами в этом случае, настоял Тевель, чтобы во время помолвки было обусловлено, что мицва цедака, которую будут отчислять жених и невеста, считалась до свадьбы за каждым из них в отдельности, а после свадьбы все должно стать общим, — одна половина за счет мужа, а вторая — за счет жены. Тевель хотел, чтобы Хава-Девора была полноправной его компаньонкой во всем и в этом, и в будущем мире. Все его достояние, — а Тевель к тому времени был уже весьма богатым евреем, — он отписал себе и жене на равных началах. Для того, чтобы все было по закону и Хава-Деворе действительно досталась половина его состояния, уполномочил Тевель раввина сделать все нужные расчеты, на основании которых он половину всех капиталов передает Хава-Деворе. После этого отчислила Хава-Девора одну пятую часть на цедака. После свадьбы молодожены остались жить в имении Тевеля под городом Карлином. Поскольку Тевель был малограмотным, а Хава-Девора несколько более грамотной, она начала учить с мужем то, что она сама знала. За год Тевель научился прочесть главу из Хумаша, читать Теилим и понимать значение некоторых слов.

— Теперь, — сказала Хава-Девора, — давай наймём себе учителя.

И они пригласили к себе в имение одного из молодых ученых из ешивы р. Моше Иоффе. Этого молодого человека звали р. Нафтали-Арье; с его женой была знакома Хава-Девора. Тевель и Хава-Девора содержали эту молодую пару, обеспечив их всем необходимым, с большим почетом, и постоянно увеличивали оклад молодого ученого за то, что он занимался с ними изо дня в день.

В течение пятнадцати лет неизменно передавали Тевель и его жена Хава-Девора пинскому раввину и рош-ешива те суммы денег, которые по книгам учета следовало им отчислять на цедака. Затем р. Моше Иоффе оставил Пинск, а его место занял р. Нафтали Кац из Праги. С согласия Тевеля открыл р. Моше Иоффе тайну о поступающих от Тевеля и Хава-Деворы секретных суммах на цедака. С тех пор эти суммы начали проходить через руки р. Нафтали.

За это время успел Тевель стать хорошо грамотным, даже знающим евреем. Его учитель р. Натан-Арье очень успешно вел занятия со своим учеником. Хорошо успела также Хава-Девора, — за несколько лет она стала чуть ли не ученой. Свои знания Торы они держали втайне, так же, как и свою благотворительность. Р. Натан-Арье обязался свои занятия с Тевелем и его женой держать втайне. Для всего мира эти супруги были не больше, как простыми хотя добросердечными и честными людьми. Со временем они были также благословлены детьми, которых они затем вырастили и поженили. Сами же они продолжали тайно изучать Тору и тайнЪ же отчислять средства на цедака. Время от времени пожилые супруги отправлялись путешествовать и посещали большие ешивы того времени в городах Остро, Брест, Слуцк, Минск, Вильна, Краков, и Прага. Всюду они оставляли свои взносы на ешива, и также с условием держать это втайне. Поэтому никто не знал, что Тевель и его жена — люди грамотные, а также, что они благословлены большим богатством, а главное, — что они раздают большую часть своего достояния на Тору и на цедака вообще.

Двадцать пять лет занимал р. Нафтали Кац должность раввина в Пинске. Когда он оставил город и передал свой пост р. Нафтали-Эрцу из Познани, он вынудил Тевеля и его жену разрешить ему открыть всем сумму средств, розданных ими за столько лет на цедака. Тогда только узнала широкая публика, что они все эти годы имели дело с супругами-нистарами.

134. КЛАД

Тайна о цедака Тевеля и Хава-Деворы раскрывается и ешиве присваивается их имя. — Еще одна ешива в Пинске на имя р. Шим'она. — Чем больше жертвует р. Шим'он на цедака, тем богаче он становится. — Р. Шим'он находит клад.

Свыше сорока лет содержали Тевель и его жена Девора ешиву в Пинске своими тайными пожертвованиями, и никто об этом не знал. Но после того, как ешиву принял р. Нафтали-Эрц из Познани и он узнал какими редкими благотворителями являются эти супруги, новый рош-ешива настоял, чтобы об их благотворительных делах было доведено до всеобщего сведения.

Р. Нафтали-Эрц начал также докапываться до первоисточников родословной Тевеля и Хава-Деворы. И он обнаружил, что отец Хава-Деворы, умерший в ее' детстве, был скрытым цадиком. Таким же был и отец Тевеля.

— Вы не только благотворители, но и благородного происхождения, — сказал р. Нафтали-Эрц обоим пожилым супругам. — Пусть все знают о вас и берут с вас пример.

Но Тевель и Хава-Девора с этим не согласились, в противном случае им придется выбраться из этого района. И они действительно продали свое имение, чтобы перебраться в Краков. Перед их отъездом в Краков устроил р. Нафтали-Эрц в их честь собрание в ешиве и там рассказал, что ешива, приобретшая к тому времени мировую известность, содержалась все годы на — средства Тевеля и его жены. На этом собрании было решено назвать в дальнейшем ешиву именем Тевеля и его жены Хава-Деворы. Вот каким образом оказалась в Пинске ешива под таким именем.

Другая известная в Пинске ешива называлась именем р. Шим'она, обладателя клада. Этот р. Шим'он был племянником Мааршала (р. Шеломо Лурье). Его отец р. Исраель был большим богачом, ученым и благотворителем. Поскольку Мааршал был его дядей и у него была своя ешива, то маленький Шим'он был послан учиться в ешиву своего знаменитого дяди. Но Шим'он не отличался хорошими способностями; его гениальный дядя мало чем мог ему помочь. Но зато Шим'он отличался своей Б-гобоязненностью и душевными качествами. С самых юных лет он проявил особую склонность поддерживать тех, которые изучают Тору. Будучи еще мальчиком, он экономил каждую копейку, которую ему случалось заиметь, и отдавал на поддержку организаций Торы. Так оно продолжалось до тех пор, пока ему не начали сватать невест. Отец Шим'она сосватал ему невесту из богатого и очень почтенного дома в Пинске. Тестя звали р. Залман-Барух. Он «держал таксу» (монополию от имени общины) на соль и свечи. Свадьба Шим'она отличилась тем, что одним из главных сватов на ней был Мааршал.

Р. Шим'он «сидел на харчах» своего богатого тестя и в то же время начал понемногу заниматься коммерцией. Он начал торговать золотыми и серебряными вещами, брилиантами и другими ценными камнями. Этому виду торговли он научился у своего отца. Свой товар он доставлял богатым чиновникам и помещикам и хорошо зарабатывал. Поскольку он был честным человеком, на которого можно было полагаться, и к тому еще мягкого нрава, он имел всюду доступ и приобрел доброе имя. Он решил сразу же, как только он взялся за торговлю, что поскольку он находится на иждивении тестя и фактически обеспечен всем, то прибыль, получаемую им в деле, он целиком отдаст на цедака, — 90 % на насаждение Торы, из них — одну треть на ешиботы, которые уже функционируют, а две трети на открытие новых ешиботов. Остальные 10 % от прибыли в торговле он отдавал на другие разные виды благотворительности.

У Мааршала был один из наиболее выдающихся учеников по имени р. Элиезер-Шемуель, который, кстати, тоже принадлежал к его семье. Р. Шим'он предложил этому р. Элиезер-Шемуелю перебраться в Пинск и основать там ешиву на его, р. Шим'она, личный счет. Понятно, что и сам р. Элиезер-Шемуель будет полностью обеспечен всем необходимым в качестве возглавляющего эту ешиву. Р. Элиезер-Шемуель согласился. Он отправился в Пинск и открыл там ешиву, в которую он привлек много отличников учебы. Ешива носила имя р. Шим'она.

В отличие от новой ешивы р. Шим'она называли ешиву р. Тевеля и Хава-Деворы «старой ешивой». Обе ешивы воспитывали своих учащихся в духе, противном путям каббалы и нистарим. Обе ешивы оказали большое влияние на Пинск в том смысле, что Пинск стал городом противников тех, которые проложили пути к хассидизму, появившемуся значительно позже. Иначе обстояло дело в Карлине, по ту сторону реки Двины против Пинска. Карлинские евреи находились под влиянием каббалистов и нистарим, главным образом потому, что там поселилось несколько семей евреев, изгнанных из Испании и Португалии. Эти испанские и португальские беженцы были последователями каббалы. В то время как р. Шим'он занимался укреплением ешивы его имени, его коммерческие дела процветали; с каждым годом он становился богаче и богаче. Помимо внедрения Торы, занимались р. Шим'он и его жена также мицвой гостеприимства. Их дом был открыт для гостей талмидей-хахамим и для всех проезжающих вообще. Кто бы ни появлялся у их двери, он был радостно принят. Главной же целью их жизни было помогать ешивам, поддержать те организации Торы, которые уже функционировали, и открывать новые ешивы в различных городах и странах, как было упомянуто выше.

Когда у р. Шим'она окончился срок нахождения на иждивении тестя, он был уже и сам очень богат. Он выписал издалека искусного мастера, который изготовлял для него различные украшения, имевшие большой спрос. Это способствовало большому развитию торговой сети р. Шим'она и увеличению его доходов. Его имя стало известно во многих странах. Р. Шим'ону приходилось предпринимать дальние поездки по своим делам, в том числе и заграницу. Всюду, куда бы он ни попал, он посещал местные ешивы и оставлял им большие суммы денег.

Однажды совершил р. Шим'он длительную поездку по Польше и Литве. Он наблюдал там большую бедность, господствовавшую во многих городах и местечках. Вернувшись домой, он рассказал жене обо всем этом и добавил, что евреи Польши и Литвы жаждут знаний Торы, но лишены необходимых средств для основания и содержания ешивот.

— Знаешь что, мой муж, — сказала жена, — мы уже достаточно богаты, дела наши идут хорошо. Давай, отдадим все наше достояние на открытие там ешивот.

Р. Шим'он выразил на это свое согласие. Вскоре в Польше и Литве начали открываться ешивы. И чем больше средств отдавали эти супруги на Тору, тем больше росли их доходы; чем больше они жертвовали, тем облыпе росло их желание жертвовать еще и еще больше.

Когда р. Шим'он и его жена состарились, они купили себе на кладбище два места для своих могил и завели порядок посещать эти места ежегодно летом в день рождения р. Шим'она. Этот день был для них днем «душевного отчета», самоанализа. Когда приходишь на кладбище и всматриваешься в маленький участок земли, где раньше-позже придется быть похороненным, овладевают нами серьезные мысли, мысли о покаянии.

Пинское кладбище находилось на расстоянии примерно в милю от города. Возле кладбища находился небольшой лесок через который приходилось проходить по пути к кладбищу. Однажды, в один из таких дней посещения кладбища проходили р. Шим'он и его жена через этот лесок. Вдруг заметил р. Шим'он зверька, роющегося в земле. Присмотревшись, он увидел, что из разрытой земли выглядывает какая-то вещь. Подойдя ближе и порывшись сам, увидел он глиняный кувшин, полный золотых монет. Р. Шим'он продолжал рыть дальше, и оказалось, что там зарыто много таких глиняных сосудов с золотыми монетами. Р. Шим'он открыл клад.

— Видишь, жена моя, — обратился р. Шим'он к жене, стоявшей тут же и с удивлением наблюдавшей все это, — Всевышний ниспослал нам клад. Не думаешь ли ты, что Он сделал это с определенной целью? Не имеет же в виду Всевышний дать нам еще богатство, когда мы и так благословлены Им!

— Ты прав, муж мой, — ответила на это жена. — Нам нужно пожертвовать этот клад на Тору. Мы и до этого роздали много средств на Тору, а теперь мы весь клад посвятим Торе.

Р. Шим'он согласился с женой.

Они перенесли клад домой, а затем пошли к раввину и подписали там обязательства отдать весь клад на дело» внедрения Торы. С тех пор р. Шим'она звали «владельцем клада».

Сотни ешивот попользовались этим кладом. Тора нашла опору во многих общинах и во многих странах благодаря этому кладу.

135. ЕШИВА ГОЛДА-ЛЕИ

Голда-Лея занимается различными мицвот. — Превращает баню в своеобразный хедер. — Поддерживает новую ешиву ее имени.

Помимо двух ешивот, о которых речь шла выше, имелась в Пинске еще третья ешива имени праведницы Голда-Леи.

Голда-Лея была поистине редкостной женщиной. Ее звали «Повивальная бабка Голда-Лея», «Бабушка Голда-Лея» или «Голда-Лея — окунающая», потому что она занималась акушерством и оказывала помощь женщинам при окунании в воды миквы. Ее мужем был портной Залман-Ирш. Портняжным делом Залман-Ирш еле зарабатывал на жизнь, пришлось поэтому его жене помогать своими трудами сводить в доме концы с концами. Она занималась оказанием помощи роженицам и «приняла», таким образом, многих детей, которые, выросши, звали ее поэтому «бабушкой». Помимо повивального дела, занималась Голда-Лея также и банным делом, наблюдая за правильным окунанием женщин, но это делала она уже без оплаты, только мицва ради. Занималась Голда-Лея еще одной мицва — посещением больных. В этом помогал ей также и муж. Главным образом занимались они посещением бедных больных мужчин и женщин. Голда-Лея не довольствовалась одним только посещением больных, только тем, что справлялась об их здоровье, но она обслуживала их. В одном доме она готовила больному пищу, чтобы подкрепить его, в другом доме она затапливала печь, чтобы обогреть его. Где нужно было, она наводила пордок в доме. Если случалось, что слегла хозяйка дома, Голда-Лея брала на себя роль хозяйки дома, — гото» вила обед мужу и детям, одевала малышей, мыла их, а где нужно было, отправляла в хедер. Если нужно было чинить штанишки или курточку, ее муж Залман-Ирш был тут как тут. Если требовалось заштопать чулок и т. п., она это делала сама. Если больным оказывался глава дома и в доме недоставало хлебодавца, следила Голда-Лея, чтобы в доме не было ни в чем недостатка как для самого больного, так и для домочадцев. Она обеспечивала лекарствами больного и всем необходимым всю семью. Все то, что Голда-Лея не в состоянии была обеспечить личными скромными средствами, она доставала у других. Беднота города знала, что в случае болезни прежде всего Всевышний, а затем Голда-Лея и ее муж не дадут им пропасть. Как бы Голда-Лея ни была занята, стоило ей только узнать, что где-то кто-то заболел, она тут же бросала все и бежала туда, прихватив с собой и своего мужа Залман-Ирша, оторвав его от работы.

— Работа подождет, — говорит она, бывало, в этих случаях, — больной важнее.

В бане при окунании женщин Голда-Лея не довольствовалась одним только делом окунания. Она рассказывала женщинам о святых наших прародительницах и о других праведницах, воздействуя этим на своих клиенток, чтобы они вели себя, как подобает еврейским дочерям и занимались соблюдением заветов Торы. Она учила женщин хорошим душевным качествам и как обходиться с их мужьями, с детьми и даже с соседками и на базаре. Она увещевала их не ссориться и никому не причинять зла.

— Главное, берегите ваш язык, — учила она женщин. — Не ругайтесь и не проклинайте. Разговаривайте спокойно, с уважением и любовью.

Только благодаря Голда-Лее женское отделение бани совершенно преобразилось. Вместо обычных сплетен, злословия и ссор, царивших раньша в бане, это отделение превратилось как бы в «хедер», где Голда-Лея обучала женщин хорошему поведению. Каждая женщина по выходе из бани получала от Голда-Леи благословение. Со временем эти благословения стали особо желанными, ибо, по словам женщин, они исполнялись. Стоило Голда-Лее благословить кого-либо здоровыми и удачными детьми, оно так и получалось. Женщины, у которых до этого бывали выкидыши или у которых вообще дети не выживали, были осчастливлены после благословений Голда-Леи исполнением всех их желаний. Со временем имя Голда-Леи получило известность не только в самом Пинске, но и во всем округе. Из близких и дальних мест являлись к ней женщины за благословениями. Прибывали и бездетные женщины с просьбой благословить их детьми, и благословения Голда-Леи исполнялись. За все это Голда-Лея ни у кого и копейки не брала, конечно, хотя женщины пытались осыпать ее деньгами.

— Как это! — возмущалась Голда-Лея, — за что должна я попользоваться тем, что является Б-жеской милостью? Разве я благословляю вас тем, что принадлежит мне? Я только желаю вам, чтобы Всевышний исполнил ваши желания, за что же мне платить? Вы даже благодарностью мне не обязаны. Благодарите Всевышнего!

Тогда старались женщины совать ей монетки в руку, приговаривая:

— Пусть это будет во имя Владыки мира.

Эти деньги передавала Голда-Лея на цедака, главным образом, на новую ешиву, которая открывалась в Пинске. Обе существовавшие ешивы были предназначены в основном для женатых молодых людей, находившихся на иждивении родителей жены в Пинске или иногородних, оставивших на время своих жен дома. Новая же ешива предназначалась для неженатых юношей. У нее не было источника, достаточного для обеспечения ее содержания. Голда-Лея явилась для нее ангелом-спасителем, она почти целиком содержала эту ешиву теми средствами, которые она получала от женщин и составлявшими весьма солидные суммы. Чем больше росла популярность Голда-Леи, тем значительнее были средства, которые она вносила еженедельно в ешиву. Этими деньгами Голда-Лея не желала пользоваться лично, ни одной копейкой. Свои собственные потребности она продолжала удовлетворять мизерными заработками мужа и собственной практикой в качестве повивальной бабки, за которую она получала плату только от зажиточных рожениц. У бедных людей она плату совсем не брала. Все собранные ею деньги она передавала ешиве. Неудивительно, что ешиву начали поэтому называть именем бабушки Голда-Леи. Ешива продолжала расти, пока она не сравнялась количественно и качественно с обоими старыми ешивами.

Примерно в 375 году (1615 г.) гаон р. Зундель поступил в качестве главы ешивы имени Голда-Леи. Этот р. Зундель был также противником изучения каббалы и системы нистарим. В этом отношении он сходился во мнении с теми, которые руководили другими ешивами. Таким образом, Пинск был центром митнагдим. Понятно, что влияние Пинска сказалось также и на других городах. Пинск тех времен был вообще центральным еврейским городом. Влияние города росло с каждым днем благодаря своим трем ешивам, ученики которых рассеялись по всей окружности, чуть ли не по всем местам еврейской оседлости.

Ешивы всегда играли большую роль в еврейской жизни особенно же эти три ешивы, применявшие одну и ту же систему противодействия каббалистам и нистарим. Чем больше росло число учеников этих ешиботов, тем сильнее было влияние и воздействие этих ешиботов в еврейской среде. Пинск стал цитаделью противников каббалы и нистарим. Последователи каббалы начали смотреть на Пинск, как на железную стену, стоящую на их пути. Чтобы их система могла победить, нужно было завоевать Пинск. Время, когда три ешивы Пинска играли большую роль и пользовались большим влиянием, было периодом жизни и деятельности р. Элияу Баал-Шема, который жил раньше в Вирмайзе, а затем, на старости лет, — в Праге, и который был отцом движения каббалистов и нистарим, движения, ставшего в дальнейшем первоисточником движения хассидизма. Р. Элияу Баал-Шем давно уже чувствовал, что для того, чтобы его путь каббалы мог закрепиться в Литве и Польше, следует сначала «завоевать» Пинск с его тремя ешивами. Но это было нелегкой задачей. Эти ешивы находились под влиянием крупных гаоним. Каждый из них упорствовал в своем сопротивлении каббале.

Что можно было сделать и что должно было быть сделано? Р. Элияу решил сам прибыть в Пинск.

136. ПОБЕДА НАД МИТНАГИДСКИМ ПИНСКОМ

Минские гаоним в восторге от гениальности р. Элияу Баал-Шема. — Частые его посетители остаются уже его учениками-каббалистами. — Гнев и борьба противников каббалы.

Когда р. Элияу Баал-Шем решил прибыть в Пинск, чтобы пробить дорогу его учению каббалы и этим подготовить пути хассидизму, появившемуся позже, этому цадику и каббалисту было уже 70 лет. Поездка из Праги в Пинск должна была быть для его возраста нелегким делом. Однако р. Элияу, которого называли также р. Элияу Баал-Шемом из Вирмайзы, по городу, где он впервые объявился, не остановился ни перед чем и пустился в путь. Когда он прибыл в Пинск, он был уже обыкновенным странником, одним из многих еврейских странников того времени. Он никому не назвал себя и по примеру всех бедных странников остановился в городском ночлежном доме, где останавливались и другие странствующие бедные евреи. Однако, если р. Элияу удалось скрыть свое имя и занимаемое им важное положение, он не мог скрыть свое благородство и свою импозантность. Достаточно было только посмотреть на него, чтобы несмотря на его бедное одеяние и скромность, почувствовать, что перед тобою человек недюжинный. Некоторые странники в ночлежном доме пронюхали, что это человек Торы. В те времена водились многие скрытые цадики и гаоним, «справлявшие галут». Было известно, что они скрывают свое настоящее имя и что даже, если удается открыть их ученость, их имя так и остается тайной. Пронырливые странники сообщили руководителям общины, что в ночлежном доме находится старик, внешний вид которого свидетельствует, что это должен быть человек ученый. Узнал об этом тогдашний раввин города р. Нафтали Кац. Он выбрал двух молодых людей и послал в ночлежный дом с указанием завести беседу с вновь прибывшим странником и выведать у него, действительно ли он человек ученый, как можно судить по его внешности. В Пинске было заведено, что если обнаруживается ученый странник, его встречают соответственно степени его учености. И тогда такому страннику не позволяют оставаться в ночлежном доме, а обеспечивают надлежащей квартирой. Бывали случаи, когда такой странник, упорно желавший оставаться неузнанным, пытался скрывать свои знания и делать вид будто он еле понимает, о чем с ним говорят в вопросах Торы.

Когда оба молодых талмудиста пришли в ночлежный дом и завели со скрывающимся р. Элияу ученую беседу, тот и не пытался отрицать свою ученость. Посланцы пинского раввина поразились огромной учености гостя. У них не было больше никакого сомнения в том, что перед ними великий ученый их поколения. Как обычно, они не пытались слишком назойливо выпытывать у него, кто он такой. Им было ясно, что это один из «справляющих галут». Об учености гостя они доложили раввину, и гостю тут же был устроен надлежащий прием очень торжественным образом.

Когда раввин города и пинские ученые разговорились с гостем на научные темы Торы, они также пришли в большой восторг от его гениальности. Гостя пригласили прочесть лекцию в одной из трех знаменитых пинских ешиботов. Подобные приглашения он получил затем и от остальных двух ешиботов.

Р. Элияу Баал-Шем попросил, чтобы сначала прочли лекции сами рош-ешивы, это даст ему возможность ознакомиться с их методом трактовки материала. Затем он сам произнес «пилпул». Его новинки в вопросах Торы очень понравились. Как ученые постарше, так и молодые ученые пришли в неописуемый восторг.

Р. Элияу был затем личным гостем одного из почтеннейших жителей Пинска. Дом был полон посетителей, пожилых и молодых ученых, которые не могли насытиться Горой Баал-Шема, блиставшей огромной эрудицией докладчика и остротой его суждений. Никто не смел спрашивать его имени и никто, кроме одного, не знал, кто он такой. Знал это только раввин города р. Нафтали Кац.

Прошли три недели со дня прибытия р. Элияу в Пинск. Он приобрел себе уже много обожателей, которые, что называется, не отставали от него. Они считали его своим учителем, а себя — его учениками. Видно было, что р. Элияу был рад этому; каждый день они собирались к нему и он читал им лекции» Вскоре нанял себе р. Элияу квартиру, в которой он принимал своих учеников и читал им свои лекции. И вдруг обнаружилось, что его метод учения — это путь каббалы и что он приобрёл себе уже ряд учеников именно из числа учащихся пинских ешиботов, в которых велась систематическая борьба против путей каббалы. Теперь эти самые ученики стали пламенными последователями каббалы.

Руководители ешиботов и другие ученые Пинска, ярые противники каббалы, спохватились, наконец, что гость завербовал себе ряд последователей своего пути. Это сильно разгневало руководителей ешиботов и остальных ученых, их единомышленников. Оказывается, что новоприбывший просто-напросто обвёл их вокруг пальца. Он специально проник в митнагидский Пинск с целью завоевать себе приверженцев. В Пинске были талмудисты, которые всю жизнь воевали против путей каббалы. Они были уверены, что в их городе никогда этот путь не привьется. Оказалось же, что в этом отношении почва ушла из-под их ног. Следовало что-то делать против этой «заразы», но что можно было делать? Чем сильнее был гнев против р. Элияу Баал-Шема, тем больше приверженцев он приобретал. Многие ученики всех трех знаменитых ешиботов уже открыто присоединились к р. Элияу и стали его надежнейшими защитниками. Р. Элияу не был уже больше один, у него была сторона, и сторона сильная, здесь в Пинске. Любое выступление против него означало борьбу против всех его учеников. Понятно, что тишины и мира в Пинске уже не было. Дискуссии были горячие. Последователи Баал-Шема имели уже силу, решимость и умение постоять за себя.

Прошло два года, и вот р. Элияу Баал-Шем руководил уже в Пинске своей собственной ешивой, в которой преподавание велось по его методу. Невзирая на все старания митнагидских руководителей ешиботов опорочить его путь, пользовался р. Элияу все большим успехом. Его популярность росла, росло и число его последователей. Особенно старался р. Элияу отобрать пятдесят юношей, предназначенных стать в дальнейшем пропагандистами путей каббалы; они были специально воспитаны им для этой цели; Элияу придал им для этого и силу и волю. Эти молодые люди завербовали затем сотни евреев, ставших впоследствии пламенными сторонниками путей каббалы.

В Пинске находился один из ученых митнагдим по имени р. Гавриель. Он был не только большим ученым в области Торы, но также очень сильным физически. Он был высок и крепок, настоящий силач. Он был также хорошим оратором. Фанатический противник каббалы, он начал произносить пламенные речи, призывая всех, стар и млад, к борьбе против р. Элияу Баал-Шема и его последователей. Р. Элияу наказал своим ученикам вести себя спокойно и не отвечать ни слова своим противникам. Пусть себе кипятятся, пусть кричат и шумят, сторонники каббалы пусть молчат, как если бы это их не касалось. Обычным своим последователям в городе он также наказал не давать втягивать себя в распри, а только слушать и молчать, присматриваться к происходящему, а рта не раскрывать, как будто они здесь ни при чем. Однако молчание р. Элияу и его учеников еще больше распалило их противников. Как это так? Они, митнагдим, шумят, ругаются и обзывают сторонников каббалы самыми постыдными словами, а те ни единым словом не отвечают! Это еще больше разгневало митнагдим. Они посчитали это «нахальством» со стороны сторонников каббалы, недооценкой их, митнагдим, силы. Они так долго кипятились, пока в конце концов не напали на учеников Баал-Шема и избили их, а когда те и на это не стали реагировать и даже не защищались, то вышедшие окончательно из себя драчуны еще сильнее избили их.

Это взбудоражило Пинск. Митнагдим, естественно, оправдывали драчунов, но почитатели и последователи р. Элияу Баал-Шема посчитали это недопустимым безобразием, которое нельзя замалчивать. Сторонники каббалы решили, наконец, как-нибудь ответить на это, если не путем побоев на побои, то вызовом драчунов на суд Торы. Однако драчуны «дали упрашивать себя». Они с гневом отвергли вызов в суд по требованию пострадавшей стороны и заявили, что они с побитыми судиться не будут; они, мол, «честно» заработали побои. Но и сторонники каббалы теперь уже не молчали и начали угрожать объявлением митнагдим анафемы. Отказ от явки в суд Торы — это нечто, заслуживающее наказание анафемой. Среди сторонников каббалы в Пинске было уже много больших ученых, зажиточных жителей города, богачей и вообще людей, с мнением которых приходилось считаться в городе. Таким образом, у митнагдим оказалась сильная противная сторона, от которой нельзя было больше отмахнуться просто так. Счастье митнагдим, что по указанию Баал-Шема его сторонники не отвечали своим противникам на их нападения ни словом и тем более рукоприкладством. Если бы сторонники каббалы не послушались своего руководителя, митнагдим пришлось бы туго.

А теперь речь шла только о том, чтобы заставить митнагдим явиться на суд Торы.

137. РОДОСЛОВНАЯ ОСНОВАТЕЛЯ ХАБАДА

Р. Элияу Баал-Шем покидает Пинск. — Влияние противников каббалы на р. Авраама. — Семья р. Авраама. — Тесть р. Авраама.

Р. Элияу Баал-Шем из Вирмайзы чувствовал уже, что он одержал решительную победу в Пинске. Стены крепости митнагдим были пробиты. Пинск не был уже больше под влиянием митнагидских заводил. Он, Баал-Шем, явившийся в Пинск только с целью проучить митнагдим, добился своего. Он мог теперь оставить Пинск и возвратиться в Прагу. Об этом он заранее сообщил своим новым приверженцам. Вообще говоря, Пинск находился теперь уже в самом разгаре распри. Из-за нападения на последователей р. Элияу, совершенного митнагдим, разделился город на два воюющих лагеря. Сторонники путей каббалы, подвергшиеся нападению, вызывали нападавших митнагдим на суд Торы. "Теперь созвал р. Элияу своих пинских последователей и сказал им следующее:

— Мне бы не хотелось, чтобы вы платили митнагдим их монетой, то есть отвечать ударами на удары или даже вести с ними споры руганью. Я против какого бы то ни было раздора у евреев. Вопрос в том только, как вы сумеете воздерживаться от любого вида насилия над вашими противниками, которые ведут раздоры с вами? Для этого у меня один совет: те, которые не могут переносить преследования со стороны митнагдим, пусть последуют за мною в Прагу. Я приму их там в мою ешиву и обеспечу все их потребности.

Эти слова р. Элияу Баал-Шема произвели большое, впечатление в Пинске. Сколько бы противников не было у нового пути каббалы в Пинске, чувствовало все же большинство жителей города к седовласому импозантному и гениальному Баал-Шему величайшее почтение. Его редкие душевные качества, его доброта, его мягкое обращение с людьми и его цедака завоевали ему много доброжелателей. Те, которые еле разбирались в том, нужно или не нужно изучать каббалу, уважали р. Элияу Баал-Шема за раздаваемые им средства и лекарства против различных болезней. Поэтому его не хотели отпустить из города. Посыпались просьбы со всех сторон не оставлять город. Но р. Элияу этим просьбам не внял и покинул Пинск. С ним отправились в Прагу около двадцати человек его учеников. Многие жители ученого Пинска, ставшие за это время его последователями, очень тепло провожали Баал-Шема. Большого почета удостоились также сопровождавшие его ученики.

Понятно, что митнагдим были очень довольны отъездом Баал-Шема. Они не имели также ничего против того, что он прихватил с собой пару десятков своих учеников. Что их действительно огорчало, — это то, что с его отъездом Пинск все еще не очистился полностью от сторонников каббалы. В Пинске осталось много последователей Баал-Шема, особенно среди молодого поколения. Вот эти молодые приверженцы Баал-Шема поступили в местные ешиботы и вдохнули в них новый дух, — дух каббалы. Вначале они занимались каббалой скрытно. Постепенно их число увеличилось, и тогда учащиеся ешивы начали следовать путями каббалы открыто, игнорируя запреты руководителей ешиботов.

Прошло еще несколько лет, в течение которых непрестанно множилось число сторонников каббалы в Пинске. Между тем умер рош-ешива р. Зундель и его место занял гаон р. Гавриел, который не мог смотреть молча на учащихся его ешивы, занимающихся каббалой, и он повел жестокую борьбу с ними. У р. Гавриела был преданный ученик, большой иллуй, по имени р. Авраам-Зеев. Он следовал примеру своего учителя и также боролся со сторонниками каббалы. Р. Гавриел женил своего ученика р. Авраам-Зеева на дочери почтенного жителя местечка Бешенкович. Там открыл р. Авраам-Зеев ешиву, в которой должны были воспитываться рьяные противники каббалы. Но это ему не совсем удалось. В то время было уже много последователей новой системы, следующей путями каббалы, и в еврейском лагеге образовался раскол.

Этот р. Авраам-Зеев был позже учителем р. Авраама-садовника, ставшего впоследствии тестем Баруха, будущего отца р. Шнеур-Залмана, основателя Хабада. Обо всем этом, как мы уже знаем, рассказал сам р. Авраам, когда он прибыл в Витебск познакомиться с семьей Баруха. Однако рассказ о прошлом р. Авраама будет неполным без следующих деталей.

Ученик р. Гавриела р. Авраам-Зеев имел товарища, который также был учеником р. Гавриела. Звали этого товарища р. Исраель-Ицхаком. Он был по природе человеком слабого здоровья. Дети, которые рожала ему жена Рахель, не выживали. Из всех его детей осталась одна дочь Сарра, которую учитель р. Авраама назначил этому своему ученику в жены. Хотя р. Аврааму полагалось жить некоторое время на харчах своего тестя, он решил отказаться от этого и жить собственным трудом, а именно — садоводством. В этом большую помощь оказала ему его жена Сарра. Эта женщина была воспитана своим ученым отцом так, что еле умела читать вообще, тем более — «тайч-хумеш». Но зато было у нее «золотое» средце. Она была большой благотворительницей, вся в свою мать, которая с самого детства приучала ее помогать бедным. И она, по-видимому, еще перешеголяла свою мать. Ее мать Рахель отдала ей, Сарре, свои украшения в виде приданого, а Сарра, без ведома матери, заложила эти драгоценности и полученные деньги раздала бедным людям. Только после свадьбы ей удалось выкупить заложенные драгоценности, подарок матери.

Поскольку ее муж, р. Авраам, занялся садоводством, стала Сарра помогать ему всем, чем могла. Помимо ведения хозяйства и воспитания детей она вкладывала свой труд и в обработке огородов и уходе за ними, следила за ними и за садами, которые р. Авраам арендовал у помещиков.

Оба супруга, р. Авраам и Сарра, были большими благотворителями и очень гостеприимными людьми. Со временем они разбогатели. Величайшим их богатством были, однако, их дети, которыми благословил их Б-г — четыре сына и две дочери: Шим'он, первенец, затем сын Даниель, дочь Ривка, сын Меир, вторая дочь Рахель и четвертый, самый младший сын Исраель-Ицхак.

Несмотря на все старания отца, сыновья р. Авраама не выросли большими учеными, как хотелось бы р. Аврааму. Дочерей воспитал р. Авраам по-простому, обычным образом, согласно тому мнению, что женщины не обязаны изучать Тору. Вместо этого, он их обучал хорошим душевным качествам. Поэтому выросла Ривка редкостной по своим возвышенным стремлениям девушкой. Р. Авраам и Сарра гордились ею.

Р. Авраам стремился выбрать для своей дочери Ривки достойного мужа и, таким образом, получить от нее свою долю радости. Лучшего и более удачного чем Барух, мужа для Рахели он желать себе не мог.

У самого Баруха он навряд ли добился бы согласия заключить этот союз. Барух держался еще вдали от таких практических вопросов жизни. Поэтому он предоставил решение этого вопроса своей сестре Девора-Лее и ее мужу, иллую из Чарея, р. Иосеф-Ицхаку. Как сестра, так и шурин, а также и другие члены семьи приветствовали этот брак, совершенно не предвидя тогда, что от этого брака получится нечто такое, что навечно наложит свою печать на ход еврейской жизни — основание нового направления в служении Творцу, направление Хабада, которое было начертано автором книги «Танья», старым ребе р. Шнеур-Залманом из Ляды, сыном Баруха и Ривки.

Конец второй части