Мгновения с Юлианом Семёновым

Борис Михайлович ЭСКИН

МГНОВЕНИЯ С ЮЛИАНОМ СЕМЁНОВЫМ

Часть 1. Пьеса из красно-желтой папки

Юлиан Семенов. Коллаж фотографии из архива Бориса Эскина

Телефон зазвонил в начале девятого. Уже стемнело. Ноябрь в Крыму не дает насладиться закатными фантазиями остывающего окоема. С безжалостной поспешностью тушит и малиновые облака, обрамленные золотыми кружевами, и багряно-желтую мозаику густых приземистых лесов, и сине-розовые залысины известковых круч, и мрачную бронзу сошедших к воде скал.

Звонок был из Мухалатки, махонького поселка в горах за Байдарами, на Южном берегу. Звонил Юлиан Семенов.

– Борис, есть идея. Я, кажется, кое-что придумал. Подгребайте.

– Добро. Буду минут через сорок.

– Вот и ладненько. Послушаю последние известия, потом мы потолкуем до десяти. И – мой перерыв окончен…

Он недвусмысленно намекал, что времени для нашей беседы отмерено не больше часа. Потом с десяти вновь уткнется в свою миниатюрную пишущую машинку.

Через пять минут я уже сидел за рулем «василька», как величала жена наш юркий «жигуленок» за его нежный васильковый окрас и ласковый характер. Через пятнадцать минут фары рассекали темень над аспидным асфальтом новенькой скоростной трассы Севастополь – Ялта…

Несколько дней назад мне довелось побывать в «бунгало» Семенова – нас познакомил местный егерь, подвизавшийся на литературной ниве. Узнав, что Юлиан недавно приехал поработать в своем крымском убежище, я напросился на встречу… с откровенно корыстной целью! Вот с какой.

Пару месяцев назад моя жизнь в очередной раз совершила, как говаривают парусники, «поворот оверштаг» – маневр для корабля весьма непростой и нелегкий. Проработав десять лет в газете, потом на Всесоюзном радио в программе «Для тех, кто в море», я принял предложение вернуться в театр, так сказать, «ошвартоваться на вечную стоянку». Правда, не в театр Черноморского флота, где в молодости работал актером, а в городской, имени Луначарского, на должность заведующего литературной частью.

Внешне такой переход на новый «галс» мог показаться и логичным, и ожидаемым. С луначарцами дружил давненько – близок был со многими актерами, писал для театра интермедии и песни в разные спектакли. Вот уже несколько лет, как на городской сцене шли две мои исторические пьесы – «Придет корабль российский» и «Оборона». Казалось бы, кому, как не мне, побывавшему в ипостасях актера, режиссера и драматурга, занять освободившийся пост завлита.

Но беда в том, что к тому времени у луначарцев отсутствовал не только заведующий литчастью, но и… главный режиссер, и директор, и администратор, и… Словом, как периодически случается с театральными коллективами, после многих лет устойчивого признания и зрительской любви, накатила «эпоха развалов и расколов». Ссоры, склоки, раздоры, да плюс еще какие-то растраты – в общем, полный творческий и хозяйственный кризис. В итоге – пустота в зрительном зале и уныние за кулисами. Как мрачно шутят актеры в таких случаях, «три сестры на сцене, четвертая – в зале»…

Шел 1985 год. В апреле Горбачев, новоиспеченный «партайгеноссе» Советского Союза что-то заговорил о перестройке, о «социализме с человеческим лицом». Вдруг даже «лицо еврейской национальности», да еще беспартийное, приглянулось горкому партии на такой «идеологический» пост как завлит. В общем, предложили мне в пожарном порядке принять участие «в поднятии упавшего престижа еще недавно здорового творческого коллектива». То есть: не просто возглавить литературную часть, а во-первых – присмотреть кого-нибудь на должность директора (помню, предложил великолепного еврея-администратора, но кандидатура не прошла – видимо, посчитали, что два еврея в руководстве – это уже сионистский заговор!); во-вторых – порыться в своих театральных связях и присмотреть себе… нового начальника – главного режиссера.

С главрежем не быстро сказка сказывалась. Несколько претендентов, как и еврей-директор, по причине той же болезни, будут отвергнуты. Лишь через полгода «разведчику» в ипостаси «и. о. худрука», удастся выкрасть у своего друга, блистательного рижского режиссера Аркадия Каца великолепного актера и, как вскоре выяснилось, замечательного режиссера Владимира Петрова. Правда, потом, когда все уже обговорили и даже одобрили в горкоме партии, оказалось, что и Владимир Сергеевич, увы, «инвалид пятой графы» – по маме, чем очень и очень гордится и что злонамеренно демонстрирует. Заполняя анкету в кабинете секретаря по идеологии, вызывающе, печатными буквами начертал во взрывоопасной клеточке – «еврей», хотя по паспорту значился, конечно же, «русским».

Но все это случится потом, через полгода. А пока надо было срочно что-то предпринимать. И возникла авантюрная идея: использовать для «поднятия упавшего престижа театра» невероятную популярность новоявленного крымчанина – Юлиана Семенова. Он с недавних пор поселился рядом с Севастополем, построив в Мухалатке виллу.

В семидесятые-восьмидесятые годы имя Семенова было у всех на слуху. Серьезные литературные критики поносили писателя на чем свет стоит, а народ запоем читал его бестселлеры и с нетерпением ждал очередных фильмов по книгам создателя нового для СССР жанра «политического детектива».

Считалось, что автор увлекательных повестей и романов не писал пьес как таковых. Это не совсем верно. Я знаю минимум две вещи, сочиненные Семеновым специально для театра: «Правда за девять рублей» (1961 год) и драма «Иди и не бойся» (1963). Особой славы драматургу эти опусы не принесли – особенно по сравнению с его фильмами. Зато не было в стране сцены (может, за исключением некоторых столичных), где бы не ставили инсценировки по детективам Юлиана Семеновича. А вот легендарную «Петровку, 38» и «Огарева, 6» он превратил в пьесы самолично. И в нашем театре в разное время шли, и довольно успешно: «Петровка, 38», а затем – «ТАСС уполномочен заявить…»

Но Севастополь – не многомиллионная Москва, все зрители уже пересмотрели эти спектакли, оставалось показывать их только на гастролях. Однако, как я уже сказал, почти в каждом городском театре значился в репертуаре «джентльменский набор» семеновских детективов.

Удивить и привлечь зрителя можно было каким-то совершенно новым или же малоизвестным произведением сверхмодного беллетриста. А вдруг в загашнике у знаменитости окажется что-нибудь «эксклюзивное» – для соседей по крымскому берегу!?

В нашу первую встречу я обо всем откровенно рассказал Юлиану Семеновичу. Он отреагировал на просьбу спокойно и деловито.

– Подумаю. Дайте мне пару дней.

И вот долгожданный звонок из Мухалатки, и – интригующее: «Я, кажется, кое-что придумал. Подгребайте»…

Семенов, прищурившись и продолжая дымить сигаретой, выдвинул нижний ящик секретера, вытащил из-под стопки бумаг папку.

Солидная, на застежках, двуцветная – желто-красная. Помню еще, чисто автоматически подумал про себя: испанский флаг. И – словно в воду глядел!

– Как вы относитесь к Испании?

Я улыбнулся.

– С большой любовью. Последний раз был там три месяца назад.

Брови мэтра удивленно приподнялись.

Ага, понятно: знакомивший наш егерь, прихорашивая мой образ, не сказал, что в завлитах я всего лишь пару недель, а еще два месяца назад вояжировал с репортерским магнитофоном на плече по райскому Лас-Пальмасу – там, на Канарских островах ремонтная база черноморских судов.

– А Саша представил вас как поэта, актера и режиссера. Выходит, еще и моряк, и мой коллега – журналист. И тоже неравнодушен к Испании!

Я знал, что Семенов несколько лет заведовал корпунктом «Литературной газеты» в Мадриде и неплохо владел испанским. И все же не преминул прихвастнуть, прочитав из Гарсиа Лорки – на языке, который мне казался испанским: «Эль барко собрэ ламар…»

Хозяин «бунгало» подхватил строку, раскатистым «р» подчеркивая какое-то особо звонкое, видимо, каталонское произношение.

Словом, обменялись «верительными грамотами».

Юлиан посмотрел на часы.

– Перейдем к делу. Похоже, я нашел то, что вам нужно. Пьеса никогда не шла на театре… – он несколько замялся и уточнил: – В Советском Союзе. Была попытка поставить в Праге, но что-то у них не склеилось.

Он расстегнул застежки на желто-красной, «испанской» папке, вынул титульный лист. На нем от руки было написано: «Юлиан Семенов. ПРОВОКАЦИЯ. Драма в двух действиях».

– Действующих лиц, конечно, многовато. Но при необходимости можно подсократить…

Честно говоря, невольно удивила такая мгновенная авторская «уступчивость», как говорится, априори. Потом не раз убеждался: Семенов, к счастью, не страдал комплексом «неприкасаемого гения».

Договорились, что, как только прочитаю пьесу, звоню, и мы встречаемся снова.

Естественно, проглотил «Провокацию» залпом, едва вернулся домой. И… зачесал в загривке. Сердце от восторга не колотилось, разум не восклицал «Да-а-а!» При всем том, что наворочено событий и детективных перипетий невпроворот, острый сюжет тонул в длиннющих и довольно скучных монологах героев, весьма декларативных, хотя и чрезвычайно умных, нашпигованных бездной неизвестной доселе (по крайней мере, мне) информации, великолепных логических построений, отточенных и остроумных афоризмов.

Время действия пьесы – 1938 год, конец Гражданской войны в Испании. Поражение интербригад. Первая серьезная вылазка фашизма. Среди действующих лиц: коммунист-республиканец, которого автор с вызывающей прямолинейностью называет Пьер Республикэн, влюбленная в него танцовщица Ани, резидент гитлеровского «абвера» Рогмиллер, агенты СД, таинственный Азиат, шеф полиции, монах, портье. И, конечно же, как нередко у Семенова, – Журналист, в коем легко угадывается характер, ум, авантюрность и образованность самого Юлиана.

Весь сюжет крутится вокруг саквояжа, в котором хранятся списки оставшихся в живых и перешедших в подполье республиканцев. Охота за списками, которую ведут и гитлеровцы, и фалангисты, составляет сквозное действие пьесы.

На встрече со зрителями после премьеры (о ней разговор дальше) Юлиан Семенович скажет:

– История спасения саквояжа с именами оставшихся республиканцев – она имела место быть (любимое выражение Юлиана. – Б.Э.) Имела место быть и трагическая судьба женщины – такая, как у нашей Ани…

Героиня пьесы – танцовщица Ани под занавес погибает, унеся с собой тайну саквояжа.

В «Провокации», как и в любой вещи Семенова, отправная точка сюжета – реально существовавший факт. Его величество Факт – главный возбудитель творческого процесса знаменитого «детективщика». Потом, по ходу работы факт этот может преобразиться до неузнаваемости, но толчком для писательской фантазии Юлиана всегда становился обнаруженный им самим в архивах или «подброшенный» друзьями-чекистами документальный случай. И в этом смысле беллетрист Семенов до конца дней своих оставался журналистом, репортером, для которого Факт – есть Бог, а все остальное – от Бога: умение увлечь читателя повествованием, мастерство фразы, страсть, интеллект.

К трем часам ночи прочитал «Провокацию» вторично. Нет, конечно, Семенов есть Семенов: сама фабула драмы, безусловно, увлекательна, фейерверк неожиданных сюжетных поворотов, есть сочные образы. Но… Все несколько расхристанно, порой не сходятся концы с концами, удручает многословие – как это ни парадоксально, велеречивость уживается с диалогами, словно написанными Хемингуэем, – лаконичными, замешанными на тонком подтексте, на «втором плане», диалогами, где есть, что играть актерам. Но вдруг – рядом с железной логикой рассуждения героев – абсолютно никакой логикой не объяснимые, не мотивированные эмоционально, их поступки.

Короче, радость обретения «права первой ночи» сменилась растерянностью и разочарованием, в которых самому себе не хотелось признаваться. Пьеса пока явно сырая, над ней работать и работать. Но захочет ли мэтр? И, вообще, как сказать знаменитости об этом? Еще разобидится, засунет свою драму в желто-красную папочку и вернет ее в нижний ящик старинного секретера. А нам позарез нужен на афише Семенов! Мне уже виделись рекламные щиты с интригующей припиской: «Право первой постановки предоставлено автором Севастопольскому театру имени А. В. Луначарского»…

Я был совершенно желторотым завлитом, и «разборки» с маститыми драматургами еще только предстояли: Михаил Рощин, Александр Гельман, Эдуард Радзинский, Александр Галин… Очень скоро придет умение дипломатично, но упрямо вынуждать даже авторов подобного масштаба где-то что-то подсократить, поменять или дописать – разумеется, от имени постановщика, которому так удобно свалить сию неприятную миссию на заведующего литчастью!

Но с Семеновым все оказалось намного проще и легче.

Прочитав в третий раз пьесу, ознакомив с «Провокацией» членов худсовета, я отправился в мухалатское «бунгало» Юлиана Семеновича с хорошо подготовленными аргументами для разговора о правке.

Запустил «леща»: мол, прочитал на одном дыхании, однако… есть кое-какие просьбы….

Юлиан, тертый калач, внимательно пронзил меня смеющимися угольками глаз.

– Так, перейдем к делу. Что не понравилось?

Я выложил свои сомнения.

Похоже, он не ожидал такого количества претензий. Молчал, явно надулся.

Потом поскреб ежик на затылке, тон его стал отрывистым и деловитым:

– Давайте порешим следующим макаром. Я приму все замечания, но при условии, что это будут ваши с постановщиком совместные предложения. Согласны?

– На сто процентов!

– Вот и ладненько. А теперь потолкуем о режиссере.

Я понял, что кандидатура у него припасена заранее.

– Есть парень – лучше его никто в советском театре товарища Семенова не ставит.

Фраза прозвучала столь комически официозно, что Юлиан сам же рассмеялся. И спародировал под Сталина:

– Как и товарища Йосифа Выссарионовича ныкто лучше, чем товарищ Бэриа нэ понэмал!

Н-да, начало многообещающее!

– Нет, без шуток. Я видел в Свердловске «ТАСС уполномочен… » в его постановке. Это мощно, емко, умно.

– Кто такой?

– Геннадий Примак.

И после паузы, видимо, заметив мое разочарование, добавил:

– Он ученик Любимова…

Год назад Юрия Петровича Любимова, руководителя легендарного театра на Таганке, лишили советского гражданства, и не было газеты, где б имя мастера, еще недавно гремевшее на всю страну, не обливали грязью.

– Увы, – усмехнулся я, – в рекламной кампании имидж «ученика Любимова» не пригодится.

Юлиановы глазки-маслины хитро сверкнули.

– Борис, а вы нигде не пишите, надо только друзьям шепнуть, знакомым – так, между прочим. Слухи – главный двигатель рекламы!

И тут же серьезно:

– А если по существу, то у Гены голова варит нестандартно, и интеллекта достанет, а главное, при всей внешней мягкости, он – человек волевой, по-хорошему упрямый.

Честно говоря, я не знал режиссера по фамилии Примак. Но поручительство автора, к тому же такого авторитетного, как Юлиан Семенов, – не хухры-мухры! А в том, что характеристика оказалась стопроцентно точной, убедился очень скоро.

– К тому же… – хозяин «бунгало» замялся, потом прошил меня острым глазом, – с пьесой давно знаком.

Ах, хитрец Юлиан – все подготовил, как агентурную встречу!

– И?

– У него тоже есть соображения…

– Как связаться с Примаком?

– Даю телефон. Живет под Москвой, в Балашихе. Человек предельно порядочный, пунктуальный. Правда, немного бузотер…

– ?

– С КГБ у него не лады. В диссиденты зачислили…

Час от часу не легче! Севастополь, база Черноморского флота, именно в это время стал в очередной раз «закрытым городом» (его периодически то открывали, то закрывали), для проезда и проживания в гостинице требовался специальный пропуск.

– Договоримся с вашим гэбэшным начальством. Им позвонят из Москвы. Я улетаю через пару недель – к партизанам Анголы, по горам полазить… Но до отъезда все утрясу.

(Мне показалось: не без тени самолюбования произнес Юлиан фразу про отлет в Африку. И не случайно показалось: впоследствии не раз убеждался, что, при всей деловитости и отсутствии чванства, знаменитый, обласканный властями писатель не прочь пощекотать собеседника этими «Помню, прилетаю на полюс», или «Заглянул однажды к Жоржу Сименону…»)

– А насчет текста… – он обаятельно улыбнулся, – ладно, не церемоньтесь. Правьте, ребята, на здоровье. Только ребенка не выплесните. Он все-таки мой и любим не меньше остальных!

Из Москвы, видимо, позвонили тамошним кэгэбэшникам незамедлительно, утрясли все формальности с пропуском. Буквально через два дня Примак сообщил, что выезжает поездом «Москва – Севастополь».

Я заказал ему номер в гостинице рядом с театром.

Геннадий сидел без работы, так что ринулся «в бой», не раскачиваясь. И все время, пока шли репетиции, наш «заезжий» режиссер был в полной безопасности – его пасли местные спецслужбы!

Обычное знакомство с труппой: посидел на спектаклях, высмотрел актеров. Как всегда, не обошлось без неожиданностей: выбрал на некоторые роли – в частности, Журналиста – совсем не того, кого можно было предположить. С первого же дня засели с Геной за пьесу. По счастью, подавляющее большинство моих предложений совпало с его видением материала. Начали кое-что перелопачивать: сокращать, соединять, переставлять – словом, достаточно рутинная прелюдия.

Прилетел с Урала интересный художник – Феликс Розов, и как-то стремительно родилась идея оформления. Простая, лаконичная сценография, «симультанная декорация», как говорят на театре, когда все ее элементы уже заряжены изначально и без закрытия занавеса происходит трансформация деталей.

Решено, что документализм происходящего на сцене должен подчеркиваться кадрами кинохроники. Естественно, сразу же подумали о знаменитых съемках недавно скончавшегося Романа Лазаревича Кармена, великого режиссера и оператора документального кино. В годы Гражданской войны в Испании Кармен снял тысячи метров пленки, запечатлев сражения республиканцев с фалангистами, жизнь прифронтовых городов, быт воинов интербригад, дни радости и горечь поражения в пробной схватке с фашизмом.

«Мой друг Роман Лазаревич Кармен, – рассказывал впоследствии Семенов в одной из наших телевизионных передач, – был тем человеком, который практически благословил на первую поездку в Испанию еще во франкистское время – в 1970 году. Его испанские ученики по ВГИКу, где многие годы профессорствовал Кармен, провезли меня по стране, по местам боев и съемок». (К слову, я тоже впервые оказался в Испании еще в годы правления «каудильо» – в 1969 году: на тех самых Канарских островах, откуда прозвучал по радио приснопамятный сигнал к мятежу – «Над всей Испанией безоблачное небо».)

Итак, Примак хочет начать спектакль редчайшими кадрами испанского кинодневника, которые давно нигде не показывали. Но как их раздобыть? Понятно, что без помощи Юлиана тут не обойтись. Срочно звоним в Москву – Семенову (до сих пор в записной книжке хранится его старый, еще шестизначный номер: 33-56-10).

– До зарезу нужны карменовские кадры…

– Ребята, вы свихнулись, я завтра утром улетаю!

Но Семенов не был бы Семеновым, человеком действия, а не разговоров, если б тут же, вечером и ночью, несмотря на полный цейтнот, как это вечно случается перед командировкой, не провернул целую «военную операцию» по добыче драгоценной кинопленки. Связался с нужными людьми в Госфильмофонде, уговорил разыскать в архиве ленту Кармена, скопировать нужную нам часть и переслать бобину в Севастополь.

Он позвонил рано утром из Шереметьево, перед самым отлетом в Луанду.

– Борис, ролик передадут поездом. Вагон и имя проводника узнаете по телефону. Вот номер…

Строго, четко, коротко.

А потом в течение двух месяцев репетиций были, хоть и редкие, но регулярные звонки – то из Мозамбика, то из Зимбабве, то из Намибии. Представьте себе, как это ошеломляюще звучало по тем временам, когда в обычной севастопольской квартире или в моем завлитовском кабинете раздавался звонок, и телефонистка загадочно сообщала: «Будете говорить с Браззавилем» или «Вас вызывает Киншаса!..»

Часть 2. Премьера

Из личного архива Бориса Эскина

У советских писателей была особая, романтическая любовь к Испании. Достаточно вспомнить Михаила Светлова, его легендарную «Гренаду», пьесу Константина Симонова «Парень из нашего города» с русским танкистом, воевавшим в рядах испанских республиканцев, книгу очерков Ильи Эренбурга «Испанский закал», публицистику Михаила Кольцова.

Не миновал нежной и будоражащей привязанности к родине Сервантеса, Гойи и Лорки автор пьесы «Провокация» Юлиан Семенов. Он знавал множество стран на всех континентах планеты, но Испания всегда занимала в сердце ни кем не замещаемое место.

Юлиан Семенович работал в Мадриде собкором «Литературной газеты» с июля 74-го по февраль 76-го. В предисловии к «Заметкам об Испании» он пишет:

«Первый раз я пересек испанскую границу в 1970 году. Это были трудные времена: франкизм, то есть испанская разновидность фашизма, вел открытую повседневную террористическую борьбу против трудящихся. Часть репортажей мне приходилось передавать из Парижа – испанская цензура их не пропустила бы.

Потом я ездил в Испанию каждый год, иногда по два раза – спасибо за это испанским друзьям. Я видел, как от месяца к месяцу, из года в год, рушился франкизм, несмотря на то, что Франко был еще жив.

Эти записки, которые я предлагаю вниманию читателя, – об Испании на изломе.

Именно тогда (я имею в виду лето 1974 года) некоторые издательства и журналы, несмотря на улюлюканье фалангистской прессы, начали всерьез обращаться к истории гражданской войны, к первой схватке с фашизмом. Тогда из-за препон, чинимых властями, трудно было говорить впрямую – обращались к памяти Хемингуэя, который связал свою жизнь с антифашистской борьбой испанского народа…»

Историки единодушно считают мятеж генерала Франсиско Франко против республиканской власти в 1936 году – первой серьезной репетицией фашизма накануне грядущей мировой войны.

– Обратите внимание, – говорил в одной из наших бесед Юлиан Семенович, – не случайно в борьбе фалангистов с интербригадами была задействована вся машина гитлеровских спецслужб – РСХА (Главное имперское управления госбезопасности), разведка гестапо, агенты тайной полиции, потом и абвер. Там, в Испании они отрабатывали систему взаимодействия, совместных тайных операций – так сказать, технологию борьбы с «врагами рейха». Я пытаюсь это показать в «Провокации»…

И не столько острый детективный сюжет интересовал автора, сколько борьба двух человеческих начал, двух мировоззрений. Семенов обнажал фашизм как машину безнравственности, чуждую добру, антипод понятий совести, долга, любви. Отсюда так много философствования в пьесе, размышлений на темы морали и добродетели – короче, разговоров, далеких от бытовизма.

Все это требовало нестандартных постановочных решений и определенной переориентации актерских навыков. Ничего не поделаешь, даже самые крупные артисты, по большей части – крупные консерваторы!

Геннадий Примак сумел без особых конфликтов, мягко, но бескомпромиссно втиснуть исполнителей в не очень привычную для них стилистику, ближе всего напоминающую брехтовский театр.

Правда, тихий бунт актеров чуть было не разразился бурной стачкой. Иных возмущало, что Гена постоянно требовал сдерживать эмоции, не очень-то «рвать кулисы». Вызывали удивление «примитивные», на взгляд актеров, привыкших к «выразительной пластике», статичные фронтальные мизансцены – когда лица исполнителей обращены в зал, даже если ведут диалог между собой. Корежила отрешенная манера произношения текста, на которую постоянно сбивал исполнителей режиссер. Словом, господа «дипломированные реалисты», уверенные, что работают «по системе Станиславского», подошли к точке закипания.

Примак в какой-то момент тридесятым нюхом уловил приближение грозы. Однажды остановил репетицию, пригласил всех в буфет на чашечку кофе, и завел «душеспасительные» разговоры – о Брехте, о его театре, пограничном между «перевоплощением» и «представлением», о своем учителе Любимове и поисках иной сценической выразительности…

– Понимаете, Семенов в этой пьесе очень близок, как драматург, к тому, что делал Бертольд Брехт, и играть «Провокацию» в обычной реалистической манере – значит, обречь спектакль на провал. А принципы «Берлинен ансамбля» вызваны ведь историческими причинами: выдающийся немецкий писатель и режиссер силой обнаженного искусства противостоял мутному потоку неосознанных, оглупляющих массы эмоций, которыми воспользовались в своих целях фашисты…

Я тоже пришел на помощь «агитатору»:

– В конце пятидесятых великая Елена Вайгель, после показа в Москве прославленного брехтовского спектакля «Матушка Кураж», говорила журналистам и театральным деятелям о своем желании подвести зрителя к «волнению от мысли». В гриме и всклокоченном парике, в рваном платье, даже неся яркую старческую характерность, то есть претворяясь в матушку Кураж, она оставалась на сцене Еленой Вайгель. И словно оценивала со стороны каждый поступок своей героини, сохраняя при этом трезвость ума и какую-то отстраненную протокольность рассказа. Жена и соратница Брехта, как никто другой, понимала его театральные принципы…

Практически уже начались прогоны, а я так и не знал толком, успеет ли Семенов вернуться к премьере из своей южноафриканской командировки.

В принципе, рекламная задача была выполнена с лихвой. Статьи, анонсировавшие спектакль, хорошо подготовленные «борзые» (сотрудники БОРЗа – бюро по организации зрителей), красивая афиша, наконец, интригующая информация о зрительской конференции с участием Юлиана Семенова, – все это сделало свое дело: билеты были проданы на месяц вперед. В общем, театралов взбудоражили, а, значит, «авантюра» увенчалась успехом. Еще б одна «малость»: дабы новая работа театра понравилась публике!

Когда точно появится «виновник торжества», главная «приманка» зрителей – сам Юлиан Семенов, сказать я не мог. Утешало, что по давней театральной традиции премьерными считаются первые десять представлений, а это – минимум месяц-полтора, и уж за такой срок знаменитость, наверняка, окажется на спектакле.

Он позвонил в день премьеры. Сказал, что, увы, на первое представление не успевает. Просил поздравить театр и участников спектакля. Передавал огромный привет севастопольцам. Заверил, что исполнит свое обещание по поводу зрительской конференции.

Премьера «Провокации» состоялась 15 марта 1985 года.

Ажиотаж вокруг семеновского спектакля возродил интерес и к другим работам театра, на что мы, собственно, и надеялись! Администраторы с радостью заметили, что горожане вдруг стали покупать билеты на давно утратившие зрителя постановки.

Утром 19-го, в день третьего показа спектакля раздался звонок из Парижа.

– Прилетаю в Симферополь рейсом из Луанды. К спектаклю успею…

Я помчался в аэропорт. Примак оставался в театре – надо было успеть кое-что подчистить, поговорить с отдельными исполнителями, выверить свет, уточнить с машинистом сцены перестановки декораций, поработать со звуком.

… Небо над летным полем сияло мартовской бирюзой – ни единой помарки! В международном секторе уточнил время прибытия самолета. Задержки, слава богу, не предвиделось. Борт из Анголы с промежуточной посадкой в Париже прилетал в Симферополь к пяти часам. Начало спектакля, как обычно, в 7.30. Езды до Севастополя час с копейками. Все должно получиться о’кей.

«Боинг» действительно приземлился во время. Я видел, как автобус с пассажирами направился от трапа самолета к залу досмотра. Время еще было, вышел подышать свежим воздухом.

Вдруг слышу, кто-то зовет:

– Борис!

Сразу не дошло, что окликают меня.

Но крик повторился. И голос был явно знакомым.

Огляделся. Никого.

– Борис! – в голосе появилось раздражение.

За решеткой ворот, ведущих к летному полю, какой-то бородатый человек в маскхалате махал рукой. Мне?

Я подошел поближе.

Вот те на – Семенов собственной персоной!

– Юлиан Семенович, я жду там… у зала досмотра.

– Так. Привет. Подойдите к девочкам и скажите, чтоб открыли ворота. Времени у нас в обрез.

«Открыть ворота, минуя таможенников? Похоже, меня поднимут на смех».

Но пошел к стойке регистрации.

– Там Юлиан Семенов… просит, чтоб открыли…

Сотрудница ничуть не удивилась этой «наглой» просьбе, защебетала:

– Ой, прилетел! Юлик!

Вспорхнула, побежала за перегородку. Вышел начальственного вида субъект в синей форме и аэрофлотовской фуражке, стремительно зашагал на улицу. Я – за ним.

К моему превеликому удивлению летный чин быстро открыл амбарный замок, распахнул решетку, заулыбался во весь каскад серебряных зубов.

– С прилетом вас, Юлиан Семенович!

Тот покровительственно пожал руку служаке – с таким видом, словно прилетевший министр авиации осчастливил барским касанием взгляда своего провинциального клерка.

На ступеньках зала для иностранцев – стайка аэропортовских женщин. Они, млея от счастья, помахивают Юлиану ручками. В общем, сценка ошеломляющая: прямо-таки приезд «биттлсов» в зачуханную столицу затерянного полуострова!

Семенов, небритый медвежонок в коричнево-зеленом комбинезоне, поднял кулак в бессмертном приветствии «Но пасаран!» И мы торжественно прошествовали мимо поклонниц, которые готовы были от радости в воздух чепчики, то бишь синие фуражки, бросать.

Похоже, подобную встречу устраивают мэтру всякий раз, когда он прилетает в Симферополь, или торжественные проводы, когда отбывает в очередную экзотическую командировку.

– Едем на такси?

– Да нет, я на своей.

– Тогда вперед, на Мухалатку!

Честно говоря, я не рассчитывал, что придется делать большущий крюк по Южному берегу, заезжать в семеновское горное гнездо. Но что поделаешь – перед спектаклем надо побриться, переодеться, а в небольшом дипломате, который только и был в руках у прилетевшего, «вечернего костюма» явно не содержалось.

Пришлось моему «васильку-жигуленку» поднатужиться – благо дорога была сухой и не слишком загруженной.

Одолели Ангарский перевал, спустились к Алуште, а дальше – минуя Ялту, рванули на Мухалатку.

– Заедем вниз, надо в сберкассе деньгу снять.

«Вниз» – означало: в основную часть поселка, что у берега. Фактически, Мухалатка – не один населенный пункт, а два. Нижние кварталы находятся прямо возле моря, а повыше в горах, за трассой Севастополь – Ялта расположилась «Мухалатка семеновская».

– Где будем отмечать – в ресторане?

– Зачем? У нас отменный буфет в театре.

– Еще не запретили?

– Все городское начальство явится!

Семенов загадочно улыбнулся.

– Ну, ну. Чует моя печенка – ненадолго вольница…

И таинственно замолчал.

– Как идет спектакль?

– Аншлаги. До гастролей на все дни билеты проданы.

– Много там направили с Примаком? Пьесу хоть узнаю?

– Юлиан Семенович…

От сберкассы, которая, как и все прочие «заведения» – почта, поселковый Совет, школа – находится в Нижней Мухалатке, направляемся в горы по крутой, с «тещиными языками» дороге, проложенной явно для каскадеров, а не для нормальных водителей.

Приехали к знаменитому зеленому забору. У калитки уже встречает домработница Леля – Елена Константиновна, немолодая, никогда не улыбающаяся, добрейшей души женщина из местных.

– Господи, наконец-то они приехали! – закудахтала, всплеснула руками. – А я-то вся изждалася…

Не подумай, читатель, что «они» относилось к нам – ко мне и моему пассажиру. «Они» – это Семенов. К лексикону домоуправительницы я уже приноровился. «Их нет дома», «они велели передать» – постоянно слышал в телефонной трубке.

– Семеныч, любименькое приготовила, айда на кухню.

– Леля, благодарствую, но мы шибко припаздываем, – ерничая на манер домработницы, отбоярился хозяин.

Ушел в спальню. Через пару минут вернулся.

– Готов. Едем!

Передо мной стоял все тот же небритый крепыш в маскхалате, только на груди появился внушительный «иконостас» орденов и медалей.

Я на мгновенье растерялся. Но, быстро придя в себя, съехидничал:

– Костюмчик не жмет?

– В самую пору. Вот орденишек добавил.

Невольно отмечаю про себя, что возглавляет строй «орденишек» самая высокая в СССР награда – орден Ленина. А еще – орден Боевого Красного знамени. Именно «боевого», а не «трудового». Ничего себе для пятидесятилетнего писателя, который ни в Финскую, ни в Отечественную не воевал!

– Нет, без шуток. Переодеться бы надо. Все-таки премьера, аншлаг.

– А у меня здесь ничего цивильного нет – все костюмы в Москве.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

– Тогда заедем ко мне, я свой дам…

Юлиан расхохотался: по росту, может, и сгодится, но по размеру животика…

– … или в костюмерной подберем!

Впрочем, я сразу понял, что ни на какой строгий костюм свой экзотический наряд он и не собирался менять. Блистательный мастер эпатажа все рассчитал психологически точно: появление автора пьесы перед публикой в таком экстравагантном виде – полный «балдеж»!

О, Семенов! В этом удивительном человеке, писателе божьей милостью, огромном эрудите и высочайшем интеллигенте, солидном советчике и желанном собеседнике самых больших мировых знаменитостей, в трудоголике и дотошном архивариусе сидел неисправимый пацан-хвастунишка и азартный игрок, и наивный ребенок, и любитель элементарно покрасоваться.

С третьим звонком успели влететь в гостевую ложу возле сцены. Юлиан спрятался за бархатной занавесью, так, чтоб его не видели из зрительного зала.

Музыка. Кадры карменовской кинохроники. Осветился гостиничный номер Пьера Республикэна. Появилась Ани, высокая, стройная актриса Люся Шестакова. Заговорила тихим, грудным голосом.

Юлиан повернулся ко мне, глаза одобрительно сверкнули, а губы беззвучно прошептали любимую фразочку: «Имеет место быть!»

Всматривался в лица актеров так внимательно, будто собирался потом писать их портреты по памяти. Реагировал на происходящее перед нами внешне сдержанно, но в местах, которые ему особенно нравились, показывал поднятый вверх указательный палец. И нервно почесывал небритые щеки, когда что-то его не устраивало.

Появился Журналист. Семенов резко потянулся вперед, прищурил глаза и несколько минут сидел так, застыв, не шевелясь. Потом облегченно отвалился в кресле. Валерий Юрченко, сдержанный, скупой на жесты, но полный внутренней энергии актер, явно понравился автору, который, подозреваю, жуть как мечтал, чтоб этот персонаж был похож на него!

Один за другим входили в действие: Азиат – чудный остро характерный актер Борис Чернокульский, очаровательная Танцовщица – Светлана Евдокимова, Шеф полиции – заслуженный артист Украины Анатолий Подлесный, Агент СД – строгий и выразительный Борис Черкасов, могучий, басовитый Николай Карпенко в роли главного фашиста Рогмиллера…

Я поглядывал на Юлиана Семеновича и внутренне оттаивал: исполнители, похоже, пришлись ему по душе.

К концу первого акта протиснулся в ложу Гена Примак, облобызался с Семеновым, пристроился у него за спиной. Спросил кивком: «Ну как?» Юлиан повернулся к постановщику, и отчетливым шепотом отчеканил:

– Все нормально. Только я такого не писал.

Гена натужно осклабился.

– Это я уже слышал. В Свердловске.

Закрылся занавес. Антракт. Мы вышли в салон ложи.

Семенов схватил со столика предусмотрительно приготовленную чашечку кофе. Хлобыстнул рывком, как выпивают граненый стакан спирта. Бухнулся в кресло, помолчал, потом, грозя кулаком, притворно пробурчал:

– Террористы, вы что это творите! Куда девалась линия Рогмиллер – Ани? А философский монолог Пьера?.. Хотя правильно, что помарали. Правда, стоило сохранить фразу…

И тут до меня с ясностью дошло, что писатель Семенов, с такой легкостью согласившись на нашу редактуру, помнит каждую написанную им строчку, каждое слово, каждую запятую!

Спектакль завершился бурными овациями, которые громыхнули настоящим салютом, когда на сцену вышел виновник торжества.

Эффект был неописуемый. В армейском маскхалате, поросший крутой и эффектной щетиной, грудь в орденах, с поднятыми вверх руками, он словно свалился из другого мира.

Мы закрыли занавес, Семенов сел за столик на авансцене и начал неторопливый и увлекательный рассказ о своих похождениях в последние месяцы – о кочевье с партизанами Южной Африки, о десятках замыслов: завершить повесть, «заварить» новый роман, сдать сценарий фильма, слетать на писательский форум в Аргентину, продолжить телевизионный цикл о чекистах…

– Вот мы ехали с Борисом из аэропорта, и я ему кое-что рассказывал о политическом детективе, который закручивает сама жизнь. Выдумывать ничего не надо!.. Я прилетел сейчас из Анголы, там идут бои на границе с Намибией… Оттуда нырял сначала в Зимбабве, потом – в Мозамбик. Там тоже идет война, сложная, спровоцированная внешними силами…

Встреча со зрителями перевалила за полночь.

Лишь в первом часу удалось наконец добраться до просторного буфета и поднять тост за премьеру и за нового автора нашего театра.

Часть 3. Ляндресы и Кончаловские

Запечатав в конверт очередную главу «Экспансии-2» для журнала «Знамя», Семенов заторопился.

– Подскочим в Ялту. Мой шурин отдыхал в «Актере», сегодня улетает в Москву. Договорились, что передаст в редакцию…

Неожиданная поспешность ничуть не удивила. При всей своей внутренней организованности и невероятной работоспособности, Юлиан Семенович вечно не успевал с рукописями книг, статей и сценариев к обещанному сроку. Может, обещал слишком многим и слишком многое.

«Шурином» оказался не кто иной, как Никита Михалков. Застали его возле одного из корпусов известного дома отдыха «Актер», уже садящимся в такси.

– Юлик, ты не торопишься, – по-бычьи накренив голову, съехидничал Никита. – Чернила просохли?

– Слюну нацеживал, – без паузы парировал Семенов, – чтоб конверт заклеить.

Словом, обменялись любезностями. Потом обнялись, поцеловались, и отъезжающий курортник плюхнулся на заднее сиденье. Юлиан кинул ему на колени пакет.

– Андрону приветик. Слышал, он в Россию подскочил?

– Штирлиц доложил?

Машина рванула со двора. Никита, валяя дурака, жеманным жестом послал Юлиану воздушный поцелуй…

На обратном пути заговорили о «шурине», и вообще о «михалковской», а точнее – «кончаловской» родне Семенова. Правда, «элегантно» обходя главное связующее звено этой родственной цепочки – жену Юлиана – Екатерину Сергеевну Кончаловскую, которую удочерил «сам» Сергей Михалков. Тот, что написал «Дядю Степу», текст гимна СССР, сочинил кучу популярных в советские времена басен и пьес, – обласканный вождями, «выдающийся», «живой классик», лауреат, Герой Соцтруда и прочая, прочая, прочая.

– Вы напрасно, Борис, иронизируете. Сергей Владимирович – отменный детский поэт. Хотя, конечно, не Маршак и не Чуковский… Но он – Михалков! И любым временам пригодится, и любым правителям…

Как в воду глядел! Спустя пару лет Сергей Михалков по заданию Горбачева «вдохновенно» перепишет текст гимна СССР, убрав из него Ленина и Сталина, а заодно и «коммунизм». Еще спустя десятилетие, в третий раз перелопатит Главную песнь страны, и президент Путин официально одобрит маразматические стихи восьмидесятилетнего ветерана совковой поэзии, объявив их окончательным и бесповоротным гимном России.

Судьба соединила Сергея Михалкова и Наталью Кончаловскую в далекие тридцатые годы. Долговязому, остроносому пииту еще и двадцати пяти не исполнилось. А блистательная Натали была на десять лет старше избранника, к тому же с ребенком на руках – с очаровательной пятилетней Катенькой.

Наталья уже тогда слыла талантливой детской писательницей, тонкой поэтессой, умелой переводчицей, большим знатоком искусства, особенно – живописи. Последнее не удивительно. Наталья Петровна Кончаловская, будущая теща Юлиана Семенова – дочь выдающегося мастера, академика живописи, одного из основателей легендарного объединения московских художников начала века «Бубновый валет» Петра Петровича Кончаловского. Его портреты, пейзажи и натюрморты стали классикой нового искусства ХХ века.

Но и это не все: Наталья – внучка Василия Сурикова, великого русского живописца. И одна из лучших книг Кончаловской – «Дар бесценный», над которой писательница работала пятнадцать лет, – посвящена деду Василию Ивановичу, создателю знаменитых исторических полотен «Боярыня Морозова», «Утро стрелецкой казни», «Покорение Сибири Ермаком», «Меншиков в Березове». Свою любимую внучку Суриков изобразил на известном полотне в наряде русской царевны.

Наталья Петровна – автор замечательной книги для детей «Наша древняя столица», поэмы о трагедии Хатыни, ставшей ораторией, она написала русские тексты ко многим популярным операм Моцарта, Верди, Массне, Дебюсси.

У Михалкова и Кончаловской родилось двое детей. В 1937 году – Андрон, будущий знаменитый кинорежиссер Андрон Сергеевич Михалков-Кончаловский («История Аси Клячкиной», «Дядя Ваня», «Романс о влюбленных», «Первый учитель», «Дворянское гнездо», «Сибириада»…), в последние десятилетия работающий за рубежом. В 1945-м, в год окончания войны, появился на свет Никита – Никита Сергеевич Михалков, замечательный актер, постановщик таких блистательных фильмов, как «Раба любви», «Пять вечеров», «Обломов», «Очи черные», «Утомленные солнцем», «Сибирский цирюльник» и многих, многих других.

Катя – сводная сестра Андрона и Никиты, их старшая сестра. Значит, формально для Юлиана братья Михалковы – шурины, что он не без удовольствия постоянно подчеркивал.

Катя была на месяц младше мужа. Забавно, что родились они в одном и том же московском роддоме, и вообще, были знакомы с юности. Екатерина Сергеевна вспоминает:

– С друзьями Юлика, у которых он часто бывал, нас объединяла стена, я нередко колотила в нее, когда соседи слишком громко вопили, изображая джаз. Юлик потом мне рассказывал, что «какая-то дура все время стучала им в стенку».

Когда они столкнулись лицом к лицу, Юлиан влюбился мгновенно. Гордо посаженная головка с короткой стрижкой, нежное с мягкими обводами личико, чуть вздернутый носик, коралловые пухлые губки, пронзительно искрящиеся бирюзой глаза – в общем, не влюбиться было просто невозможно!

В 1960 году Юлиан и Катя поженились.

В 83-м, когда я познакомился с Семеновым, он давненько уже ходил в «холостяках». Они с Екатериной Сергеевной не были разведены, но 13 лет из 17 прожили врозь. Хотя нередко перезванивались. Однажды сам слышал, как Юлиан весьма мирно разговаривал с Катей по телефону – речь шла о младшей дочери, у нее приближался день рождения.

Юля Ляндрес (Семенов) родился 8 октября 1931 года. По окончании средней школы поступил в московский Институт востоковедения, из которого его едва не вышибли как «сына врага народа». Получив диплом в 1953 году, несколько лет работал ассистентом в МГУ, занимался наукой, преподавал пушту – один из основных литературных языков Афганистана, а также дари, распространенный во многих арабских странах. К слову, Юлиан владел и несколькими европейскими языками. Параллельно с работой на кафедре в том же Московском университете учился на историческом факультете.

С 1958 года регулярно печатается в «Огоньке», в «Смене», в других модных журналах. Начав сотрудничать с «Комсомольской правдой» в 1955 году, Юля берет себе тот самый псевдоним, который сегодня знают миллионы людей во всем мире. Первый материал во всесоюзной молодежной газете студент Ляндрес подписал размашисто:

Его отец – Семен Александрович Ляндрес, активный участник революции, стойкий большевик, журналист, интеллигентнейший человек. Незадолго до Отечественной войны был назначен на должность заместителя Председателя Гослитиздата, по существу командовал Главцензурой. Хотя, понятное дело, Верховным Цензором Страны Советов во всем и во вся являлся «кремлевский горец».

В моих разговорах с Семеновым имя отца возникало не раз. Причем, не без гордости собеседник подчеркивал дружеские отношения Ляндреса-старшего с Николаем Ивановичем Бухариным, выдающимся партийным и политическим деятелем, ученым, философом, экономистом, которого Сталин расстрелял в тридцать восьмом.

Уже в Израиле мне попалась на глаза публикация Виталия Озерова, доктора филологии, одного из руководителей Союза советских писателей, много лет редактировавшего маститый журнал «Вопросы литературы», – публикация, в которой содержится много добрых и теплых слов об отце Юлиана.

Озеров нашел в своих архивах письмо Семена Александровича Ляндреса, написанное им в мае 1968 года, незадолго до смерти. Послание касается острейших вопросов существования писательской организации, адресовано «Моему сыну Юлиану Семенову, друзьям Константину Симонову и Виталию Озерову». Письмо, с которым был ознакомлен и тогдашний первый секретарь Союза писателей Константин Федин, с нежностью и теплотой отозвавшийся о его авторе.

Так вот, в предисловии к публикации Озеров пишет:

«И в редакции журнала, и в аппарате правления СП СССР, где С. А. Ляндрес прослужил немало лет, он завоевал всеобщее глубокое уважение стилем своей жизни: неизменная принципиальность, борьба за справедливость, стремление вникнуть в происходящее вокруг, помогать людям всем, чем может.

Таким Семен Александрович оставался до последней своей минуты. Недаром публикуемое ниже письмо составлялось в больнице…

Обнаружив его в своем архиве и перечитав, я еще больше проникся самыми добрыми чувствами к автору, увы, уже покойному. Семена Александровича Ляндреса знали и любили литераторы, и не только литераторы старших поколений. Большую и нелегкую жизнь прожил он. Занимал ответственные посты в издательстве и газете «Известия», причем, в то время, когда ею руководил Бухарин. В годы войны С. А. Ляндрес был одновременно заместителем руководителя ОГИЗа РСФСР и уполномоченным ГКО на ряде фронтов, проделал огромную работу по укомплектованию партизанских отрядов портативными походными типографиями собственной конструкции. Испытал ад репрессий. Держался поразительно стойко; вышел из тяжких испытаний духовно не сломленным, неизменно энергичным, хотя мучили и нравственные травмы, и перебитый позвоночник.

Адресатов письма, о котором идет речь, специально характеризовать не надо (впрочем, не знаю, довелось ли им где-нибудь цитировать его). Юлиан Семенов – сын, многообещающий прозаик, публицист. Дружба с Константином Симоновым завязалась еще в пору войны. Со мной Семен Александрович всерьез подружился весной 1964 г., начав работать моим заместителем как главного редактора журнала «Вопросы литературы»…

Таков Ляндрес-старший, отец «многообещающего прозаика».

Мать Юлиана – Галина Николаевна, урожденная Ноздрина, женщина незаурядная, властная, яркая (светская московская красавица тридцатых годов!), по профессии – учитель, прожила большую жизнь, пережив свое чадо, которое боготворила, и, увы, фактически подтолкнула на разрыв с женой.

– Она меня страшно ревновала к сыну, – рассказывала впоследствии Екатерина Сергеевна, – и сама мне в этом признавалась уже после смерти Юли. Ей доставляло удовольствие мучить меня рассказами о его романах, о девочках. С этого началась наша совместная с мамой Юлика жизнь. Потом мы разъехались. А когда разладились наши отношения с Юлей, Галина Николаевна почувствовала себя на коне. Все эти девки, многочисленные подружки Семенова приходили к ней на поклон, заискивали: «Ах, Галина Николаевна, сю-сю-сю…»

Горькие откровения гордая Екатерина Сергеевна позволит себе лишь спустя шесть лет после того, как не стало Юлиана Семенова. После того, как оказалась, по существу, единственной, кто до конца, до последнего мгновения был с ним, абсолютно неподвижным, парализованным, почти три года, неся этот крест, простив мужу все его несметные грехи…

Впрочем, в том, что случилось в их жизни, Екатерина Сергеевна винила, главным образом, себя и чуточку свою мать – Наталью Петровну Кончаловскую.

– Она ведь совершенно не подготовила меня к семейной жизни. Глупостей я наделала много… Надо было родить мальчика, а не делать первый аборт. Может, все пошло бы по-иному… Хотя, кто знает… У нас были разные ритмы жизни: он любил мотоцикл, а я – телегу. И очень быстро я стала мужа раздражать…

Однажды во время наших телевизионных «посиделок» Юлиан сказал: «Мне подфартило дважды. Один раз с отцом, один раз – с дядей».

Без сомнения, родной брат Семена Александровича, чекист Илья Ляндрес сыграл весьма существенную роль в формировании Юлиана как личности.

Несколько лет назад я прочитал интервью с неким секретным агентом, человеком преклонного возраста, но, тем не менее, до сих пор не легализованным и представленным читателю под фамилией «Гендлин».

«В 1935-м моего отца, ответственного сотрудника НКВД, перевели в Москву, – рассказывает «Гендлин». – Тогда же он познакомил меня с командиром дивизиона по охране метрополитена товарищем Ляндресом. Илья Александрович, между прочим, родной дядя известного писателя Юлиана Семенова. Юлика я помню еще совсем карапузом, когда увидел его впервые, ему было пять лет… А потом я много чего ему рассказывал, и он это использовал как в своих книгах, так и в публикациях газеты «Совершенно секретно»…

Чекисты, работники НКВД и уголовного розыска были частыми гостями в семье Ляндресов, и не удивительно, что Юлиан жадно впитывал их рассказы, прислушивался к полунамекам, манере говорить и зашифровывать свои мысли.

Увы, судьба миллионов жертв сталинского террора не миновала и дядю, и самого Семена Александровича, отца Юлиана. В 1948 году он был репрессирован. Семнадцатилетнего комсомольца Юлю Ляндреса заставляли отречься от папы-«врага народа», но сын мужественно отказался. Дабы в полной мере оценить, что значил для Семенова отец, достаточно взглянуть на титульный лист лучшего и самого популярного романа писателя – «Семнадцать мгновений весны»: «Памяти отца посвящаю». Образ Владимирова-старшего, который проходит через все произведения цикла об Исаеве-Штирлице, во многом списан с Семена Александровича, отца писателя.

Лишь в конце пятидесятых пришла реабилитация. После возвращения из лагеря, когда Юлиан и Катя поженились, Ляндрес-старший некоторое время жил у них. А потом возник какой-то дискомфорт во взаимоотношениях свекра и невестки, о чем Екатерина Сергеевна впоследствии искренне сожалела.

– Надо было не отпускать из дома Юлиного отца – Семена Александровича, сын его очень любил…

У Юлиана и Кати родились две дочери. Отец в них души не чаял. Помню, с какой неожиданной, прямо-таки «слюнявой нежностью» (язвительный эпитет Семенова, страх как не любившего откровенную сентиментальность), показывал цветы, посаженные в мухалатском «бунгало» старшей дочерью – Дарьей. Пройдет много лет, и она скажет корреспонденту:

– Мы не знали жизни и были золотыми рыбками в папином аквариуме. Несмотря на то, что отец таскал нас за собой по всем путешествиям, он все-таки ограждал от действительной, реальной жизни. Я говорила: «Пап, отпусти меня на поезде до Сахалина», он злился: «С ума сошла!» И дальше шел мат трехэтажный. У нас сохранились кадры семейного видео, где идет сплошной мат! Сейчас внуки смотрят на деда и веселятся ужасно…

Даша стала художницей, хорошей художницей (наверно, «сработали» гены прадедушки Кончаловского и великого предка – Василия Сурикова). В крымской вилле висело несколько ее работ – это серьезное и глубокое искусство. Пару лет жила с мужем на Кипре, потом вернулась в Россию. У нее двое детей: Филипп и Максим. Думаю, Максимом мальчика назвали не случайно: по имени Максима Максимовича Исаева – легендарного героя отцовских повестей и романов.

Младшая дочь Оля – журналистка. Кстати, попробовала себя и в кино: сыграла роль корреспондентки Королевой в отцовском фильме «Противостояние». Во Франции, влюбилась в студента-ливанца, с которым уехала на Ближний Восток. У них двое детей: девочка Алиса и Юлиан. Так что возможно где-то рядом с нами, в Бейруте живет русско-еврейско-арабский потомок прославленного советского писателя – Юлиан Семенов-внук!

Часть 4. Мухалатские тайны

Я набираю привычный и такой простой номер: 78-10-10.

– Алло, Мухалатка? Елена Константиновна, это Борис…

– А, из Севастополя, что ль? Они упредили заране. Сказывали, что к восьми отохотятся.

Речь «Лёли», как величают все в окружении писателя его верного «цербера», невероятно своеобычна. Я заметил, что Семенов, перенял у нее немало колоритных словечек и целых фраз, составленных из уморительной мешанины всех возможных русских диалектов. Что, к слову, вообще очень характерно для сельских жителей Крыма.

– Они ждут вас.

«Они», то есть Юлиан Семенович – человек, предельно собранный и пунктуальный. Если сказал, что к восьми «отохотятся», то, значит, так и будет: ружье зачехлит точно по графику, вне зависимости от того, удалось сегодня завалить кабана или нет.

В Крымских горах есть своя особая прелесть. Кто-то пошутил, что валунов здесь больше, чем сосен. Это, конечно, преувеличение. И сосен, и дуба, и орешника, и можжевеловых пород, и даже самшита хватает. Дерева, понятное дело, не столь могучи и огромны, как на Кавказе. Но прелесть таврических лесов в их неприлизанной диковатости, неповторимой теплоте и щедрости. Заросли темно-голубой ежевики и алого шиповника, грибы, орехи, кизил. Вовсю расплодилась живность: есть олени, дикие кабаны, зайцы, лисы, не говоря уж о птичьем калейдоскопе.

Охота – вторая, после писательства, пожизненная страсть «главного детективщика страны». Впрочем, знакомый егерь утверждал, что сие не совсем так: только третья, потому как вторая – это женщины. Не берусь судить: на сей счет Юлиан особо не распространялся. Однажды в разговоре о своем друге Евтушенко и давней полемике вокруг нашумевшего стихотворения «Ты спрашивала шепотом…» Семенов сказал:

– Насчет «мещанства» хулители, конечно, загнули. Тогда и Пушкин – мещанин со своими предельно интимными стихами. Но из всех дискуссантов прав был старик Антокольский – добрый и мудрый поэт, сказавший Жене: «Достоинство мужчины не в том, чтобы хвастаться своими победами на любовном фронте, а чтобы хранить их в тайне».

После смерти Юлиана Семеновича появились всяческие воспоминания «актрисуль» и секретарш, переспавших с ним ночь-другую и возомнивших, что имеют право претендовать на этого, не то женатого, не то одинокого мужчину, точнее – на его деньги и на отраженный свет его славы.

«Все они, – говорит Екатерина Сергеевна про увивавшихся вокруг мужа дамочек, – были для него «актрисульками», приложением к пляжной гальке…» Сам Юлиан, почти в унисон с определениями жены, придумал для своих прилипчивых пассий веселый термин – «раскладушечки». Дочь Ольга добавляет: «Возникали всякие эпизодические личности, которые, увы, приносили больше вреда, чем блага. Все эти мелкие хищницы только трепали папе нервы. Дружила с отцом по-настоящему только одна яркая женщина – Алла Борисовна Пугачева. По-моему, отношения у них были чисто платонические…»

Вероятнее всего, что так. Я пару раз становился невольным свидетелем его разговоров с певицей. По крайней мере, со стороны Юлиана то были интонации истинного «дружества» (еще одно любимое словечко писателя).

Однажды, положив трубку после общения с Аллой, которая «подскочила» на пару концертов в Ялту, Семенов сказал:

– Лучший парень в моей жизни. Боготворю этот нежный вулкан!

К слову, с Пугачевой и семеновской домоуправительницей Лёлей связан забавный эпизод, о котором любил рассказывать Юлиан.

Леля была в этом доме всем: и кухаркой, и сторожем, и нянькой, и секретаршей. Взяла на себя функции добровольного цербера – охраняла «Семеныча» от любопытствующих.

– Поговорить надобно, есть важное дело, – домогался кто-нибудь из соседей, вызвав Елену Константиновну к зеленому забору.

Леля строго и величественно отвечала:

– Не след. Они работають.

– Да как же работает? Вон на ступеньках курит.

– Они когда курять – думають. У них головная работа. А потом думы свои записують…

И вот как-то раз Алла Борисовна во время очередных гастролей в Крыму «подскочила» в Мухалатку, в гости к своему другу – к «ежику», как окрестила Семенова певица. И, кстати, поясняла, почему дала такое прозвище любимому писателю: «Он и есть ежик: пузо голое, а спина в колючках!»

Посидели в «бунгало». Семенов, хитро подмигнув гостье, представил ей Лелю:

– Это Елена Константиновна, мой ангел-хранитель, и отменная певунья. Кстати, Алла тоже поет.

Леля приняла к сведению сообщение, но особого восторга не выказала.

А потом Юлиан предложил женщинам прокатиться в популярный ресторан «Шалаш». Это неподалеку от поселка – у знаменитых Байдарских ворот, одной из туристических достопримечательностей Крыма.

Арочные ворота со смотровой площадкой наверху построены из крупных матово-молочных известковых блоков. Знаменитое сооружение находится в самой высокой точке перевала по дороге Севастополь – Ялта. Дальше идет спуск вниз, к Южному берегу. Кстати, формально тут заканчиваются земельные владения города-героя. Воздвигнуты Байдарские ворота давно – после 1-й Крымской войны, во второй половине ХIХ века. В начале ХХ столетия чуть ниже, на пятачке, венчающем отвесную скалу, была поставлена очаровательная церквушка. А уж в наше время, с началом перестройки, эпохи кооперативов и прочих «вольностей» рядом с Воротами сварганили ресторан в виде огромного деревянного шалаша. И фирменное блюдо придумали – чебуреки в форме треугольной лепешки, напоминающей шалаш. Славится ресторан и своей отменной бараниной – благо барашки пасутся рядом.

Словом, отведали Алла, Леля и Юлиан чебуреков, баранины, запивая кушанья отменным крымским «Рислингом» и кое-чем покрепче. А потом Семенов попросил своего «ангела-хранителя» показать заезжей певице, как русские песни поются. Леля упоенно затянула «Ле-е-е-тять утки…» Алла Борисовна стала вторить, вторымголосом помогать. Леля стерпела, допела задушевный мотив до конца. И страшно была удивлена, что вокруг все так громко аплодируют. В Мухалатке обычно только головами кивают в знак одобрения да слезы промакивают передниками.

Когда Пугачеву проводили, Юлиан спросил Лелю:

– Ну, как, приятно было петь с народной артисткой?

– Кто народная – ента городская певунья? Не-е-е! Она народную песню неподходяще поеть – тянуть, как следоват, не умееть…

Когда в Москве Семенов рассказал об этой «оценке» самой Пугачевой, певица искренне созналась: «Леля твоя права – она это умение «тянуть» с молоком матери впитала»…

Поговорить с московским писателем «за жизнь» хотелось многим. «Бунгало» за крепким забором, стоящее чуть на отшибе, манило односельчан. Но дальше резного крылечка Леля любопытствующих не пущала. Приходилось довольствоваться осмотром «парадных дверей» да осветительных плафонов над ступеньками, где было написано на двух языках – русском и немецком: «Макс Штирлиц».

Однако далеко не от всех соседей удавалось Елене Константиновне отгородить своего «Семеныча». Был, например, местный «дед Щукарь», к которому Юлиан сам любил наведываться в свободную минуту. Звали старика Николай Евгеньевич Дацун. Ветеран войны, когда-то контузия стряслась, под конец жизни почти в глухого превратился. Но от того хуже рассказчиком не стал. Сын, Николай-младший, колхозный шофер, помогал писателю общаться со стариком.

И вот как-то говорит Дацун-старший знаменитому соседу:

– Слушай, Семеныч (в поселке не только для Лели – для всех писатель значился, как «Семеныч»), ты мне помоги с моими сродственниками связаться в Японии.

– Николай Евгеньевич, а откуда у тебя родственники в Японии?

Старик загадочно причмокнул губами.

– О, там один ближайший сродственник – очень большой человек!

– А кто он?

– Да вот, понимаешь, в девятьсот пятом году исчез старший мой брательник, ему тогда было 16 лет, пропал без вести. Но молва ходила, что на край империи, к Порт-Артуру подался, на русско-японскую кампанию. Может, в плен попал и японцем стал, а парень башковитый был. Ты ведь посмотри: какие самые путевые машины в Японии? «Дацун». И я Дацун. Смекаешь? Выходит, мне надо с ним установить связь. Дацуны славу Японии принесли!..

А вообще, кроме вылазок на охоту, да регулярных прогулок по горам для поддержания формы, времени у Семенова на «выходы в свет» из своего «бунгало» не было. И единственно, кого он любил навещать – так это своего давнего друга, Анатолия Андреевича Громыко, сына Андрея Андреевича Громыко – многолетнего представителя СССР в ООН, потом министра иностранных дел, члена Политбюро, а в конце 80-х – Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Дача семьи Громыко находилась в Нижней Мухалатке.

Громыко-младший – фигура достаточно известная в России, даже вне связи с отцом. Хотя, разумеется, при всем его уме и образованности, карьера Анатолия Андреевича могла и не состояться столь блистательно, кабы не «большой родитель». Анатолий пошел по стопам отца, занявшись международными отношениями, но в чисто научном плане. Стал членом-корреспондентом Академии наук, лауреатом Государственной премии. Его основные труды – по проблемам стран Африки и Америки.

Разумеется, Юлиану было и лестно, и полезно общение с семьей Громыко. Как-то не без плохо скрываемого самолюбования, этак небрежно бросил:

– Завтра подбегу к Толе. Он вечером приезжает на отдых. Есть о чем потолковать. Крупный спец по черному континенту, а я как раз собираюсь в Ботсвану…

Впрочем, общение с Громыко-младшим (а иногда и с самим Андреем Андреевичем) было, думаю, обоюдно полезным: какие-то интересные сведения членкор получал от «практика» Семенова, какой-то важной информацией писатель подпитывался от друга-«теоретика», приближенного к вершинам власти.

Юлиан, понятное дело, гордился своими связями и могучими друзьями, не прочь был как бы невзначай прихвастнуть звонкими знакомствами. Но у меня не сложилось впечатление, что Семенов коллекционирует знаменитости. Как, допустим, поэт Андрей Вознесенский, который упивается россказнями, типа «Пастернак обнял меня и сказал…», или: «Набоков обалдел – энергия моих строк его сразила…» (На самом деле, свидетели той, первой «официально разрешенной» встречи советских литераторов с Владимиром Владимировичем в Париже говорят, что как только молодой пиит, страстно завывая, откричал свои стихи, Набоков сказал: «Андрюшенька, зачем вы стараетесь меня напугать – я не из пугливых»).

Семенов действительно встречался со многими выдающимися личностями – встречался на равных, как посланник могучей страны, как известный писатель. Стены его мухалатской обители, кроме газетных копий, раритетных масок, оружия и других уникальных сувениров из разных концов земного шара, были сплошь увешаны фотографиями людей, оставивших яркий след в мировой истории и культуре.

Одну из своих телепередач о Семенове я так и назвал: «Лица истории».

Самые дорогие для Юлиана снимки – это, конечно, те, где он запечатлен с Эрнестом Хемингуэем. «Хэм» – главный писатель всей его жизни, его бог, его икона, и – его большой друг. Семенов успел несколько раз побывать у Эрнеста на Кубе, переписывался с ним. По существу, именно Юлиан Семенов и «привез» Хемингуэя в Россию, открыл его россиянам. С Семенова началось самое настоящее помешательство российского читателя на великом «Хэме».

А вот фотография, где хозяин дачи запечатлен в обнимку с Сальвадором Дали, рядом – Семенов с Марком Шагалом, чуть правее – с Жоржем Сименоном, не выпускающим изо рта знаменитую «трубку Мегрэ». Вот Юлиан с великим кубинским поэтом Николасом Гильеном, а вот еще с одним кубинцем, видимо, не столь великим, но куда более знаменитым – бородачом Фиделем Кастро. И снова серия фотографий с выдающимися писателями современности: гениальным колумбийцем Гарсиа Маркесом, русской француженкой Эльзой Триоле, никарагуанцем Томасом Борхесом, поляком Станиславом Лемом, бразильцем Жоржи Амаду.

А дальше – снимки с Кеннеди и Луисом Корваланом, с Пиночетом и Отто Скорцени (да, да, с тем самым гитлеровским любимчиком!), Рокфеллером и тибетским далай-ламой, с императором Японии Хирохито и… секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым.

История последней фотографии стоит того, чтоб о ней рассказать отдельно.

Помните, я писал, как по дороге из аэропорта, когда Семенов прилетел на спектакль «Провокация», он намекнул о предчувствиях по поводу грядущего «сухого закона»? Потом я не раз убеждался, что «предчувствия» его почти всегда основывались на… точном знании. Юлиан Семенович нередко бывал в курсе решений, вызревавших в дебрях «ответственных кабинетов», как в случае с «Антиалкогольным указом».

Спустя пару недель после нашей премьеры на страну и в самом деле обрушилась очередная, на сей раз «антиалкогольная кампания». Через год после ее полного провала Семенов рассказывал мне об интересной встрече с главным «перестройщиком» Михаилом Сергеевичем Горбачевым накануне обнародования приснопамятного противоспиртного билля.

Юлиана неожиданно пригласили к Первому секретарю ЦК КПСС на приватную беседу.

Горбачев – сама любезность, встретил, улыбаясь, усадил за стол напротив себя, начал задавать дежурные вопросы: «Как пишется?», «Не нужна ли помощь?», «Как здоровье?»

Потом перешел к делу.

– Юлиан Семенович, скажите, где-нибудь за рубежом пьют столько, сколько в России?

– Нигде.

– Это же катастрофа, понимаете. Процесс обновления партийной и общественной жизни пошел. Но никакая перестройка не поможет, если народ, понимаете, не перестанет пить. Вы много бываете в гуще заграничной. Почему там не напиваются, как у нас? Вот Лигачев Егор Кузьмич предлагает самые жесткие меры принять. Запретить…

– Простите, что запретить – пить?

– Ну, понимаете, хочу посоветоваться. Я тут, понимаете, со многими людьми советуюсь. Вот до вас приезжал ко мне старый друг, еще по Ставропольскому горкому, еще по комсомолу. Он лечился – крепко запил в свое время. Но вылечился. Книги сейчас антиалкогольные пишет… Что бы вы предложили?

– Пишет и не пьет?

Горбачев, слава Богу, не уловил издевки в этой реплике. По-свойски улыбнулся.

– Нет, я понимаю… мне доложили, что вы тоже не трезвенник.… Но ведь не напиваетесь, извините за выражение, до…

– Не напиваюсь.

Семенов поначалу хотел начать свой ответ издалека – с «сухого закона» в США двадцатых годов, с финского эксперимента, с каких-то теоретических выкладок, но тут же подумал: зачем морочить голову Первому – ему ведь референты, наверняка, куда более глубокие и более объемные справки подготовили. И заговорил, на его взгляд, о главном:

– Михаил Сергеевич, давайте будем откровенны. Если мужик получает такую зарплату, что не может на нее купить даже пару хороших туфель своей бабе, да чтоб еще на еду на месяц хватило, и на другие потребности, – то, что он делает? Идет и покупает бутылку водки, а еще лучше не одну. Дело не в пагубных привычках и не в национальном менталитете. Дело в экономике, в тошнотворно нищенском существовании этого мужика. Тут запретами не поможешь…

Семенов тогда, в Мухалатке, вспоминал:

– Не знаю уж, что так сильно покоробило Горбачева – словечки «мужик» и баба» или все-таки суть дела – фраза о тошнотворно нищенском существовании. Но Первый насупился.

– Я надеялся на конструктивный разговор.

– Так это и есть конструктивный!…

Правда, прощались тепло.

Увы, Горбачев все сделал по рецепту Егора Кузьмича, и в результате страна встала на дыбы: взбухло в немыслимом объеме подпольное производство самогона, возросла спекуляция, разразились бессчетные судебные процессы. Россия не умеет без крайностей.

Вот с той поры и появился в семеновской фото-экспозиции еще один снимок: Юлиан в кремлевском кабинете беседует с Михаилом Горбачевым. Щелкнул их секретарь из приемной, где гостю вежливо предложили оставить фотоаппарат. Писатель с будущим первым и последним президентом СССР сидят друг против друга, между ними, словно в насмешку – графин с водой. Семенов, шутя, называл этот снимок «Сухой закон».

Он старался не загромождать свое обиталище в Крымских горах лишними вещами и предметами. Там присутствовало только то, без чего не мог обойтись – в том числе и без этих памятных снимков, они, похоже, будоражили его, возбуждали творческий настрой.

И без цветов не мог прожить. Коттедж, обшитый изнутри деревянными досками и рейками, вписался в довольно крутой склон, и вдоль стен спускались террасы, сплошь усаженные цветами. Леля трепетно следила за этой оранжереей под открытым небом. Дочери, когда приезжали в Мухалатку, обязательно привозили из Москвы саженцы и семена, постоянно обновляли «выставку колхозника Семеныча», как с непроницаемой физиономией шутила Елена Константиновна.

А он ведь и в самом деле числился в «колхозниках» – членом местного многопрофильного коллективного хозяйства! Мухалатовцы выращивали виноград, разводили овец, занимались овощеводством и цветоводством – словом, всем понемногу. Семенов, когда облюбовал это горное местечко, не сразу заполучил разрешение на постройку дачи. К симферопольскому областному начальству обращаться бесполезно: взятку от знаменитости хватануть не рискнули бы, а так – по-честному – ссудить земельный участок Семенову боялись еще боле.

Тогда-то председатель местного хозяйства предложил Юлиану сделку: мы тебя принимаем в члены колхоза с правом постройки дома на выделенном участке, а ты, человек богатый, прокладываешь в поселок… дорогу! Дело в том, что Верхняя Мухалатка, где жила основная часть крестьянского люда, не имела асфальтной дороги от трассы Ялта – Севастополь, разрезающей поселок на две половины. Вверх приходилось ползти по разбитой горной грунтовке. А денег на постройку нормального подъезда у крестьян не было.

Короче, сделка состоялась. Семенов получил статус «колхозника» с местной пропиской, а сельчане – отменную дорогу. Под большим секретом Леля рассказывала, что асфальтированный серпантин обошелся «Семенычу» в 200 тысяч рубликов – сумма по тем временам баснословная.

Самое смешное, что уже вскоре этой новенькой дорогой воспользовался для перевозки стройматериалов совсем иной люд – не виноградари и овцеводы, а… военные строители.

Тут я должен рассказать о родничке, который испокон веков бил в центре поселка. Прежде считался самой большой местной достопримечательностью: за «мухалатским нарзаном» приезжали издалека. Поговаривали, что водица и впрямь целебная. Правда, от чего исцеляет, толком не сказывали, но паломников это особо не волновало. Мы с женой тоже в свое время причаливали к источнику с бидонами. Вода горного ключа была очень вкусной. Нежданно-негаданно напор целебного фонтанчика стал ослабевать, и вскоре влага, источаемая скалой, напрочь исчезла. В полном смысле слова – не фигурально выражаясь – сквозь землю провалилась! Тайная молва немедленно связала это исчезновение с нашествием военных строителей.

И вот здесь начинается одна из самых таинственных историй Верхней Мухалатки, настолько сверхсекретная и мифологическая, что в ту пору о ней вообще, кроме как азбукой глухонемых, не говорили. Просто делали вид, что не знают, не понимают, откуда вдруг вблизи их домишек появился многоэтажный дом-сундук, и почему снуют тяжеленые грузовики и самосвалы туда-сюда, исчезая в соседнем ущелье, доступ к которому неожиданно перекрыли для посторонних. Строительная суета длилась несколько месяцев. А потом вдруг родничок… затух.

Секреты, как известно, существуют для того, чтоб их разгадывать.

Юлиан чертыхался:

– Если это правда, то большего идиотизма придумать нельзя: поставить межконтинентальную ракету на боевое дежурство в таком райском уголке – на Южном берегу Крыма! Что, пустынных мест уже не осталось?

– Юлиан Семенович, так это она вас охраняет от происков ЦРУ!

Итак, легенда сказывает, что в мухалатском ущелье вырыли шахту для баллистической ракеты. А штаб ракетного полка со всеми компьютерными причиндалами расположился в белокаменном «сундуке» – безликой многоэтажке вблизи поселка. Когда строили шахту, наткнулись на подземный ручеек – тот самый, что выходит целебным фонтаном в центре села. Ручеек перерезали, и потому пропал «нарзан мухалатский».

Но надругательство над природой было наказано, подземная речушка все равно взяла свое: просочилась сквозь толщу бетона и стала заливать шахту. Двадцатиметровая сигара ракеты утопала в воде. Что только не делали военные спецы – никакая гидрозащита не помогала. И тогда решили отвести упрямый поток в сторону, в обход шахты, вернуть ручей в прежнее русло.

Не знаю, насколько правдива эта свежеиспеченная легенда (а в Крыму их звездное множество!), но только вскоре вода в родничке забила с прежней силой. И мы с женой, приезжая в гости или по делам к «Семенычу», снова брали с собой бидон для «мухалатского нарзана».

Однажды Юлиан вдруг предложил:

– Борис, а не написать ли вам книгу про Мухалатку? Не просто краеведческий очерк, а что-нибудь наподобие литературного эссе. Дарю название: «Байки деда Дацуна»! Может, даже стилизовать под рассказы этого чудного старика, старожила Мухалатки, который утверждает, что Дацуны принесли славу Японии!

Я слушал «дарителя идеи», улыбался, не зная, что ответить на неожиданное предложение. Потом замямлил дипломатично-обтекаемое:

– Юлиан Семенович, спасибо за щедрый подарок… В принципе… оно конечно, о каждом клочке удивительной крымской земли можно написать….

– Вот и беритесь! Я помогу материалами. Сам настрочил бы, но у меня распланировано все вперед лет на пять-шесть!…

Разговор происходил во время вечернего ритуала поглощения кофе по-итальянски – капуччино, в последний перед ночными писательскими бдениями перерыв. Семенов неожиданно решил посвятить антракт будущей «Песне о вещей Мухалатке» – то бишь «Байкам Дацуна».

– Ведь это же – одно из древнейших поселений в Крыму. Не менее древнее, чем ваш севастопольский Херсонес!

А дальше, как всегда у Юлиана, разворачивалась эпическая картина истории Мухалатки – от времен римских покорителей Тавриды до современных прокураторов – «дорогого Леонида Ильича» и иже с ним.

Когда-то поселком владела княгиня Наталия Загряжская, затем хозяином Мухалатки стал небезызвестный князь Виктор Кочубей. Потомок того самого Василя Кочубея, генерального судьи левобережной Украины, что сообщил Петру I о предательстве гетмана Мазепы.

Виктор Павлович Кочубей был крупным государственным деятелем эпохи Александра I. Дипломат, почетный член Петербургской Академии наук, он становится министром внутренних дел России, а с восшествием на престол Николая I – председателем Государственного совета и премьер-министром.

В конце ХIХ века архитектор Оскар Вегенер, принимавший участие в сооружении летней резиденции Александра ІІІ в Массандре, строит в прибрежной Мухалатке ажурный Белый дворец.

В полукилометре от Нижнего поселка видны стремительные обрывы легендарной скалы Ифигении, которая не раз служила «натурой» для кинематографистов. А буквально рядом с Верхней частью Мухалатки проходит знаменитая Чертова лестница, по-татарски – Шайтан-Мердвень.

Этот проход – один из древнейших горных перевалов через Главную гряду Крымских гор, связывавший Южнобережье с плато и степной частью полуострова. В эпоху Древнего Рима через Шайтан-Мердвень от крепости Харакс пролегла «Виа милитари» – «Военная дорога».

Харакс – крупнейшая фортеция римлян, сооруженная на мысе Ай-Тодор, возле нынешнего Ласточкина гнезда. Там находится главный крымский маяк. Мы с женой бывали у развалин древней крепости, где любила отдыхать в доме маячника наша старинная приятельница, журналистка из Киева, звонкий жизнелюб Ила Злобина. Не раз, глядя на древнюю дорогу, исчезающую в колючих зарослях, говорили: а ведь это «шоссе» ведет кратчайшим путем от Ай-Тодора до нашего Херсонеса (мы жили в Севастополе совсем рядом с заповедником)! Правда, через Чертову лестницу…

Шайтан-Мердвень – крутая тропа в скалах, поросшая терном и можжевельником. Всякий раз в турпоходах, когда доводилось карабкаться по ней, помимо спортивной радости преодоления, подспудно охватывало счастливое чувство близости к славным историческим именам, освятившим эту «лестницу», запрокинутую в небо с помощью горячих, громоздящихся друг на друга валунов.

По Чертовой тропе за столетия прошла целая плеяда знаменитостей, оставив память об этом событии в своих дневниках, письмах, литературных и научных трудах. Одним из первых «раскопал» древнюю дорогу римлян известный естествоиспытатель, академик Российской Академии наук Петр Паллас, немец по происхождению. Этот человек вообще много сделал доброго и полезного для Крыма, прежде всего тем, что создал великолепный этнографический труд о солнечном полуострове. С его книгой познакомился выдающийся русский поэт, воспитатель наследника престола Василий Жуковский. Римская «Виа милитари» весьма заинтересовала маститого сочинителя романтических баллад, и, оказавшись с царской семьей в Крыму, он решил самолично пройти крутой горный путь от Мухалатки до верхнего плато, на отметку 578 метров над уровнем моря.

В 1832 году Шайтан-Мердвень одолел французский путешественник Дюбуа де Монпере, и рассказал о походе западному читателю.

Но еще раньше, до Монпере перевал взяли штурмом Александр Сергеевич Грибоедов и Александр Сергеевич Пушкин. Великий и опальный в ту пору поэт в сопровождении своих друзей, знаменитых братьев Раевских, прошел по древней дороге в сентябре 1820 года.

Он так описал незабываемый подъем:

«По горной лестнице взобрались мы пешком, держась за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным обрядом…»

Генерал от кавалерии, герой войны с Наполеоном Николай Николаевич Раевский и его молодой друг Александр Пушкин направлялись в Георгиевский монастырь, что на мысе Фиолент под Севастополем, а далее – в Бахчисарай. Там был ханский Дворец, могилы наложницы Марии и сурового Гирея, там был Фонтан слез…

А потом по Чертовой лестнице поднимались Иван Бунин, Николай Гарин-Михайловский, Леся Украинка, Алексей Толстой, Валерий Брюсов и многие другие известные люди русской культуры.

– Итак, – делово заключает Семенов, – давайте перечислим, кто из знаменитостей «отметился» в Мухалатке – в Нижней, разумеется, потому что в мое «высокогорное» гнездо великие не забирались…

– Кроме одного! – улыбнулся я.

– Не язвите, Борис. «Во первых строках», поначалу надобно умереть…

– Так! Поехали явно не в ту сторону.

– Возвращаемся к книге, к поминальнику знаменитостей, – и он стал загибать пальцы. – Стало быть, имеем: академик Паллас, князь Кочубей, Александр Пушкин, генерал Раевский, Максим Горький, Викентий Вересаев, Николай Бухарин, Елена Стасова, Мария Ульянова, Георгий Димитров, Никита Хрущев, Юрий Гагарин, Леонид Брежнев, Андрей Громыко… Ну, дальше все Политбюро можно перечислять, но не стоит…

Что правда, то правда: в Мухалатке, как и на всем Южном побережье, расположились самые шикарные дворцы высших советских партийно-государственных бонз. В целом на узкой прибрежной полоске полуострова, в этом крымском раю было построено 11 так называемых «госдач», подведомственных 9-му отделу КГБ. Две из них, считавшиеся самыми лучшими, находились в Нижней Мухалатке. Сегодня в поселке расположена летняя резиденция президента Украины…

И тут я сам вспомнил еще одно интереснейшее имя. Недавно, будучи в журналистской командировке в Херсоне, заскочил в Цюрупинск, что находится в устье Днепра. Там есть маленький краеведческий музей с экспозицией, посвященной удивительному человеку, чье имя носит городок на речке Конка, – Александру Дмитриевичу Цюрупе.

В самые трудные для советской власти годы – 1918 – 1921 – он был наркомом продовольствия. Этот безгранично честный, одержимый коммунистической утопией человек, вечно не ладивший с Лениным, – падал в обморок от голода, распоряжаясь всем съестным, которым располагала Красная Россия! Прочитав пожелтевшие документы в витрине музейчика, я был потрясен, немедленно спроецировав эту непорочную душу на нашу теперешнюю бесстыжую реальность.

Так вот там, в Цюрупинске, молоденькая «служительница истории» обратила мое внимание на то, что Александр Дмитриевич – крымчанин, он родился в 1870 году, в поселке… Мухалатка!

Семенов обалдел от моей информации. Он знал о легендарном наркоме бездну интересных вещей, а то, что, оказывается, они с Цюрупой – «земляки», и в голову не приходило!

– Так есть о чем писать?! – довольно потирая руки и дергая себя за серьгу, приговаривал Юлиан. – Вот и ладненько! Борис, сделаете мне и деду Дацуну подарок!..

Книжка о Мухалатке так и осталась не написанной. Но, может, этой главкой я, хоть на самую малость, замолил свой грех перед тем, кто явно подпадал под рубрику «Знатные люди поселка»!?

Часть 5. Праздник, который всегда с тобой

Мы приступили к съемкам цикла передач о писателе Юлиане Семенове – «Жить в своем времени». Редакция литературно-художественных программ Крымского телевидения многие годы вела рубрику, рассказывающую о знаменитых земляках-литераторах, мастерах искусств. Вот и Юлиан Семенович, официально прописанный на крымской земле, попал в эту когорту «крымчан».

– Мотор!

Пошла запись. Улыбнувшись, подковыриваю интервьюируемого:

– Вы удостоились чести называться «местным автором»!..

Семенов серьезно отвечает:

– Да, я стал «местным» – жителем Крыма, и этим очень горжусь. Крым для меня оказался поразительным краем…

Потом мы сделаем эту фразу эпиграфом к каждой передаче цикла о новой таврической знаменитости. Мы – это я, ведущий и автор сценария, редактор Света Рыжкова, режиссер Римма Шакун.

Наша съемочная группа с утра ввалилась в мухалатское «бунгало» писателя, в тесных его комнатушках начали расставлять камеры, прожектора, подсветки, протягивать кабели, устанавливать микрофоны.

В этой заварухе «нормального сумасшедшего дома ТВ» был единственный человек, который сидел спокойно и, казалось, не имел никакого отношения к происходящему.

Он только спросил:

– Сколько у меня времени?

– Полагаю, не менее получаса.

– Тогда я еще поработаю, – Юлиан Семенович вынул малюсенькую пишущую машинку (она у него во внутреннем кармане куртки помещалась!), сел за стол и, как ни в чем не бывало, продолжал стучать.

Теле-«банда» оккупировала дачу в десять – Семенов уже работал, как обычно, с шести утра. Над головой передавали осветительные приборы и стойки, протягивали под ногами жгуты проводов, а он стучал по клавиатуре, практически не останавливаясь, без раздумий. Менял лист за листом, а заодно и сигареты. Такое впечатление, что печатает по памяти стихи, пожизненно выученные наизусть.

Не знай я его в обычные, не съемочные дни, наверняка закралась бы мысль, что в демонстративном «публичном одиночестве» есть элемент позерства. Но это явно не так, точнее – вовсе не так: Юлиан обладал фантастической силой воли, невероятной способностью сосредоточиться в любой обстановке, мгновенно переключиться с бытовых проблем на увлекательное волшебство сочинительства.

С одной стороны – железная внутренняя дисциплина, он не хотел терять ни минуты жизни, словно чуял, что ее отпущено не так уж много. «Ни дня без строчки» – конечно же, про него. Но с другой стороны – Юлиан никогда не был рабом листа бумаги, ему не приходилось «приковывать» себя к письменному столу. Работа являлась главной радостью его жизни, главным наслаждением и упоением. Все остальное – женщины, лыжи, походы в горы, выпивка, посиделки с друзьями – все это второстепенно, виньетки, без которых в принципе можно обойтись.

Я задаю ему вопрос:

– Вот Виктор Гюго постриг полголовы, сбрил полбороды и выбросил ножницы в окно – таким образом запер себя дома, чтоб закончить роман. С вами подобные акты «самоистязания» случаются?

Он усмехнулся:

– Это совершенно исключено. Во-первых, сбривать нечего. А во-вторых, мой мазохизм – обратного свойства: заставить себя не писать.

Воистину, Семенов был счастливейшим трудоголиком!

Завершая одну из наших телевизионных бесед (тогда он только-только прилетел из Никарагуа), писатель сказал:

– И каждый раз во время всех моих путешествий я мечтаю об одном: поскорее вернуться к себе в деревню, в Мухалатку. День – выспаться, второй день – побродить по горам, третий – открыть пишущую машинку, вставить лист бумаги – и начать работать!

И разгоралось головокружительное, тихое и радостное безумие сочинительства. Рождался мир, в котором писатель был Богом, Титаном и Дьяволом. Мир придумок и реальных фактов, настолько сплавленных друг с другом, что сам автор с трудом отличал, где документ, а где его собственный домысел.

У него была феноменальная, фотографическая память. Однажды, вытащив из каретки очередной отпечатанный листок, он протянул его мне, попросив «быстренько вычитать», особенно знаки препинания. Юлиан знал за собой «грех»: страшно перебарщивал с тире, порой неоправданно заменяя «многозначительной» черточкой «пошлые» запятые.

Смотрю, чуть не на четверть страницы цитата… из Ленина, со ссылкой на номер тома, страницу.

На всякий случай окинул взглядом комнату: в ней практически не было книг. А уж собрания сочинений «вождя мирового пролетариата» и подавно. Я знал, что вся библиотека и справочная литература у Юлиана в Москве, в квартире по улице Серожоглова 2, где однажды довелось побывать. Выходит, и этот абзац он настучал по памяти?

– Юлиан Семенович, тут цитата – надо бы сверить.

– С ней все в порядке – я перед отъездом в деревню выудил фразу из тома переписки.

И это правда: цитату можно было не сверять, раз Семенов ее «сфотографировал» своей нечеловеческой памятью!

Он штудировал, перелопачивал огромное количество материалов прежде, чем засесть за машинку и безостановочно, «наизусть» списывать на бумагу то, что до мельчайших подробностей, до витиевато расставленных слов на время хранил в голове.

При всем «разгуле» фантазии, Юлиан поражал порой прямо-таки бухгалтерской дотошностью. Впрочем, ощутимая вещность детали, невыдуманная историческая точность, вероятнее всего, являлись для него вдохновенным раздражителем, своеобразным писательским допингом. Какой нынешний детективщик будет напрягать себя, например, поиском истинного номера телефона рейхсканцелярии Гитлера? А Семенов не засел за письменный стол, пока с невероятными сложностями не раздобыл этот номер, как, кстати, и прямые телефоны Геббельса, Бормана, Гиммлера. Он скрупулезно изучал семейные истории фашистских бонз, их амурные приключения, мелкие слабости, азартные пристрастия, накапливая «фактаж», единственно способный превратить мир писательской фантазии в чуть ли не кинохроникерскую правду.

Юлиан Семенов любил повторять: «Культура – это то, что остается после того, как мы забудем все, что учили». Он был человеком высочайшей культуры, невероятной начитанности и образованности. Кругозор его познаний и интересов поражал: Рафаэль и Нико Пиросманашвили, Данте и Рильке, секреты тибетской медицины и теорема Ферми, рок-музыка и концерты опального в ту пору Ростроповича, история испанской инквизиции и дворцовый церемониал китайских императоров, загадки морских пиратов, учение академика Вернадского про ноосферу Земли, тайна свитков Мертвого моря, судьба Байкала…

При жизни Семенова отношение к нему рафинированной критики и литературных снобов было, мягко говоря, высокомерным. В принципе, детектив, как жанр беллетристики, не очень-то и признавался ими. Сегодня, когда «чес» госпожи Марининой и иже с ней заполонил книжные прилавки и библиотечные полки, когда смотришь фильмы, где не пахнет ни характерами, ни логикой поступков, ни серьезной психологией, ни элементарной писательской культурой, – понимаешь, что детективы Семенова – настоящий кладезь ума, литературного вкуса, энциклопедических знаний, элегантности стиля, документальной достоверности и вдохновенного полета фантазии. Да он просто Лев Толстой детективного жанра по сравнению с новомодными авторами!

А у него на самом деле был высокий писательский дар: и психолога, и портретиста, и знатока быта, и мастера авантюрного сюжета, наконец, утонченного стилиста. Слог раннего Семенова прозрачен и классически точен, как лермонтовская «Тамань». Его первые северные рассказы, мало знакомые читателю, – тому ярчайшее свидетельство.

Сочинением детективов он увлекся очень рано – лет в восемнадцать. До конца дней любимейшей книгой Юлиана оставался роман Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Екатерина Сергеевна вспоминает, что перед смертью он просил почитать вслух что-нибудь из Пушкина или… «Гиперболоид».

Семенов всегда вступал в «драку», когда кто-то начинал делить литераторов и вообще литературу на «высокую» и «низкую». Как в музыке – на «легкую» и «серьезную». Однажды в полемическом запале прочитал перед камерой целый «Краткий курс истории детектива».

– Кто родоначальник нашего жанра на Западе? Эдгар По – выдающийся писатель-психолог и гениальный американский поэт! Ему принадлежит одно из самых знаменитых стихотворений мировой лирики – «Ворон», и одновременно – эталонный детектив «Убийство на улице Морг». Или возьмем легендарного Александра Дюма. Разве его романы – не детективы? С другой стороны, классик жанра Конан Дойл породил не только Шерлока Холмса, но и великолепные поэтические циклы. А в русской литературе? Великий Федор Достоевский и есть главный «детективщик» отечественной литературы! Что такое его «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание» как не самые настоящие психологические детективы?!..

А ведь, по сути, он прав. То, что мы называем «детективом», родилось под пером выдающихся писателей. И зачинатель жанра, пожалуй, даже не Эдгар По со своим шевалье Дюпеном, расследующим убийства на улице Морг, а гениальный немецкий романтик, прозаик, художник-живописец и композитор Теодор Амадей Гофман, сочинивший фантастическую сказку «Крошка Цахес» и очаровательную оперу «Ундина». Это он, задолго до Агаты Кристи, придумал первую женщину-сыщика – мадмуазель Скюдери, которая охотится за страшным убийцей-маньяком, терроризирующим Париж. В том же ряду стоят и авантюрные романы француза Эжена Сю «Агасфер», «Вечный жид», наконец – «Парижские тайны». Под явным влиянием последнего сочинения в середине XIX века беллетрист Всеволод Крестовский написал свои «Петербургские трущобы», пожалуй, первый удачный детективно-приключенческий роман в русской литературе. Недавно его вполне прилично экранизировали, дав телесериалу название «Петербургские тайны».

В начале ХХ столетия поэт-модернист Михаил Кузмин, один из оригинальнейших стихотворцев «серебряного века», даже сочинил рифмованную балладу-детектив «Лазарь»! До революции в России модны были истории русского сыщика Путилина и полицейско-уголовные репортажи Гиляровского.

К сожалению, после «Гиперболоида инженера Гарина» Алексея Толстого ничего знаменательного в области детективного жанра советская литература не породила. Ну, может, кроме знаменитой приключенческой ленты немого кино «Красные дьяволята» и «Сумки дипкурьера» выдающегося режиссера Александра Довженко. Отменно работал в детективном жанре украинский писатель-эмигрант Владимир Винниченко, но его книги, естественно, никто не читал в Союзе.

В то же время в зарубежной литературе традиции Конан Дойла, Гильберта Честертона и Эмиля Габорио успешно продолжали Агата Кристи, Рэкс Стаут, американец Дешил Хэммет, создатель первых триллеров, потом француз Жорж Сименон и японец Мацумото Сэйте. С мастером из Страны восходящего солнца в психологический детектив вошли социально-политические мотивы.

В СССР самым знаменитым творением популярного в народе жанра стал послевоенный кинобоевик «Подвиг разведчика», снятый на Киевской студии режиссером Борисом Барнетом в 1947 году с незабываемым Павлом Кадочниковым в главной роли. Наивный, помпезно-героический фильм с ужасающе глупыми немцами и дубовыми, всепобеждающими советскими патриотами, похожими на тот самый «славянский шкаф», который из пароля разведчика Алексея Федотова (он же Генрих Эккерт) давно превратился для советских людей в веселую анекдотическую присказку.

Были, конечно, в послевоенные годы и неплохие детективные повести, как, например, «Дипломатическая тайна» Льва Никулина или «Испытательный срок» Павла Нилина. Пользовались популярностью приключенческие романы Аркадия Адамова. Но лишь после смерти Сталина появилось первое серьезное произведение, где отрицательные персонажи выглядели не круглыми дураками, а достойными противниками, где русский разведчик представал не в виде ходульной схемы, а личностью, с тонким нутром, человеческими чувствами и даже «неправильной» любовью.

Я имею в виду детектив Юрия Дольд-Михайлика «И один в поле воин». Роман зачитывали до дыр, вскоре переписали его для сцены. Пьеса вошла в репертуар многих коллективов. (Между прочим, в конце пятидесятых в Днепропетровском театре имени Горького, которым руководил тогда замечательный режиссер, народный артист УССР Илья Григорьевич Кобринский, мне довелось играть в спектакле «И один в поле воин». Помню приезд на премьеру автора – Юрия Петровича Дольд-Михайлика).

Потом вышла на экраны очень приличная киноверсия романа Вадима Кожевникова «Щит и меч» со Станиславом Любшиным и Олегом Янковским – фильм, где борьба советской агентурной сети в гитлеровской Германии предстала перед зрителем не только своей романтической стороной, но и как тяжелейший, изматывающий, полный интеллектуального и нравственного напряжения повседневный труд.

Пожалуй, именно эта лента режиссера Владимира Басова стала своеобразным прологом культового сериала советского кинематографа – «Семнадцати мгновений весны» Юлиана Семенова и Татьяны Лиозновой.

В конце шестидесятых в русской беллетристике наступила в полном смысле слова «эпоха Семенова», который привнес в приключенческую литературу не только высокий интеллект и покоряющую реалистичность, но и большую политику, приоткрыл такие завесы недавней «секретности», от которых захватывало дух.

Писатель Юлиан Семенов стал основателем нового направления в литературе – жанра политического детектива.

Одна из передач цикла о Семенове была посвящена теме «Крым в жизни писателя».

Предлагаю распечатку целого монолога, произнесенного Юлианом Семеновичем в тот телевизионный вечер.

«Коллеги из Крымского телевидения попросили рассказать о том, что для меня значит Крым. Я начну с любимого моего Хемингуэя. Чем гениален Хемингуэй? Тем, что у него фразы литые, они весят, они тяжелые, мысль поразительная пронзает его предложения. Вот, смотрите: «Праздник, который всегда с тобой». Как здорово сказано! Так вот для меня Крым – праздник, который всегда со мной!

Борис Эскин весело называет меня «местным писателем». Для меня это весьма лестно, горжусь этим. Готов говорить о солнечной Тавриде без конца. Но разговор о Крыме в писательской судьбе, безусловно, надо начинать не с меня.

Если посмотреть историю отечественной культуры, то отсчет роли Крыма в истории нашей словесности идет, конечно же, с Александра Сергеевича Пушкина. Крым и Пушкин – это особая тема, много исследованная, и все же не до конца. Крым и великий поляк Адам Мицкевич, Крым и Леся Украинка, Крым и Лев Толстой, Крым и Чехов. Крым и Максим Горький, Куприн, Бунин, Телешов, Максимилиан Волошин, Самуил Яковлевич Маршак, Константин Паустовский, Владимир Луговской, Мариэтта Шагинян… Поразительная плеяда литераторов, чья жизнь и творческая судьба освящена солнечной Тавридой!

Если же говорить о том, как и каким образом моя судьба оказалась связанной с Крымом, то я должен начать рассказ с 1958 года. Когда, будучи корреспондентом «Огонька», оказался в командировке в Одессе, зимой, а оттуда на теплоходе в качку, в шквал – это было прекрасно! – пришел в Ялту. Собирался здесь поработать, но неожиданно вызвали телеграммой в Москву. Надо было улетать в Китайскую Народную Республику, кстати, вместе с замечательной детской писательницей Натальей Кончаловской, моей будущей тещей.

Но с тех пор, с 1958 года для меня Крым стал полем работы. Благословенным полем работы. В то время как зимние, осенние и весенние месяцы уходили на поездки по Родине, полеты на Северный полюс, к пограничникам нашим на Тянь-Шань, на Дальний Восток, – но летом, когда я приезжал сюда, еще не живя здесь постоянно, какая-то магия подвигала меня к столу, и писалось совершенно невероятно, писалось просто неудержимо!»

– Да, Крым – это праздник, который всегда с тобой, – раскручивал свой монолог Семенов, – Никогда не забуду прекрасного поэтического вечера, устроенного в Коктебеле в далекие 60-е годы. Я присутствовал тогда на захватывающем турнире поэтов! (К слову, придумал и начал проводить эти коктебельские поэтические турниры еще в 1923 году мэтр русского стихосложения, царственный Валерий Брюсов, который специально по этому случаю написал стихотворение «Соломон». – Б.Э.) Выступали с чтением стихов блистательные Максим Рыльский, Самуил Маршак, Кайсын Кулиев, Николай Асеев, совсем еще молодой Роберт Рождественский…

С последним Юлиана Семенова связывала особенно крепкая дружба. Не случайно именно «Робика» «Юлик» попросил написать тексты песен к телесериалу «Семнадцать мгновений весны».

И Рождественский, чья волевая поэзия, близкая по духу к Маяковскому, совершенно не вязалась с обликом долговязого заикающегося губошлепа с огромными женскими глазищами – буквально за ночь сочинил строки, ставшие поэтическим знаком прославленного семеновского фильма:

Не думай о секундах свысока.

Настанет время – сам поймешь, наверное:

Свистят они, как пули у виска –

Мгновения, мгновения, мгновения…

Мгновения спрессованы в года,

Мгновения спрессованы в столетия.

И я не понимаю иногда,

Где первое мгновенье, где последнее…

Стихи Роберта Рождественского, положенные на музыку Микаэлом Таривердиевым, – о мгновениях и о далекой Родине («Я прошу, хоть ненадолго, боль моя…») – эти песни сериала станут всенародно любимыми и просто классическими, продолжая жить в сердцах новых и новых поколений.

– Однажды мне попалась на глаза хорошая книжица – «Легенды Крыма», – рассказывал телезрителям Семенов. – Кстати, предисловие к сборнику написал незабвенный Максим Рыльский, благословил труд собирателей. А это действительно важнейшая работа. Посудите сами, сколько легенд и мифов связано с древней землей полуострова! В первую очередь, одно из самых знаменитых греческих сказаний – об Ифигении в Тавриде. Ведь, по существу, благодаря именно этой легенде Крым больше двух тысячелетий известен всему цивилизованному миру! Каково?!

А ведь он не преувеличивал. Все, кто когда-либо прикасался к гомеровским поэмам «Илиада» и «Одиссея», сотни поколений в разных странах, даже толком не ведая, где эта Таврида, знают историю царя Агамемнона и его дочери Ифигении.

Отец отдал Ифигению на закланье, принеся в жертву богине охоты Артемиде (Диане), чтобы под ее покровительством начать поход на Трою. Но богиня на жертвеннике заменила девушку ланью, а Ифигению перенесла на облаке из Эллады в Тавриду, и сделала своей жрицей в храме на вершине скалы.

– Мне рассказывал замечательный музыковед и литератор Игнат Федорович Бэлза, что на сюжет Ифигении в Тавриде написано, как минимум, полсотни трагедий и более 70 опер, среди которых, конечно же, самая известная – Глюка. Вслед за великими греками Эсхилом, Софоклом и Еврипидом, к древней легенде «приложили руки» римляне Лукреций и Овидий, потом во Франции – Жан Расин, в Германии – Иоганн Гете, у нас – Пушкин и Леся Украинка. Точно не подсчитано, но произведений живописи и скульптуры на эту тему насчитывается не менее сотни: Ван Дейк, Пьетро де Кортони, Валентин Серов…

У нашего российского гения (кстати, сына музыкального титана – композитора Александра Серова) жрица храма богини Дианы, печально сгорбившись, сидит спиной к зрителю у берега моря, в белом, легком хитоне. В темно-синих сумерках проступает, как Рок, давящая гора с храмом на макушке. Весь колорит картины, ее щемящее индиго, эта пустыня воды и беспросветного неба по-гомеровски трагичны…

– Но, простите, я отвлекся, – спохватывается мой телесобеседник. Стало быть, речь о легендах Крыма. А это, если брать греческий период, – еще и героиня Херсонеса Гикия, и царь Митридат, и Геракл и так далее. А сколько народных сказаний появилось в позднейшие века: про гурзуфскую Медведь-гору и Бахчисарайский фонтан, про симеизские скалы Монах, Дива и Кошка, рядом с которыми теперь живу, про Орлиный залет и таинственные пещеры Чатыр-Дага. Словом, эти сказания еще собирать и собирать!

А вот недавно я услышал – то ли быль, то ли все же легенду, о церквушке – той, что недалеко от Мухалатки, на мысе над Форосом. В печатных источниках мне доводилось читать иную версию возникновения этого очаровательного, прямо-таки кукольного храма. Согласно официальным данным, церквушка поставлена в честь чудесного спасения царя Александра III. Известный факт: когда в октябре 1888 года, после отдыха в Крыму император возвращался в Петербург, на станции Борки произошла авария: поезд сошел с рельсов, были погибшие и раненые. Но Александр не получил даже царапины! По этому случаю крымские верноподданные во главе с губернатором написали царю письмо с нижайшей просьбой, чтоб тот «повелел соизволить соорудить в честь чудесного спасения церковь Воскресения Христова».

Но у моих старушек из Мухалатки совсем иная легенда. На мой взгляд, куда более романтичная. Они рассказывают, что однажды красавица-дочь крымского купца-богатея ехала в пролетке из Севастополя на Ялту. И вдруг лошади чего-то испугались, и ошалело понеслись по крутым поворотам опасной дороги вниз. Девушка кричала от страха, пыталась остановить гнедых, но все тщетно. Вот-вот свалится в пропасть. И вдруг кони остановились, как вкопанные, в метре от обрыва, на крохотном пятачке, венчающем отвесную гору над Форосом. Девушка осталась жива. В честь чуда спасения дочери купец решил поставить на пятачке церковь.

Но дело не в разночтениях. Это как раз прекрасно. Грустно другое. Великолепное архитектурное строение, воздушное и соразмерное, ныне заброшенно, запущенно, медленно разваливается…

(Церквушку эту вскоре начали реставрировать – почти сразу же со строительством у Байдарских ворот «Шалаша» – ресторана в горах, ставшего новой крымской достопримечательностью. Остряки успели окрестить чудную шашлычную и чебуречную по-советски – «Шалаш ленинский».)

А Семенов продолжал говорить о Крыме, с упоением, увлекаясь и нередко уводя телезрителей далеко в сторону от столбовой темы. Собственно, в этом был весь Юлиан со своей обворожительной манерой наворачивать уйму «лирических отступлений» одно на другое, с апартами, которые нередко разрастались до многостраничных монологов. Но примечательно, что его цепкий ум никогда не упускал из виду того, что на языке театра называют «сквозным действием»: покружив по словесным завитушкам коринфских капителей, он непременно возвращался к исходной точке рассказа, победоносно изрекая любимое «Итак, стало быть…»

– Я много хожу по крымским тропам, – продолжал Юлиан, – вышагиваю свои целебные километры. Точнее так: бегаю «трусцой». И не замечаю усталости, потому что вокруг – удивительные пейзажи, каждый новый поворот тропинки – новое живописное полотно, нарисованное волшебницей Природой. А эти причудливые скалы! А роднички и даже водопады, где – в засушливом Крыму! Я вам скажу так: мне доводилось видеть великую канадскую Ниагару, африканский водопад Виктория, Игуасу в Южной Америке, – но ничего очаровательнее и трогательнее, чем Учан-Су над Ялтой не знаю…

В общем, увлекся мой телевизионный собеседник так, что пришлось мягко выруливать лимузин восторгов в оговоренное сценарием направление. Юлиан намек понял, и аккуратно «спланировал»:

– Но считать, что только божественный климат и красота Крыма заражает творчеством – наверно, это не совсем правильно. Есть тут какая-то мистическая энергетика, какая-то магия, какая-то тайна – в этих четырех буквах, объединенных не в географическое, а в особое, мистическое понятие – КРЫМ. Не случайно, поселиться здесь стремились многие писатели. Некоторые жили и работали в Тавриде годами: кроме Чехова, Леси Украинки и Горького – Михайло Коцюбинский, Гарин-Михайловский, Короленко, Куприн, Степан Скиталец, Сергеев-Ценский, Тренев, Павленко… А иные и похоронены в Крыму – например, Максимилиан Волошин, Александр Грин, недавно ушедший от нас, блистательный Алексей Каплер…

Я помню, как Маршак мечтал поселиться здесь постоянно. К сожалению, в ту пору нужно было собрать очень много бумажек, получить много разрешений, согласований. Ему не удалось осесть на полуострове, возможно, потому и ушел из жизни раньше, чем нужно… И Максим Рыльский подумывал обосноваться в Крыму, хотя всегда говорил, «что прикипел сердцем к Днепру»…

Мне, тоже припоминаются некоторые выдающиеся люди русской культуры, которые мечтали провести остаток своих дней на солнечном полуострове, но не сумели перешибить совковые законоположения. Времена, когда туберкулезник Антон Павлович Чехов мог свободно, без взяток председателю исполкома и начальнику милиции, построить себе дачу над Ялтой, канули в небытие. И то, что дозволено какому-нибудь маразматику из Политбюро, оказалось недоступным, например, Константину Паустовскому, воистину помазаннику российской словесности.

… Это было в начале 60-х. Константин Георгиевич, живой классик лирической прозы, автор «Золотой розы», «Колхиды» и «Черного моря», только что завершивший публикацию грандиозной эпопеи «Повесть о жизни», безумно влюбленный в Херсонес, приехал в Севастополь для переговоров с местными властями о разрешении построить вблизи археологических раскопок маленький домик. Даже проект готовый привез – красивого, великолепно вписывавшегося в ландшафт, небольшого, стилизованного под древнюю Грецию строения. В отличие, кстати, от случайных халуп сотрудников музея и просто посторонних людей, проживавших в Херсонесе.

Не забуду встречу с Константином Георгиевичем в просторном номере гостиницы «Украина» на площади Ушакова. (Гостиница это только-только вступила в строй, и, к слову, соавтором по интерьерам была моя жена Ольга, тогда еще «архитектор Кольцова».)

Паустовскому шел седьмой десяток, и нам, молодым севастопольским литераторам, он казался жутко старым, больным и уставшим от жизни. Впрочем, когда Константин Георгиевич заговаривал о будущем переселении на херсонесский брег, глаза его загорались молодым заревом.

– Все! Начинаю новую жизнь. Спустя полвека возвращаюсь к Черному морю, буду сидеть на седых валунах у прибоя и слушать голоса далеких тысячелетий…

«Прекрасна эта земля, омытая одним из самых праздничных морей земного шара», – писал Паустовский в очерке «Воспоминания о Крыме».

Ему не пришлось осуществить свою мечту. Больше двух лет шла бюрократическая волокита, но «советский Бунин» так и не обрел клочок земли у любимого теплого моря, которое воспел в своих романтических повестях и рассказах. Паустовского не стало спустя несколько лет после нашей встречи в Севастополе…

Впрочем, и другие знаменитости терпели фиаско в попытках укорениться на земле Тавриды, сменившей после киммерийцев, скифов и греков многих хозяев: татарских ханов, потемкинских вельмож, белогвардейских офицеров, красных комиссаров, наконец – непрошибаемых брежневских бюрократов. Как-то сверхмодный в ту пору художник Илья Глазунов – нынешний маститый академик живописи, бунтарь эпохи хрущевской «оттепели», ставший вполне лояльным царедворцем, – тоже воспылал желанием построить себе дачу на Херсонесе. Было это в 1982 году – дату напомнил автограф художника в альбоме, который он подарил тогда нам с женой.

Глазунов даже нашумевшую свою выставку привез в Севастополь из Москвы – в полном, скандальном объеме, а в знак благодарности за будущую «услугу» готов был подарить местному музею несколько прекрасных холстов. Но – не сговорились. То ли взятка была маловата, то ли еще по каким-то причинам. Только и Глазунову, как до него Паустовскому, оказалось не по силам соперничество с секретарями ЦК и совминовскими чинами.

Однако перенесемся к временам более поздним, когда забрезжила новая, на этот раз «горбачевская оттепель», получившая название «перестройка». Год 1987-й, цикл телепередач «Встречи с писателем Юлианом Семеновым». Мой визави продолжает размышлять о Крыме.

– Вообще, здесь непочатый край работы. Так много хочется сделать. Просто необходимо сделать. Я не говорю уже о Севастополе, этом поразительном городе, который известен каждому в мире. Все ли мы сделали для того, чтоб отдать дань героическим защитникам Севастополя? Нет, не все. У нас еще есть возможности, особенно у молодежи, продолжить поиск героев, детей героев. Восстановить истину. А Симферополь? Разве он отработан как исторический центр, один из интереснейших исторических центров Советского Союза? Его роль в борьбе России за укрепление южных границ, роль в гражданской войне и Отечественной? Конечно же, нет.

Или, например, музей в Ливадии. Бывший царский дворец на Южном берегу, где в сорок пятом состоялась встреча Большой тройки: Сталин, Рузвельт, Черчилль. Я высказал идею сделать здание музеем «Восток-Запад». Там можно будет проводить ежегодные семинары – именно в феврале, когда проходила историческая Ялтинская конференции, а, может быть, в мае – в День Победы над фашизмом, нашей совместной победы – антигитлеровской коалиции…