Глава 3

Меньше чем через неделю я понимаю, что книги врут, потому что мне звонит мама Дженны. Ее дочь мертва.

– Авария, – поясняет она. – Столкновение с машиной, которая рванула на красный свет.

– Как? – спрашиваю я, в панике и еще не осознавая случившегося.

– Не знаю, – отвечает она.

– Но она же в Ирландии.

Была. И вот спустя долю секунды Дженна была, а не есть.

Ее мама, не переводя дыхание, продолжает рассказывать. Таким особым адвокатским, деловым тоном она обычно говорит с клиентами по телефону или с мистером Уильямсом, когда тот в День благодарения разрезает индейку на слишком толстые куски.

– Амелия, ты произнесешь речь? Ну, на похоронах?

Безусловно, я соглашаюсь. Однако в день погребения встаю перед скорбящими, которые только что спели псалом, восхваляющий Дженну и ее «воссоединение с Создателем», и теряю над собой контроль. Мысли заполняют воспоминания о связанных с ней событиях, отчего я заливаю слезами все вокруг: трибуну, противные цветочные композиции, ее гроб.

Если бы происходящее требовалось запечатлеть на пленку, я бы вытянула из-под ее идиотского гроба крадущиеся тени. Тащила бы их, пока они не окутают угрюмые лица среди церковных скамей. И тогда бы в лучах света на снимке остались только я за тумбой и останки Дженны. «Частично выжившая» – вот как называлась бы эта фотография.

Только вот воображение отвлекает совсем ненадолго. В обращенных на меня взглядах отражаются жалость и душевная боль. Перед глазами проносятся наши совместные годы: очереди за писательскими автографами; проведенные за учебниками вечера, когда одна из нас слишком долго откладывала работу над исследовательскими проектами; уйма потраченного на совместное чтение времени. Память об этом и дурацких картинках, прикрепленных на стену в ее комнате, застывает комом в горле, а затем болезненно сжимает сердце.

В итоге пастор подходит ко мне, похлопывает по спине и уводит от микрофона, только вот мои всхлипы слышны и без искусственного усиления.

«Так нельзя, – думаю я. – Жизнь не повинуется сценарию, как же это нечестно… к такому я не готова».

Пока другие дети ожидали сову с письмом о приеме в Хогвартс или что шкаф откроет портал в фантастическую страну с говорящими животными и каменными столами, я предчувствовала неизбежность. Благодаря книгам я поняла лишь одно: жизнь может быть справедливой и несправедливой, честной и нечестной. Стоило отцу уйти из семьи, и мне показалось, что мир рухнул. Потом меня нашла Дженна, и судьба снова совершила невероятный кульбит, подарив мне столько тепла и радости.

Я ждала появления серьезных проблем, которые во всех романах начинаются в детстве, но всегда – всегда – исчезают в подростковом возрасте, уступая место долгой и счастливой жизни. Последнее несчастье должно было произойти до выпускного. Ведь плохое происходит либо в старшей школе, либо после сорока, когда у тебя появляются муж или жена, шесть детей, а на плечи давит копившееся десятилетиями разочарование.

Книги лгут. Жизнь не заканчивается, когда тебе исполняется восемнадцать или когда ты решаешь, что с тебя достаточно.

Жизни не бывает достаточно. И тебе не перестает грозить опасность.


Дженна считала, что ее книги должны быть свежими, чистыми и нетронутыми никем, кроме нее. Я же предпочитаю уже прочитанные томики, каждая страница которых хранит отдельную историю. Мне нравится представлять их в виде солдатиков, которые до того, как попасть ко мне, отслужили где-то еще. В истории положено переноситься, занимать ими душу и жить в них. Возможно, именно поэтому я часто одалживаю книги, в отличие от подруги, которая редко расставалась со своими.

Только вот теперь ее нет. Дженны не стало, и ее родители отписали мне ее библиотеку.

– Она бы хотела, чтобы ты сохранила их, – со слезами на глазах произносит мистер Уильямс. Через пару дней после того, как гроб с телом их дочери опустили в землю, они с женой решили навестить меня.

В мамином доме они появляются всего лишь во второй или третий раз и, сидя на краю моей односпальной кровати, выглядят смущенными.

Мистер Уильямс уговаривает меня провести оставшееся лето с ними, но я возражаю.

– Тебе не… тебе не нужно будет спать в кровати Дженны, – уговаривет он. – Мы поможем тебе всем, что в наших силах. Психотерапевты, репетиторы – все, что тебе понадобится; все, что ты захочешь.

– Я знаю, – отвечаю, потирая виски в надежде, что исчезнет головная боль, – знаю.

– Марк, – вступает мама Дженны резким и слегка осуждающим тоном, – она не хочет находиться в нашем доме.

Миссис Уильямс права. Мне становится трудно дышать от одной мысли, что со всех сторон меня будут окружать длинные коридоры их дома, украшенные не только фотографиями Дженны, но и моими.

Вот мы в пижамах с глиняными масками на лицах. Здесь мы улыбаемся на фоне океана, а в углу снимка виднеется подушечка мизинца мистера Уильямса. А тут Дженна оглядывается через плечо, сияя умопомрачительной улыбкой, которую скрывала от посторонних. От этой улыбки у нее буквально светилось лицо, а вокруг глаз появлялись крошечные морщинки.

Именно этот снимок ее папа увеличил для похоронной службы. Во время поминок в их доме Кейли Ланкастер ткнула пальцем на подставку с перевязанным лентой портретом и прошептала своему парню:

– Совсем на себя не похожа.

Я едва сдержалась, чтобы «случайно» не выбить из ее рук тарелку с кубиками сыра и фруктов.

Отмахиваюсь от воспоминаний и пытаюсь отдать библиотеку Дженны ее родителям, убедить их вернуть книги из шести огромных коробок на полки, но они и слышать об этом не хотят.

Когда они уезжают, я много времени провожу за разбором коллекции и порчей сорок девятой страницы каждого издания: рву ее надвое и небрежно приклеиваю обратно скотчем. Первый моток я достаю из кухонного ящика со всяким барахлом, но он оказывается двусторонним. Бормоча себе под нос, я использую его примерно на двадцати томах. Другие даже не пытаюсь подлатать.

Дженна любила читать отрывки – ее правило сорок девятой страницы.

– Лучший способ понять авторский стиль и не забежать слишком далеко, рискуя прочитать спойлер, – говорила она.

Не знаю, зачем я это делаю. Возможно, надеюсь, что она вернется и отчитает меня за порчу ее имущества. Или пытаюсь стереть ее и сделать книги своими, чтобы забыть о существовании перфекционистки Дженны и ее идеальных книг.

Или, возможно, я сошла с ума от горя и не осознаю, что творю.

Позже вечером в окно барабанит летний дождь, смывая даже самые грустные мысли, и я решаю продолжить чтение романа, за который взялась еще до выпускного. Пытаюсь раз за разом. Потом беру «Хроники» и снова пытаюсь читать. Однако глаза отказываются собирать буквы в предложения, а предложения – в абзацы.

Я перечитываю одно предложение раз по пять и окончательно сдаюсь. Захлопываю книгу и, зажмурившись, откидываюсь на кровать.

Моя жизнь разделилась надвое. На до и после. Раньше я считала себя заядлым читателем. Для меня это занятие было сродни видеоиграм, а не фильмам: непосредственный опыт, который оставлял на мне физический и эмоциональный след.

Я оказывалась на странице и бродила по описываемой земле в стороне от населяющих ее персонажей. Стягивала кольцо с Фродо и подушечками пальцев трогала выгравированную на нем надпись на эльфийском языке. В тайнике под водопадом украдкой пила молоко детей из товарного вагона, каталась на метле Гарри, пока он учился с Гермионой, и играла с кошками Беннетов, пока Элизабет с сестрами танцевали в Незерфилде. Я бродила по лесам Ормании, и мои следы размером превосходили следы Эмелины, но не дотягивали до Эйнсли. Я приваливалась к холодному каменному маяку, который встретил девушек по прибытии, и вдыхала соленый морской воздух.

Я буквально жила литературой. Так долго питалась и дышала ею, что воспринимала это как должное. Я решила, что даже если Дженны не будет рядом, книги всегда помогут мне встать на ноги, ведь однажды они это уже сделали.

И вот теперь подруги нет, а слова так и остаются ровным строем букв. Страницы не поднимаются, чтобы встретить меня как старого друга, а персонажи – всего лишь марионетки, которые двигаются на невидимых ниточках.

Если бы я делала автопортрет, то не стала бы наводить фокус на свое скрюченное на кровати тело, разбросанные подушки и помятые простыни. Я бы взяла книги Дженны и замотала их скотчем так туго, чтобы от давления сморщились обложки. Я бы вырвала последние два листа из своих книг, ведь именно так я себя чувствую без Дженны. Она не узнает, что будет дальше: колледж, карьера, парни и прочее. Будущее не кажется мне важным, потому что во всех моих мечтах мы были вдвоем – сестры по выбору, а не по родству.

На перевязанные книги я бы бросила вырванные страницы и дала название «Время не залечивает раны». Или навела бы объектив на измятые края выдернутых страниц, поименовав снимок «Амелия, в кратком изложении».

В уши продолжают скатываться слезы, пока мне не удается заснуть, а во сне через нескончаемые болота за мной гонится невиданное чудовище с клыками. В руке я держу памятку, поясняющую, как одержать над ним победу, но так как разучилась читать, продолжаю бежать, бежать и бежать.

Загрузка...