Жанна Лаваль Месть венецианки

1

Венеция, 13 февраля 1507 года,

Ка д'Оро.

Синьоре N., замок Аскольци

ди Кастелло

«Любезная синьора!

Я не знаю Вашего имени и, возможно, не стал бы отвечать на письмо незнакомки, но обручальное кольцо, которое Вы предусмотрительно приложили к своему посланию, совершенно лишило меня покоя. Все эти дни я пребываю во власти невыносимой тоски, вспоминая о покойной супруге.

Да, это кольцо принадлежало ей. Принадлежало с того самого дня, когда здесь, в Венеции, в церкви Сан-Дзаккария, его преосвященство кардинал Паскино обвенчал нас. Поверьте мне, она не заслужила столь ранней и тяжкой кончины, уготовленной ей судьбой. Но Господь милостив, и там, в лучшем мире, она, несомненно, более счастлива, чем на нашей грешной земле.

Мне не раз приходилось слышать, как ужасно бедняжка страдала после нашей разлуки, и Ваше письмо лишь подтвердило это. Теперь я всецело в Вашей власти и хочу знать все, что известно Вам о ее последних днях, а главное — подробности ее скоропостижной кончины. Умоляю, откройте мне эту тайну!

Надеюсь, Вы доверяете мне. Клянусь, во всех своих тяжких скитаниях я постоянно думал о моей возлюбленной и пронес любовь к ней через долгие годы разлуки.

Я готов повиноваться Вам и выполнить все Ваши условия. Обещаю не искать встречи с Вами, пока Вы сами того не пожелаете. Мне необходимо подробно рассказать обо всем, что произошло со мной с момента отплытия «Святой Марии» от старой пристани в Маламокко и до моего возвращения на родину. За эти безрадостные годы странствий, коими судьба наградила меня, я пережил столько злоключений, что они могли бы составить целый трактат даже при кратком их описании. А потому начало своего рассказа я откладываю до следующего письма.

На этом прощаюсь с Вами, любезная синьора. Не спрашиваю Вашего имени, но доверяю Вам и надеюсь, что мое послание не попадет в чужие руки. Да хранит вас Господь».


Венеция… Недаром ее называют жемчужиной Адриатики! Она великолепна и могущественна, обольстительна и сурова, щедра и бесконечно изменчива! Невозможно не влюбиться в ее беломраморные дворцы, вырастающие прямо из воды, в изумительные по изящности палаццо, в замысловатые каналы, искрящиеся под жарким летним солнцем или таинственно поблескивающие в серой пелене мартовских туманов.

Древние купола вздымаются из пенных адриатических волн. Сладостные песни доносятся из проплывающих гондол. Праздничным вихрем проносятся пышные карнавалы. Шумят красочные базарчики с приветливо улыбающимися торговцами и ремесленниками. Мореплаватели со всего света привозят диковинные товары. В закоулках торгуют менялы и ювелиры. Над гаванью возвышается лес корабельных мачт. А венецианцы не устают возносить хвалы святому Марку за покровительство любимому городу и те щедроты, коими он их одаривает.

Много люду бродит по извилистым улочкам вдоль нескончаемых каналов. В этой разноликой городской толпе обращал на себя внимание странный человек. Завидев незнакомца, люди невольно отрывались от своих дел и смотрели вслед мрачной фигуре, закутанной в длинный поношенный плащ. От всего облика этого человека веяло такой тоской и безнадежностью, словно странник сей стоял на пороге преисподней, куда без сожаления торопился попасть. Из-под надвинутого на лоб старомодного берета лихорадочно блестели выразительные молодые глаза. Он был столь глубоко погружен в свои думы, что шумная городская жизнь никак не привлекала его внимания.

Путь незнакомца лежал в Дорсодуро — квартал огромных дворцов и особняков, вырастающих прямо из воды и принадлежащих как высокородной знати, так и менее родовитым венецианцам. Целью путешествия молодого человека было изящное палаццо синьоры Гримальди.

Проплыли мимо и скрылись за поворотом шпили аббатства святого Григория. Затем лодка вильнула вправо. Узкий водный коридор вился меж замшелых каменных стен, где едва умещалась одноместная гондола.

— Скоро ли? — тихо спросил путешественник и невольно вздрогнул — таким звонким оказалось эхо, повторившее его вопрос.

— Не извольте беспокоиться, синьор, мы уже приплыли, — весело отозвался смуглый курчавый гондольер. — Особняк госпожи Гримальди перед вами.

Лицо пассажира заметно просветлело.

— А дома ли синьора в такой час?

— Трудно сказать. После того как исчез славный князь Себастьяно, они не открывают окон ни днем, ни ночью. А потом еще умер дон Паскуале, дед госпожи Гримальди… Живут, как в склепе, да простит меня Мадонна. Поговаривают даже, что госпожа собралась покинуть Венецию.

— А ты уверен, что она все еще здесь?

— Уверен, будьте спокойны. Вчера возил к ней доктора Строцци. Он был очень взволнован. Ну а теперь прощайте, синьор.

Махнув рукой, разговорчивый гондольер медленно поплыл вниз по Большому каналу, к таможне, где он обычно подбирал пассажиров.

Незнакомец тем временем огляделся. Широкие ступени лестницы вели к удивительно красивому дворцу из белого и цветного — желтоватого и розового — мрамора. В отблесках воды он казался волшебной шкатулкой, украшенной драгоценными каменьями. Полукруглые арочки на всех трех этажах скрывали в тени высокие окна и галереи. Изящные «розетки» из цветного стекла красовались на фасаде палаццо.

На первом этаже, служившем складом и хозяйственным помещением одновременно, все окна были наглухо затворены. Лишь в самом центре фасада, под одной из беломраморных арок, виднелась потемневшая от времени и сырости дверь из мореного дуба: рядом висел массивный молоток. Над дверью, в неглубокой нише, красовался герб князей Гримальди — змея с веточкой лавра в пасти.

— Господи, так это же… — пробормотал незнакомец и нахмурился, отводя взгляд от устрашающего фамильного символа.

Немного помедлив, он постучался в дверь. Через мгновенье она распахнулась и беззвучно затворилась за его спиной.


— …Итак, синьор Фьезоле, я сделала для вас все, что могла. В плену у арабских варваров мучается много добрых христиан. Я не в силах помочь им всем. Но вам оказала милость и заплатила две тысячи дукатов за ваше освобождение.

Хрупкая молодая женщина в трауре указала гостю на кресло. Фьезоле послушно сел.

— Нет-нет, дело вовсе не в деньгах! — продолжала она, нервно теребя кружевной платок и наблюдая, как слуга в золоченой ливрее принимает у гостя плащ. — Но я с нетерпением жду, что вы обнадежите меня…

Хозяйка дома — княгиня Клаудиа Гримальди — сидела у инкрустированного позолотой бюро с письменными принадлежностями. Очевидно, до появления гостя она что-то писала, поскольку чернила на бумаге еще поблескивали.

Княгиня была необычайно красива и величественна. Она сидела, чуть откинув назад свою прелестную голову, сложив на коленях маленькие руки с нервными пальцами. Густые каштановые волосы выгодно оттеняли нежную белизну кожи. Заплетенные в косы, они были уложены в величественную «корону», украшенную шелковым шнуром.

«Должно быть, она уроженка севера — Милана или Флоренции, — рассуждал Фьезоле. — В этом случае она может оказаться моей землячкой или даже дальней родственницей. Но если она все-таки венецианка, то, конечно же, самых благородных кровей».

Необычайно бледное лицо синьоры Клаудии и лихорадочный блеск в глазах невольно напомнили гостю рассказ гондольера о недавнем визите лекаря.

— Вам нездоровится, княгиня?

— Не стоит об этом, Фьезоле. Перейдем поскорее к делу! Я, как вы знаете, выполнила свои обязательства. Теперь ваш черед…

В огромных карих глазах с длинными ресницами застыло ожидание. Красивые руки едва заметно дрожали.

— Думаю, у вас нет оснований не доверять мне, — ответил Фьезоле, — раз я нахожусь здесь, перед вашими очами. Поверьте, я лишь исполняю долг перед своей совестью и Господом Богом.

— В таком случае простите мне мое нетерпение. Но вы должны понять меня… Я не нахожу себе места с тех пор, как мне принесли вашу записку. Трудно представить, что этот клочок бумаги проделал путь из Туниса сюда, в Венецию… Он — словно послание с того света, словно весточка из небытия.

Она взглянула на лежавший перед ней лист бумаги.

— Вот видите, я пишу прошение за прошением в Большой Совет в надежде, что мне, наконец, сообщат что-нибудь об исчезновении моего мужа, но получаю лишь одни жалкие отписки… — Княгиня тяжко вздохнула. — Ведь должны же найтись какие-то свидетели! Не поверю, чтобы исчезновение большой каравеллы могло остаться незамеченным.

Она вопросительно и, как показалось Фьезоле, жалобно посмотрела на него. Казалось, он уже был готов начать свой рассказ, ради которого явился сюда, но язык словно одеревенел.

— Это похоже на какой-то заговор молчания! Даже самые верные приятели мужа избегают говорить со мной о Себастьяно. Они только разводят руками: мол, погибнуть в море — достойная смерть для венецианца. Но мне от этого не легче! Никто не может подтвердить факт его смерти. Все видели его живым и никто… погибшим! Если бы у Энрико Фоскари была хоть капля совести, он давно бы уже отправил один из своих кораблей на поиски лучшего друга и сам бы встал у руля. Или Джан Контарини… с его-то связями в торговом мире! Он должен был сам опросить всех, кто мог видеть «Святую Марию» в тот злополучный день, и, если надо, отправиться за Себастьяно, пусть даже в логово пиратов!

Рука, сжимавшая платочек, упала на колени. Полные слез глаза с надеждой смотрели на гостя.

— Всем им безразлична судьба Себастьяно Гримальди… как и мое горе. Иногда мне кажется, что они что-то знают, но намеренно умалчивают, оставляя меня наедине с моими догадками. О Мадонна, если бы вы знали, как я страдаю от этой неизвестности! Теперь вся моя надежда на вас. Говорите же, не мучьте меня своим молчанием!

В полном безмолвии Фьезоле рухнул к ногам несчастной женщины.

— Умоляю вас! — взмолилась Клаудиа, предчувствуя недоброе. — Я готова ко всему…

Наконец он поднял голову и сдавленным голосом произнес:

— Синьора, ваш Себастьяно мертв. И убил его… я.

К ее ногам со звоном упал длинный клинок с серебряной геральдической змейкой на рукоятке, принадлежавший ее мужу — князю Гримальди.

Загрузка...