Метод исследования экономического закона движения капитала в "Капитале" К. Маркса

§ 1. КОРЕННАЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ МЕТОДА МАРКСА МЕТОДУ ГЕГЕЛЯ

Разработка К. Марксом собственного метода исследования капиталистического способа производства и соответствующих ему отношений производства и обмена сопровождалась поисками и критической переработкой огромного материала по методологии, оставленного его историческими предшественниками, и в первую очередь материалистической переработкой идеалистической диалектики Гегеля.

«Мое отношение к диалектике Гегеля, — писал К. Маркс, — очень просто. Гегель — мой учитель, и болтовня умничающих эпигонов, полагающих, что они покончили с этим выдающимся мыслителем, мне просто смешна. Однако я позволил себе отнестись к моему учителю критически, снять с его диалектики покров мистицизма и тем самым существенно ее изменить и т. д., и т. д.». [10] Критикуя Ланге за пренебрежительное отношение к Гегелю и противопоставление метода исследования предмету, эмпирическому материалу, К. Маркс писал: «Ланге пренаивно говорит, что в эмпирическом материале я „двигаюсь на редкость свободно". Ему и в голову не приходит, что это „свободное

движение в материале" есть не что иное, как парафраз определенного метода изучения материала — именно диалектического метода». [11]

Гегель определял метод философии как «осознание формы внутреннего самодвижения ее содержания». [12] Это определение в значительной части разделялось и Марксом: «Не только результат исследования, но и ведущий к нему путь должен быть истинным. Исследование истины само должно быть истинно, истинное исследование — это развернутая истина, разъединенные звенья которой соединяются в конечном итоге. И разве способ исследования не должен изменяться вместе с предметом?». [13]

Таким образом, и по Гегелю, и по Марксу диалектический метод не есть нечто только внешнее по отношению к объекту и субъекту исследования, только один из способов, инструментов познания. Он — единство объективного (форма внутреннего самодвижения содержания) и субъективного (осознание этой формы).

Диалектический метод имманентен предмету исследования. Поэтому овладение методом означает познание предмета, и наоборот, познание предмета тождественно овладению методом. Метод изменяется вместе с предметом и его полное определение есть развернутый в систему предмет, развернутая истина. Метод и система образуют диалектическое тождество. Если ненаучна система — то ненаучен и метод, и наоборот.

Как единственно истинный путь исследования диалектический метод не существует наряду с другими, он является всеобщим, абсолютным. Это не значит, что диалектическая логика отвергает все другие методы или методеы других наук. «Она не отбрасывает в сторону эмпирического содержания последних, а признает его, пользуется им и делает его своим собственным содержанием: она также признает всеобщее в этих науках, законы, роды и т. д., но она вводит в эти категории другие категории и удерживает их. Различие, таким образом, состоит лишь в этом изменении категорий». [14] Таким образом, диалектическая логика, указывая на ограниченность частных, специальных методов, перерабатывает и усваивает их как содержание единого диалектического метода.

Вместе с тем овладение универсальным диалектическим методом как системой не освобождает от необходимости овладения специальными методами исследования специфического предмета.

Если применительно к политической экономии диалектический метод есть осознание формы внутреннего самодвижения способа производства, то овладение этим методом означает познание не только общих законов диалектики, но и экономического закона движения данного способа производства, системы его производственных отношений. Построение же системы экономических категорий и законов, адекватных этому способу производства, свидетельствует об овладении диалектическим методом исследования данного специфического предмета. Если кто–то утверждает, что он знает метод исследования социалистических производственных отношений, но не в состоянии представить научную систему экономических категории и законов социализма, то можно сразу сказать, что предлагаемый метод не истинен или что истинность его не доказана. Усвоение логики развития определенной системы производственных отношений, конечно, не означает усвоение диалектики системы производственных отношений вообще или другой определенной системы производственных отношений.

Всякая система предполагает свою основу, которая является в то же время основой метода. Если эта основа ненаучна, то не могут быть научны вырастающие из нее система, метод. «Существенное изменение» диалектики Гегеля Марксом как раз и заключалось прежде всего в радикальном изменении ее основы — основы диалектического метода.

Гегель — объективный идеалист. Он утверждал, что субстанцией мира является некая абсолютная идея, существовавшая до появления природы и человека. Абсолютная идея противоречива и деятельна. Ее деятельность заключается в самодвижении, которое есть процесс ее самопознания. Движение в стихии чистой мысли — это сфера логики, и абсолютная идея обнаруживает себя здесь в системе логических категорий, законов, понятий. В процессе своего самодвижения абсолютная идея переходит в свою противоположность — природу, а затем, отрицая природу, возвращается к себе как абсолютный дух. Движение абсолютной идеи в сфере абсолютного духа, так же как и в сфере логики, есть мышление, но не мышление вообще как движение чистой мысли, а мышление человеческое. Результатом этого процесса здесь является абсолютное знание идеей самой себя. Таким образом, диалектическое движение, по Гегелю, есть процесс саморазвертывания абсолютной идеи, принимающей различные образы, процесс движения мысли, процесс мышления. Вещи, реальный чувственный мир, человек и человеческое общество являются лишь отблеском, внешней формой абсолютной идеи. Вместе с тем нельзя утверждать, что гегелевская философия, логика, изгоняет вещи за свои пределы. Она изучает их, поскольку, по Гегелю, мышление и бытие тождественны. Поскольку процесс диалектического движения является процессом самопознания абсолютной идеи, постольку она является объектом, субъектом познания и их единством. Положение о тождестве мышления и бытия, субъекта и объекта, пронизывает всю философию Гегеля. Если субстанцию всех вещей образует абсолютная идея в ее логических формах (понятиях), то логическая формула движения представляется абсолютным методом, «который не только объясняет каждую вещь, но и включает в себя движение каждой вещи». [15]

«Мой диалектический метод, — подчеркивал К. Маркс, — по своей основе не только отличен от гегелевского, но является его прямой противоположностью. Для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург (творец, созидатель) действительного, которое составляет лишь его внешнее проявление. У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней». [16] Утверждение К. Марксом материалистической основы диалектики означало превращение ее в науку, а диалектического метода — в единственный подлинно научный метод. Положив в основу развития реальный объективный мир и определив идеи, сознание как отражение этого мира, материалистическая диалектика установила истинное соотношение объекта и субъекта познания.

Диалектический метод Маркса является отрицанием метода Гегеля. Но это отрицание диалектическое. Оно означает не просто отбрасывание, а сохранение и развитие всего того положительного, рационального, что имелось в отрицаемом. Это относится к разработанной Гегелем категориальной схеме диалектической логики. Рассмотрение некоторых категорий гегелевской системы позволяет лучше уяснить их значимость в становлении материалистической диалектики и коренную противоположность диалектического метода Маркса и Гегеля.

Поскольку диалектический метод есть процесс, его моментами являются: 1) начало, 2) собственно движение, 3) результат.

§ 2. ПРОБЛЕМА «НАЧАЛА» НАУКИ

Начало всякой науки, как известно, трудно. Особенно трудной, сложной является эта проблема в философии и логике. Древние скептики признавали ее вообще неразрешимой. Действительно, если каждая конечная наука есть звено в развивающемся по кругу (спирали) познании, то начало одной из них есть результат другой. В отличие от всех наук в философии начало признавалось только абсолютным. Оно поэтому является непосредственностью как таковой. Однако оно — начало результата. Следовательно, оно предполагается результатом, опосредуется им, выводится из него. Но коль скоро начало опосредуется, выводится, то оно не начало, а результат, а результат — не результат, а начало. Начало и результат взаимно предполагают и отрицают друг друга.

Как же решает эту проблему Гегель?

Прежде всего он отвергает абсолютную непосредственность и абсолютное опосредование, утверждая их единство как тождество противоположностей. В мире нет ничего, что не содержало бы в такой же степени непосредственность, в какой и опосредование. «Главное для науки, — писал он, — не столько то, что началом служит нечто исключительно непосредственное, а то, что вся наука в целом есть в самом себе круговорот, в котором первое становится также и последним, а последнее — также и первым». [17] В диалектическом движении по кругу (спирали) начало определяет себя как неразвитый результат, а результат — как развитое начало. Из этого, конечно, не следует, что определение начала не имеет значения и даже бессмысленно. Без начала нет системы, а без системы — науки.

Хотя начало не дано исключительно как непосредственность, оно может и должно быть взято как непосредственность. В противном случае оно не начало. Взятое таким образом, оно не выводится, не обосновывается, не доказывается. Выбор его поэтому представляется случайным, произвольным, а истинность проблематичной. Однако это представление исчезает, если иметь в виду, что «в философии движение вперед есть скорее возвращение назад и обоснование, только благодаря которому и делается вывод, что то, с чего начали, есть не просто принятое произвольно, а в самом деле есть отчасти истинное, отчасти первое истинное». [18] Начало не может быть доказано до тех пор, пока не создана вырастающая из него система, которую венчает результат, а система не может быть создана до определения начала. Начало обосновывается своим движением, своим развертыванием, достижением результата как своего развитого целого, как своей истины. Оно поэтому должно обладать импульсом к развертыванию, движению. Следовательно, абсолютное начало — не голая абстракция, а элементарная конкретность, которая, однако, еще не положена, которая в себе.

Категории «в себе» и «для себя» занимают важное место в диалектике Гегеля; ими часто пользовался Маркс. Отмечая это, В.

И. Ленин так интерпретирует категорию «в себе»: «…„в себе" = в потенции, еще не развито, еще не развернуто». [19] Так, зародыш человека есть человек в себе, но еще не для себя. Он становится таковым в процессе и результате своего развития. Рабочая сила как способность к труду является трудом в себе. Она становится для себя, т. е. трудом, в процессе своей реализации. Понятие «в себе» может быть началом системы, ее отдельных звеньев (сфер), категорий. Оно — начало диалектического движения, результатом которого является не только «в себе», но и «для себя».

Абсолютное начало является чем–то первичным, элементарным, не поддающимся анализу. Оно нечто исходное, основание всей науки. К нему сводится и из него выводится вся наука как система знаний. Начало определяет себя как основу сохраняющихся во всех производных от нее определениях, т. е. как всеобщность.

Итак, по Гегелю, начало является простым, первичным, исходным, основным, определяющим, абстрактно–всеобщим, обладающим импульсом к движению. Как бы предвидя обвинения в схоластике в адрес тех, кто занимается поисками клеточки целого, начала системы, он писал: «Если кто–то выведенный из терпения рассматриванием абстрактного начала скажет, что нужно начинать не с начала, а прямо с самой сути, то [мы на это ответим], что суть эта не что иное, как указанное пустое бытие, ибо, что такое суть, это должно выясниться именно только в ходе самой науки и не может предполагаться известным до нее». [20] Даже если предположить, что суть, или сущность, уже известна, исследование ее как процесса не снимает проблемы начала. Исследование сути тоже должно быть начато с чего–то, а именно с нее же самой, но в элементарной, исходной, абстрактно–всеобщей и т. д., и т. д. форме.

Как наука, гегелевская философская система «абсолютного идеализма» представлена в его «Энциклопедии философских наук» тремя частями: «Наукой логики», «Философией природы» и «Философией духа». [21] Началом этой системы является абсолютная идея в себе, результатом — познавшая себя абсолютная идея, идея не только в себе, но и для себя.

Каждая из частей системы имеет особенное начало, каждый элемент частей — единичное, и в то же время как части и элементы целого они не могут не иметь начала абсолютного, всеобщего, каковым является абсолютная идея, или понятие в себе. «Каждая часть философии есть философское целое, замкнутый в себе круг, но каждая из этих частей содержит философскую идею в ее особенной определенности или как особенный момент целого. Отдельный круг именно потому, что он есть в самом себе тотальность, прорывает границу своей определенности и служит основанием более обширной сферы; целое есть поэтому круг, состоящий из кругов, каждый из которых есть необходимый момент, так что их система составляет целостную идею, которая вместе с тем проявляется также в каждом из них в отдельности». [22]

В «Капитале» К. Маркс не рассматривает проблему всеобщего начала философской системы. Однако он сталкивается с проблемой начала политической экономии в широком смысле слова и начала политической экономии определенного способа производства.

Еще в своих ранних работах Маркс резко критиковал Гегеля за спекулятивный способ выведения реального из абстрактной идеи, абстрактного понятия и сведения специфического к чему–то неопределенному, способ, который не объяснял конкретного, растворяя его в общем. Так, политический строй, государственный организм выводились Гегелем из понятия «организм вообще», или «организм в себе». Из этого же понятия можно вывести и к нему свести, например, растения, животный организм. «Чем же, таким образом, — спрашивал Маркс, — отличается животный организм от политического? Из этого общего определения это отличие не вытекает. А объяснение, в котором нет указания на специфическое различие, не есть объяснение». [23]

Таким образом, К. Маркс указывает на весьма важную характеристику особенного начала. Будучи результатом одной системы и началом другой, ее предельной абстракцией, оно должно содержать в себе, в зародыше, специфику этой системы. К. Маркс решительно отвергал в качестве начала системы капиталистических производственных отношений абстрактное богатство, богатство вообще. Начало системы капиталистического способа производства должно быть результатом предшествующей системы и в то же время содержать в себе зародыш жизни и смерти капитализма.

В своем первом экономическом произведении — «Экономическо–философских рукописях 1844 г.» — К. Маркс исходной капиталистической категорией считал отчуждение, отчужденный труд. [24] Лишь в процессе длительных научных поисков, результатом которых явилось познание всей системы капиталистических производственных отношений, К. Маркс называет в качестве таковой товар как специфическую элементарную всеобщую форму капиталистического богатства.

Товар как начало системы экономических категорий капитализма является, конечно, абстракцией такой развитой формы капиталистического богатства, как капитал. В то же время он есть продукт исторического развития. Как начало, он обосновывается развертыванием всей системы капиталистических экономических категорий и законов, представленной в трех томах «Капитала», и в то же время это развертывание есть изображение движения не понятия, а действительного движения товара, капитала, капиталистического общества. «Сравните, — писал Ф. Энгельс К. Шмидту, — хотя бы у Маркса развитие от товара к капиталу с развитием у Гегеля от бытия к сущности, и у Вас будет прекрасная параллель: с одной стороны, конкретное развитие, как оно происходит в действительности, и, с другой стороны, абстрактная конструкция, в которой в высшей степени гениальные мысли и местами очень важные переходы, как, например, качества в количество и обратно, перерабатываются в кажущееся саморазвитие одного понятия из другого». [25]

Начало чего–либо должно быть одним. Несмотря на провозглашенное мистическое тождество субъекта и объекта, мышления и бытия, Гегелю не удалось преодолеть дуализма. Наряду с вещью как материализацией идеи, ее предметным бытием, существует ее душа как нечто идеальное. По Марксу же, сущность вещи столь же материальна, предметна, сколь и сама вещь. Вместе с тем рациональность гегелевского положения о тождестве мышления и бытия Маркс видел в попытке ликвидации разрыва между логическими формами и реальными вещами.

§ 3. СУЩНОСТЬ ПРОЦЕССА ПОЗНАНИЯ И ЕГО ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ

По Гегелю, философия как целое, как всеобъемлющая система, как большой круг не имеет начала в том смысле, в каком имеют его другие науки или ее части. Она начинает с субъективной предпосылки, что ее предметом является мышление, что она как наука является мышлением о мышлении. Это субъективная точка зрения, которая является поэтому непосредственной. Она есть предельно абстрактное отношение предельно абстрактного субъекта к предельно абстрактному объекту, или различение абстрактной идеи в самой себе себя как объекта и себя как субъекта. Философия как наука начинается, таким образом, с дифференциации абсолютной идеи. Отчуждая и противопоставляя себя как объект себе же как субъекту, абсолютная идея вступает в определенные отношения сама с собой, определяет себя. Этими первичными, начальными, исходными отношениями являются чувства, ощущения, созерцание. Отчуждая и противопоставляя себя объекту, вступая в определенные отношения с внешними предметами, событиями, фактами, субъект сознает их. Движение сознания есть сложный процесс развития субъекта и объекта, их взаимополагания и отрицания, их взаимодействия. Этот процесс различает внутри себя следующие три ступени: 1) предметное сознание, 2) самосознание, 3) разум. Движение сознания на третьей ступени венчается абсолютным знанием.

Сознание как определенное соотношение субъекта с объектом бывает теоретическим и практическим. Первое — пассивно. Оно рассматривает данный нам внешний предмет таким, какой он есть, и превращает его в некоторое представление. Практическое знание активно, деятельно. Оно начинает с внутреннего определения, которое называется решением, а затем реализует его. Внутреннее определение превращается во внешнее. Этот процесс Гегель называл практической деятельностью, практикой, которая осуществляется посредством труда.

Данное положение было существенно конкретизировано и развито К. Марксом.

Критикуя А. Вагнера и его «Учебник политической экономии», Маркс указывал, что у него отношение человека к природе с самого начала рассматривается не как практическое, т. е. основанное на действии, а как теоретическое. Однако люди никоим образом не начинают с теоретического отношения к предметам внешнего мира. Они начинают с того, что при помощи действия овладевают предметами и таким образом удовлетворяют свои потребности. Следовательно, отношение человека к природе с самого начала выступает как процесс добывания жизненных средств, как процесс производства. Из непрерывно повторяющегося производства, т. е. из опыта производственной деятельности, люди черпают определения предметов внешнего мира и самих себя. [26]

Гегель был одним из первых, кто показал, что через труд человек не только изменяет объект, но и изменяется сам, становится собственно человеком. В процессе труда он субъективирует объект и объективирует, отчуждает себя.

Это положение Гегеля было высоко оценено К. Марксом в его «Тезисах о Фейербахе». [27] Еще раньше, в «Экономическофилософских рукописях 1844 г.», он писал: «Величие гегелевской „Феноменологии" и ее конечного результата — диалектики отрицательности как движущего и порождающего принципа — заключается, следовательно, в том, что Гегель рассматривает самопорождение человека как процесс, рассматривает опредмечивание как распредмечивание, как самоотчуждение и снятие этого самоотчуждения, в том, что он, стало быть, ухватывает сущность труда и понимает предметного человека, истинного, потому что действительного, человека как результат его собственного труда». [28]

Отмечая, что в понимании труда Гегель стоял на уровне современной ему политической экономии, Маркс в то же время подчеркивал, что «Гегель знает и признает только один вид труда, именно абстрактно–духовный труд. Таким образом, Гегель признает за сущность труда то, что вообще образует сущность философии, а именно–самоотчуждение знающего себя человека, или мыслящую себя самоотчужденную науку…». [29] Маркс отмечал также односторонность Гегеля, видевшего в труде лишь положительную сторону.

Исторически исходным пунктом философии является опыт, непосредственное сознание. Однако ее стихия, ее сфера — это чистая мысль, как мышление о мышлении. Система чистых определений мышления образует науку логики. Она имеет дело не с созерцаниями и даже не с абстрактными чувственными представлениями, как, например, геометрия, а с чистыми абстракциями. По отношению к ней другие философские науки — философия природы и философия духа — являются как бы прикладной логикой. Здесь логические формы познаются не в чистом виде, а в образах природы и духа, которые суть только особенный способ выражения форм чистого мышления.

Поскольку движение абсолютной идеи есть в то же время процесс ее самопознания, постольку основные этапы ее развития являются в то же время основными этапами процесса познания. Это движение рассматривается Гегелем в его «Науке логики». Последняя включает в себя логику бытия с такими разделами, как качество, количество, мера; логику сущности — сущность, как рефлексия в самой себе, явление, действительность; логику понятия — субъективность, объективность, идея. Учение о непосредственном бытие и сущности образует объективную логику, учение о понятии — субъективную.

Логическое как мышление о мышлении имеет, по Гегелю, три стороны: 1) абстрактную, или рассудочную, 2) диалектическую, или отрицательно–разумную, 3) спекулятивную, или положительно–разумную. Данные три стороны не составляют трех частей логики, а суть моменты всякого логического, всякого понятия, или всякого истинного вообще.

Рассудочное мышление, или рассудок, есть способность мысленно определять вообще и фиксировать что–то в мысленных определениях. Исследование предмета на этом уровне предполагает разложение его на части, признаки, срезы и т. д. (анализ). Определение предмета как обратный процесс представляет собой перечисление признаков, внешнее механическое соединение частей (синтез). И в первом, и во втором случае отдельные определения и их соединение не в органическую систему, а в механический агрегат суть абстракции конкретного предмета, односторонние определения. Рассудочное мышление имеет, таким образом, дело с абстракциями как застывшим процессом, как с чем–то неподвижным, ограниченным, обособленным, признающимся самостоятельно существующим. Эти пустые, голые абстракции — предмет и материал обычной, или формальной, логики.

Односторонность и ограниченность рассудочного мышления преодолевается разумным мышлением, разумом. Последний есть единство знания о предмете и о себе, т. е. единство сознания и самосознания, объективного и субъективного. Разум называется негативным, диалектическим, так как он показывает переход всякого определения рассудка в свою противоположность. Это диалектическое проявляется либо тогда, когда относительно предмета высказываются два противоположных суждения, либо тогда, когда показывается, что какое–либо рассудочное определение отрицает, упраздняет себя внутри себя. Примером диалектического, или отрицательно–разумного, мышления является утверждение, что капитал не может возникнуть из обращения и также не может возникнуть вне обращения. Он должен возникнуть в обращении и в то же время вне обращения. Таким образом, на уровне диалектического, или отрицательно–разумного, мышления определения обнаруживают в самих себе отрицание себя, т. е. отрицания себя как пустой абстракции, как простого положительного тождества, результатом чего является имманентный переход одного определения в другое, их подвижность, гибкость, текучесть.

Спекулятивное, или положительно–разумное, мышление отрицает отрицание предыдущих определений, восстанавливая тождество. Но это уже не простое, формальное, абстрактное тождество, а конкретное как единство различенных определений. В качестве синонима спекулятивного мышления Гегель употребляет понятие «мистика». При этом под мистикой понимается, конечно, не суеверие и обман, а все разумное, т. е. все то, что «выходит за пределы рассудка, а отнюдь не то, что оно должно рассматриваться вообще как недоступное мышлению и непостижимое». [30]

Ф. Энгельс писал, что гегелевское различие рассудка и разума, согласно которому только диалектическое мышление разумно, имеет известный смысл, поскольку последнее возможно только для человека, да и то лишь сравнительно высокой ступени развития. [31] В отличие от рассудочного, диалектическое, разумное мышление имеет дело не с предметами как только застывшим процессом, но и с собственно процессом. «Диалектическая логика, в противоположность старой, чисто формальной логике, не довольствуется тем, чтобы перечислить и без всякой связи поставить рядом друг возле друга формы движения мышления, т. е. различные формы суждений и умозаключений. Она, наоборот, выводит эти формы одну из другой, устанавливает между ними отношение субординации, а не координации, она развивает более высокие формы из нижестоящих». [32] Исследовать и определить предмет на уровне диалектической логики — значит вывести, опосредовать, доказать его необходимость, найти его место в системе.

Вместе с тем диалектическая логика признает право и заслугу чисто рассудочного мышления в теоретической и практической областях, так как никакая прочность и определенность невозможны без помощи рассудка. В природе, в предметном и духовном мире различное фиксируется и воспроизводится в этом различии. Сам процесс познания начинается с того, что наличные предметы постигаются в их определенных различиях, которые фиксируются. Рассудок, по Гегелю, есть вообще существенный момент образования. [33] Таким образом, рассудочное мышление, формальная логика является необходимой ступенью познания и моментом логики диалектической.

Вообще, говоря о различии формальной и диалектической логики, следует иметь в виду также различия между формальной логикой как таковой и ею же как моментом логики диалектической.

Термин «момент» позаимствован Гегелем из механики. Здесь вес и расстояние от некоторой точки в рычаге называются механическими моментами из–за тождественности оказываемого ими действия при всем их внешнем различии. Расстояние и вес как таковые и как моменты рычага далеко не одно и то же. Как моменты, они теряют самостоятельность, переходя друг в друга. В рычаге расстояние может заменить массу, и наоборот.

В качестве примера можно привести различное соотношение категорий анализа и синтеза в формальной и диалектической логике. В формальной логике, в конечных науках анализ предшествует синтезу. Сначала целое надо разложить, изучить отдельные его части и признаки, а затем проделать обратный путь — собрать разобранное в целое. В диалектике же движение вперед есть в то же время возвращение назад, и наоборот. Синтез здесь является в то же время и в том же отношении и анализом. «Путь, или метод абсолютного знания, — подчеркивал Гегель, — является столь же аналитическим, сколь и синтетическим. Развертывание того, что содержится в понятии, анализ, представляет собой обнаружение различных определений, которые содержатся в понятии, но как таковые не даны непосредственно, и, следовательно, являются одновременно синтетическими. Выражение понятия в его реальных определениях вытекает здесь из самого понятия, и то, что в обычном познании образует доказательство, является здесь возвращением перешедших в различие моментов понятия к единству». [34]

В формальной и диалектической логике различны не только последовательность, соотношение анализа и синтеза, но и их содержание. В первой — они самостоятельны, во второй — лишь моменты. В развитом диалектическом методе анализ и синтез теряют свою самостоятельность, низводятся до моментов, переходят и исчезают друг в друге. С одной стороны, анализ — уже не анализ, но еще и не синтез, он — исчезающий анализ. С другой стороны, синтез — уже не синтез, но еще и не анализ. Он — анализ, существующий в своем исчезновении.

Это очень важное положение диалектического метода также получило материалистическое обоснование, развитие и применение в «Капитале» К. Маркса. Действительно, для того чтобы обнаружить товар как начало экономических категорий капитализма, следовало разложить такие общие понятия, как капиталистическое государство, население, на различные определения (классы, капитал, наемный труд, деньги и т. д.). Данное разложение есть анализ. Но этот анализ есть в то же самое время обнаружение в товаре в зародыше всех этих определений, всех противоречий капиталистического способа производства, т. е. синтез. Обратное движение от товара есть выведение из него конкретных определений (анализ) и в то же время синтезирование капиталистического способа производства как богатой совокупности, с многочисленными определениями и отношениями.

Производство, распределение, обмен и потребление, взятые самостоятельно и как моменты процесса воспроизводства, далеко не одно и то же. В последнем случае они переходят и исчезают друг в друге. Примером существующего в своем исчезновении являются в высшей математике бесконечно малые величины. Как таковые они определены не до своего исчезновения, так как в этом случае они были бы конечными величинами, и не после своего исчезновения, так как в данном случае они ничто.

Единство исчезающих друг в друге моментов как нечто третье по отношению к ним есть становление. Становлением является само начало философии. Оно становится, поскольку ставшее есть уже не начало, а результат. Начало существует как непосредственно исчезающее в своей противоположности, в результате. Стороны становления существуют как исчезание. Но само становление имеется лишь благодаря разности сторон. Их исчезание есть исчезание разности, исчезание исчезания и, следовательно, исчезание самого становления, его снятие.

Снятие и снятое — важнейшие понятия диалектической логики, диалектического метода. Снятие означает отрицание, удержание и возвышение в одно и то же время в одном и том же отношении. Рассудочное мышление понимает отрицание как превращение отрицаемого в ничто. Диалектическая логика рассматривает отрицание чего–либо как его переход в свое иное, в свое отрицательное. В этом отрицательном отрицаемое сохраняется и удерживается. «Удержать положительное в его отрицательном, содержание предпосылки — в ее результате, это — самое важное в основанном на разуме познании…». [35]

Начало, взятое только как непосредственность, отрицает себя как опосредованное, и это отрицание является его определением. Отрицая опосредование, оно опосредуется этим отрицанием и, следовательно, определяет себя иным по отношению к себе. Начало как только всеобщее отрицает в себе особенное, и это отрицание также является его определением себя иным по отношению к себе. В отличие от конечного знания (формальной логики) определения здесь не присоединяются к началу внешним образом, а находятся в нем в себе и полагаются, развиваются им самим. «Этот столь же синтетический, сколь и аналитический момент суждения, в силу которого первоначальное всеобщее определяет себя из самого себя как иное по отношению к себе, — писал Гегель, — должен быть назван диалектическим». [36]

Определение себя иным по отношению к себе — это первое отрицание. Однако отрицательное определение есть не только опосредованное, но и опосредующее. Оно иное не чего–то такого, к чему оно безразлично, а такого, с которым оно соотносится как с моментом. Оно иное, иным которого является, т. е. иное иного. Таким образом, это определение содержит в самом себе свое собственное иное и является тем самым противоречием.

§ 4. ДИАЛЕКТИЧЕСКОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ

Категория «противоречие» является центральной категорией гегелевской и марксистской диалектики.

«…Противоречие, — писал Гегель, — не следует считать просто какой–то ненормальностью, встречающейся лишь кое–где: оно есть отрицательное в своем существенном определении, принцип всякого самодвижения, состоящего не более как в изображении противоречия. Само внешнее чувственное движение есть непосредственное наличное бытие противоречия». [37] Таким образом, то, что противоречие есть, обнаруживается уже чувственно, внешне, в движении, в котором в каждый данный момент нечто находится здесь и не здесь.

Непосредственное противоречие выступает и в таких определениях отношения, как верх и низ, правое и левое и т. д. Каждое из этих определений имеется лишь во внешнем отношении с другим. На этом уровне противоречие еще не является чисто диалектическим и характеризуется как утверждение об одном и том же взаимоотрицающих определений.

Однако представление, воспринимая противоречие непосредственно, не доходит до осознания его. Взаимоотрицающие определения сопоставляются лишь внешним образом. «Внешняя рефлексия сопоставляет эти два определения внешним образом и имеет в виду лишь их, а не [их] переход, который составляет суть и содержит противоречие». [38] Указать на стороны противоречия и охарактеризовать их — значит сделать еще очень мало для раскрытия противоречия. Обнаруженное как непосредственное, противоречие должно быть выведено, опосредовано, осознано как процесс. Это, собственно, и есть осознание диалектического метода в другом его определении.

Гегель решительно выступал не только против утверждения, что противоречие нельзя воспринять чувственно, но и против того, что его нельзя мыслить. Он показал ограниченность, неистинность таких законов формальной логики, как законы тождества, непротиворечивости, исключенного третьего и достаточного основания.

Диалектическая логика отрицает рассудочное, абстрактное, пустое тождество. Тождество всегда есть единство с чем–то различенным в самом себе, т. е. различение в самом себе и отрицание этой различенности. Оно тем самым есть абсолютное нетождество. Но, как подчеркивал Гегель, нетождество абсолютно, поскольку в себе оно соотносится только с собой и не содержит ничего из своего иного. Следовательно, оно абсолютное тождество с собой. Таким образом, в тождестве обнаруживается соотносящееся с собой различие как отрицание, как отличие себя от самого себя. Различие в тождестве распадается на разность, моментами которой являются соотносящиеся внешним образом тождество и само различие, одинаковость и неодинаковость. Разность развивается в противоположность, стороны которой начинают соотноситься друг с другом как иное друг друга, т. е. внутренне. Каждая из сторон развивается до противоположности и тем самым отрицает себя в самой себе. Противоположность переходит в отрицание отрицания, в противоречие, которое разрешается в основание. Последнее есть снятое противоречие или обогатившееся новыми определениями и возвратившееся в себя тождество.

Именно так рассматривал движение скрытого в товаре противоречия К. Маркс: «Тот простой факт, что товар имеет двоякое существование, как определенный продукт, который в своей натуральной форме существования идеально содержит (в скрытом виде содержит) свою меновую стоимость, и как проявившаяся меновая стоимость (деньги), которая, в свою очередь, утратила всякую связь с натуральной формой существования продукта, — это двоякое неодинаковое существование должно развиться дальше в различие, различие в противоположность и … противоречие». [39]

Положение о противоречии как основе и сущности диалектического движения определяет содержание марксистской диалектики. Однако понимание Марксом противоречий и их разрешения существенно отличалось от гегелевского. У Гегеля противоречия явлений и процессов выступают как проявление противоречий опосредующей самое себя абсолютной идеи, чистого разума, чистой мысли. Маркс критикует Гегеля за то, что он выдает за действительные противоположности абстрактные моменты умозаключения, за то, что борьба противоположностей выступает у него лишь как борьба идей, результатом которой является их опосредование друг другом, примирение через снятие в новом тождестве.

Главную ошибку Гегеля он видит в том, что тот противоречие явления понимал как единство в сущности, в идее, тогда как его сущностью является существенное противоречие. [40] Рассматривая последние, К. Маркс выделил два рода различий (противоположностей): различия существования и различия между сущностями. Первые существуют в пределах одной сущности, делая ее сущностью дифференцированной. Они есть не что иное, как различенное определение сущности. В качестве примера таких различий К. Маркс приводит Северный и Южный полюсы, сущность которых тождественна, поскольку оба они являются полюсами. Вторые различия есть непримиримые крайности.

Положение их неодинаково. Одна имеет значение истинной действительности и берет верх над другой в процессе бескомпромиссной борьбы. [41] Так, в пределах антагонизма между имущим классом и классом пролетариата «частный собственник представляет собой консервативную сторону, пролетарий — разрушительную. От первого исходит действие, направленное на сохранение антагонизма, от второго — действие, направленное на его уничтожение». [42] Уничтожив этот антагонизм, пролетариат уничтожает частную собственность и себя как обусловленную этой собственностью противоположность.

Идеалистическая система, идеалистическая диалектика Гегеля, тезис об опосредовании и примирении противоречий объективно открывали широкие возможности для оправдания действительности и отказа от революционной практики. К. Маркс подверг беспощадной критике как объективную основу этих утверждений, так и попытки извращений сущности диалектического метода. Он подчеркивал, что основой и сущностью действительного движения являются действительные противоречия. Разрешение этих противоречий предполагает не примирение противоположностей, а обострение их борьбы. В социальной области разрешение антагонизмов предполагает не только борьбу идей, но и революционную практику. «Для уничтожения идеи частной собственности вполне достаточно идеи коммунизма. Для уничтожения же частной собственности в реальной действительности требуется действительное коммунистическое действие». [43]

Противоречие, как и любая другая категория, любой предмет и его определение в своем движении, проходит три ступени. В начале оно выступает целым как непосредственное тождество (тезис), затем это тождество, различенное внутри себя, распадается на взаимозависимые, но еще лишь внешним образом соотносящиеся стороны (антитезис). Далее это внешнее соотношение развертывается во внутреннее диалектическое единство противоположностей, целое как снятое противоречие (синтез). Оно снимается, успокаивается в новом тождестве как результате своего трехступенчатого движения. Но этот результат содержит снятое противоречие в себе и тем самым содержит в себе зародыш своего разложения, своего самодвижения. Будучи результатом одного этапа движения, снятое противоречие является в то же время началом нового этапа. Всякий новый этап является опровержением истинности результата, полученного на предыдущем этапе.

Трехступенчатость движения саморазвертывания определений является важным принципом гегелевского метода. Как уже говорилось, вся его философская система состоит из трех частей: «Науки логики», «Философии природы», «Философии духа». «Наука логики» включает в себя учение о бытии, учение о сущности, учение о понятии. В учении о бытии выделяются три раздела: качество, количество, мера; в разделе качество — три главы: бытие, наличное бытие, для–себя–бытие и т. д. и т. д.

К. Маркс высмеивал гегелевское триадическое «кувыркание» соотносящегося с собой чистого разума, но он не отрицал содержательности и значимости трехступенчатости в познании объективной действительности. [44] Недобросовестные критики обвиняли К. Маркса в догматическом использовании триадической гегелевской формулы, в насильственном втискивании в нее экономической действительности.

Несостоятельность этой критики и истоки ее несостоятельности были определены еще Ф. Энгельсом, В. И. Лениным, Г. В. Плехановым. [45] Не втискивание действительности в априорные формулы, а открытие и раскрытие объективных законов капитализма — вот что определяет содержание «Капитала». И если исследование этих законов подтверждает один из рациональных принципов материалистической диалектики, то это — свидетельство ее жизненности.

§ 5. АБСТРАКТНОЕ И КОНКРЕТНОЕ

Познание движется от простых определений к сложным, от абстрактного к конкретному. «Это движение вперед определяет себя прежде всего таким образом, что оно начинает с простых определенностей и что следующие за ними определенности становятся все богаче и конкретнее. Ибо результат содержит свое начало, и движение этого начала обогатило его новой определенностью … На каждой ступени дальнейшего определения всеобщее возвышает всю массу своего предыдущего содержания и не только ничего не теряет от своего диалектического движения вперед, не только ничего не оставляет позади себя, но несет с собой все приобретенное и обогащается и сгущается внутри себя». [46]

Принцип движения и восхождения при развертывании логической системы от абстрактного к конкретному впервые в философии был выдвинут и реализован Гегелем. На первый взгляд он противоречит действительному движению познания от чувственно воспринимаемого конкретного предмета к всеобщим абстрактным определениям. Однако это не так. К. Маркс высоко оценил данный принцип гегелевской диалектики и, освободив его от идеалистических извращений, блестяще использовал при исследовании движения капиталистических производственных отношений и разработке системы экономических категорий и законов капитализма.

Вместе с тем он решительно выступил против гегелевского понимания чувственно–конкретного, реального как порождения идеального. Он подчеркивал, что «метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его как духовно конкретное. Однако это ни в коем случае не есть процесс возникновения самого конкретного». [47]

По Гегелю, конкретным является предмет во всей полноте его чувственных и мысленных определений. Опускание этих определений он называет абстрагированием, результатом которого является менее определенный, или абстрактный, предмет. [48] Таким образом, достаточно опустить одно из образующих полноту определений предмета, как он из конкретного превращается в абстрактный. Когда же мы абстрагируемся от всех определений чувств и мыслей о предмете, то остается что–то совершенно пустое, формальная мысль, или голая абстракция. Гегель подчеркивал, что «философии вообще совершенно нечего делать с голыми абстракциями или формальными мыслями, она занимается лишь конкретными мыслями». [49]

Итак, следует различать абстракции формальной и диалектической логики. Среди последних можно выделить следующие.

Во–первых, абстракции как нечто определенное, нечто конкретное, но в себе, т. е. соотносящееся только с собой. Такими абстракциями являются, например, бытие в себе, сущность как таковая, созерцание и мышление вообще (абстрактное мышление).

Во–вторых, абстракции как одностороннее определение предмета, независимо от того, получены ли эти определения опусканием всех других или сведением, растворением их в одном. Выделение какого–либо свойства, какой–либо стороны предмета превращает в абстракцию не только эту сторону, но и сам предмет, лишенный полноты своих определений.

В-третьих, абстракции как нечто менее определенное по отношению к более определенному. Так, становление есть первое конкретное определение, первая конкретная мысль. Его результатом является ставшее, т. е. наличное бытие. В этом отношении первое — абстрактно, второе — конкретно. В свою очередь, наличное бытие становится определенным бытием, нечто. По отношению к нечто оно абстрактно и т. д.

Таким образом, граница между конкретным и абстрактным подвижна. Предмет в одном отношении может быть определен конкретным, в другом — абстрактным.

В самом конкретном как полноте определений чувств а мыслей Гегель выделяет объективное, чувственно–конкретное, и субъективное, мысленно–конкретное. Истинно конкретное является, следовательно, единством чувственно–конкретного и мысленно–конкретного. Последние как таковые суть абстракции. Как моменты единого, они — противоположности, взаимопроникающие, полагающие и отрицающие друг друга. Диалектика конкретного, данного в чувствах, и конкретного, данного в мыслях, такая же, как и рассмотренная выше диалектика анализа и синтеза.

Материалистически определяя содержание абстрактного и конкретного, К. Маркс в целом не отрицал научной и практической значимости тех выводов относительно их движения и соотношения, к которым пришел Гегель. По Марксу, абстракция — это прежде всего отражение в форме мысли того содержания, которое уже заключается в объективно существующих вещах. [50] Степень полноты этого отражения может быть разной.

К. Маркс широко использовал в своих исследованиях абстракции «соотносящегося только с собой», «простого», «в себе». Таковы «производство вообще», «простой капитал», «деньги как капитал в себе», «кризис в возможности» и др. [51] Абстракциями Маркс считал одностороннее определение конкретного и относительно бедные определениями ступени познания объективной действительности. [52]

Говоря о конкретном, К. Маркс различает конкретное как реально существующее, данное в представлении, и конкретное как продукт мышления: «Конкретное потому конкретно, что оно есть синтез многих определений, следовательно, единство многообразного. В мышлении оно поэтому выступает как процесс синтеза, как результат, а не как исходный пункт, хотя оно представляет собой действительный исходный пункт и, вследствие этого, также исходный пункт созерцания и представления». [53]

Истинно конкретное и по Марксу есть познанное посредством чувств, созерцания, представления, мыслей, понятий и преобразованное в результате практики, практической деятельности объективное. Таким образом, у К. Маркса истинно конкретное есть единство объективно существующей реальности и реализованного в результате практической деятельности общества знания о ней. Диалектическое, а не только формально–логическое понимание абстрактного и конкретного вполне согласуется с положением К. Маркса о познании как движении от хаотического представления о целом к целому как богатой совокупности, с многочисленными определениями и отношениями.

Действительно, сказать, что познание начинается с чувственноконкретного, все равно, что сказать — оно начинается с абстракции действительно конкретного. Заявить, что оно движется затем к абстрактному мышлению, все равно, что сказать — оно движется к мысленно–конкретному как моменту действительно–конкретного, т. е. это движение от одного конкретного в себе к другому как моментам единого. Движение это в целом может быть представлено в следующем виде: объективно существующее конкретное как конкретное в себе (абстракция, хаотическое представление о целом) — раздвоение единого на чувственно–конкретное (одностороннее определение, абстракция) и мысленно–конкретное (то же самое) — единство первого и второго моментов как результат теоретического и практического знания, практической деятельности (истинно конкретное, целое в полноте своих чувственных и мысленных определений). Это как раз то диалектическое «раскрытие абстрактных противоположностей во всей их несостоятельности, причем как только собираешься удержать лишь одну сторону, так она незаметно превращается в другую и т. д.». [54]

Чувственно воспринимаемое как первое определение конкретного всегда беднее последующих определений. Непосредственное чувственное сознание, поскольку оно так же и мыслит, всегда начинает с самых простых абстракций. Другого пути, другого способа познания целого во всем богатстве его определений нет.

На наш взгляд, глубоко заблуждаются те авторы, которые считают, что движение от абстрактного к конкретному — это движение от сущности к явлению и что именно такое восхождение имеет место в «Капитале» К. Маркса. [55] Сущность не лежит на поверхности, она опосредована бытием, является его истиной и, следовательно, конкретна. С сущности непосредственно нельзя начать восхождение, поскольку до нее еще надо добраться.

Итак, диалектическое развитие есть движение от абстрактновсеобщего к конкретно–всеобщему. Это трехфазное движение: бытие — сущность — понятие. Понятие такого движения находит выражение в понятии бытия, понятии сущности и понятии понятия.

Под понятием в формальной логике имеется в виду простая форма мышления, или абстрактное, общее представление, полученное рассудком из наглядных представлений.

В идеалистической диалектической логике Гегеля «понятие следует рассматривать как форму, но как бесконечную, творческую форму, которая заключает в самой себе всю полноту всякого содержания и служит вместе с тем его источником. Можно также называть понятие абстрактным, если под конкретным понимать лишь чувственное конкретное и вообще непосредственно воспринимаемое; понятие как таковое нельзя ощупать руками, и мы должны вообще оставить в стороне слух и зрение, когда дело идет о понятии». [56] Если обратиться к «Капиталу», то понятию здесь соответствует экономическая форма, при анализе которой «нельзя пользоваться ни микроскопом, ни химическими реактивами. То и другое должна заменить сила абстракции». [57] Восприятию, представлению всегда соответствует чувственно–конкретное, идеальными образами которого они являются. Понятие же, как правило, не имеет такого прообраза. Существует реальный, конкретный товар, но нет чувственного аналога понятию товара или капитала вообще.

Понять предмет означает осознать его понятие. Узнать, что такое понятие в диалектической логике или что такое капитал как понятие, значит проследить их движение от абстрактно–всеобщего до конкретновсеобщего.

В соответствии с трехфазным движением Гегель различает понятия в сфере бытия, которые он называет категориями, в сфере сущности, которые есть определения рефлексии, и в сфере понятия — собственно понятия. Категории как определения бытия просты, они являются «понятиями в себе». Определения сущности — сложнее, конкретнее. Они представляют собой «положенное понятие». Понятие же в сфере понятия как единства бытия и сущности является их истиною. Здесь оно находится в своей сфере, оно истинное понятие, «всебе–для–себя понятие». Таким образом, в диалектической логике Гегеля, в отличие от логики формальной, понятие содержательней категории.

Конечно, вопрос о терминах — не главный в науке. Можно все определения мысли называть категориями, однако нельзя не видеть различий в характере определений и их движения в различных сферах. В сфере бытия движение есть становление, переход в другое. Определения здесь как таковые есть непосредственное соотношение с иным вообще. Одно нечто соотносится с другим нечто и переходит в другое, качественно отличное от него нечто. В сфере сущности движение есть ее соотношение с самой собой как со своим отрицанием внутри самой себя. В процессе этого движения, которое является процессом ее определения, сущность не переходит в другое, а соотносится сама с собой как менее глубокая с более глубокой, как сущность первого порядка с сущностью второго, третьего и т. д. Порядка. Движение в сфере понятия есть развитие, а определенности этой сферы — отличие единичного, особенного и общего. Движение в сфере бытия, конечно, тоже является развитием, но оно — лишь развитие в себе. В сфере сущности оно есть в себе и для иного. И только в сфере понятия оно — «движение в-себе — для–себя», т. е. собственно развитие. «Переход в другое, — писал Гегель, — есть диалектический процесс в сфере бытия, а видимость в другом есть диалектический процесс в сфере сущности. Движение понятия есть, напротив, развитие, посредством которого полагается лишь то, что уже имеется в себе». [58]

В качестве примера такого диалектического процесса Гегель приводит развитие растения из своего зародыша — зерна. Примером такого процесса в «Капитале» является исследованное К. Марксом развитие форм стоимости. «Простая, или единичная, относительная форма стоимости товара делает другой товар единичным эквивалентом. Развернутая форма относительной стоимости, — это выражение стоимости товара во всех других товарах, — придает последним форму разнообразных особенных эквивалентов. Наконец, один особенный вид товара получает форму всеобщего эквивалента, потому что все другие товары делают его материалом для своей единой всеобщей формы стоимости». [59]

Всеобщность, особенность и единичность суть моменты субъективного понятия. Они содержат в себе друг друга и не могут быть обособлены. Взятые абстрактно, они перестают быть всеобщностью, особенностью и единичностью.

Известно, что К. Маркс отличал способ исследования от способа изложения, хотя и считал это отличие формальным. Нельзя, однако, согласиться с М. М. Розенталем, который считает эти отличия существенными. Он утверждает, что у К. Маркса исследование представляет движение мысли от конкретного к абстрактному и от абстрактного снова к конкретному, познанному уже на новой, высшей основе. Что же касается изложения системы в «Капитале», то здесь преобладает движение от абстрактного к конкретному. [60] За пределами «Капитала» остались, таким образом, движение от чувственно–конкретного реального предмета, выведение товара как абстракции капиталистического способа производства, как начала системы экономических категорий и законов капитализма.

С утверждением М. М. Розенталя нельзя согласиться потому, что оно, во–первых, противоречит самому понятию диалектического метода вообще, во–вторых, не соответствует самому содержанию «Капитала» и, в-третьих, находится в несоответствии с заявлениями самого К. Маркса, который подчеркивал, что в своем исследовании он отправляется не от абстракций, а от реальных непосредственно данных фактов капиталистической действительности.

В диалектическом движении не может быть восхождения от абстрактного к конкретному, которое в то же время не было бы возвращением конкретного к самому себе. Содержание «Капитала» было бы значительно обеднено, если бы оно было подчинено только задаче изложения готового материала. В «Капитале» представлен и метод исследования движения капитализма, и само это движение, и метод изложения в их диалектическом единстве.

Формальное отличие способа изложения от метода исследования заключается, в частности, в том, что здесь опускается многообразное, несущественное, случайное, с которым встречается исследователь целого как непосредственно данного, что само изложение в силу неприспособленности форм предложений, суждений, формальнологических доказательств для выражения диалектического процесса является в определенной степени его огрублением.

Восхождение от чувственно–конкретного к истинно–конкретному, которое есть в то же время восхождение от абстрактного к конкретному, нельзя представлять упрощенно. В большинстве случаев исследователь располагает определенным результатом как суммой знаний, полученных его предшественниками. Ему нет необходимости начинать каждый раз с нуля. В развитой системе наук, как об этом уже говорилось, результат одной есть начало другой. Наука логики, например, по Гегелю, имеет дело с чистым знанием как результатом развития, предшествовавшего логическому. Наука логики поэтому может и должна начать с этого чистого знания, не опускаясь до знания непосредственного вообще, хотя Гегель никогда не отрицал, что познание вообще начинается с непосредственного знания. [61]

§ 6. ИСТОРИЧЕСКОЕ И ЛОГИЧЕСКОЕ

Большой заслугой Гегеля в разработке диалектического метода является исследование им проблемы соотношения исторического и логического. Впрочем, для него, исходившего из тождества мышления и бытия, здесь никакой проблемы нет. Действительно, логическое у Гегеля — это абсолютная идея, осуществляющая свое движение в стихии чистой мысли. Выходя за пределы этой стихии, абсолют превращается в природу, которая не имеет истории, не развивается во времени, а только в пространстве. В своем дальнейшем движении, отрицая себя как природу, т. е. отрицая первое отрицание, абсолютная идея возвращается в сферу чистой мысли как абсолютный дух, который приходит к самопознанию. Реальная история человечества, история развития мысли, познания, есть, таким образом, отблеск развивающегося абсолютного духа, как возвращающейся к себе абсолютной идеи. Историческое и логическое поэтому тождественны.

Это находит выражение в совпадении развертывания логического и исторического как истории мысли, истории философии. Логика, по Гегелю, начинает с того же, с чего начинает история, и последовательность этапов их поступательного движения совпадает. История философии являет нам различные философские системы, в основе которых лежит особая дефиниция абсолютной идеи. В то же время каждая философская система, если она действительно заслуживает этого звания, является формой различных ступеней развития логической идеи. «Подобно тому как развитие логической идеи, — утверждал Гегель, — оказывается движением от абстрактного к конкретному, так и в истории философии наиболее ранние системы суть также наиболее абстрактные и, следовательно, вместе с тем и наиболее бедные системы. Отношение между более ранними и более поздними философскими системами в общем такое же, как между предшествующими и последующими ступенями логической идеи, а именно последующие ступени содержат в себе предшествующие какснятые». [62]

Сказанное относительно соотношения логического и исторического дает основание для ряда интересных выводов.

Из тождества логического и исторического следует важный принцип единства логики, диалектики и теории познания, который был воспринят К. Марксом и развит на материалистической основе в «Капитале». Об этом писал В. И. Ленин, подчеркивая, что «в „Капитале" применена к одной науке логика, диалектика и теория познания [не надо 3‑х слов: это одно и то же] материализма, взявшего все ценное у Гегеля и двинувшего сие ценное вперед». [63]

Имея в виду данное единство и говоря о тождестве логического и исторического, следует в то же время различать соотношение развивающегося объекта с мыслью о нем, оформившейся в виде логической конструкции или системы, соотношение этого объекта с историей мысли о нем, представленной в виде различных научных систем, и соотношение истории науки об объекте с системой знаний о нем, претендующей па истинную.

Совпадение логического и исторического является важным критерием систематизации категорий, построения научной системы. Правда, у идеалиста Гегеля история должна соответствовать логике, парящей в эфире чистой мысли. К каким извращениям действительного исторического процесса в области политической экономии приводит реализация этого принципа идеалистической диалектики, К. Маркс показал в своей работе «Нищета философии» на примере надуманных конструкций Прудона. [64]

У К. Маркса, как отмечал Ф. Энгельс, логический метод «в сущности является не чем иным, как тем же историческим методом, только освобожденным от исторической формы и от мешающих случайностей. С чего начинает история, с того же должен начинаться и ход мыслей, и его дальнейшее движение будет представлять собой не что иное, как отражение исторического процесса в абстрактной и теоретически последовательной форме; отражение исправленное, но исправленное соответственно законам, которые дает сам действительный исторический процесс, причем каждый момент может рассматриваться в той точке его развития, где процесс достигает полной зрелости, своей классической формы». [65]

Последнее следует особенно подчеркнуть. Тождество логического и исторического отнюдь не предполагает их абсолютного совпадения. Было бы ошибочным всегда брать экономические категории в той последовательности, в которой они исторически возникли или в которой играли исторически решающую роль. Деньги, например, исторически существовали раньше капитала. Они и логически предшествуют капиталу как менее богатая по своему содержанию категория. В данном случае ход абстрактного мышления, восходящего от простейшего к сложному, соответствует действительному историческому процессу. Земельная рента также возникла раньше капитала. Казалось бы, и она должна быть рассмотрена раньше него. Однако логически раскрыть содержание капиталистической земельной ренты можно только после того, как раскрыто содержание капитала.

В целом и основном последовательность экономических категорий в «Капитале» «определяется тем отношением, в котором они находятся друг к другу в современном буржуазном обществе, причем это отношение прямо противоположно тому, которое представляется естественным или соответствует последовательности исторического развития». [66] Исходя из этого высказывания К. Маркса, некоторые советские ученые делают вывод об ошибочности утверждения о совпадении форм движения мысли с формами движения предмета. [67] С нашей точки зрения, этот вывод столь же односторонен, сколь и абсолютизация тождества логического и исторического. Что же касается данного положения К. Маркса, то, раскрывая его содержание, следует иметь в виду не только общие принципы диалектического метода вообще, но и специфическую логику специфического предмета, о котором здесь идет речь.

Если говорить о политической экономии в широком смысле слова как науке, изучающей законы производства, распределения, обмена и потребления материальных благ на различных ступенях развития человеческого общества, то здесь логическое, как формы мысли о закономерности и последовательности смены одной общественноэкономической формации другой, совпадает с действительным историческим процессом. Если сравнивать последовательность возникновения общих экономических категорий в этом историческом процессе с последовательностью их рассмотрения в политической экономии капитализма, то совпадение исторического, выходящего за пределы капиталистического способа производства, с логическим в его границах мы не обнаружим. Дело в том, что капитализм снимает предшествующий ему исторический процесс с его категориями и законами не по–гегелевски (путем примирения противоречий), а путем революционного взрыва. В противном случае экономические законы и категории этого способа производства были бы действительно вечными. «Так как, далее, — писал К. Маркс, — буржуазное общество само есть только антагонистическая форма развития, то отношения предшествующих формаций встречаются в нем часто лишь в совершенно захиревшем или даже шаржированном виде, как, например, общинная собственность. Поэтому, если правильно, что категории буржуазной экономики заключают в себе какую–то истину для всех других общественных форм, то это надо принимать лишь с известной оговоркой. Они могут содержать в себе эти последние в развитом, в искаженном, в карикатурном и т. д., во всяком случае в существенно измененном виде». [68] Взрывая предшествующий способ производства, капитализм погребает под его обломками многие экономические категории, существенно меняет содержание и порядок оставшихся. Главное же заключается в том, что возникает новый субъект — буржуазное общество, которое творит новую историю — историю капитализма. В границах этой истории логическое и историческое в основном и в целом совпадают. Об этом свидетельствует все содержание «Капитала».

Отвергая идеалистическое «исправление» истории на основе гегелевских логических конструкций, К. Маркс в то же время обращал внимание на то, что исторический процесс смены общественноэкономических формаций есть движение от простого к сложному, от низшего к высшему. Категории относительно высшего способа производства, его организации дают возможность проникновения в организацию и производственные отношения всех предшествующих, отживших способов производства и тем самым правильно понять историю общественного развития. От низшего к высшему и от него снова к низшему — таково возвращающееся к себе диалектическое движение познания действительного объекта и действительного исторического процесса.

Что касается соотношения развивающегося объекта с историей науки о нем, то К. Маркс считал, что и здесь имеются определенные параллели. Подтверждение этому он видел в последовательности возникновения различных научных систем в буржуазной политической экономии, содержание которых соответствовало определенным этапам зрелости капитализма. Зрелая научная система не может возникнуть раньше, чем возникает ее зрелый предмет. К. Маркс не отрицал определенных достижений тех школ буржуазной политической экономии, представители которых пытались добросовестно исследовать объективные явления и процессы становления и развития капитализма. Беспощадно разоблачая апологетические вульгарные буржуазные теории, К. Маркс видел прогрессивное развитие науки в целом. «Его учение, — писал В. И. Ленин, — возникло как прямое и непосредственное продолжение учения величайших представителей философии, политической экономии и социализма». [69]

Рассматривая историю философии, последовательную смену философских систем как движение от абстрактного к конкретному, от простого к сложному. Гегель считал свою систему преемницей всего лучшего, что было создано до него в философии. От своих предшественниц она отличается не только полнотой, поскольку имеет их в себе в качестве снятых, но и тем, что в ней истина, наконец, познает самое себя и становится абсолютной. Таким образом, вопреки диалектическому методу, движение, развитие, процесс познания истины объявлялись завершенными.

§ 7. ИСТИНА

Гегель утверждал конкретность истины в том смысле, что она является единством различенного, противоположностей, она всегда определена. Так, истиной чистого бытия и ничто является становление, истиной качества и количества — мера, истиной сущности и явления — действительность, и т. д.

Истина, по Гегелю, объективна, конечно, в его идеалистическом понимании объективности. Объективной истиной является сама абсолютная идея, стремящаяся познать самую себя. Самопознающаяся идея есть саморазвертывающаяся истина. Гегель решительно выступает против понимания истины как чего–то застывшего, как только готового результата. Она есть движение, процесс. Каждая ступенька в познании абсолютной идеи самой себя обладает относительной истиной, и, следовательно, относительно неистинна. Истинное и ложное и исключают, и предполагают друг друга. В истинном содержится момент ложного, а в ложном — момент истинного. Лишь в конце движения абсолютная идея полностью познает себя как абсолютную.

В соответствии с триадической формулой движения развертывание понятия истины проходит три ступени. На уровне рассудочного мышления истина понимается как согласие представления о вещи с ней самой. Определенная таким образом, она — лишь истина в себе, или правильность. Например, определение капитала только как стоимости, способной к самовозрастанию, правильно, но не истинно. Вторым понятием истины является соответствие вещи своему понятию. Если, например, государство не соответствует понятию о нем, то оно плохое, неистинное государство. Истина на этой стадии своего развертывания называется достоверностью. На уровне разумного мышления истина означает не только согласие некоторого предмета с внешним ему понятием о нем, а согласие некоторого содержания с самим собой. Все конечные вещи имеют в себе неистинность, поскольку их существование не соответствует их понятию всеобщего, бесконечного. Такие вещи в конце концов погибают. Каждый человек смертен, человечество же как род, как всеобщность — вечно. Истинным признается содержание, поскольку оно опосредовано не чем-либо другим, не ограничивается им, а опосредуется самим собой и, таким образом, в одно и то же время есть опосредование и непосредственное соотношение с самим собой. «Истинной формой, в которой существует истина, может быть лишь научная система ее». [70] Отдавая должное гегелевскому учению о понятии истины, ее объективности, конкретности, относительности, марксизм решительно отвергает претензии какой–либо системы на абсолютную завершенность, полное познание абсолютной истины. Как бесконечен объективный мир, так бесконечно его познание. «… Понятие о вещи и ее действительность движутся вместе, подобно двум асимптотам, постоянно приближаясь друг к другу, однако никогда не совпадая. Это различие между обоими именно и есть то различие, в силу которого понятие не есть прямо и непосредственно действительность, а действительность не есть непосредственно понятие этой самой действительности». [71] Критерием истины марксизм считает практическую деятельность людей, практику.

§ 1. МЕСТО ЗАКОНА В СИСТЕМЕ ДИАЛЕКТИЧЕСКОЙ ЛОГИКИ

В диалектической логике определить что–либо, в том числе и закон, — значит вывести его, указать его место в системе. На необходимость выведения, обоснования категорий, законов и понятий указывали К. Маркс и В. И. Ленин. «…У Маркса, — подчеркивал Ф. Энгельс, — вообще пришлось бы поискать готовых и раз навсегда пригодных определений». [72] «Дефиниции не имеют значения для науки, потому что они всегда оказываются недостаточными. Единственно реальной дефиницией оказывается развитие самого существа дела, а это уже не есть дефиниция». [73]

В философской системе Гегеля закон обнаруживает себя и в сфере чистой мысли — логике, и в природе, и в «абсолютном духе». (При этом следует еще раз подчеркнуть, что законы диалектики не выведены Гегелем из природы и истории, а навязаны им как законы мышления.) В логике впервые закон обозначает себя как одно из определений сферы сущности на той стадии ее самодвижения, саморазвертывания, когда сущность являет себя. Он впервые рассматривается в «Науке логики» как закон явления. В книге второй «Науки логики», где излагается учение о сущности, насчитывается 27 ее иерархических определений, каждое из которых в своем движении проходит определенные стадии. Закон явления — ее тринадцатое определение. Таким образом, в логической системе Гегеля закон вначале можно определить как сущность тринадцатого порядка.

Четкое определение места закона в логической системе позволяет сделать ряд важнейших выводов. Для его характеристики не могут быть использованы определения сферы непосредственного бытия. Нельзя, например, говорить о качественной и количественной определенности закона, как нельзя говорить о качестве сущности. Закон во всеобщей форме выражает определенные количественные отношения, но сам он количественно не определен. О законе нельзя сказать, что он уменьшается или увеличивается, что его имеется больше или меньше. Как определение сферы сущности, он, конечно, содержит в себе все определения сферы непосредственного бытия, но в снятом виде.

Обозначение закона в системе дает возможность уточнить его соотношение с другими элементами этой системы, в частности, с категориями и понятиями. Материалистически читая «Науку логики», В. И. Ленин подчеркивал гегелевскую мысль о том, что «понятие закона есть одна из ступеней познания человеком единства и связи, взаимозависимости и цельности мирового процесса». [74] Таким образом, если рассматривать категории как «существенное, типическое во всем многообразии содержания», [75] как ступеньки выделения, т. е. познания мира, как узловые пункты в сети явлений природы, помогающие познавать ее и овладевать ею, то следует признать, что категория, закон и понятие отличаются друг от друга лишь как более сложное от менее сложного.

В. И. Ленин положительно оценивал борьбу Гегеля как с упрощением понятия диалектического закона, так и с его абсолютизированием, фетишизированием. Закон есть лишь одно из определений, или определенная ступенька, в движении и познании. «…Если в с е развивается, то относится ли сие к самым общим понятиям и категориям мышления? Если нет, значит, мышление не связано с бытием. Если да, значит, есть диалектика понятий и диалектика познания, имеющая объективное значение». [76]

Ответ на поставленный вопрос предполагает различение категорий и законов как определений логики формальной и логики диалектической. Первая, как об этом уже говорилось, является необходимой ступенью познания. «Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движения, — писал В. И. Ленин, — не прервав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление, — и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия. И в этом суть диалектики. Эту — то суть и выражает формула: единство, тождество противоположностей». [77]

Категории, законы, понятия формальной логики, изображающие движение только как остановку или как простой количественный рост, как простое повторение, мертвы, статичны.

Категории, законы, понятия диалектической логики, выражающие движение как скачок, как перерыв непрерывности, как единство противоположностей, подвижны, гибки, динамичны. В противном случае они были бы неистинными, не способными переходить друг в друга. «Ведь само собой разумеется, — писал Ф. Энгельс, — что, когда вещи и их взаимные отношения рассматриваются не как постоянные, а как находящиеся в процессе изменений, то и их мысленные отражения, понятия, тоже подвержены изменению и преобразованию; их не втискивают в окостенелые определения, а рассматривают в их историческом, соответственно логическом, процессе образования». [78]

Важной характеристикой категорий, законов, понятий является их отношение к субъекту познания. Выше уже говорилось о проблеме объекта и субъекта в диалектической логике Гегеля и марксистской диалектике. Конечно, марксистское понимание объективности законов принципиально отличается от гегелевского. «У Гегеля, например, — совершенно справедливо отмечает Г. И. Ойзерман, — законы диалектики считаются внешними, так как они присущи лишь онтологически интерпретируемому (субстанционализированному) мышлению. Что же касается материальных (отчужденных) по гегелевским представлениям процессов, то они не носят, согласно Гегелю, диалектического характера. Потому мы имеем основание утверждать, что лишь благодаря диалектическому материализму диалектический процесс, законы диалектики были поняты как действительно всеобщие». [79]

§ 2. ПОЗНАНИЕ ЗАКОНА

Познание закона начинается с признания его объективности как чего–то внешнего по отношению к субъекту. Однако это, согласно диалектической логике, лишь одна сторона познания. Оно не пассивно, а деятельно. Закон используется, и использование его есть создание условий обязательного наступления желаемого результата или предотвращения нежелательного. Закон, взятый лишь как внешнее по отношению к субъекту, — только объективен, а точнее, объективен только как вещь в себе. Закон же, взятый лишь как мысленное определение, — только субъективен, идеален.

Но диалектический процесс познания как целое является единством познания теоретического и практического. Человек познает в той мере, в какой он изменяет внешнее, действуя на него, в какой он изменяется, подвергаясь воздействию внешнего. Закон познается в такой же степени, в какой он используется, и наоборот. Процесс познания бесконечен, но в итоге, в тенденции он есть слияние объективного и субъективного как истины закона.

Познание закона предполагает исследование его бытия, сущности и их единства — понятия. (Во избежание недоразумения следует различать непосредственное бытие, бытие в сфере сущности и бытие в сфере понятия.) Закон не явствует сам по себе как первая непосредственная определенность или качество, он скрыт, закутан в явление. Необходимо подчеркнуть, что, говоря о явлении, Гегель различал явление сущности и явление, лишенное сущности. Последнее есть непосредственное бытие. Закон никогда не является непосредственностью как таковой. Чтобы добраться до закона, надо, пройдя сферу непосредственного бытия, спуститься в сферу сущности и подняться в ней до явления сущности. Закон как постоянное в явлении существует только благодаря постоянному изменению явления. Вне этого изменения закона нет. За днем следует ночь, за ночью — день, за зимой — весна, за весной — лето, за летом — осень, за осенью — зима и так постоянно. В этом постоянстве изменения, которое есть закономерность, и проявляется закон. Существующее — это вещь, обладающая многими свойствами, каждое из которых тоже вещь.

Таким образом, вещь есть единство единообразного и многообразного. В одно и то же время в одном и том же отношении она — единство и множество, т. е. противоречие. В результате разрешения этого противоречия и образуется закон. Как постоянный образ изменяющегося явления, он вначале обнаруживает себя в закономерности, которая, следовательно, есть форма его проявления. Установление ее дает возможность напасть на след закона, открыть его. Этого можно достичь опытным путем. Наблюдая закономерность смены дня ночью, и наоборот, можно утверждать, что ее основанием является закон. Но для познания этого закона требуется не только его открытие, но и раскрытие, опосредование, исследование его сущности и понятия.

Исследовать закон — значит определить те чистые, существенные условия, при которых происходят изменения явления. Так, чистыми условиями постоянной смены времен года и суток является обращение Земли вокруг Солнца и вращение ее вокруг собственной оси. Исследование чистых условий изменения есть исследование сущности закона, которая состоит в неразрывном единстве, в необходимой внутренней связи различных определений.

«Получается, — писал Гегель, — некоторый второй закон, содержание коего противоположно тому, что прежде было названо законом, т. е. постоянному, остающемуся себе равным различию; ибо этот новый закон выражает, напротив, то, что одинаковое становится неодинаковым, а неодинаковое — одинаковым. Понятие ждет от безмыслия, что оно сведет вместе оба закона и осознает их противоположение». [80] Действительно, определив себя как чистые условия изменения, закон тем самым впустил в себя или положил в самом себе эти изменения. Тем самым он подверг себя как постоянного в явлении отрицанию. Изменяющееся явление имеет место потому, что есть его закон, но последний есть потому, что имеется изменяющееся явление. В одно и то же время, в одном и том же отношении закон есть основание явления и основанное им. Он развивается до противоречия и снимает себя.

Итак, познание диалектического закона необходимо предполагает исследование его как процесса, как движения. Определение Гегелем закона как движения и противоречия, критически переработанное и развитое марксизмом на принципиально новой основе, является одним из важнейших положений материалистической диалектики.

Рассмотрим, как происходит движение, изменение, развитие диалектических законов. При этом следует различать их движение как одного из определений сущности, движение в процессе развертывания определений сущности в пределах ее сферы и движение в сфере понятия.

§ 3. ДИАЛЕКТИКА ЗАКОНА

Закон как одно из определений сущности не пребывает в покое. Будучи диалектическим процессом своего самоопределения, он в своем движении проходит три ступени. Вначале он есть результат разрешения противоречия «вещи», противоречия между ее единством и многообразием ее свойств. Как таковой он — успокоившееся, ставшее равным себе различие, положительное тождество, закон в себе, основа явления, безразличная, равнодушная к самому явлению. Закон вначале есть постоянный образ изменчивого явления. Определение закона как прочного (остающегося), идентичного в явлении, как спокойного отражения явлений отмечено В. И. Лениным в его конспекте «Науки логики». [81] Это определение закона просто, поскольку он лишь в себе, в потенции. Он открыт, но не раскрыт, не положен. Он еще лишен момента отрицательности и, следовательно, самодвижения.

Поскольку закон есть тождество, в нем различаются стороны этого тождества. Поскольку же эти стороны различаются, постольку они разные. Закон, таким образом, приобретает не–достававший ему момент отрицательности. Внутреннее различие его разных сторон развивается далее во внешнее соотношение закона и его иного — явления как такового. В этом определении закон не просто основа, а основание явления. Он не безразличен к явлению, а определяет его и определяется им. Он есть существенное явление в отличие от несущественного. Таким образом, явление помимо закона как существенного в нем содержит и несущественное. Следовательно, оно богаче закона. Это новое определение закона также было отмечено В. И. Лениным. [82]

Затем стороны закона развиваются в противоположности. Каждая из них утверждает свою самостоятельность через отрицание самостоятельности другой. В то же время они одно и то же. Таким образом, каждая из сторон закона утверждает свою самостоятельность через отрицание своей самостоятельности. Закон поэтому есть противоречие, которое разрешается в существенное отношение. [83]

Таким образом, как одно из определений сущности закон явления последовательно определяет себя и как прочное, спокойное, остающееся в явлениях, и как причинно–следственную связь разных сторон явления, и как взаимодействие этих сторон, их диалектическое единство, прочное и непрочное, остающееся и исчезающее, спокойное и беспокойное в одно и то же время в одном и том же отношении, т. е. как противоречие. Последнее определение как развертывание первых двух содержит их в самом себе в снятом виде. Оно поэтому наиболее полное, богатое, конкретное.

Примером движения и диалектического познания закона как одного из определений сферы сущности является исследование К. Марксом в «Капитале» экономического закона тенденции нормы прибыли к понижению. Вначале этот закон рассматривается как таковой, затем — в соотношении с противодействующими ему внешними факторами и, наконец, исследуется развитие внутренних противоречий закона. [84] Это — движение закона тенденции нормы прибыли к понижению в его пределах.

К сожалению, раскрытию процесса самоопределения закона явления в «Науке логики» Гегеля отведено не очень много места. Поскольку, однако, здесь говорится иногда не только о законе явления, но, например, и о законе силы, постольку можно предполагать, что свои законы имеют и другие, более развитые определения сущности. В связи с этим возникает проблема движения закона в этой сфере, так сказать, по вертикали.

Сущность в диалектическом понимании есть не предмет, а процесс, и в своем движении она приобретает последовательно ряд определений. Содержание, форма, явление — одни из них. Эти определения в движении от абстрактного к конкретному, от простого к сложному снимают друг друга. Сущность как таковая не находится рядом с содержанием, а есть в нем, поскольку оно содержание сущности; сущность не находится рядом с явлением или за ним, а в нем, поскольку она явление сущности. «…Форма есть содержание, — писал Гегель, — а в своей развитой определенности она есть закон явлений». [85]

Гегель критиковал Канта за то, что тот отрывал явление от сущности, фиксировал изолированную абстрактную сущность как стоящую вне явления, не подверженную изменениям и недоступную нашему познанию «вещь в себе». Он подчеркивал, что сущность и все ее внутренние определения (опосредование себя самой внутри себя), включая, конечно, форму и содержание, находят свое подтверждение единственно лишь в том, как они выступают в явлении. Если, например, человек в своей сущности, внутренне, характеризуется целым рядом добродетелей, по эти добродетели не проявляются внешне в поступках, действиях человека, а остаются только в области его намерений и умонастроений, т. е. если внешнее не тождественно с его внутренним, то одно так же бессодержательно и пусто, как и другое. Каков человек внешне, в своих действиях, таков он и внутренне, в сущности. Только в тождестве внутреннего и внешнего он — действительный человек. Таким образом, изменение явления есть изменение являющей себя сущности, а изменение являющей себя сущности есть изменение явления. Поскольку закон — одно из определений сущности, он изменяется так же, как изменяются ее определения.

Примером эволюции экономических законов в процессе развертывания определений сущности является превращение законов прибавочной стоимости в законы прибыли.

Известны высказывания К. Маркса о том, что изменяется в зависимости от объективных исторических условий лишь форма проявления остающихся в силе общих законов. [86] Но оставаться в силе — это не значит не изменяться в сущности. В процессе своего самоопределения сущность остается той же сущностью, но отличающей себя в начале движения от себя же в конце его как бедную определениями — от богатой, как неразвитую — от развитой. Форма, например, есть одно из определений сущности, она в своей развитой определенности становится законом явления, а последний, достигнув в своем движении вершины, которая есть его противоречие, становится существенным отношением. Чтобы не затруднять читателя усвоением непривычной гегелевской терминологии, можно условно все следующие за явлением целокупные определения сущности назвать явлениями первого, второго, третьего и так далее порядка. Если каждое из этих явлений имеет свой закон, то движение этих законов есть не что иное, как движение от простого к сложному, от абстрактного к конкретному, а точнее, от закона самого простого явления к закону самого сложного, самого конкретного явления. Каждый относительно конкретный закон отрицает своего непосредственного предшественника, удерживает и возвышает его в самом себе, становится законом более конкретного, более определенного явления сущности. Изменяется ли при этом сущность самого закона? Конечно! Она становится богаче. Сохраняется ли при этом его самая глубинная сущность? Безусловно, поскольку диалектический процесс есть отрицание с удержанием, с сохранением. Ф. Энгельс подчеркивал, что в развитом явлении законы относительно неразвитого «хотя и продолжают действовать, но отступают на задний план перед другими, более высокими законами…». [87]

Итак, движение закона в сфере сущности связано с изменением его сущности и формы ее проявления. Вместе с тем это движение является развертыванием системы. Действительно, поскольку существует множество явлений, постольку имеется и множество отличных друг от друга и противостоящих друг другу законов явлений.

У Гегеля нет понятия «система законов», однако он рассматривает близкое к данному понятие «царство законов». [88]

«Царство законов» также не есть нечто застывшее, мертвое. Оно развивается, изменяется. В начале оно содержит лишь простое, неизменное, разнообразное содержание существующего мира, является в себе и для себя сущим миром. Затем, приобретая отрицательный момент, оно становится целокупностью содержания являющегося мира и основанием всего его многообразия. Наконец, оно развертывается до единства противоположностей, единства в себе и для себя сущего мира и мира являющегося. Это единство определено так, что являющийся мир есть в себе и для себя сущий мир наизнанку, и наоборот. Оба мира относятся друг к другу так, что то, что в одном положительно, в другом отрицательно, то, что в являющемся наличном бытии определено как добро, есть в себе и для себя зло. К. Маркс часто использовал понятие «мир наизнанку» при раскрытии содержания превращенных (иллюзорных) экономических форм, овеществленных производственных отношений, тайны товарного фетишизма. [89] Рациональным в гегелевском понятии «царство законов» является также и то, что, во–первых, оно определяется не просто как совокупность внешним образом соотносящихся разных го содержанию законов, но и как их внутреннее единство, так что каждый из них, будучи относительно самостоятельным, есть в то же время нечто несамостоятельное как сторона своего иного. Развиваясь далее в часть целого, они в то же время сами являются целым. «Царство законов», во–вторых, определяется не только как результат развития, но и как процесс, как дальнейшее движение. В качестве системы его следует рассматривать и как процесс рождения, и как процесс движения от положительного тождества к противоречию и самоотрицанию. Следует, в-третьих, особо отметить то, что только в системе, в «царстве законов», закон есть налицо, приобретает свое наличное бытие, реализует себя, становится действительным. Здесь он приобретает новые определенности закона, взаимодействующего с другими законами. Закономерность, которая вначале определилась как форма проявления только одного закона, теперь определяется как форма проявления взаимодействия законов. В действительности, таким образом, закон существует как закон системы. Чем сложнее явление, система, тем в большей степени модифицируются действие, форма проявления чистого закона. В особенности это относится к таким сложным явлениям и системам, как социальные, где закон проявляется как господствующая тенденция. Говоря о действии экономических законов, Ф. Энгельс подчеркивал, что «все они не имеют иной реальности, кроме как в приближении, в тенденции, в среднем, но не в непосредственной действительности. Это происходит отчасти потому, что их действие перекрещивается с одновременным действием других законов, отчасти же и вследствие их природы как понятий». [90]

Как об этом говорилось выше, движение в сфере понятия есть развитие, а определенности закона здесь — это отличие единичности, особенности и всеобщности. Ф. Энгельс обращал внимание на то, что гегелевское движение мысли в сфере понятия в действительности выступает перед нами как развитие наших, покоящихся на эмпирической основе, теоретических знаний о природе движения вообще, что законы мышления и законы природы необходимо согласуются между собой, если только они надлежащим образом познаны. Прошли сотни тысяч лет, прежде чем добытое на эмпирической основе знание о том, что трение производит теплоту, люди возвели в единичное суждение: «трение есть источник теплоты». Это единичный закон. Прошли новые тысячелетия, пока не было сформулировано следующее суждение: «всякое механическое движение способно посредством трения превращаться в теплоту». Это суждение можно рассматривать как суждение особенности, как особенный закон. Наконец, была сформулирована наивысшая форма суждения, суждение понятия: «любая форма движения способна и вынуждена при определенных для каждого случая условиях превращаться, прямо или косвенно, в любую другую форму движения». «Третье суждение, — писал Ф. Энгельс, — есть суждение всеобщности: любая форма движения оказалась способной и вынужденной превращаться в любую другую форму движения. Дойдя до этой формы, закон достиг своего последнего выражения. Посредством новых открытий мы можем доставить ему новые подтверждения, дать ему новое, более богатое содержание. Но к самому закону, как он здесь выражен, мы не можем прибавить больше ничего. В своей всеобщности, в которой и форма и содержание одинаково всеобщи, он не способен ни к какому дальнейшему расширению: он есть абсолютный закон природы». [91]

Во второй части гегелевской философской системы, в его «Философии природы», включающей в себя механику, физику, органическую физику, законы обнаруживаются в механическом движении. Здесь «законами называются связи между двумя простыми определениями, так что лишь это простое отношение их друг с другом составляет целостное отношение, члены же отношения должны сохранять видимость свободы». [92] Вместе с тем Гегель различает законы неорганической природы и органической. В первой законы суть необходимые отношения, сторонами которых служат явления, внешние объекты, существующие определенности, т. е. они суть отношения между внешним и внешним. В органической природе законы — отношения между внутренней сущностью, скрытой от взоров разума, и внешними явлениями.

В третьей части гегелевской системы — «Философии духа» законы суть отношения субъективного и объективного духа, искусства, религии, абсолютного знания. Методический путь сознания к абсолютному знанию изложен Гегелем в «Феноменологии духа».

Итак, многообразию являющегося мира соответствует многообразие его законов. Более того, Г. И. Ойзерман считает, что каждый закон многообразен и представляет собой единство существенно различных необходимых отношений. Любое из этих открытых исследователями отношений могло бы быть названо «новым законом», хотя, с его точки зрения, это лишено смысла. [93]

§ 4. КЛАССИФИКАЦИЯ ЗАКОНОВ

В произведениях К. Маркса можно найти такие определения закона, как основной, главный, всеобщий, общий, абсолютный, абстрактный, внутренний, имманентный, конкретный, действительный, закон движения, развития и др.

Для раскрытия их содержания, для познания множества законов вообще важное значение имеет их классификация.

В советской литературе широкое распространение получила классификация законов общества, предложенная В. П. Тугари–новым. В соответствии с ней различаются законы: а) действующие во всех сферах и во всех формациях (общеисторические); б) действующие на протяжении жизни одной формации (специфические); в) проявляющиеся лишь на определенной стадии общественноэкономической формации (стадиальные). [94]

По аналогии в политической экономии выделяются всеобщие, общие, специфические экономические законы и основной экономический закон.

Существуют и другие классификации. Предлагается, например, различать законы абсолютные и законы–тенденции, законы функционирования и законы развития системы.

Исходя из диалектического понимания законов как совершающих движение и развитие в сфере сущности и понятия от абстрактного к конкретному, от простого к сложному, на наш взгляд, следует прежде всего выделить основной, производные законы и закон движения (развития).

Основной закон есть начало системы законов. Он поэтому — самая бедная, простая абстрактная всеобщность. По отношению к нему все другие законы являются производными и, следовательно, более содержательными, конкретными. В то же время в снятом виде основной закон есть во всех без исключения законах. Будучи самой бедной абстракцией закона, он выражает самую глубокую сущность явления, целокупности.

Ф. Энгельс сводил все многообразие законов диалектики, в том числе открытых и исследованных Гегелем, к трем законам: перехода количества в качество и обратно, взаимного проникновения противоположностей и отрицания отрицания. Последний он называл основным законом всей гегелевской системы. [95]

Все определенные, конкретные законы могут быть сведены к абстрактным законам или к одному основному закону. Так, например, закон, согласно которому брошенный камень падает на землю, и закон, согласно которому движутся небесные тела, понимается как один закон. Но с этим их совмещением, сведением к одному конкретные, определенные законы утрачивают свою определенность. «Таким образом, — писал Гегель, — определенным законам противостоят всеобщее притяжение или чистое понятие закона. Поскольку это чистое понятие как сущность или как истинное внутреннее, определенность самого определенного закона принадлежит еще явлению и, вернее, чувственному бытию. Однако чистое понятие закона выходит не только за пределы закона, который сам, будучи определенным законом, противостоит другим определенным законам, но и за пределы закона как такового». [96]

Такая характеристика основного закона расходится с широко распространенной в советской экономической литературе, согласно которой, в отличие от специфических экономических законов, выражающих «существенное в содержании тех или иных отдельных сторон производственных отношений», основной закон «выражает сущность данных производственных отношений в их целостности». [97]

Однако, отправляясь от основных положений материалистической диалектики, трудно понять, почему специфические законы выражают лишь отдельные стороны производственных отношений, а основной закон — их целостность. Ведь любое явление сущности есть конкретность, многообразность, целостность, и закон этого явления есть выражение данной целостности. Другое дело, что целостность может быть разной. Система капиталистических производственных отношений как целостность может быть представлена в зародыше (товар) и развернутой системой (конкуренция капиталов). Между первой и второй существует целый ряд целостностей, характер связей и отношений внутри которых различен. Это, например, отношение целого и частей, субстанции и акциденций, внутреннего и внешнего, возможности и необходимости, причины и следствия, и т. д.

Рассматривая связи объективного мира, Гегель различает отношения механизма, химизма и целевое отношение (организм). «Гегелевское (первоначальное) деление на механизм, химизм, организм, — писал Ф. Энгельс, — было совершенным для своего времени. Механизм — это движение масс, химизм — это молекулярное (ибо сюда включена и физика, и обе — как физика, так и химия — относятся ведь к одному и тому же порядку) и атомное движение; организм — это движение таких тел, в которых одно от другого неотделимо. Ибо организм есть, несомненно, высшее единство, связывающее в себе в одно целое механику, физику и химию, так что эту троицу нельзя больше разделить». [98]

Рациональным в гегелевских рассуждениях по поводу механизма, химизма и организма является плодотворная попытка раскрытия этапов диалектического движения и познания объективности. Гегель определил механизм в качестве всеобщей логической категории, показал, что он присутствует не только в природе, но и в таких сложных образованиях, как человек и его мышление, обосновал необходимость его исследования как первой формы и первого этапа познания объективности. Вместе с тем он подчеркивал, что механизм — это очень бедное понятие, а механическое рассмотрение объективного мира является поверхностным.

Конспектируя ту часть «Науки логики», в которой рассматривается механизм, В. И. Ленин отмечал, что понятие закона сближается здесь с понятиями «порядок», «неоднородность», «необходимость», «объективная тотальность», «принцип самодвижения». [99] Это ленинское замечание имеет очень важное значение для уточнения понятия «закон» и иерархии законов.

Вначале закон определяет себя как всеобщность на определенном этапе ее развития от абстрактной до конкретной. Он появляется как постоянный образ изменяющегося явления, как единообразие многообразного. Однако само это многообразное в процессе поступательного движения от простого к сложному конкретизируется, как об этом уже говорилось выше, оно последовательно выступает в виде целого и частей, субстанции и акциденций, причин и следствий, особенного и единичного, механического и химического объектов, организма. Соответственно конкретизируются и формы однообразия многообразного, формы всеобщности. Они выступают как сила, необходимость, причинность, взаимодействие, субъективная и объективная всеобщность, род, цель.

Если под законом понимать не просто конкретную, определенную всеобщность, а все ее определенности, начиная от явления сущности, то перечисленные выше формы внутреннего единообразия многообразного можно было бы назвать законами. Именно так определял Гегель понятие «сила». «Сила, — писал он, — есть внутреннее единство многообразного и в этом единстве познается господствующий закон». [100]

Для характеристики основного экономического закона большое значение имеет понятие «цель», поэтому есть необходимость остановиться на рассмотрении этого понятия подробнее.

Цель, или целевое отношение, является третьей высшей формой объективности, единством механизма и химизма. В своем развитии она проходит три ступени: 1) субъективная цело, 2) осуществляющаяся цель, 3) осуществленная цель.

Вначале цель как субъективное противостоит в себе объекту. Она соотносится с объектом потому, что объективность есть в ней как идеальное, или идеальный образ объекта. Ее первой определенностью как субъективности является отрицание объективного. Вторая ее определенность — отрицание отрицания и полагание отрицательного по отношению к субъекту, т. е. полагание внешнего объекта. Это полагание еще не есть сама осуществленная цель. Определенный таким образом объект есть средство. Через средство цель связывает себя с результатом, продуктом, в котором она должна воплотиться. Осуществленная в результате внешней целесообразной деятельности субъективная цель конечна. Результат, продукт этой деятельности является средством новой цели, которая осуществляется в продукте, являющемся средством новой цели, и так до бесконечности. Этот не имеющий конца процесс, или «дурная» бесконечность, снимается истинною бесконечностью, которая есть внутренняя целесообразная деятельность. Здесь цель имеет средства в самой себе, а не вовне. В одно и то же время она есть цель и средство, причина и следствие, начало и результат, субъективность и объективность. «Внутренняя целесообразность, — писал Гегель, — заключается в том, что нечто является в самом себе как целью, так и средством, как своим продуктом, так и началом, производящим этот продукт. В этом и заключается самоцель». [101]

Субъективная цель, становящаяся объективной всеобщностью, находится как бы вне механического и химического процессов, где объекты действуют друг на друга соответственно их природе и обобщают себя в этом взаимодействии. Вместе с тем она есть то, что сохраняется в них. «Бог, — писал Гегель, — дает людям действовать как им угодно, не стесняет игру их страстей и интересов, а получается из этого осуществление его целей, которые отличны от целей, руководивших теми, которыми он пользуется». [102]

Диалектический материализм, конечно, решительно отвергает целесообразность, сознательно реализуемую цель в истории развития природы. Однако в обществе ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели. «Желаемое, — подчеркивал Ф. Энгельс, — совершается лишь в редких случаях; по большей же части цели, поставленные людьми перед собой, приходят во взаимные столкновения и противоречия или оказываются недостижимыми частью по самому своему существу, частью по недостатку средств для их осуществления.

Столкновения бесчисленных отдельных стремлений и отдельных действий приводят в области истории к состоянию, совершенно аналогичному тому, которое господствует в лишенной сознания природе. Действия имеют известную желаемую цель; но результаты, на деле вытекающие из этих действий, вовсе нежелательны. А если вначале они, по–видимому, и соответствуют желаемой цели, то в конце концов они ведут совсем не к тем последствиям, которые были желательны. Таким образом, получается, что в общем и целом случайность господствует также и в области исторических явлений. Но где на поверхности происходит игра случая, там сама эта случайность всегда оказывается подчиненной внутренним, скрытым законам. Все дело лишь в том, чтобы открыть эти законы». [103]

По Гегелю, цель и целесообразность выступают как единство, истина механизма и химизма, как единство и истина их законов. Именно на это обратил внимание В. И. Ленин в конспекте «Науки логики»: «Ма тери али с ти че ск ая диал ек тика: Законы внешнего мира, природы, подразделяемые на м ех ани ч ес кие и хими ч ес кие (это очень важно), суть основы целесообразной деятельности человека. Человек в своей практической деятельности имеет перед собой объективный мир, зависит от него, им определяет свою деятельность». [104]

В качестве примера цели можно привести потребность. Вначале она определяет себя как состояние зависимости человека, социальной группы, общества от объективных условий их существования, развития.

Потребность не только как состояние субъекта, но и как процесс реализации переходит в потребление. Потребление, таким образом, есть удовлетворение потребности. Вместе они образуют противоречивое единство. Утверждение самостоятельности каждого из них осуществляется через отрицание этой самостоятельности. Действительно, удовлетворение потребности означает ее отрицание, и в то же время само удовлетворение потребности как необходимости есть потребность.

Удовлетворение потребности предполагает как субъекта, так и объект, предметы потребления. Предметы потребления, т. е. продукты, соответствующие потребностям, в подавляющем большинстве своем не даются природой непосредственно, а создаются людьми в процессе производства. Сам процесс производства в поверхностном определении есть не что иное, как приспособление (создание, преобразование) продуктов природы к человеческим потребностям. Таким образом, реальному созданию продукта потребления в объективной форме предшествует создание его идеально в субъективной форме как цели производства.

Производство и потребление отрицают друг друга, поскольку второе есть уничтожение продукта первого. Но уничтожение продукта производства в процессе потребления не означает превращения его в ничто. Он преобразуется в другой продукт и в качестве такового выступает как результат производства. Различаются собственно потребление, как уничтожающая противоположность производства, и потребление производительное. Процесс собственно потребления есть в то же время непосредственно процесс производства человека (потребительное производство). Потребляя, например, пищу, человек производит собственное тело. Однако производство есть также и потребление. В процессе производства материальных благ производительно потребляются средства производства и рабочая сила (производительное потребление).

Итак, производство есть непосредственно потребление, а потребление — непосредственно производство. Каждое непосредственно является своей противоположностью. Однако в то же время между ними имеет место опосредующее движение. Производство опосредует потребление, для которого оно создает материал, без чего у потребления отсутствовал бы предмет. Однако и потребление опосредует производство, ибо только оно создает для продуктов субъекта, для которого они и являются продуктами. [105]

Опосредующее движение, отношения между потребностями, потреблением и производством можно представить в следующем виде.

В данном выше общем определении потребности она есть один из примеров цели как заранее намеченного результата необходимой деятельности человека (группы людей, общества). Абстрактная (неразвитая) потребность выступает как необходимость субъекта объективизировать идеальный образ предмета (вещи, услуги) и субъективировать противостоящий этому образу объективный предмет. Потребность, таким образом, есть противоречие. Будучи целью, она определяет себя как субъективное в противоположность объективному. Но, отрицая объективность, она отрицает эту свою определенность и, следовательно, — себя как субъективность и переходит в свою противоположность. Это противоречие разрешается и в производстве, и в потреблении. Производство и потребление, как реализация потребности, означают переход идеального в реальное, снятие различия между внутренним образом предмета и его объективностью, развертывание цели в целесообразную деятельность. Потребление, уничтожая продукт этой деятельности, обозначает и завершение производства, его конечный пункт. Но достижение конечного пункта производства не прекращает движения, развития потребности. Удовлетворенная потребность возвращается к себе. Но это ее возвращение означает отрицание удовлетворенности. Возвратившаяся к себе, как к неудовлетворенной, она есть развитая, обогатившаяся, конкретная потребность. Она опосредована производством и потреблением, возвратилась из них, она реально, объективно создана производством. Неопосредованная потребность есть абстракция. С тех пор, как человек стал производить, т. е. с тех пор, как он стал человеком, его потребность является объективностью, определяемой производством. Чем более развито производство, тем богаче, разнообразнее, содержательнее потребности. Определяемые производством потребности обусловливают производство как средство. Однако как таковые они находятся с последним лишь во внешней связи.

Внутренним отношением, как единством противоположностей, является отношение потребления и производства. В этом отношении потребление и производство как цель и средство идентичны и различны, предполагают и отрицают друг друга, и каждое есть оно и своя противоположность. Однако господствующим моментом этого единства является производство.

«Производство — не только непосредственно потребление, а потребление — непосредственно производство; производство также — не только средство для потребления, а потребление — цель для производства, т. е. в том смысле, что каждое доставляет другому его предмет: производство — внешний предмет для потребления, потребление — мысленно представляемый предмет для производства. Каждое из них есть не только непосредственно другое и не только опосредствует другое, но каждое из них, совершаясь, создает другое, создает себя как другое». [106]

Итак, потребность как таковая есть действующая цель, предпосылка, причина, побудительный мотив производства, внешний по отношению к нему.

Потребность как реализуемая цель, как потребление — это конечная цель производства, его момент. Поскольку производство и потребление соотносятся как средство и цель и в этом отношении господствующим моментом является производство, то здесь не цель определяет средство, а средство^{: —} цель. Наконец, возвратившаяся к себе потребность есть в себе и для себя сущее единство потребления и производства, субъективного и объективного, есть цель, снявшая свою конечность.

Цель есть, таким образом, всеобщность, но, в отличие от начала, она есть не абстрактная, а конкретная всеобщность. В этом своем определении она не только результат движения от абстрактного начала, но результат вместе с движением. Только таким образом во всеобщей форме она содержит все богатство конкретного.

Вот почему, определив цель капиталистического способа производства в самом начале его исследования, К. Маркс исследует процесс движения капитализма к этой цели, процесс ее реализации.

Как всеобщность, цель можно определить в качестве закона. «Человек, — отмечал К. Маркс, — не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю». [107]

Уточнение понятия цели дает возможность уточнить содержание основного закона. Он, конечно, содержит в самом себе и цель, и средство, и все другие конкретные определенности, но лишь в зародыше, подобно тому, как товар в зародыше содержит все определенности и противоречия капитализма. Основной закон, конечно, определяет и цель, и средство, подобно тому, как он определяет все производные от него законы. Но определяет он не непосредственно, и в этом определении самыми важными и сложными являются нахождение и исследование опосредующих звеньев.

Термины «главный», «основной», «всеобщий», «общий» закон означают одно и то же. К. Маркс говорит об абсолютном, всеобщем законе капиталистического накопления. Он характеризует капиталистическое производство как всеобщую форму товарного производства, или как его абсолютную форму. Таким образом, абсолютное — это ничем не обусловленное, соотносящееся только с собой, всеобщее. Ф. Энгельс рассматривал закон сохранения и превращения энергии как абсолютный закон природы. Под последним он понимал такой закон, который в своей всеобщности «не способен ни к какому дальнейшему расширению…». [108]

Абсолютным законом является абстрактная всеобщность и всеобщность конкретная. Таким образом, основной закон является абсолютным, но не всякий абсолютный закон есть основной.

На первый взгляд предлагаемая классификация с различением основного и производных законов, а тем более всеобщего, особенных и единичных, мало чем отличается от широко распространенной в советской экономической литературе классификации с выделением всеобщих, общих, специфических законов и основного экономического закона. Однако это не так. Данные классификации принципиально отличаются друг от друга по своему критерию.

В первом случае таковыми являются этапы саморазвертывания и познания законов в их движении от абстрактного к являющемуся конкретному, т. е. действительному, во втором — сфера действия законов. При этом утверждается, что всеобщие законы действуют во всех общественно–экономических формациях, общие — в некоторых, специфические — только в одной. Таким образом, признается, что существуют самостоятельно рядом друг с другом, действуют и взаимодействуют всеобщие, общие, специфические законы и отличный от них основной закон. Это явно противоречит известным положениям материалистической диалектики о соотношении всеобщего, особенного и единичного.

Конечно, абстрактно можно представить общее и особенное изолированными и самостоятельными по отношению друг к другу. Но их истина в том, что они не являются таковыми. Общее существует только в особенном и вне особенного в реальной действительности его нет. Вместе с тем особенное всегда существует как особенное общего и без последнего в действительности его также нет. Таким образом, общие законы существуют и действуют только как конкретные, определенные законы. Другими словами, действительные, действующие, или истинные, законы всегда конкретны. Истинными и действительно конкретными являются законы как диалектическое единство их бытия и сущности. При этом истина, как об этом говорилось выше, есть не только результат, но и процесс саморазвертывания (действия) и познания закона, который есть в то же время и его использование. Движение развертывания законов в систему и познание этого движения предполагает выделение среди них основного и производных, общих и определенных, несмотря на всю относительность этих понятий.

Классификация по сфере действия имеет определенный смысл только в отношении определенных законов. Наряду с различиями определенные законы имеют нечто общее, позволяющее объединять их в классы, группы, подгруппы и т. д. Определенные законы природы, например, несмотря на отличие друг от друга, имеют нечто общее, что отличает их от социологических законов в целом. В то же время, как было отмечено выше, законы органической природы отличаются от законов природы неорганической. В экономике можно выделить группу законов, действующих в сфере собственно производства, распределения, обмена и потребления. При этом, конечно, не следует забывать, что названные сферы являются моментами производства, и утверждение, что есть законы, действующие только в данной сфере, упрощает их, лишает их полноты определений, истинности. Нужно, конечно, различать внутренние, имманентные законы и форму их проявления.

Вообще, чем богаче определенные законы определениями, тем больше возможностей классификации их по самым различным признакам. Однако важно, чтобы эти признаки не были случайными или только видимыми. Так, представляется неправомерным сопоставление абсолютных законов и законов–тенденций. Дело в том, что абсолютные законы в действительности всегда проявляют себя как тенденции. Но доказательство этого требует опосредующих звеньев, которые в названном непосредственном сопоставлении отсутствуют. Неправильно, вернее, неистинно говорить о так называемых законах функционирования и законах развития как просто самостоятельных. Истина состоит в том, что функционирующая система есть в то же время развивающаяся, и наоборот, а функционирующий закон является в то же время развивающимся, и наоборот. Функционирующее, но не развивающееся есть, по терминологии Гегеля, «дурная бесконечность».

Деление законов на основной и производные, конечно, нельзя абсолютизировать. Основной закон в одном отношении может быть производным в другом. В иерархической системе законов каждый является основным по отношению к вышестоящему и производным по отношению к нижестоящему. В. И. Ленин рассматривал в качестве общего и основного закона империалистической стадии капитализма «порождение монополии концентрацией производства…». [109] В то же время этот закон с точки зрения капиталистического способа производства, взятого в целом, является производным.

Определенные явления имеют определенные законы. Если эти явления образуют целокупность, систему, то она как сложное явление имеет свой определенный закон. Этот определенный закон системы является в то же время общим законом ее составляющих. Будучи основным по отношению к законам явлений систем, он в то же время производный, поскольку выведен путем абстрагирования. Таким образом, закон системы есть определенный общий закон, или производный основной.

Это противоречие является лишь внешним выражением движения законов. Общий закон отличает себя от определенного, как основной — от производного, чтобы снять это различие, и снимает для того, чтобы вновь положить его на новом этапе движения. В процессе и результате этого движения общий закон как абстрактная всеобщность развертывается в конкретную всеобщность, или, что то же самое, основной закон — в систему действительных законов. Таким образом, общий, основной закон реализуется через развертывание в систему являющих себя и взаимодействующих определенных конкретных законов.

Реализующий себя основной закон системы есть закон ее движения. Следовательно, основной закон и закон движения — понятия далеко не тождественные. Последний богаче первого и содержит его в самом себе как свой момент, свое начало.

Исследование закона движения как системообразующего начинается с открытия основного закона. Познание процесса развертывания этого закона в систему действительных законов есть раскрытие закона.

Такое понимание этого закона дает нам основание говорить о неточности перевода на русский язык немецкого слова «enthüllen» как «открытие», в силу чего конечная цель исследования в «Капитале» определяется как «открытие экономического закона движения современного общества…». [110] Более правильным было бы определить эту цель как раскрытие данного закона. Именно об этом говорит в одной из своих рецензий на I том «Капитала» Ф. Энгельс: «…мы имеем перед собой произведение, автор которого с бесспорно редкой эрудицией рассматривает всю совокупность отношений между капиталом и трудом в его связи со всей экономической наукой, ставит себе конечной целью раскрыть экономический закон движения современного общества"…». [111]

Раскрытие этого закона в «Капитале» начинается с открытия основного экономического закона капитализма.