ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЧУОСИ, РЕКА СВЯЩЕННАЯ

«НАИМЕНОВАНИЕ РЕКИ СЕЯ ПЕРЕПОРЧЕНО…»

Сначала разберёмся: что же означает слово «Чусовая»? Специалисты спорят уже больше двухсот лет.

В XVIII веке академик Иван Лепёхин писал: «Может статься, что наименование реки сея перепорчено, и она должна называться Часовая, а не Чусовая: ибо должно ожидать известного времени или часа, в который суда отпустить можно». Но название «Чусовая» гораздо более давнее, чем сплав «железных караванов», для которого ожидали «известного времени или часа». Впервые оно зафиксировано в 1395 году, когда никаких судов, кроме лодок вогулов, здесь не плавало, а вогульским лодкам из кожи или бересты не нужно было дожидаться определённой высоты воды, чтобы выйти в путь.

Высказывалось предположение, что слово «Чусовая» произошло от названия народа «тиссагеты». Этих тиссагетов Геродот, древнегреческий учёный, живший в V веке до нашей эры, помещал где-то на месте Урала. И. В. Пермяков в журнале «Уральский следопыт» в статье «Путь к Аргчиям» поправлял, что имелись в виду не «тиссагеты», а «фиссаиты» — тоже некий народ, описанный древними греками. Но всё это как-то неловко даже комментировать. Где Пелопоннес, а где деревня Ёква? Надо помнить, что географические труды древних греков, особенно о тех местах, где ни древние, ни современные греки не бывали, — это литературные сочинения. Не стоит преувеличивать роль литературы: неграмотные народы не стали бы именовать себя так, как их поименовали в непрочитанных ими книгах неизвестные им многомудрые авторы. Видимо, кого-то всё-таки «свели с ума римляне и греки, сочинившие тома для библиотеки»…

Во второй половине XX века топинимисты пришли к выводу, что название «Чусовая» изначально звучало как «Чусва», а русские поселенцы приспособили его к своему произношению. Название «Чусва» членится на две части: «чус» и «ва». «Ва» — это по коми-пермяцки «вода», «река». Названий на «-ва» в Пермском крае огромное множество: Сылва, Койва, Усьва, Лысьва, Обва, Иньва и т. д. Но что означает слово «чус»?

Общепринято считать, что «чус» означает «быстрая». Но это перевод с удмуртского, а удмурты на Чусовой не водились: река принадлежала народам коми и манси. К тому же не такая уж она и быстрая: даже рядом найдутся реки побыстрее Чусовой…

Имелись и другие варианты перевода слова «чус». «Чус» — это искаженное «чож» — «быстрая» на языке коми. Н. Архипова в книге «Природные достопримечательности Екатеринбурга и его окрестностей» пишет: «В переводе с коми-пермяцкого слова „чус" — светлый, чистый и „ва" — вода дают основание полагать, что Чусовая — производное от „чусва", что значит „светлая вода"». Видимо, это столь же распространённая неверная трактовка названия, как и «быстрая вода». М. Никулина в книге «Камень. Пещера. Гора» вторит Н. Архиповой: «Принято считать, что Чусовая означает „светлая вода": в переводе с коми-пермяцкого „чус" — светлый, „ва" — вода».

Г. А. Меньшиков в статье «О названии рек и гор Урала» высказал предположение, что название Чусовой происходит от коми слова «чуоси», что значит «покровительница», «священная».

На протяжении от бойца Дождевого до бойца Гребешок по берегам Чусовой археологом Ю. Б. Сериковым отмечено 44 пещеры, обследовано 26, культурные остатки обнаружены в 15 пещерах, причём в 9 из них найдено 16 разновременных культурных комплексов. Археолог С. Островский (применительно ко временам древних булгар и господства коми на Чусовой — X–XIII века) пишет: «…если интенсивное использование Чусовской магистрали в качестве торгового пути требует более весомой аргументации, то паломнический характер Чусовской магистрали, на наш взгляд, не вызывает сомнений».

…Или «чус» — это мансийское «чуч», «вершина горы»? А может быть, это коми-зырянское «чуш» — животное норка; возможно, река принадлежала людям рода норки? Есть даже версия, что «чус» — это древнетюркское «чуш», «исток».

Обилие переводов и этническое разнообразие населения за прошедшие века послужили причиной ещё одного, уже совсем нелепого объяснения. «Чусовая», а точнее, «чу»-«су»-«ва»-«я» — это «река»-«река»-«река»-«река» на четырёх языках: тибетском, тюркском, коми-пермяцком и мансийском. Такое объяснение звучит убедительно только для простодушного человека. Что же получается, тюрки (значит, башкиры — а других тюрок здесь не было) втиснули свой корень «су» в название реки ещё до коми-пермяков, то есть примерно за 500 лет до того, как сами появились на свет? И, чёрт возьми, каким ветром сюда занесло тибетцев? Чем им на Тибете-то плохо было?

Видимо, ближе всего к истине подошла топонимист А. С. Кривощёкова-Гантман. Она доказала, что слово «чус» — это архаичное, вышедшее из употребления коми-пермяцкое слово, обозначающее «овраг», «ущелье», «каньон». Чусовая в средней, наиболее выразительной своей части протекает в теснинах между утёсами-бойцами, поэтому подобное название весьма оправданно. Таким образом, Чусовая — это «река ущелий», «река теснин».

КРУГИ КОЧЕВЬЯ

В истории Земли было время, когда люди не противопоставляли себя природе, а являлись её составной частью. Раньше таких людей называли страшноватым словом «троглодиты». Сейчас их называют неандертальцами и кроманьонцами. На Урал они пришли извне.

Стоянки неандертальцев и кроманьонцев известны в основном на Нижней Чусовой и Нижней Сылве. Это объясняется довольно просто: устьевые поймы Сылвы и Чусовой были детально обследованы археологами в 30—50-х годах как территории, подлежащие затоплению водами Камского водохранилища. Если бы подобные массированные поиски проводились на средней или на верхней Чусовой, то и там, возможно, нашлись бы следы древнейших людей.

Неандертальцы — это люди-звери с огромными надбровными дугами и челюстями; с руками, свисающими ниже колен; сгорбленные, волосатые, свирепые и тупые. Но всё же — люди, и в их руках оббитые камни, а на их бёдрах — обрывки шкур. Своё название они получили по французской речке Неандер, на берегах которой были найдены их кости и орудия.

Древнейшая стоянка неандертальского человека на Урале открыта в 1983 году археологом А. Ф. Мельничуком в бассейне Чусовой — на берегу реки Сылвы, недалеко от её устья. Она получила название Ельники II. Её возраст — около 250 тысяч лет.

Археологи называют два пути проникновения неандертальцев на Урал. Первый путь — из Средней Азии на Южный Урал и далее на Чусовую. Непосредственно на берегах Чусовой неандертальцы появились около 200 тысяч лет назад. Их посещения были эпизодическими — куда приведёт охота. Их привлекали пещеры и гроты по берегам реки.

МАЛЫЕ ГЛУХИЕ КАМНИ

Малыми Глухими камнями называют гряду скальных выходов на правом берегу Чусовой в 10 км выше по течению города Чусового. Скалы находятся в стороне от реки, за деревьями, на разной высоте. Здесь множество интересных природных объектов.

Во-первых, это Малая Глухая (она же Глухая Ледяная) пещера протяжённостью 59 м. Вход в эту пещеру открывается в глубокой карстовой воронке. В недалёком прошлом пещера была тоннелем-водотоком, а карстовая воронка — озером. Тропа к воронке ведёт по сухому ложу бывшего ручья. Пол пещеры загромождён валунами и битым камнем. В россыпях можно найти обломки огромных костей эласмотерия — древнего гиганта, полуконя-полуносорога. Этот зверюга был такого размера, что под его брюхом мог бы проехать джип (если бы эласмотерий допустил подобное глумление). Окаменевшие кости имеют желтоватый цвет и сохраняют внутреннюю костную структуру (они пористые); размеры самых крупных обломков — с человеческую голову.

Во-вторых, это вынырок речки Малой Глухой. Именно она раньше выбегала из пещеры, но около полувека назад подземный обвал открыл ей нынешний путь. Длина Малой Глухой речки около 8 км, из них 2,5 км речка проходит под землёй. Вынырок — это озеро в карстовой воронке; из озера вытекает ручей и через 100 м впадает в Чусовую. Вынырок находится на 50 м в стороне от воронки Малой Глухой пещеры и на 10 м ниже её.

В-третьих, это ещё целый «пучок» пещер, но найти их (и разобраться с названиями) может только сильно «улетевший» по пещерам путешественник. Перечислим эти пещеры: Большая Глухая (или тоже Глухая Ледяная) пещера (123 м); Семёновская пещера (13 м); пещеры Глухая Малая-1 (она же пещера Грифон, 9 м), Глухая Малая-2 (18 м), Глухая Малая-3 (13 м), Глухая Малая-4 (10 м), Глухая-1 (29 м), Глухая-2 (22 м) и Глухая-3 (13 м). Кроме того, на Малых Глухих камнях имеется ещё небольшая карстовая арка и Треугольный (Малый Глухой или просто Глухой) грот глубиной 4 м и высотой 7 м; он расположен в подножии утёса на высоте 60 м.

По берегу Чусовой вдоль Малых Глухих камней от утёсов Больших Глухих до речки Семёновки тянутся отличные Глухие поляны. До 1973 года здесь располагались огромные лесные гавани и лесные дворы. На них сортировали и сушили выловленные из Чусовой брёвна, которые сплавлялись молем. От молевого сплава сохранились заросшие деревьями ямы в тех местах, где были вкопаны мощные устои, державшие натянутые над рекой стальные тросы. Тросами скреплялись боны — плавучие бревенчатые конструкции, сооруженные для улавливания плывущего леса. Ныне поляны используются только туристами. 1–3 мая туристы Перми, Чусового, Лысьвы, Горнозаводска и других городов Пермской области проводят на Глухих полянах грандиозный слёт, на который съезжается по 400–500 человек. Слёт — хорошее дело, но его итог — груды мусора, отсутствие хоть каких-либо дров в лесу в радиусе километра (если, конечно, не рубить на дрова вековые сосны) и дико размалёванный краской вход в Малую Глухую пещеру.

* * *

Самая древняя стоянка неандертальцев на Чусовой найдена в Большом Глухом гроте.

Этот грот виден с реки; он зияет в стене Больших Глухих камней (за 12 км до города Чусового) на высоте 40 м. Грот поражает своими размерами (по величине он — второй на Чусовой после Театрального): вход его имеет ширину 7 м, высоту 5 м, а глубина грота 30 м. До сих пор любители пикников швыряют пустые бутылки и консервные банки в огромный котлован, оставленный археологами на входе в грот. Видимо, и у археологов, и у туристов одинаковое пренебрежение к чувству первозданности.

Раскопки в Большом Глухом гроте в 1985–1986 годах проводила экспедиция пермского археолога П. Ю. Павлова. В гроте были найдены окаменевшие кости неандертальца, обломки каменных инструментов, ожерелье из роговых колец, кости пещерного медведя и эласмотерия. Археологические слои представляли чуть ли не весь палеолит — от раннего до финального. На стене пещеры даже обнаружен наскальный рисунок — правда, он смазан, размыт и поэтому выглядит просто как пятно охры. П. Ю. Павлов считал Большой Глухой грот общечусовским святилищем тех далёких времён.

В ноябре 1986 года В. Астафьев писал в письме критику Валентину Курбатову, который сам родом из города Чусового: «Сегодня я прочёл в газете, что возле Вашего знаменитого города найдена самая северная стоянка древнего человека. Ну никуда от Чусового!»

Второй путь проникновения неандертальцев на Урал шёл с Кавказа по Волге и Каме. На этом пути на Чусовой лежит неандертальская стоянка Пещерный Лог. Она находится ниже города Чусового, в районе острова Дикий. Возраст этой стоянки — 75 тысяч лет (так называемое мустьерское время). Стоянка исследована в 1939 году археологом М. В. Талицким. Здесь были найдены следы очагов, ручные рубила и отщепы из кремнистого сланца, а всего более 4 тысяч разнообразных изделий из камня. Раскопки этой стоянки произвели настоящую сенсацию в научном мире. Учёные не ожидали, что Прикамье было заселено людьми уже в такой древности. Даже более того: открытие Талицкого опровергало расистское утверждение идеологов фашизма, что подлинно человеческая раса возникла только в Центральной Европе, а Восточная Европа и Азия (Евразия) были населены теми самыми троглодитами.

Раскопки Пещерного Лога были последними в жизни М. В. Талицкого. Молодой и талантливый учёный в 1941 году ушёл на фронт и в 1942 году погиб в бою под Москвой. Его имя присвоено археологическому памятнику. В том же 1942 году под Ленинградом в бою погиб другой археолог — Н. А. Прокошев, который на Чусовой исследовал Вашкурскую пещеру и пещеры камня Дыроватого.

Кроманьонцы — это следующий этап развития человека (хотя в среде учёных есть мнение, что кроманьонцы не имеют отношения к неандертальцам; более того — кроманьонцы-то и перебили неандертальцев, своих неуклюжих собратьев-конкурентов). Антропологически кроманьонцы уже ничем не отличались от современных людей. Своё название они получили от французской пещеры Кро-Маньон, где были найдены их останки.

На Урале кроманьонцы появились 40–30 тысяч лет назад в середине последнего, вюрм-валдайского оледенения. Кроманьонцы Среднего Урала были охотниками-кочевниками. Они небольшими племенами-семьями следовали за стадами крупных животных. Кочующие животные древности — мамонты, олени, лоси, бизоны, зубры — за год совершали огромный круг по территории своего кочевья. Люди шли за стадами, убивали больных и слабых животных, нападали на отбившихся одиночек или устраивали загонные охоты. На всём протяжении «круга кочевья» у людей были постоянные стоянки, где они жили сезонно, месяц-два, а потом переходили на следующую подобную стоянку, догоняя стадо. Такие сезонные стойбища и найдены на Чусовой.

Стоянка кроманьонцев обнаружена в бассейне реки Чусовой, в гроте гигантской скалы Усьвинские Столбы на берегу реки Усьвы. Возраст стоянки 35–40 тысяч лет. В 1965–1968 годах эту стоянку раскапывал патриарх пермской и советской археологии, начальник Камской археологической экспедиции, академик О. Н. Бадер. В гроте Усьвинских Столбов были найдены кости древних животных, кремнёвые орудия, нуклеусы (нуклеус — это то, что остаётся от кремнёвого желвака, когда с него сколют все возможные отщепы для рубил, скребков, лезвий, наконечников и т. п.). В этом величественном гроте и сейчас можно увидеть котлован и отвалы раскопок, а также линию кольев, ограничивающих территорию.

Отто Николаевич Бадер оказался на Урале не по своей воле. Как археолог он начинал работу в Подмосковье на трассе канала Москва — Волга. В 1941 году он добровольцем ушёл на фронт, а в 1942 году как этнический немец был фактически арестован и сослан в Нижний Тагил. Здесь он работал в краеведческом музее, исследовал стоянку Ермака на Медведь-камне. Только в 1946 году он добился возможности переехать в город с более мощной научно-исторической базой — в Пермь. И в Перми в 1947 году он основал Камскую археологическую экспедицию (КАЭ), которая хоть и трансформировалась, но существует доныне. Во время работы КАЭ Бадер участвовал во многих экспедициях в бассейне Чусовой — исследовал Неволинский могильник, Саломатовское городище и могильник Телячий Брод, стоянку на Усьвинских Столбах и в Нижнем Адищеве. В 1955 году Бадер вернулся в Москву, но и далее обращался к археологии и истории Прикамья и в научных трудах, и в популярной литературе.

Мировая известность пришла к О. Н. Бадеру после сенсационных исследований наскальных рисунков Каповой пещеры (Шульган- Таш) на реке Белой в Башкирии и стоянки Сунгирь на Владимирщине. Сам факт наскальных рисунков говорил о том, что сложная духовная организация была присуща всем кроманьонцам, а не только европейским, которые расписали своды пещер Альтамира и Ласко. А на стоянке Сунгирь были обнаружены человеческие захоронения, которые опять же свидетельствовали, что древнейшие протославянские племена в культурном развитии не уступали европейским.

Чусовую человек мезолита (среднего каменного века) тоже не обделил своими «художествами». На Чусовой тоже есть писанец. Писанцами называют рисунки древнего человека, а также скалы, на которых располагаются эти рисунки. Чусовской писанец — камень Балабан. На его стенах найдены изображения утки (оленя). В древнейших культурах утка и олень были тождественны, о чём будет сказано ниже. Археологи предполагают, что писанцем на Балабане древние люди обозначали границу родовой территории.

Еще одна стоянка кроманьонцев — стоянка имени М. В. Талицкого. Возраст её — 20–25 тысяч лет. Талицкий открыл эту стоянку в 1938 году. Здесь, на берегу Чусовой, были найдены кости мамонта, носорога, дикого оленя и дикой лошади, а также кострища и каменные орудия. К сожалению, сейчас эта стоянка находится на дне Камского водохранилища.

В 10 тысяч лет оценивается возраст стоянки Горная Талица вблизи посёлка Талица на правом берегу Чусовой, почти напротив устья Сылвы. Эта стоянка была открыта в 1976 году. В 9–7 тысяч лет оценивается возраст охотничьих стоянок на нижней Чусовой — Усть-Сылвы, Нижнего Адищева и Пеньков.

Археологические раскопки говорят о наличии духовной культуры людей палеолита. Святилищами, видно, были Большой Глухой грот, грот бойца Дождевого, пещера Скалолазов камня Дыроватый и пещера Бабьего Луга на реке Кумыш (археологи называют её попросту Кумышской, хотя там есть ещё пять других пещер). Бусины, орнаментированные кости, плитки с царапинами рисунка и примитивные скульптурки обнаружены на стоянках имени Талицкого и Горная Талица.

В верховьях Чусовой пока не найдено археологических памятников такой же древности, как на нижней Чусовой. Зато памятники верховьев отличаются редким своеобразием. Например, на умирающем озере Ижбулат вблизи города Дегтярска обнаружены остатки свайного поселения возрастом 5–6 тысяч лет. На нижней Чусовой к этому времени (новому каменному веку — энеолиту) относится стоянка Боровое Озеро на правом берегу Чусовой возле деревни Гари. Стоянка была открыта в 1947 году. Правда, при Боровом Озере люди жили в чумах, а не в домах на сваях.

О племенах, живших на Урале (и на Чусовой) во времена энеолита, можно привести цитату из очерка натуралиста Л. Богоявленского «В поисках первых земледельцев на Урале» («Древность Урала», Банк культурной информации, 1998): «…в низовьях Чусовой, на Каме, Вятке и их притоках обитали гаринско-борские племена (по названию деревень Гари и Бор), которые, по-прежнему продолжая заниматься охотой и рыболовством, уже держали домашних животных — свинью, корову, лошадь — и, обрабатывая землю деревянной мотыгой, выращивали злаки и овощи. Для посевов выбирали свободные от леса участки. Лес не вырубали. Это и были самые первые земледельцы Урала. Вспомним, здесь же, в низовьях Чусовой, обитали неандертальцы. Умел древний человек выбирать благодатные для него участки местности, на которых тысячелетиями не прерывается нить жизни».

Ко времени гаринско-борских племён относится стоянка Бор V вблизи деревни Боровково на нижней Чусовой. Удивительны жилища этой стоянки — многокамерные землянки- лабиринты. Анализируя керамику того времени, О. Н. Бадер говорил о связях Зауралья и Приуралья.

Эзотерики считают, что примерно в это время под Белой горой на слиянии Чусовой и Камы (в районе нынешней деревни Городище) родился легендарный пророк Заратуштра.

А напротив устья Чусовой, на правом берегу Камы, был обнаружен эталонный памятник удивительной археологической культуры — Турбинский могильник. Сейчас территория бывшей деревни Турбино, которая дала название культуре, поглощена окраиной Перми — посёлком Шустовка. В Турбинском могильнике археологи обнаружили более 200 захоронений, а также топоры, чеканы, кельты, кинжалы. Были здесь и кенотафы — ложные, пустые могилы воинов, павших в долгой дороге. Грозные турбинцы, которые не оставили ничего, кроме могильников, вышли из тёмных и диких пространств Сибири. Они принесли на Урал эпоху бронзы и культ оружия. Это было в XVII–XVI веках до нашей эры. Воины-турбинцы высокомерно отстранялись от местных жителей, а потому их археологическое наследие не смешалось с культурами современных им аборигенов. Наверное, их кони, доспехи, обряды, князья и кузнецы наводили на аборигенов ужас. И турбинцы ушли дальше — к своей неведомой цели, пока бег их народа не оборвался на берегу Балтики.

ПЕРВЫЕ НАРОДЫ

Конечно, это было так давно, что обо всём мы можем судить только так, как сказано в Библии, — гадательно, «сквозь мутное стекло»…

Железный век на Чусовой начинает ананьинская археологическая культура. Её хронологические рамки — VIII–III века до нашей эры. Археолог А. Белавин назвал ананьинцев красиво и романтично — «лесные всадники». Ананьинцы имели шесть племенных территорий; одна из них — чусовская. Ананьинцам принадлежит селище близ деревни Конец Гор почти в устье Чусовой. Интересно, что на этом селище была найдена статуэтка древнеегипетского бога Амона. Распад ананьинской общности объясняется «ударом» мигрантов с нижней Камы и Волги. Возможно, причиной миграции было грандиозное волжское землетрясение V века до нашей эры.

Начало нашей эры в истории Урала, похоже, пока остаётся «без комментариев»…

Первым этнически определённым народом на Чусовой неожиданно оказались некие тюрко-кетские скотоводческие племена. Они пришли сюда в середине V века нашей эры. В это время разгорелась борьба древнего Китая с могучим объединением кочевых племён, названных жужанями. Подстрекаемый китайским императором, против жужаней поднял восстание вассальный союз племён телесцев. Телесцы ушли от жужаней куда-то на верхний Иртыш, на Енисей или в Северо-Восточный Туркестан. Во главе телесцев стояло племя тюгю (или тюркютов), изначально жившее на Юго-Западном Алтае.

Интересно, что Китай знал об Урале; Уральские горы у китайских географов назывались «Юли-Боли».

О тюркютах гласит легенда, приведённая историком и археологом С. Боталовым в статье «Сыновья крылатых волков (тюрки)» в сборнике «Древность Урала» (Банк культурной информации, 1998): «Одно из больших племён, которое носило название Со, было разгромлено и уничтожено врагами, лишь осталось четыре мальчика — внуки старой волчицы. Они бежали в горы: первый превратился в лебедя, второй поселился между реками Абу и Гянь, третий и четвёртый на реке Чуси». С. Боталов поясняет, что реки Абу и Гянь — это Абакан, а тюркское племя лебединцев живёт в северных предгорьях Алтая. Про уральские археологические памятники древних Великих тюрков С. Боталов пишет: «Исследователи не пришли к единому мнению о принадлежности конкретно тюркам тех или иных памятников VI–VII веков. Да и таковых сегодня насчитываются единицы. К слову будет упомянуть, что в Монголии и Южной Сибири подобных памятников не многим больше».

Великий Тюркский каганат просуществовал до 581 года нашей эры и раскололся на Западный и Восточный, а ещё сто лет спустя вообще рассыпался на множество кочевых государств — хазаров, булгаров, огузов, печенегов, башкортов, кыпчаков, кыргызов, уйгуров и других.

Значит, археологических подтверждений о приходе тюрок пока вроде бы не найдено. Но С. Боталов об этих загадочных тюрках справедливо говорит: «Главным наследием, пожалуй, был их язык». Не стоит считать археологию единственным свидетельством истории дописьменных времён. Письменности не существовало ещё, да. Но слово-то уже было! И слово даже без пергаментов и папирусов сохраняется дольше, чем все черепки и наконечники стрел, которых к тому же можно и не найти, даже если они и лежат где-нибудь в потерянном могильнике. Слово сохраняется в топонимике — в географических названиях. И эти неведомые, забытые племена мы можем отыскать по именам рек, гор и лощин.

На Чусовой есть необычные названия рек: Илим, Висим (приток Межевой Утки), Шишим, Битимка (то есть Битим), Сисимка (приток Шайтанки, притока Межевой Утки, то есть Сисим). Топонимисты только про «Илим» что-то говорят, да и то невнятно. Мол, так в народе назывался ильм — род вяза (а вязов на Чусовой в общем нет). Тем не менее в Сибири есть реки Ишим, Илим, Витим, Сисим. Не свидетельство ли это того, что когда-то на Чусовой, устав от мытарств Великого переселения народов, один народ из Сибири осел навсегда, почуяв неявное сходство рек?

Впрочем, «сибирские» названия на Урал могли принести и турбинские племена, хотя они и старше на тысячелетие. Известный пермский археолог А. М. Белавин пишет: «Показательно, что, по мнению лингвиста В. В. Напольских, именно от турбинцев в финно-угорские языки уральской языковой семьи попали такие прототохарские (индоевропейские) слова-заимствования, как колесо, лошадь, меч, цветной металл».

В интерпретации современных учёных связь Урала с Алтаем обретает вообще головоломную сложность. Например, тот же А. М. Белавин на Рождественском городище (булгарский город Афкуль) по найденным артефактам выявил линию связи Приуралье — Булгария — Древняя Хакасия. А Древняя Хакасия (аскизская археологическая культура IX–XIII веков) — это и Алтай, и Саяны, и Байкал, и Ангара, и верховья Иртыша.

Всем известны скалы-бойцы на Чусовой. Кроме Чусовой, на Урале бойцы есть и на реках Вишере и Колве. Считается, что название «бойцы» придумали русские сплавщики. Будто, мол, их барки разбивались об утёсы, потому утёсы и назвали бойцами, «разбойниками». Барки-то, конечно, разбивались, но бойцы есть и на Ангаре. Причём там эти бойцы вовсе не стоят на берегу реки, как на Чусовой, — они в отдалении от воды. Разбиться об них судну невозможно. Почему же тогда они бойцы? Их название русифицировано из местного слова «байса» (или «байца») — «скала». Русские просто дополнили смыслом этот древний термин.

Первым «железным караваном», прошедшим по Чусовой, был караван тобольского дьяка Семёна Ремезова. Ремезов провёл его весной 1703 года. В отчёте о путешествии Ремезов писал: «…в тех утёсах есть многие бойцы каменные». Откуда Ремезов взял слово «бойцы»? Ведь у него был первый караван, и терминология сплава ещё не устоялась (а может, и не родилась вовсе). Барки только-только начали биться об утёсы (у Ремезова вообще погибло лишь одно судно). Значит, термин «бойцы» существовал ещё до того, как эти скалы принялись разбивать русские горнозаводские суда.

Не все учёные считают сибиряков-мигрантов тюрками. В IV веке до нашей эры — IV веке нашей эры в Зауралье, Притоболье и Прииртышье сформировалась саргатская культура. Этнически саргатцы относились к уграм. Их «индикатором» служат курганные захоронения. Саргатцы были вытеснены на Западный Урал Великим переселением народов. Их новый ареал обитания — средняя и нижняя Сылва, её приток река Шаква и берега Камы в районе нынешней Перми. Саргатцам на Чусовой принадлежит могильник, обнаруженный вблизи деревни Копчик. Историк Р. Голдина считает, что с аборигенами и другими пришельцами саргатцы постоянно и жестоко воевали.

В археологии Западного Урала этому времени соответствует харинская археологическая культура. А. М. Белавин пишет: «Начало периода Великого переселения народов в Предуралье связано с появлением здесь мигрантов из-за Урала, вытолкнутых в последней трети IV в. нашествием гуннов. В IV–V вв. в Пермское (Среднее) Предуралье переселяются смешанные сармато-угорские и угорские коллективы…» Для характеристики Чусовской трассы перемещения с восточного на западный склон Урала историки используют выражение «скальный коридор».

Кем бы ни были сибиряки-пришельцы — тюрками, уграми или самими гуннами, на Урале автохтоном они продержались недолго. Уже к VII веку они ассимилировались и растворились в местном населении. Уральский «котёл народов» кипел без передышки.

VII–XI века на Западном Урале — господство ломоватовской культурной общности. В бассейне Сылвы и её притока реки Ирень ей соответствует своеобразная археологическая культура — неволинская. Своё название она получила по селу Неволино вблизи Кунгура, возле которого был обнаружен огромный могильный курган. В Кунгурском краеведческом музее представлены находки из неволинского городища Лобач на реке Сылве. На Чусовой неволинской культуре принадлежит селище Пеньки в районе бывших Нижних Чусовских Городков.

Древние уральцы уже вели осёдлый образ жизни; занимались не только охотой и рыбной ловлей, но и скотоводством, земледелием. У них имелись городища (крепости), селища (неукреплённые деревни), святилища, могильники. У них имелся свой язык, уже немного понятный нам, и своя культура, обломки которой мы смогли найти и реставрировать.

Яркий памятник той эпохи — селище и могильник Телячий Брод на реке Усьве в районе нынешнего города Чусового. Они обнаружены М. В. Талицким в 1935 году. Мертвецы из могильника были, скорее всего, воинами. Рядом с ними лежало оружие, их лица были покрыты погребальными масками, а пространство между могилами заполняли кости принесённых в жертву коней. По характеру захоронений этот могильник сходен с ранневенгерскими погребениями на территории древней страны Паннонии (сейчас Венгрии).

Средневековый писатель, ректор Краковского университета Матвей Меховский приводит удивительную легенду о нашествии древних народов. Сначала на Европу напали гунны, и за это их предводитель Аттила был уничтожен прямо на брачном ложе, а сами варвары прокляты на 301 год. Когда время проклятия прошло, варвары (теперь — угры) снова обрушились на Европу. И в стране Паннонии Господь остановил их чудом: из ясного неба пошёл град, а из градин сама собою слепилась статуя Богородицы. Через три дня она стала золотой. Потрясённые этим чудом варвары приняли крещение и остались жить в Паннонии, назвав свою страну Угрией — Венгрией. Но другая часть варваров не раскаялась и бежала, унеся с собою статую Богородицы. Эти варвары скрылись за Уральским хребтом, назвав свою страну Юг- рой, а статую Богородицы — Золотой Бабой. Они были прокляты на 602 года. Проклятие завершилось, когда в городе Великий Устюг родился будущий креститель этих народов — святой Стефан Пермский.

ЛЮДИ ЧУЛЫМАНСКИЕ

Конец первого тысячелетия — важный рубеж в истории Урала. На этом рубеже исторические катаклизмы уничтожают неволинскую культуру. «О массовой гибели людей в конце VIII — начале IX вв. свидетельствуют поспешные коллективные захоронения, совершённые прямо на неволинских поселениях. Остатки неволинцев мигрировали из бассейна р. Сылвы на Чусовую и в Обвинско-Иньвенское поречье…» — пишет А. М. Белавин. Он считает, что причиной всему стала война между древними финнами (предками коми) и древними тюрками (предками болгар и печенегов). Финны атаковали тюрок. Предки болгар вывели соплеменников из огня сражений на Нижнюю Каму и Среднюю Волгу — туда, где в X веке началось формирование могучего государства Волжской Болгарии (Булгарии). Чусовая осталась под властью древних финнов — древних пермяков.

Главное свидетельство их владычества на Чусовой — преобладание пермских топонимов над всеми другими иноязычными (то есть нерусскими) — угорскими и тюркскими. Это речки с названием на «-ва»: Сылва, Лысьва, Койва, Усьва и так далее. Или пока ещё таинственные названия на «-ыш»: Поныш, Кумыш, Шурыш, Кутамыш. И конечно же, собственно название Чусовой — Чусва. Кто хозяин, тот и даёт главное имя. Хозяевами были древние пермяки.

Впрочем, они были хозяевами не только на Чусовой, а по всему Западному Уралу, образовав огромную конгломерацию племён вроде той, что существовала у индейцев Северной Америки. В археологии культуру древних пермяков называют родановской (по названию села Роданово).

На нижней Чусовой археологи отмечают четыре группы памятников родановской культуры — четыре родовых гнезда: Усть- Чусовское (центр — Усть-Сылвенское городище), Вереинское (центр — Вереинское городище), Усть-Усьвинское (центр — Саломатовское городище) и Усть-Койвинское (центр — Усть-Койвинское селище). Крупнейшим является Вереинское гнездо, а наиболее исследованным — Усьвинское. Хотя не менее аргументировано выделение и семи гнёзд чусовских родановцев, и даже десяти.

К настоящему дню на нижней Чусовой выявлено 21 городище: Лисьи Норы, Телячий Брод, два Саломатовских, два Вереинских, Малышатское, Усть-Сылвенское (Пеганкова гора), «За увалом», Колокольня, Кучино-2, Копалинское, Бовинское, «Маруша», Поповское, Плёсовское, Марковское, Чусовское, Заболотьевское, Шалашное и Калинское. Примерно столько же обнаружено селищ, немного меньше — могильников. Кладов найдено четыре: два на Усть-Сылвенском городище, один — на селище в Усть-Койве, один — на Вереинском городище. Археолог С. Островский пишет: «В период с VII по XIV век чусовская племенная группа представляла собой предгосударственное формирование, близкое по типу обско-угорским „княжествам" середины II тыс. н. э. Вполне вероятно, что чусовская территория была разделена между рядом мелких „княжеств" с количеством „городков" в каждом от трёх до восьми, с возможным доминированием отдельных „княжеств" или „городков"».

Древние коми вели активнейший торг с арабами, персами, булгарами. Историки Г. Головчанский и А. Мельничук в книге «Строгановские городки, острожки, сёла» (2005) пишут: «Массовое поступление в Верхнее и Среднее Прикамье серебряных монет и драгоценной утвари начинается в VII–VIII веках. Основной поток этого импорта идёт на берега нижнего и среднего течения Чусовой и Сылвы. Любопытно, что именно из чусовских вотчин постоянно поступали древние раритеты в знаменитую коллекцию Строгановых. Например, в 1872 г. управляющий пермскими имениями Ф.А. Теплоухов сообщал С. П. Строганову о покупке им в д. Вереино на р. Чусовой трёх среднеазиатских серебряных сосудов IV–V веков, на одном из которых имелось изображение древнеиранского шаха Шапура II».

Бо́льшая часть иранского серебра, выставленного в Эрмитаже, найдена на пермской земле. Прикамье вообще поставило в музеи больше иранского серебра, чем сам Иран.

Во времена господства Волжской Булгарии (X–XII века) Приуралье (и Чусовая) находились в зоне интересов этого государства. Приуралье называлось «Страной Вису» или «землёй Чулыманской» (Чулыман или Чулман — древнее название Камы выше устья реки Белой). Главными городами булгар были Великий город Биляр; город Ибрагима (по-русски — Бряхимов, он же Булгар); города Сувар, Джукетау (по-русски — Жукотин), Казан (будущая Казань), Алабуга (будущая Елабуга)… В Приуралье булгары имели «опорные пункты». Главным, видимо, был город Афкуль — Рождественское городище на реке Обве. Предположительно, городище Иднакар было булгарским городом Ибыр, городище Анюшкар — городом Чулман. И ещё где-то затерялся пермско-булгарский город Сибыр… Эти города перечисляет арабский географ Аль- Омари (1331 год). Он называет их «касабами» — городами- факториями. Через касабы булгары вели крайне выгодный меховой торг с Югрой и уграми Северного Зауралья — с «яджуджами и маджуджами», как называли их арабы.

Свои торговые дела булгары вели через доверенных местных жителей — «купцов чулыманских», которые были посредниками между тороватыми булгарами и страшными уграми. На многих памятниках, лежащих на трассе Камского торгового пути, археологи находят не только булгарское оружие, но и булгарские детали собачьих и конских упряжей, булгарскую тарную керамику, даже булгарские приспособления для письма и счёта.

Археолог и историк А. Белавин пишет: «Вероятно, к XI столетию практически всё Прикамье становится частью территории Волжской Булгарии, её своеобразной финно-угорской периферией…Путём „купцов чулыманских" была дорога по р. Чусовой с выходом в верховья притоков Туры и Исети, а оттуда — в Прииртышье и Среднее Приобье. Свидетельством проникновения на восток этим путём является Вашкурское погребение XI в. на р. Чусовой и упомянутые находки булгарской керамики и иных предметов на месте ряда поселений».

Булгарскими «маркерами» на Чусовой археологи называют четыре типа памятников. Первый — клады. Второй тип — «мензили»: стационарные стоянки-днёвки для торговых караванов. «Мензилем» считается Усть-Койвинское селище: от него как раз ровно день пути до Саломатовского городища. Третий тип — погребения. Погребение булгарского характера обнаружено в Вашкурской пещере.

ПЕЩЕРА ВАШКУРСКАЯ

В устье речки Большой Вашкор (или Вашкур) в 4 км выше города Чусового есть несколько незначительных скальных выходов с небольшими пещерами. Крупнейшая из них — Большая Вашкурская (или Вашкурская-1). Местные жители связывают её с именем Ермака. Пещера сквозная (то есть с двумя выходами), суммарная длина её 42 м. Пещера двухэтажная: нижний грот — Наклонный — узким лазом соединяется с гротом Гребешок наверху. Длина грота Наклонного 26 м. Грот Гребешок иногда считают отдельной пещерой; его длина 16 м.

В 1 915 году местными жителями в пещере было обнаружено святилище VI–IX веков. В 1932 году в пещере вёл раскопки археолог Н. Прокошев, обнаруживший ещё и погребение X–XI веков. Археолог С. Островский пишет: «Существует мнение, что оно оставлено купцами или путешественниками. Интерес представляет характер памятника (бытовой или культовый?), т. к мы имеем дело с погребением девушки, погибшей от болезни или несчастного случая во время маршрута. Однако наличие примерно в 12 км ниже по течению крупного Усьвинского микрорайона (имеющего в своём составе два крупных некрополя), а выше — на расстоянии дня перехода — Усть-Койвинских памятников наводит на мысль о ритуальном характере данного погребения, особенно если учитывать возможность существования святилищ на Камне Гребешке (расположенном напротив Вашкурских пещер) и в самих Вашкурских пещерах».

* * *

Наконец, четвёртый тип археологического памятника — «булгарского маркера» — это собственно город-касаба. В нескольких километрах от устья реки Усьвы на её правом берегу возле посёлка Саломатово (на окраине города Чусового) расположен уникальный комплекс археологических памятников. Это селище и могильник Телячий Брод, а также сразу три городища. Одно из них — городище Телячий Брод — оказалось ложным, фальшивым, «обманным». Другое — Саломатовское II — почти полностью уничтожено поселковым кладбищем. А вот третье — Саломатовское I — преподнесло множество сюрпризов. Это городище в 1935 году обнаружил М. В. Талицкий. Раскопки его в 1965 году вёл В. А. Оборин — ведущий специалист по Пермскому звериному стилю. Городище датируется IX–XII веками. Оно окружено тремя земляными валами, из которых некогда торчали оборонительные частоколы. Характер находок позволил пермским археологам А. Белавину и С. Островскому предположить, что это городище и есть булгарский «протогород» — касаба Сибыр.

БОЕЦ ДЫРОВАТЫЙ

На Чусовой это вторая скала с таким названием. Она находится на левом берегу на 6 км выше по течению деревни Ёква.

Стена Дыроватого, начинаясь в стороне от реки, постепенно подходит к берегу. Длина её около полукилометра, высота 70 м. Дыроватый — геологический памятник природы.

Местные жители говорят о нём: «В нём дыра большущая была; купцы всё плавали, золото, хлеб возили. А разбойники в той пещере жили. Вот они нападали на барки и грабили. Перед войной там кости нашли разбойников». Археолог Е. Лычагина описывает камень так: «Своё название он получил из-за пещеры, расположенной в верхней части скалы. При взгляде на пещеру с реки или с противоположного берега на скале легко различается заключённое между двумя расселинами „лицо идола" в виде антропоморфной личины. Сама пещера… представляет открытый в крике рот, что придаёт „лицу идола" довольно угрожающее выражение». Впрочем, сходство скалы с „лицом идола" — дело воображения конкретного человека.

На самом деле в камне Дыроватом две пещеры. Одна — пещера Туристов, к которой с берега ведёт тропа (другие названия пещеры — Дыроватская-1 и Бычки). В пещере 5 гротов. Общая длина пещеры 80 м. В гроте Жертвенном лежали кости принесённых в жертву животных — местные жители принимали их за кости разбойников или погубленных ими купцов. Туристы растащили эти кости на сувениры. В гроте Идола был обнаружен маленький бронзовый идол, тоже свидетельствовавший о культовом назначении пещеры. В этой пещере есть ещё один интересный грот — Окно. Из естественного окна в его стене видна направо стена самого Дыроватого камня, а налево, за лесом, — громада бойца Омутного. Вход в эту пещеру с реки не виден — или виден лишь знающему человеку.

В конце камня Дыроватого, на высоте 20 м, видно отверстие ещё одной пещеры — Скалолазов. Она недоступна без верёвок или лестниц. Общая длина пещеры 100 м. В пещере 7 гротов. Один из фотов назван в честь Ф. П. Опарина — автора первого путеводителя по Чусовой; другой — в честь Е. В. Ястребова, автора самого подробного и известного путеводителя, кандидата географических наук. В своде грота Спокойствия имеется «органная труба» диаметром 6–8 м и высотой около 20 м. В гроте Архитекторов ранее находилось небольшое озерцо, которого сейчас уже нет. В ближайшем ко входу гроте — гроте Смельчаков (где в 1965 году был установлен щит «Привет смельчакам!») археологи нашли около 10 000 наконечников стрел из кости, кремня, меди, бронзы и железа. Древние охотники считали, что если, проплывая мимо скалы на лодке, пустить стрелу и попасть ею в пещеру, то охота будет удачной.

В 15 м от входа в пещеру Скалолазов у подножия камня имеется ещё и грот Дыроватский глубиной 5 м; он высокий и узкий.

Пещеры и грот Дыроватого камня имели ритуальное значение с эпохи бронзы до XV века. Исследования пещер Дыроватого в 1932, 1933 и 1937 годах провёл археолог Н. А. Прокошев. Основная часть его находок хранится в Эрмитаже. Интересно, что очень многие наконечники стрел покрыты орнаментом, в который втёрта красная охра, символизирующая кровь жертвенного животного. Е. Лычагина пишет: «Подлинная сущность культа пещерного святилища на камне Дыроватом навсегда останется нераскрытой. Это святилище, уникальное в своём роде, по всей видимости, было культовым центром племён, обитавших на р. Чусовой в каменном веке».

Настоящий панегирик камню Дыроватому написал археолог С. Островский: «…далеко не каждая Чусовская пещера имеет вещевой комплекс, количественно и качественно идентичный комплексам центральных культовых мест уральского региона. Исключением является пещера камня Дыроватый — одно из древнейших жертвенных мест на Урале, использовавшееся с эпохи мезолита (а возможно, и верхнего палеолита) до XIV в. (или до этнографической современности), где основным культовым действием, вероятно, была стрельба в отверстие пещеры. В целом из святилища получено более 21 тыс. находок. Пещера камня Дыроватый с большой долей вероятности может быть отнесена к межплеменным местам почитания. Учитывая, что сакральные действия на святилищах такого рода имели индивидуальный (случайный) характер, т. е. могли совершаться любым человеком без присутствия шамана, то часть следов ритуальных действий в чусовских пещерах может принадлежать купцам или путешественникам, выступая в качестве жертвы силам природы (в данном случае, вероятно, — силам и существам воды и нижнего мира). Однако огромное количество находок из пещеры камня Дыроватый позволяет рассматривать данный памятник как региональное святилище, в частности, как место паломничества и проведения культовых празднеств различными группами уральского населения».

На поляне напротив Дыроватого камня туристами установлен деревянный идол.

* * *

Но в XII веке для древних пермяков наступили трудные времена. Из-за Каменных гор, с другой стороны хребта началось неодолимое нашествие угров, древних манси. Угры выбили пермяков с Чусовой, отняли Сылву и Яйву, отняли половину Вишеры, а ниже вишерского устья вытеснили соседей на правый берег Камы. Памятники Чусовой хранят следы этой войны.

Таким свидетелем выступает и булгарский Сибыр. В его нижних, более древних слоях оружие и керамика древнефинские, то есть древнепермские. В верхних слоях — древнеугорские, то есть древнемансийские, вогульские. В обобщающем сборнике «Памятники истории и культуры Пермской области» (1976) о Саломатовском городище сказано: «Городище отражает смену коми-пермяцкого населения угорским в бассейне р. Чусовой в XI–XII вв.».

О смене хозяев свидетельствует и могильник, найденный в районе посёлка Антыбары. Он принадлежит не родановской, а протоугорской юдинской археологической культуре. С. Островский пишет: «Исследователями он характеризуется как „могильник пришельцев" и, очевидно, принадлежит пришлому зауральскому (юдинскому?) населению, появившемуся в бассейне р. Чусовой в XII веке. Ближайшие аналоги-могильники можно видеть в погребениях Ликинского и Пылаевского могильников в Свердловской области».

Впрочем, у историков есть и противоположное мнение. Г. Головчанский и А. Мельничук в книге «Строгановские города, острожки, сёла» (2005) пишут: «Археологические данные свидетельствуют, что территория формирующейся чусовской вотчины Строгановых была на самом деле крайне слабо заселена. Древние коми-пермяки здесь уже не обитали. Все городища и селища, принадлежавшие им, оказались заброшены уже в эпоху раннего Средневековья, в IX–X вв. Это было связано с тем, что в южные районы Прикамья проникают воинственные кочевые племена предков башкир, которые активно осваивали Сылвенско-Иренское поречье, что вызвало отток древних коми-пермяков в северные районы. Лишь небольшая группа пермского населения жила в районе современного города Чусового».

Археологам, конечно, виднее, но каким же образом здесь тогда появились манси, которых застали первые русские писцы, и куда делись «предки башкир», которых русские писцы не застали? И почему на Чусовой столько названий «вогулка», а «татарок» или «башкирок» нет?

Вогулы, древние манси, в XII веке вытеснили с Чусовой древних пермяков. Река полностью стала вогульской — такой и застали её русские.

А в 1237 году под ударом монголов погибла и Волжская Булгария.

ЗВЕРИНЫЙ СТИЛЬ

Однако главным «культурным» свидетельством владычества древних пермяков являются изделия Пермского звериного стиля. Находки их нечасты, но распространены почти по всей Чусовой: от знаменитой Думной горы вблизи города Полевского до устья реки, на котором стоит деревня Городище. Хотя Чусовая — не главный район распространения таких находок.

Искусство Пермского звериного стиля зародилось ещё до нашей эры и угасло где-то в XV веке, когда на пермских землях появилось древнерусское княжество Пермь Великая и пермяки испытали мощнейшую русскую культурную экспансию. Впрочем, Пермский звериный стиль не исчез совсем, а постепенно превратился в народный крестьянский декор (архитектурный или текстильный) и ныне — в дизайн, который, конечно, утратил древние смыслы, сохранив лишь формальные приёмы.

Изделия Пермского звериного стиля — чаще всего небольшие (не больше ладони) медные или бронзовые бляшки, застёжки, фибулы, пронизки, подвески, пряжки, гребни и прочая «древняя бижутерия». Изделия эти служили и утилитарным целям, и культовым, и были просто украшениями. Крупнейшая коллекция их хранится в Эрмитаже (Санкт-Петербург), вторая по численности — в Чердынском краеведческом музее, третья — в Пермском областном краеведческом музее. Отдельные экземпляры есть в некоторых музеях Финляндии. Всего же специалисты насчитывают около 300 бляшек (то есть изделий звериного стиля в «чистом виде»), но полного каталога нет до сих пор.

Из учёных изделиями звериного стиля в конце XVII века первым заинтересовался голландский путешественник (амстердамский бургомистр) О. Н. Витсен. С некомпетентной «подачи» императора Петра, обладателя знаменитой Сибирской коллекции, из исторических раритетов (тем более — раритетов диких окраин империи) весь XVIII век ценились только древности уже известных культур (античные или древнеперсидские), к тому же изготовленные из драгоценных металлов. Время Пермского звериного стиля пришло лишь в XIX веке.

Строгановы, меценаты и коллекционеры, рассылали в свои вотчины письма с указанием собирать «любопытные и изящные предметы», найденные крестьянами при земельных работах. Первое собрание предметов Пермского звериного стиля — «чудских древностей» — вошло в археологическую коллекцию управляющего имениями Строгановых В. А. Волегова. В 1841 году описание этих предметов дал писатель П. И. Мельников (Андрей Печерский).

Дело Волегова продолжила династия лесоводов и краеведов Теплоуховых (Александр Ефимович и Фёдор Александрович). Граф С. Г. Строганов в 1868 году писал А. Е. Теплоухову: «…все находки в старинной Биармии могут быть очень важны для науки, поэтому, Александр Ефимович, я обращаюсь к Вам; не из-за одной прихоти, а от имени науки я прошу способствовать мне в отыскании археологических памятников означенной эпохи и радушно и щедро расплачиваться моими средствами». «Теплоуховское» собрание «шаманских изображений», «чудовищного стиля» было представлено широкой публике в начале XX века альбомом «Древности Камской чуди» историка А. А. Спицына.

XX век дал и новые находки, и новые имена исследователей, и новые интерпретации этого загадочного и страшноватого искусства.

Изделия Пермского звериного стиля представляют собой и однофигурные, и многофигурные композиции. Многофигурные композиции организованы порой художественно, а порой геральдически. Герои звериного стиля — птицы, люди, звери, пресмыкающиеся, рыбы, зверолюди, птицелюди, чудовища, ящеры. Они сливаются, переплетаются друг с другом, перевоплощаются друг в друга.

Историки и искусствоведы определили стилистику этих изображений. Характерными для Пермского звериного стиля являются статичность поз, повторение одного и того же мотива, замена целого образа его частью, вырастание одного образа из другого, окружение сложного образа простыми образами или их частями. Можно даже назвать три «образцовых» иконографических сюжета Пермского звериного стиля: это птица с распростёртыми крыльями и человеческой личиной на груди; человеколось на ящере; медведь в «жертвенной позе».

Но это не просто «художество» — это древняя, почти непонятная нам «система мира» с его членением на разные уровни, с его неуловимым перетеканием уровня в уровень и обличья в обличье, с его борьбой начал и мрачным, застывшим торжеством финалов. Страшные, как татуировки рецидивистов, эти маленькие изделия рисуют перед нами картину бесконечной, многообразной и безмерно чужой языческой вселенной.

Среди учёных существуют четыре концепции, объясняющие, что же это такое — Пермский звериный стиль. О чём говорят его произведения?

Первая концепция (и, пожалуй, самая традиционная) — «тотемическая». Персонажи — это тотемы различных родов, а взаимоотношения персонажей — это их история. С помощью тотемической концепции легко истолковать, например, бляшку, на которой медведь терзает ящера, а в затылок медведя клюёт огромный ворон: род Медведя покорил род Ящера, но сам, в свою очередь, был покорён родом Ворона. Но такой подход бессилен для объяснения сложных композиций. Например, как объяснить такую композицию: крылатая женщина с человеческой личиной на груди стоит на двух огромных пауках; к её ногам припадают два маленьких человека; на её крыльях стоят ещё два человека с птичьими головами поверх собственных голов; на её голове сверху — большая человеческая личина, волосы которой двумя косами по обеим сторонам бляшки спускаются до голов пауков?

Вторая концепция — «иллюстративная». Произведения Пермского звериного стиля — это «картинки» к древним мифам. Такое утверждение сложно доказать или опровергнуть, поскольку мифы эти не дошли до наших дней. А те мифы, что дошли, уже сильно искажены новейшими влияниями (например, русскими), к тому же они упрощены сказителями-непрофессионалами.

Третья концепция — «реинкарнационная». Она базируется на идее переселения душ. У древних финно-угров считалось, что у человека много душ — до пяти штук. Каждая душа персонифицировалась в своём существе (в птице, в животном, в рыбе). Каждая душа жила по своим законам, каждая душа после смерти своего носителя имела собственную судьбу: какая-то отправлялась на небо; какая-то уходила к предкам; какая-то становилась зверем или птицей; какая-то превращалась в мертвеца или чудовище; какая-то вновь вселялась в человека. Но мы уже не знаем «раскладки» душ по представителям фауны и характера (сценария) их существования. (Кстати, находок изделий Пермского звериного стиля в захоронениях практически нет.) Однако сам факт представления о таком сложнейшем устройстве человека и взаимосвязи человека с окружающим его миром говорит о впечатляюще высокой духовной организации носителей этого древнего сознания.

Наконец, четвёртая концепция — «магическая». При таком взгляде на бляшки Пермского звериного стиля диапазон их функций весьма широк. Они могли быть и амулетами, и «вотивными» (посвятительными) вещами, и заменой реальных жертв, и иллюстрациями, и простым «декором», и средством усиления впечатления от магического акта, и «представителем» кого-либо или чего-либо при камлании (то есть идолом), и даже подсказкой в сложном обряде для какого-нибудь шамана-склеротика.

Возможно, что-то объясняет технология производства бляшек или качество их исполнения. Исследователь этого феномена О. В. Игнатьева пишет: «Интересным фактом является то, что при наличии высокохудожественных изображений в скульптуре и в бытовых вещах предметы культового характера, как правило, выполнены грубо, схематично, нередко в виде трёхмерных идеограмм. Почему это так? Во-первых, потусторонний мир ирреален, и всё сверхъестественное не требует обязательного реалистического воспроизведения. Во-вторых, предметы культового назначения изготовлялись не художниками-мастерами, а служителями культа».

Учёные долго отказывали Пермскому звериному стилю в праве быть «пермским». Поначалу считалось, что «шаманские изображения» заимствованы или из скифского звериного стиля, или из персидской торевтики (торевтика — изображения на посуде), или из сибирского звериного стиля. Только Ф. А. Теплоухов первым всё-таки признал, что древние пермяки попросту не могли столь долго (больше тысячелетия) «обезьянничать». К тому же на скифских и персидских образцах не могло быть, например, лосей (хотя могли быть олени — но олени есть и в Прикамье, незачем их «переделывать» в лосей), а сибирские произведения звериного стиля уступают по уровню мастерства. Сейчас уже не вызывает сомнения утверждение, что Пермский звериный стиль — продукт уральской истории и уральской мифологии.

Бляшка «Медведь в жертвенной позе» — самое известное произведение Пермского звериного стиля. Она стала символом и самого искусства Пермского звериного стиля, и всей пермской земли. Она была найдена на Чусовой в береговых осыпях в устье речки Кын. Видимо, некогда здесь стояло городище или селище древних пермяков. При строительстве строгановского завода в 1760 году его остатки были уничтожены.

Сначала «Медведь» хранился в коллекции строгановского лесничего М. Зеликмана, потом попал в Пермский краеведческий музей, а потом бесследно исчез (так что вместо него показывали муляж, а сам факт пропажи скрывали), и лишь совсем недавно при пожаре вспомогательного здания на территории музея «Медведь» поистине мистически нашёлся на пепелище.

На этой бляшке изображена голова медведя с двумя передними лапами по обе стороны носа. Простота и выразительность этой композиции по плечу лишь художнику огромного дарования. На самом деле он показывает зрителю не живого медведя — он показывает священную выкладку во время жертвенного камлания. Именно так лежали у древних костров отрубленные головы и лапы побеждённых хозяев леса — медведей. Чтобы духи их не отомстили охотникам, духов требовалось ублажить. Перед такими выкладками танцевали, пели и били в бубны шаманы, а охотники просили у медведей прощения и кормили их самыми лучшими кусками их же плоти, возвращая жизнь в жизнь и изгоняя смерть.

Но по версии сотрудника Эрмитажа Е. Оятевой, на этой бляшке изображена «протома» — верхняя половина животного. Для камланий шаман, изображающий медведя, надевал особый «комбинезон», у которого штаны и обувь были нижней половиной шкуры медведя. Для «воссоздания» медведя целиком — с верхней половиной — шаман прикреплял на грудь эту самую бляшку с медвежьей протомой.

Кроме Думной горы и Кына, произведения Пермского звериного стиля находили в городищах и могильниках нижней Чусовой. А самым щедрым на находки оказалось Гляденовское костище — знаменитый археологический памятник на Гляденовской горе в районе города Перми.

«…СВОИМ ВЛАДЕНИЕМ ВЕЛИКУЮ ОБШИРНОСТЬ…»

В XII веке хозяевами Чусовой стали вогулы — манси.

Конечно, чего уж скрывать: сейчас манси — народ вымирающий. Их и осталось всего-то несколько десятков тысяч. Живут они на восточном склоне Северного Урала и в Приобье, в черте Ханты-Мансийского национального округа.

Свой, восточный склон Урала манси называют «Мансипал», а западный склон — «Саранпал», то есть «склон саран». «Сараны» — это зыряне, коми и коми-пермяки. Чусовая воедино «сшивает» оба склона хребта.

Причина вымирания манси одна: русские. Нет, русские их не истребляли. Но они освоили их территории, и жизненное пространство манси страшно сократилось. И ещё, конечно, водка.

Манси можно охарактеризовать цитатой из статьи В. Морозова, Б. Овчинниковой и С. Пархимовича «Путешествие в Югру» («Древность Урала», 1998): «Манси жили как по западному, так и по восточному склону Урала: по рекам Вишере, в бассейне Чусовой, по Сосьве, Лозьве, Тагилу и т. д., то есть по левым притокам от Оби до Пышмы. Генетически это были местные племена, ассимилированные пришлыми угорскими, которые осели на этих землях. У манси преобладало охотничье- рыболовное хозяйство, позднее стало развиваться и оленеводство, заимствованное у северных соседей — ненцев. Знакомы они были с обработкой металла, кости, дерева, кожи. Кроме того, знали и земледелие (южная группа манси). Развитие получила культовая религия — шаманизм». В русских документах манси (вогуличи) впервые упоминаются в «Житии Стефана Пермского», написанном Епифанием Премудрым в 1396–1397 годах.

Самоназвание «манси» означает, по одной версии, просто «люди», а по другой версии — «младшие братья». Они считали себя младшими братьями коми. Однако это родство не помешало манси спихнуть «старших братьев» с западных склонов Урала. Не зря коми звали их вогулами — «чужаками».

Сами манси слово «вогул» считают оскорбительным. В первые годы Советской власти только что организованный Ханты-Мансийский национальный округ назывался Остяко-Вогульским, а город Ханты-Мансийск, столица округа, — Остяко-Вогульском. Этот город, впрочем, известен ещё с XV века (он старше Мангазеи и Пустозёрска!). Манси называли его «Обдор» — «место при Оби». Русские переделали название на свой лад — Обдорск. Помните шустрого «обдорского монашка» из романа Достоевского «Идиот»? Впрочем, есть версия, что Ханты-Мансийск — это бывший городок Самарово, взятый ещё сподвижником Ермака Богданом Брязгой во время его похода по Оби на север.

В XII веке таинственные лесные воины — вогулы — жили на огромной территории Среднего и Северного Урала и Приобья. Они были могущественны. Золотая Орда подкатилась к ним и… отступила. В 1240 году в устье Чусовой произошла решающая битва манси с татарами, и татары были разбиты. Ныне поле той битвы — дно Камского водохранилища. Только в 1260 году хан Берку (русские летописи называют его Беркай) сумел покорить уральские племена, да и то посчитал опасным враждовать с ними и обложил вогулов лёгкой союзнической данью — «хараджем», который и выплачивался-то не всегда и не в полном объёме. Этот «харадж» вогулы отдавали сибирским татарам вплоть до похода Ермака: сначала ханам династии Шейбанидов, потом Тайбугинов и после — снова Шейбанидам.

На Чусовой вогулы не вели сельского хозяйства, не строили крепостей. Они охотились, ловили рыбу, пасли оленей. Жили они в стойбищах — посёлках, состоящих из лёгких переносных чумов. Стойбища их передвигались вслед за оленьими гуртами. Поэтому на Чусовой мало археологических памятников, связанных с вогульским периодом в истории реки. Если такие памятники находятся, то это или культовые места, или производственные. Например, древние горны для медного литья на Гумёшках, жертвенники на Азов-горе, захоронение шамана в гроте бойца Дождевого, жертвенные пещеры бойца Дыроватого. Вогулам принадлежат и «чудские копи» (древние шахты) по берегам реки Межевая Утка.

Об уральских «чудских копях» в обширном обзоре «Россия. Полное географическое описание нашего отечества» (СПб., 1914) сказано: «"Чудскими копями" сильно пользовались позднейшие русские поселенцы при своих разведках рудных месторождений… Это очень узкие, иногда глубокие ходы под землёй. Судя по находкам, медь добывалась здесь при помощи или каменных орудий, или медных кирок и мотыг из оленьих рогов. Для защиты рук „чудские" рудокопы употребляли рукавицы из шкурок с голов животных, причём большой палец засовывался в ухо, остальные же — внутрь головы». Академик А. Е. Ферсман в своей книге «Путешествие за камнем» писал: «Как много связывалось ранее с этим словом — „копь"!.. как они нередко ничтожно малы или совсем незаметны: груда камней, остатки какой-то ямы, задернованной или заросшей лесом, — вот и всё!»

На Чусовой множество топонимов с отсылкой к вогулам: многочисленные камни и горы Шайтаны, речки Шайтанки, камень Вогулинская Гора. Есть названия-переводы, например горы Старуха и Старик-Камень (священные горы вогулов всегда назывались «Старуха» или «Старик»). Есть вогульские названия, приспособленные для русского произношения: Ёква (речка, гора и деревня) — из «Эква» («Старуха»); Дарья (речка) — из «Тарыг-я» («Сосновая река»); многочисленные речки Утки — из «Утя» («вода, река»). Не много уцелело названий, «не тронутых» русским языком: Кусья (речка) — «Река рабов»; Сакалья, Расья, Пашия (изначально «Пашья», как её называет спутник Д. Менделеева С. Вуколов, — или «Пасья»).

БОЕЦ ШАЙТАН

Это первый «Шайтан» на Чусовой. Он находится на правом берегу Чусовой в селе Нижнее Село. Скала состоит из нескольких утёсов, в которых видны небольшие пещерки. Высота Шайтана 25 м. Центральный утёс — боец, представляющий собой наложенные друг на друга «гармошкой» вертикально стоящие пласты. Шайтан — геологический памятник природы с комплексом скальной флоры. Прямо напротив бойца — остров, который очень осложнял прохождение барок мимо бойца. Поэтому, возможно, скалу и прозвали Шайтаном. Но вполне вероятно и объяснение названия академиком П. С. Палласом: «В сей части Сибири много ручьёв, гор и урочищ, известных под именем Шайтанка или Шайтанская, понеже тамо вогульцы идолопоклонствовали и идолы их от россиян общим наречием шайтан назывались».

* * *

Русские появились на Чусовой в XV веке, и манси, хозяева реки, встретили их радушно. По легенде, именно вогулы были проводниками Ермака за Урал. Русские освободили вогулов от сибирской дани — и наложили свою: ясак. Все вогулы были переписаны царскими дьяками и стали «ясашными». Это было ещё полбеды, и вогулы с этим смирились. Но русских становилось всё больше. Однако если случались конфликты, то разрешались они мирно — в суде.

В 70-х годах XVII века от Невьянской слободы до Чусовой вдоль реки Сулём была проложена Старая Шайтанская дорога. Где-то между 1658 и 1688 годами на этой дороге появилась деревня Большие Галашки. А Сулём был вогульским охотничьим владением. Вогулы обеспокоились, что русские «обсадят» дорогу деревнями, а крестьяне распугают зверя и вырубят леса под пашни. Они написали «ябеду» верхотурскому воеводе. И в 1681 году воевода распорядился: «…на усть Сулёма речки вновь слобод не заводить и крестьян не селить». И русские не преступили запрета! Доныне на Сулёме, кроме Больших Галашек (и села Сулём, которое считается стоящим на Чусовой), других селений нет. Другой пример относится уже к 1742 году. Цитата из книги Н. Корепанова «Никифор Клеопин»: «…крестьяне-поселенцы на речке Именной жаловались на своё безземелье и на многоземелье у коренного народа манси: „Пашенных земель, почитай, ничего нет, да и сенокосов недовольно. Не в дальности же от них живут вогуличи крещёные в одной деревне дворов с 5, и около их пашенной земли немало есть, которая лежит впусте, также и сенных покосов со излишеством. И те отдают внаём. Также и собою ставят излишнего сена на продажу, и присвояют они, вогуличи, своим владением великую обширность всяких угодий. А их, как слышно, всех с небольшим 20 человек, и окладу с них ясачного собирается около 60 рублей в год". Интересно, в иных странах поселенцы иного склада церемонились бы с двадцатью туземцами?»

Учебник «История Урала» (2004) говорит: «В царских наказах воеводам постоянно предписывалось в отношении коренных жителей „держать ласку и береженье", чтобы их чем-нибудь не „ожесточить". Всё это укрепляло среди аборигенного населения монархические иллюзии».

Вогулы щедро делились с русскими тайнами своей земли. По легенде, именно вогулы указали рудознатцам Бабиным и Сулееву копи на Медной горе, где потом появился Гумёшкинский рудник. Вогул Степан Чумпин в 1735 году указал русским железорудное месторождение горы Благодать, близ которой появился Кушвинский завод. В том же году вогул Иван Кучумов из деревни Копчик на Чусовой указал В. Н. Татищеву место для Ослянской пристани. В 1736 году вогул Боляк Русаев указал угольное месторождение на реке Турке (ещё в 1697 году он «объявлял» русским меднорудные месторождения на речках Бырма, Бабка и Бым). В 1737 году вогул Иван Новосёлов из деревни Бабёнки (тоже на Чусовой, ныне — Заречная) указал два месторождения горнового камня — на бойце Мултык и возле речки «Колыхтан» (Клыктан?). В 1738 году вогул Иван Белов указал дорогу от горы Благодать до Чусовой — будущий Гороблагодатский тракт. В том же году вогул Пётр Шахманаев указал дорогу от пристани Ослянка до города Кунгура (Кунгурский тракт). И так далее…

Можно привести и ещё один характерный пример — историю бывшего ямщика Максима Походяшина, который на Северном Урале в 1754 году основал Богословский (а потом ещё и Надеждинский) медеплавильный завод, ставший впоследствии центром Богословского горного округа. Историю Походяшина в книге Д. Менделеева «Уральская железная промышленность» (1899) рассказывает спутник Менделеева С. Вуколов: «И вот однажды является к Походяшину приятель-вогул, приносит несколько медных самородков и обещает указать в Урале гору, где подобных кусков можно набрать вдоволь, но требует за своё сообщение 10 рублей…Походяшину пришлось решиться заложить единственную ценную вещь в доме — кумачный сарафан хозяйки. Много слёз пролила жена, отстаивая своё добро, но сарафан всё-таки был заложен. Деньги были отданы вогулу, и Максим Михайлович отправился с инородцем в их кочевья и действительно нашёл месторождение богатой медной руды».

Но постепенно к вогулам приходило понимание, что зря они так для русских стараются. По легенде, на вершине горы Благодать, которую Степан Чумпин «выдал» русским заводчикам, соплеменники сожгли Чумпина живьём. В 1826 году на вершине Благодати Чумпину был установлен памятник: чугунная колонна со светильником наверху. Сбоку на чугунной доске была надпись: «Вогул Степан Чумпин сожжён здесь в 1735 году». Впрочем, уральский краевед XIX века Н. К. Чупин сомневался в достоверности этой истории…

Русские основывали заводы, открывали рудники, строили деревни. Леса шли под топор, и вогулам просто нечем становилось жить. Вогулы начали вымирать, уходить с Чусовой. И уходили они гневные, озлобленные, оскорблённые.

В XIX веке правительство предпринимало определённые усилия для «сбережения» инородцев. Правда, не всегда всё получалось хорошо: можно вспомнить эпизод с «делом инородцев» из «Воскресения» Льва Толстого. Тем не менее никто силком не заставлял вогулов менять традиционный образ жизни. Налог так фактически и оставался пушным ясаком. В армию инородцев не брали. Насильно не крестили. Их лесам был присвоен статус «божелесья», чтобы ни заводы, ни крестьяне не смели проводить там порубки. Но этого оказалось мало.

В 1881 году по Чусовой с караваном проплыл Д. Н. Мамин-Сибиряк. Он описал своё путешествие в очерке «Бойцы». И там сказано, что на Чусовой осталось всего две вогульские деревни — Бабёнки и Копчик.

ИСЧЕЗНУВШАЯ ДЕРЕВНЯ КОПЧИК

Она находилась на 10 км ниже по течению деревни Нижняя Ослянка на правом берегу Чусовой под Дуниной горой. Название её, видимо, происходит от мансийского имени собственного. Так, в челобитной царю Борису Годунову вогулы писали: «Беляковы родни с сотником Еимашем Катымовым, да сотник Байдеряск Калванов, да Байта, да Копчик, да Шакула Ешамовы и во всех товарищов своих чюсовских вогуличей…» Может, Копчик Ешамов и был основателем деревни на рубеже XVI–XVII веков? Впрочем, у села Николо-Павловское рядом с Весёлыми горами есть гора Копчик. Вряд ли именно Копчик Ешамов был так знаменит, чтобы оставить после себя столько топонимов.

По документам деревня известна своим жителем вогулом Иваном Кучумовым, который указал В.Н.Татищеву подходящее место для Ослянской пристани. У Мамина-Сибиряка деревня названа «Кончик» — видимо, в связи с тем, что его родной Висимо- Шайтанский завод делился на «концы» (об этом рассказано в романе «Три конца»). Уже в конце XIX века вогулы из Копчика выглядели совсем обруселыми.

Но русские помнили, что они — иной народ, «инородцы». Местный житель в 1959 году рассказывал филологам УрГУ: «В давние времена здесь вогулы жили. Пришли из-за леса три охотника- вогула, вырыли землянки, здесь и поселились. От них и пошла деревня. Потом выселенных прислали, русских. Стало два общества, две общины: вогулов и русских крестьян. (Русская община отселилась на левый берег Чусовой и образовала деревню Луговую напротив Копчика.) Крестьяне землепашеством занимались, а вогулы охотой. У вогулов свои права были, налогов они не платили, били любого зверя, в солдаты их не брали. Потом, правда, брать стали…» — «Вогулы — они язычники были. На Дуниной горе сейчас стоит пень от старого лиственя, его зовут „вогульским пнём"… Он давно засохший стоит, верхушку ему молнией сбило. Вот этому пню вогулы молились. Придут в праздник, иконками увешают ствол и молятся. Рассказывают, будто бы отверстие было, куда деньги спускали, он изнутри-то будто полый был. Отверстие никто не нашёл, а вот вогульские знаки и крест и сейчас видны…» — «…У него дома боженята были, делал он их из берёзовых чурок, кованые гвозди вместо глаз, отверстие у рта — когда уходил на охоту, то мазал идола салом, кровью. Если с удачей приходил, ещё более бога своего мазал, а если нет, то выбрасывал во двор и стегал кнутом, ругался крепко…»

В 30-х годах XX века в Копчике действовал водомерный пост.

В путеводителе Е. Ястребова (1963) сказано: «В пяти километрах ниже Омута — деревня Луговая (Копчик), основная часть которой находится на левом берегу». В путеводителе Е. и Ю. Постоноговых (1980) ни Луговой, ни Копчика уже нет. Сейчас на месте Луговой — покос, а на месте Копчика — заросли ивы и вербы.

* * *

В капитальном обзоре «Россия. Полное географическое описание нашего отечества» (1914) о вогулах сказано: «Численность их, однако, уже настолько ничтожна и многие из них уже настолько обрусели, что официальные статистические исчисления не имеют обыкновения приводить их общей численности в Пермской губ. Только одни труднопроизносимые вогульские названия горных вершин Северного Урала в пределах Пермской губ., в изобилии рассыпанные по географическим картам, ясно говорят, что пока остатки некогда воинственных обладателей этих вершин ещё не совсем отошли в область преданий». Но вот — уже почти отошли…

Вогулы с Чусовой исчезли. Давно уж русской стала их последняя деревня — Бабёнки, которая и имя-то своё, смешное и непонятное, сменила на нейтральное — «Заречная».

Но в национальном менталитете манси было что-то, что не позволяло манси покориться. Они ведь так и не приняли христианства, в отличие от коми-пермяков, и доныне остались язычниками. Они унесли и надёжно спрятали своего главного идола — Золотую Бабу. На севере они бунтовали против русских. Ещё во времена Петра I вогульская княгиня Анна рассылала по своим селениям стрелу с красным оперением — призыв на борьбу с русскими. И в 1937 году вогулы поднимали отважный и безнадёжный бунт против сталинских порядков — он описан в романе писателя Еремея Айпина «Божья Матерь в кровавых снегах». Вогулы предпочли Уйти, погибнуть, спиться — но не покориться пришельцам.

Вогулы ушли. Но после себя они оставили нечто большее, чем археологические памятники. Они оставили русским своих демонов.

ВОГУЛЬСКИЕ ДЕМОНЫ

Если один народ занимает место другого, растворившегося в истории, то для народа-наследника народ-предок не просто уходит куда-то там на север или на юг. Нет, он уходит ко всем другим предкам — под землю, в горы, в камни. Под землю ушла легендарная Чудь Белоглазая, сама себя похоронившая. В Басегах спрятались от Ермака некие «волшебные пермские люди» из легенды, записанной на реке Усьве В. И. Немировичем-Данченко. В Азов-горе укрылась девка Азовка. Но оттуда, из-под земли, ушедший народ оказывает непостижимое влияние на судьбы живущих. На Чусовой в своих преданиях горщики называли этих исчезнувших хозяев «стары люди». Бажов пишет: «Были они не русськи, не татара, а какой веры- обычая и как прозывались, про то никто не знает. По лесам жили. Однем словом, стары люди». Кажущаяся рукотворность пещер, правильность кристаллов, разумная прихотливость рисунка на малахите — всё наводило на мысль, что эти чудеса творят под землёй «стары люди». Исследователь Н. Корепанов пишет: «Было бы странно, если б в подобном месте среди простого народа сами собой не рождались разговоры о горных всяких чудесах, о ком-то, живущем в горе тайной жизнью».

Вогулы не были земледельцами, ничего не понимали в заводском производстве, но они знали свою землю, и поэтому главная категория русских, с которыми они общались, — рудознатцы. Значит, фольклор именно рудознатцев, горщиков, приисковых рабочих должен был сохранить вогульский культурный архетип. Так и случилось. Первым русским заводом на Чусовой был Полевской завод, и его рабочие, не понимая того, стали наследниками вогулов и хранителями вогульских демонов.

ПОЛЕВСКОЙ И СЕВЕРСКИЙ ЗАВОДЫ

На речке Полевой, притоке речки Северушки, в 1700 году появилась русская деревня Полевая. Жители её занимались сельским хозяйством, но с 1718 года начали работать на близлежащем Гумёшкинском руднике. Чтобы не возить руду далеко, в 1724 году казна построила при руднике медеплавильный завод — первый на Чусовой. Завод получил название Полевского. Завод защищала крепость.

В 1735 году поблизости от Полевского на Северушке появился другой завод — Северский железоделательный. Он работал на железной руде, которая тоже встречалась в окрестностях Гумёшек. (Его чугун был из самой сложной на Урале смеси руд: 11 частей руды Красногорского рудника, 5 частей — Полдневского, 6 — Северского, 3 — Гумёшкинского, 2 части песка и 1 часть извести.) При Северском заводе располагалась и вододействующая фабрика по обработке мрамора, впоследствии перенесённая на Мраморский завод.

К середине XVIII века объёмы добычи железной и медной руды на Гумёшках сильно сократились. Горное начальство посчитало, что рудник выработан. В 1756 году соликамский промышленник А.Ф.Турчанинов подал просьбу о передаче ему во владение заводов Сысертского горного округа (якобы по причине своего разорения). Казна уступила. В 1759 году Турчанинов стал полным хозяином Полевского и Северского заводов и рудника Гумёшки. На Гумёшках турчаниновские рудознатцы обнаружили новые запасы руды; чтобы её плавить, требовалось лишь немного модернизировать производство. Турчанинов провёл эту модернизацию Полевского завода (перевёл производство на горны типа «сплейс-офен»).

Род Турчаниновых владел округом до 1912 года. В 1872 году в связи с закрытием Гумёшкинского рудника Полевской завод был перепрофилирован на железоделательный; чугун для него стали доставлять с Северского завода. В 1906 году в системе горного округа заработал Зюзельский рудник. В 1912 году Д. П. Соломирский, наследник Турчаниновых, продал округ английскому акционерному обществу «Sisert Company Limited». В 1918 году горный округ был национализирован. С упрочением советской власти посёлок Северского завода утратил своё главное украшение — роскошную часовню из чугунных кружев.

В 1925 году Полевской завод был закрыт, но на его базе с 1933 года начал действовать Полевской криолитовый завод. В 30-х годах Северский железоделательный завод был преобразован в Северский трубный завод имени А. Ф. Меркулова. В 1942 году заводские посёлки Полевской и Северский были слиты в единый город Полевской. Сейчас Полевской — промышленный районный центр Свердловской области с населением более 80 тысяч человек.

Полевской — очень разбросанный город; от собственно Полевского до посёлка Северский — 10 км. В состав города входят несколько других посёлков, в том числе и Зюзелка. Славу города составили предания горщиков, записанные и обработанные П. П. Бажовым. Азов-гора и Думная гора, Гумёшкинский рудник — все они находятся в Полевском. Здесь же были и Медная гора, и Зюзельское болото. От старинных заводов на речках Полевой и Северушке осталась сложная система плотин и прудов — Северского, Штанговского, Железнянского («железница» — диалектное название рыбы щиповки) и Верхнего (Полевского). С 1887 года в эту систему прудов по каналам и штольням подаётся вода Глубоченского пруда на речке Глубокой (приток Западной Чусовой).

* * *

Конечно, русские почти до неузнаваемости «перетолковали» вогульские мифы. Но даже сквозь новый облик всё равно читается их языческое прошлое. М. Никулина в книге «Камень. Пещера. Гора» (2002) пишет: «Бажовские корни искать следует не в рабочем уральском фольклоре, а в пространстве более обширном и отдалённом — в древних мифах…»

Ныне на Чусовой подобных сказок не рассказывают. Когда в 1959 году экспедиция Уральского госуниверситета собирала на Чусовой фольклор, ни одна старушка не припомнила ничего, подобного Хозяйке Медной горы, Земляной Кошке, Великому Полозу или оленю Серебряное Копытце. Рассказывали о леших, водяных, чертях, банниках, обдерихах, а «вогульский» мифотворческий пласт окончательно погрузился в забвение. И немудрено. Сменились поколения; закрылись многие рудники и заводы, а на оставшихся поменялась технология; добыча полезных ископаемых стала совсем другой; бурные события XX века «заслепили» историческую память. Поэтому вдвойне драгоценны бажовские сказы, ведь Павел Петрович слышал свои истории от одного из последних носителей этой культуры — от своего троюродного дедушки, «дедушки Слышко», бывшего старателя полевчанина Василия Алексеевича Хмелинина.

Павел Петрович Бажов

Павел Бажов (1879–1950) родился в простой рабочей семье в Сысертском заводе. Отец его был беспокойным человеком, часто менял работу, а потому семья переехала в Полевской завод. Сысерть и Полевской, увиденные глазами восприимчивого ребёнка, — вот фундамент бажовской духовной культуры и эстетики. Биография Бажова изобилует крутыми поворотами. Сложно описать все её изгибы; к тому же она словно бы входит в противоречие со сказами, пронизанными ощущением вековечного, нерушимого уклада жизни. В 1889 году Павлика Бажова определили на учение в Екатеринбургское духовное училище, потом он учился в Пермской духовной семинарии. Но священником Павел Бажов не стал, а стал учителем и земским деятелем. Постепенно увлёкся рабочим движением, примкнул к эсерам, потом перешёл к большевикам и уже убеждённым большевиком вступил в Гражданскую войну. Воевал. Сидел у белых в тюрьме. Участвовал в освобождении Сибири. Потом работал в органах власти в Прииртышье, на Алтае, в Казахстане. В 1923 году вернулся в Екатеринбург. С 1923 года Бажов работал в отделе писем «Крестьянской газеты» в Екатеринбурге, и бесхитростные послания простых людей стали для него тем Синюшкиным колодцем, из которого он черпал сокровища народной речи. У него вышли первые книги: в 1924 году — «Уральские были» (об истории Сысерти); в 1926 году — «К расчёту!» (о восстании 1905 года в Сысерти). Эти книги не наделали особенного шума, но тем не менее в 1930 году П. П. Бажов перешёл работать в книжное издательство. А в середине 30-х годов над редактором и бывшим эсером Бажовым начали сгущаться тучи…

Последовали партийные взыскания, разбирательства, исключение из партии. Всего один шаг оставался до гулаговского небытия. Нужно было спасать себя. И, демонстрируя преданность теме пролетариата, страдающего от царского произвола, Бажов в 1937 году читает на парткоме первый из своих сказов — «Малахитовую шкатулку». И пусть повод для появления сказа был таким бытовым, даже шкурным, — это не умаляет величия причины рождения сказов, не умаляет их немеркнущего чуда. И в 1939 году выходит книга «Малахитовая шкатулка», в которой было первых 14 историй.

Все изменилось как по мановению волшебной палочки. В 1940 году Бажов избирается секретарем Свердловского отделения Союза писателей. В 1943 году получает орден Ленина и Государственную премию. В 1945 году становится депутатом Верховного Совета СССР. Сказы произвели фурор. Пролетарский поэт Демьян Бедный, посчитав провинциала Бажова просто стенографистом некоего народного сказителя, кинулся писать цикл поэм, перелагая сказы в рифмованную дрянь, — а Бажов постеснялся одёрнуть ангажированного певца. По сказам ставятся спектакли, снимается фильм. Бажов успел ещё написать автобиографическую повесть «Зелёная кобылка» и роман «Дальнее-близкое» (какая поэзия в одних только этих названиях! Воистину беден поэт Демьян!). В 1950 году Бажов умер, а слава сказов всё ширилась: вот уже забил фонтан «Каменный цветок» на ВДНХ, вот появился балет, переиздаются книги, пишутся картины, образы из сказов входят в геральдику уральских городов…

Всего Бажов успел написать чуть больше 50 сказов. Не все они равноценны — порой Бажов скатывался к очерковости. Но лучшие из сказов — поистине шедевры. И наибольшее их количество относится как раз к Чусовой.

Павла Петровича похоронили на Ивановском кладбище в Екатеринбурге. Памятники Бажову стоят в Екатеринбурге (их здесь даже два), в Сысерти, в Полевском. В Екатеринбурге и в Сысерти открыты мемориальные музеи П. П. Бажова. Но всё же лучшая память о нём — это всплывшая в глазах изумлённых читателей как новая Атлантида, «горнозаводская цивилизация», которая, казалось бы, обречена была на вечное забвение, потому что, кроме Бажова, никто не смог сказать о ней столь сердечно, волшебно и удивительно.

«Горнозаводская цивилизация» — это не что-то привнесённое на Урал извне, а закономерный, органичный феномен сугубо уральской жизни. И вогульский компонент — неотъемлемая его часть. Что ж, поищем в сказах вогульских демонов.

Механически этих персонажей можно разделить на две группы: на тех, у которых человеческое обличье основное, и на тех, у которых основное обличье — не человеческое. К первым безусловно относятся Хозяйка Медной горы, бабка Синюшка и Огневушка-Поскакушка. Кроме того, человеческий облик могут принимать Голубая Змейка, Великий Полоз и ящерки Хозяйки, но в сказах их главный облик всё-таки «звериный» (если этот термин уместен по отношению к пресмыкающимся).

Познакомимся поближе с Хозяйкой. Как бы ни был эпичен этот образ, происхождение его скорее всего традиционное — от обычного «духа местности», так сказать, от «дриады камня». Бажов косвенно подтверждает это, поясняя в сказе «Дорогое имячко», что у «старых людей» «самоглавная пещера в Азов-горе была». (То есть по-настоящему «великий» дух обитал не в Медной горе, а в Азов-горе.) «Духи местности» составляют численную основу любого языческого пантеона, и мансийский — не исключение. О её «не-русско-народном» облике говорит М. Никулина: «Хозяйка — вовсе не спасительница и не заступница. Нет никаких оснований её классово ориентировать и представлять поборницей социальной справедливости. Разумней предполагать, что она знает закон общения человека с землёй и карает за нарушение этого закона».

По уральским поверьям, Хозяйка вообще весьма негативно относится к христианству. Хозяйка считалась владычицей всего малахита — не только в Медной горе. На украшение Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге пошло 126 тонн малахита Меднорудянского месторождения близ Нижнего Тагила. Но Хозяйка обиделась, что её камень использовали для православной церкви, и отвела малахит; месторождение исчерпалось. В сказе «Медной горы Хозяйка» Бажов отнёс это событие к руднику Гумёшки: «Вырубили из этой малахитины столбы, какие им надо, выволокли наверх, и барин их на приклад в самую главную церкву в Сам-Петербурхе отправил. Так с той поры Гумёшки на убыль и пошли, а потом их и вовсе затопило. Говорили, что это Хозяйка огневалась за столбы-то, слыш-ко, что их в церкву поставили. А ей это вовсе ни к чему».

«Хозяйка» вогулов в сказах Бажова неузнаваемо русифицировалась, обрела «палаты» в духе русского терема. Возможно, самый близкий ей персонаж русских литературных сказок — Мёртвая Царевна Пушкина. А из мансийской мифологии — богиня-мать Калтась, которая живёт в горе, где в пещере в колыбелях спят души её детей. И бажовская Хозяйка сохранила главное, что выдает её генетическое родство с языческой прародительницей, — не-христианскую, не-православную этику. В сказе так и говорится: «Худому с ней встретиться — горе, и доброму — радости мало». Сама Хозяйка, как может, избегает христианства: например, в сказе «Малахитовая шкатулка» женщина — ипостась Хозяйки «всё Танюшку дитятком да доченькой зовёт, а крещёное имя ни разочку не помянула».

Это только в нынешнее время автор романа-фэнтези берёт и выдумывает каких-нибудь своих собственных, «самодельных» богов или чудовищ, а раньше люди с бесами не заигрывали. В старину религиозная традиция (даже латентная) сохранялась очень прочно. Всё, что не было православным (вместе со всеми многочисленными «толками» раскольников) и не было мусульманским, автоматически оказывалось принадлежащим местным языческим народам. На Урале не найти ни одного фольклорного сказочного персонажа вне православной, мусульманской или финно-угорской традиции.

Другой персонаж — бабка Синюшка. В том, что она приходится двоюродной сестрой Бабе-Яге, не стоит сомневаться. В память об этим родстве на Чусовой стоит боец Баба- Яга.

БОЕЦ БАБА-ЯГА

Баба-Яга — это несколько причудливых останцев в лесу на крутом склоне правого берега. Один из них и напоминает сказочную ведьму. В высокую воду во время сплава «железных караванов» река вплотную подходила к бойцу; сейчас его подножие заросло деревьями. Местный житель в 1959 году рассказывал филологам Уральского госуниверситета: «Баба-Яга — камень. Как женщина. Она сидит на камню-то, как Баба-Яга. Об него тоже разбивались барки: камень жёсткий, навал на него большой. Там глубоко. Лот как залезет туда, и тянет его вниз: половину плота затопит. Тут уж отсекали его; лот-то загубишь. Под Бабой-Ягой вятских много потопили…»

* * *

Но образ Синюшки в чём-то даже менее архаичен, чем образ Яги. Почему же на «центральной» Руси Баба-Яга оказалась более «стойка» к изменениям, чем на Урале? Причина, возможно, кроется в том, что Урал — это и есть «родина» Бабы-Яги, регион, где этот образ сформировался. Следовательно, в XVIII веке он мог трансформироваться дальше, пока окончательно не исчезли этнос и быт, его породившие.

Интересную версию происхождения образа Бабы-Яги дал А. Захаров в статье «По следам Бабы-Яги» в журнале «Уральский следопыт». Вкратце эта версия сводится к следующему. Святилища (капища, кумирни) уральских финно-угров представляли собой тайную поляну в лесу и были окружены частоколом, на котором вывешивались черепа принесённых в жертву идолам животных. В центре стояла священная избушка-амбарчик — «сомъях». Она была размером, скажем, с письменный стол, «без окон и дверей» (зачем они нужны?). Амбарчик был установлен на высоких пнях или столбах (одном, двух, четырёх), чтобы не залез медведь, куница или росомаха (так и сейчас охотники ставят свои лесные амбары на заимках). В амбаре лежала резная деревянная кукла — «иттарма», вместилище души («лилли хеллехолас») умершего или божка. (Интересно, что душа «лилли» живёт на кончиках волос; волосы расчёсывают гребнем; арочная форма гребня символизирует пещеру; сами гребни часто украшаются изображениями звериного стиля.) «Иттарма» была одета в человеческие одежды — например, национальную одежду ягу. Такие святилища застали русские крестители, завоеватели и колонизаторы, когда в XV веке Урал (княжества Пермь Старая, Пермь Великая и Югра) был присоединён к Руси. А XV век — это время складывания современного русского народного фольклора. На образ финно-угорского святилища наложился образ Золотой Бабы, тогда имевший реальное «живое бытование». Золотая Баба несла русским смерть. Вот так и родилась зловещая Баба-Яга (баба в яге), которая лежит (живёт) в избушке на курьих ножках посреди глухого леса.

Поскольку на Чусовой в XVIII веке вогулы находились в постоянном контакте с русскими, образ Бабы-Яги находился в состоянии «непрерывного рождения» или «непрерывного перерождения». Он прочно зафиксировался только со сменой бытового окружения русских. Таким образом, бабка Синюшка — это, так сказать, «параллельная» Баба-Яга. Она не родилась из русского образа Бабы-Яги, а появилась на свет из вогульской обрядовой практики, современной для русских на Чусовой, тем же путём, что и Баба-Яга.

Косвенным доказательством вогульского происхождения бабки Синюшки является и сам Синюшкин колодец. Ведь в сказе он не таков, каким показан в мультике, — не традиционный сруб, опущенный в землю, а «на поляне окошко круглое, а в нём вода, как в ключе». Такое «окошко круглое» скорее всего — затопленная грунтовыми водами «чудская копь». А в копи и спрятано земное богатство.

Оттуда же, из язычества, в танце выбежала к нам и Огневушка-Поскакушка. Она пляшет в костре над месторождением золота. В сознании финно-угров (и не их одних) золото является символом огня. Пляска по кругу, как в хороводе, — это символическое изображение движения солнца, а солнце — это опять же огонь. Да ещё целый «куст» смыслов содержит в себе сравнение понятий «Огневушка над золотом», «девица-огневица», «огневица-лихорадка» и «золотая лихорадка». Что-то знакомое чудится, не находите? Верно: засветился отблеск легендарной вогульской Золотой Бабы. Золотая Баба (исключительно вульгарный русский перевод) по-мансийски звалась «Сорни-Най». Дословный перевод — «золото-огонь». Опять выстраивается взаимосвязь понятий «женщина» (баба) — «огонь» — «золото». Возможно, Огневушка — «персонификация» двух названий Золотой Бабы: русского и мансийского (вогульского).

Причём всё это не мешает народному преданию оставаться точным. Вот как пишут А. Черноскутов и Ю. Шинкаренко в книге «Малахитовая шкатулка. В поисках новых ключей»: «А танцующая девочка — так, для украшения, для запоминания. Ведь и вправду такого рода залегание золота похоже на траекторию танцующей девчушки. Крутилась, крутилась юлой — и в землю "хвостиком" ушла. Вот „знак" и напоминает: золото в земле может располагаться так, будто сказочная танцовщица, раззадорившись, в эту землю „вкрутилась"… По науке это называется „вертикальная залежь песочного золота воронковидной формы"».

К «звериным» образам Бажовских сказов относятся ящерки, змеи, кошки, муравьи, лебеди и олень. Удивительно: все эти существа присутствуют в произведениях Пермского звериного стиля! Исключение составляет лишь кошка, но за кошку можно принять стилизованные изображения соболя, бобра или куницы. Надо напомнить, что произведения Пермского звериного стиля находили и в «бажовском» регионе — например, на Думной горе.

Кошка на Урале была одомашнена во время господства ломоватовской археологической культуры в VII–XI веках — как раз к расцвету Пермского звериного стиля.

С кошек и начнём. Скорее всего, в «чистом виде» мифических «вогульских» кошек в сказах не существует. Кошка Мурёнка из сказа «Серебряное Копытце» — это не сказочный, а литературный образ. При сотне пересказов этой истории из уст в уста Мурёнка не сохранилась бы. Да и стилистика бытования этого образа в сюжете сказа «не фольклорная».

Вызывают сомнения в причастности к древним мифам и кошки Хозяйки Медной горы, у которых жадный Ванька Сочень из сказа «Сочневы камешки» выколупал глаза, приняв их за самоцветы. Этот сюжет (особенно с кошачьим причитанием «Мяу- мяу, отдай наши глаза!») откровенно напоминает детские истории-страшилки. Кстати, ещё Корней Чуковский точно заметил, что детское творчество (и мифотворчество) очень похоже на массово-народное. Возможно, этот сказ целиком русского происхождения: интуитивно он воспринимается как пугающий, но не страшный — что-то для нас есть в нём «генетически знакомое». Да и эмоционально он чем-то неуловимо отличается от «классических» сказов: он несколько поверхностен по производимому впечатлению, «падок на спецэффекты», что не характерно. А кошки в нём появились только потому, что самоцветы (изумруды) действительно похожи на зелёные кошачьи глаза.

Наиболее интересна огромная Земляная Кошка из сказа «Кошачьи Уши». Она живёт под землёй, «по пескам, где медь золотыми крапинками». Наружу она выставляет только огненные уши, которых боятся волки. По образу жизни она очень напоминает Подземного Зверя Мамонта.

«Сказание о Звере Мамонте» записал в Кунгуре В. Н. Татищев. В сказе «Змеиный след» упоминается деревня Кунгурка, которая находится недалеко от места действия сказа «Кошачьи Уши». Если Кунгурку основали выходцы из города Кунгура, то они могли принести с собой и предание о Звере Мамонте. Этот Мамонт тоже живёт под землёй; когда движется, оставляет за собой ходы-проходы; когда выходит на поверхность, то появляются «следы Зверя Мамонта» — огромные воронки. Традиционно считается, что в образе Зверя Мамонта древние финно-угры воплотили своё объяснение явления карста и находок мамонтовых костей по берегам рек. Объяснение вполне убедительное. Само же слово «мамонт» (правильно — «маммут») тоже финно-угорское.

Но в общем Зверя Мамонта и Земляную Кошку объединяет только подземный образ жизни.

Впрочем, Кошка какими-то тонкими, еле ощутимыми нитями тоже связана с золотом. С 60-х годов XIX века начала складываться крупнейшая на Урале система золотых приисков Миасского горного округа. Центром её стал посёлок Кочкарь Кособродской станицы (почти «бажовский регион»). А поблизости от тех мест, где бегала Птаха-Дуняха, имеется урочище Кошкарихинский торфяник. Торфяник — это не всегда месторождение торфа. Е. Рукосуев в книге «Золото и платина Урала» (2004 год) пишет: «Прежде чем приступить к добыче золота, убирали пустую породу, так называемые „торфа", а потом начинали разработку золотоносных слоев». Может быть, Кошкарихинский торфяник — это былой прииск жителей Кочкаря, кочкарихинцев, «кошкарихинцев», «кошкарей»? А Земляная Кошка, блуждающая по золотоносным недрам, — это порождение народной этимологии, когда торфяная кочка на золотоносном болоте превратилась в подземную Кошку или когда реальные кочкарихинские кочкари- золотодобытчики превратились в «кошкарей», пастухов сказочной подземной Кошки, стерегущей золото?.. А образ Кошки был «подсказан» образом Мамонта. Кстати, по русским народным поверьям, над кладом золота можно увидель призрак — рыжего кота.

Через Мамонта образ Земляной Кошки связывается с образом ящерки — о чём ниже.

Зато бесспорно, что именно с языческого небосвода слетели в сказы гуси-лебеди. Они происходят от Утки — прародительницы мира из финно-угорских преданий о происхождении вселенной. Утка почиталась и славянами-язычниками (можно вспомнить уточки-солонки, а соль — символ солнца). В сказе «Ермаковы лебеди» «напрямую» говорится, что лебедь — птица священная. Её «священность» идёт из язычества. «Священность» лебедя на Чусовой необыкновенно прочна. В книге «О Васильево-Шайтанском заводе» (1892) священник А. Топорков писал: «Лебедей здесь не бьют, ибо, по существующему предрассудку, убийство лебедя влечёт за собой неминуемую беду». А в сказе «Золотые дайки» журавли, курлыканьем «гипнотизирующие» змея Дайко, хоть и выдуманы вруном Вавилой Звонцем, но в этой выдумке виден искомый вогульский архетип. Утиные головы очень часто украшают произведения Пермского звериного стиля.

Лебедь (утка) связан с оленем Серебряное Копытце. На бляшках звериного стиля утиные головы часто замещаются лосиными. Почему? Знаменитый тобольский художник-косторез Минсалим Темиргазеев говорил автору сего труда, что настоящий мастер всю жизнь ищет такой лосиный рог, который своими очертаниями идеально напоминает летящую птицу. Поэтому лосиный рог — символ Утки-прародительницы, лосиные головы вполне «заменимы» утиными, а лебеди Ермака и Серебряное Копытце — родственники по своей древней вогульской крови.

Символом бажовских сказов стали ящерки с коронами, которые даже вошли в геральдику уральских городов. Как говорится, «даже если бы их не было, их стоило бы придумать». Но они были. Образ ящера достаточно часто встречается в пластике Пермского звериного стиля. Он символизирует собой «нижний», подземный мир. На бляшках звериного стиля ящер часто изображается с клыками. Бивни мамонта, которые находили при земляных работах, у древних финно-угров стали считаться обязательной принадлежностью владыки подземного царства ящера. По мнению исследователя Пермского звериного стиля В. Чарнолуского, образ ящера в равной степени сложен из образов обычной ящерицы и мамонта. Но в русской «транскрипции» грозный владыка подземного мира ящер утратил свое мистическое величие, став обычной ящеркой, зато приобрел приятное свойство превращаться в симпатичных «девок». Однако он не потерял свой «ареал» обитания — подземное царство, в которое вторгались русские рабочие-горщики.

Муравьи в золотых лапотках присутствуют только в сказе «Жабреев ходок». И образ этот кажется нехарактерным для сказов. Тем не менее на бляшках Пермского звериного стиля очень редко, но присутствуют «муравьеподобные» насекомые. Правильнее их было бы идентифицировать с пауками, но они названы «ракообразными существами», хотя «по-паучьи» имеют 8 ног, а не 10 (последняя пара с клешнями), как раки, и форма головы у них паучья, а не заострённая, как у рака, не говоря уже о характерном для пауков раздутом брюшке. Впрочем, конечно, археологи — не энтомологи и не зоологи. А с точки зрения фольклора между пауком и муравьём особой разницы нет.

Интересно, что бляшка с пауком найдена в окрестностях посёлка Курган Чердынского района Пермской области. А на Чусовой в «бажовском» регионе есть село Курганово. Может быть, курганные захоронения принадлежат одной культуре?

На бляшках звериного стиля два огромных паука занимают место ящера (напомним, что в сказе муравьи постепенно увеличивались в размерах). Следовательно, функция этих пауков-муравьёв та же, что и у ящера. Точно так же муравьи ведут старателя Жабрея к земным богатствам, как ящерки — горщика Андрюху в сказе «Две ящерки».

В сказах присутствуют просто «змейки», а также Голубая Змейка, змей Дайко и Великий Полоз. Образы змей генетически связаны с образами ящерок. Да и в живой природе обычный человек вряд ли отличит уральскую безногую ящерицу веретеницу ломкую от медянки, ужа или гадюки. Кроме того, в сказах упоминается Змеиная горка (ныне срытая — «Змеиную горку Данилушко хорошо знал. Тут же она была, недалеко от Гумёшек. Теперь её нет, давно всю срыли, а раньше камень поверху брали»), а праздник Воздвижения Креста Господня (14/27 сентября) назван Змеиным праздником. Змеи тоже связаны с золотом.

А. Черноскутов и Ю. Шинкаренко довольно спорно замечают: «…Великий Полоз — новобранец в вечно пополняющейся армии фольклорных героев. Ему всего-то лет 250–300. Он — образный отголосок радужных мечтаний и сухих рациональных планов первых русских поселенцев на Урале, в том числе — золотоискателей. Великий Полоз — это сон промышленной цивилизации, людей, которые пришли покорять природу, а она, природа, сопротивляется, охраняет свои кладовые и рождает в головах покорителей хвостатые химеры…» Хотя, конечно, герои сказов Бажова и представители «промышленной цивилизации», но они не есть эта самая «цивилизация». Наоборот, они живут в согласии с природой, и именно природа всем раздаёт по справедливости, так что ни о каком «сне» говорить не приходится. Гигантский змей — не химера русских золотодобытчиков. Гигантские змеи присутствуют и в древнерусском фольклоре, и в фольклоре манси. А близлежащие челябинские озёра все сплошь «населены» гигантскими змеями, как Лох-Несс. Например, в озере Иткуль живёт «аджарха», а до Иткуля от места действия сказа — километров 40–50. Этих змеев выдумали башкиры. Но, поверив легендам, искать этих змеев в 1870 году приезжал натуралист-зоолог Л. П. Сабанеев. Так что ничего своего русские тут не выдумали, и ничего химерического им здесь не снилось.

В сказах змеи — это эпически «усиленные» ящерки. В образе Великого Полоза они доведены до максимальной мощи, власти и совершенства. Малые «змейки» являются неким мифологическим «украшением» события; их функция, как и у ящерок, вспомогательная. Змей Дайко, хоть и «выдуман» болтуном Вавилой Звонцем, «восходит» к Великому Полозу.

В. Оборин и Г. Чагин в статье о Пермском зверином стиле пишут: «Змея символизировала нижний мир и входила в состав сложных композиций». «Нижний мир» — это подземное царство, где владычествует ящер. Геральдически организованные композиции звериного стиля делятся на три яруса. Нижний (ящер, кони, пауки) — это подземный мир. Средний (антропоморфные фигуры) — мир зверей и человека. Верхний (лосиные и утиные головы) — небесный мир богов. Верхний и нижний миры связывают скрученные ленты или змеи. Змеи в зверином стиле — ещё и символ реки (воды, дождя), которая связывает небо и подземелье. Таким образом, змеи стоят на одном уровне с человеком и, следовательно, могут превращаться в человека — «обмениваться обличьем», как «обмениваются» друг на друга пауки и ящер, утиные и лосиные головы. Поэтому Голубая Змейка и Великий Полоз иногда принимают человеческий облик.

Кроме того, уральский самоцвет, поделочный камень серпентинит в народе называют змеевиком. То есть змея — ещё и житель каменных недр. К тому же и медь, окисляясь, становится зелёной, и малахит — зелёный, и изумруды — зелёные. В мифологическом сознании змея с её «каменной» окраской, любовью к горячим камням, умением прятаться в расщелины или замирать неподвижно, как каменная, больше ассоциировалась с минералогическим царством, чем с царством растений и животных. Змеи и ящерки даже в природе связаны с золотом, так как, греясь на камнях, выбирают такие, где высока примесь кварца, а кварц легче раскаляется под солнцем. Кварц же часто сопутствует месторождениям золота. В христианской мифологии змей — символ зла, сатаны. Если в сказах змеи наделены другим значением, значит, происхождение их образов не христианское, не русское, а языческое — в данном случае вогульское.

Для иллюстрации языческого происхождения сказов ещё одна цитата из книги М. Никулиной «Камень. Пещера. Гора» (2002 год): «Что касается кладов, земных богатств, то путь к ним всегда вниз, в гору, в утробу, без божьей помощи, без молитвы».

Но самый поэтичный образ сказов — наверное, олень Серебряное Копытце. Серый лесной уральский «козлик» — это обыкновенная косуля. Она и сейчас ещё изредка встречается в тех местах, где дедушка Кокованя увидел оленя Серебряное Копытце. Образ этого оленя кажется насквозь русским, ясным, родным.

А. Черноскутов и Ю. Шинкаренко, не называя источника, даже приводят некую древнеславянскую легенду о золоторогом олене с серебряным копытом, который якобы дважды является на землю: предвещая весну и предвещая зиму.

И тем не менее именно в образе Серебряного Копытца наиболее полно воплотилась и угорская мифология, и вогульская обрядность. Серебряное Копытце — это полностью русифицировавшийся лось, которому поклонялись древние финно-угры. Рогатые лосиные головы встречаются в произведениях Пермского звериного стиля исключительно часто. Великий лось нёс на своих рогах солнце финно-угров. Шаманы на камланиях призывали лося на землю. Коснуться копытами земли лось не мог — земля была слишком скверна для него. Поэтому на капищах шаманы укладывали на земле священные блюда, на которые и вставал лось. Блюда были из драгоценных металлов, чаще всего из серебра. Серебряные блюда из Малой Азии и Ближнего Востока в большом количестве выменивались на пушнину жителями Урала через булгарских и татарских купцов. От этого серебра и стали серебряными копытца оленя дедушки Коковани. А блюда на то и нужны, чтобы в них что- то складывать. Например, при камланиях — подношения лосю: монеты, драгоценные камни, самоцветы. Поэтому в сказе Бажова драгоценные камни и брызжут во все стороны при ударах серебряного копытца.

Вот так в русские предания вплелась и растворилась в них душа другого народа — растворилась, чтобы оплодотворить и расцвести небывалыми цветами бажовских сказов. И прав был В. И. Даль, говоривший: «В наше время кудесничество этого рода также известно кой-где в народе, а именно в северных губерниях: Архангельской, Вологодской, Олонецкой, Пермской, Вятской; оно едва ли не перешло к нам от Чуди, от финских племён, кои сами в течение веков обрусели».

Загрузка...