Мгновения с Юлианом Семёновым

Или вот позвонила мне из Судака музейный работник: «Есть интересные коллекции, их нужно спасти, нужно экспозицию сделать!..»

Когда Семенов вдохновенно и с огромным знанием дела размышлял о проблемах музейных, невольно думалось: «Этот бурный вулкан, по существу, в душе тихий копуша-архивариус!» Он и сам не раз признавался, что нет ничего более сладостного и упоительного, чем часы, проведенные в тиши архивных полок и музейных запасников.

– А Ялта! Вот чудесный журналист, к сожалению, покойный Иван Щедров вынашивал мечту, чтоб дом выдающегося армянского композитора Александра Спендиарова сделать музеем и концертным залом, где бы лучшие музыканты из Советского Союза, Европы, всего мира давали свои концерты. Я уже говорил с ялтинским мэром, вышел на Министерство культуры в Киеве…

«Местный житель» самым активным образом вкрутился в культурную жизнь области, а от такой фигуры, как Семенов, крымскому начальству не так-то легко было отмахнуться.

Через год, в новом цикле передач, посвященном общественной деятельности Юлиана Семенова, он расскажет о своих встречах с потомками Федора Ивановича Шаляпина – в связи с идеей переноса останков великого певца в Россию. И вспомнит попутно, что все же плохо отмечены места пребывания Шаляпина в Крыму. Прославленный бас любил отдыхать с женой и детьми на Южном берегу, в Форосе, в доме, принадлежавшем их родственнице Терезе Ушаковой. Туда нередко заглядывал и Максим Горький, ставший, к слову, крестным отцом одной из дочерей Шаляпина от второго брака – Марины.

– Я встречался недавно с Мариной Федоровной в Риме. Она помнит эту замечательную дачу, мечтает побывать в Форосе. И что ж она увидит? Заросший бурьяном фундамент и обшарпанную лестницу ведущую к пепелищу?!

(В это время Раиса Горбачева строила рядом с Мухалаткой – в том же Форосе дворец, с которым по нуворишской роскоши никаким царским Ливадиям не сравниться! Ту самую приснопамятную «дачу», где через четыре года первый Президент России окажется пленником ГКЧПистов.)

Юлиан продолжал говорить о шаляпинском Крыме, а мне вспомнилась недавняя поездка с ним и его друзьями-охотниками на «рафике» известного винодела из «Массандры» в знаменитый «Грот Шаляпина», в бывшие владения «винокура России № 1» князя Голицына.

Лев Сергеевич Голицын, представитель старинного и знатного российского рода, в 1878 году приобрел дикое урочище «Парадиз» («Рай») в восточном Крыму, в нескольких километрах от Судака, и там высадил для селекционной работы около 500 сортов винограда.

Князь Голицын был первым серьезным виноделом солнечного полуострова, который заложил в Крыму виноиндустрию, создал заводы и винные подвалы, прославился своим замечательным сухим шампанским (брют) «Новый свет».

В гроте, куда мы направлялись, «князь-виночерпий» хранил сотни тысяч бутылок уникальных вин. А «Гротом Шаляпина» прозвали это потрясающе красивое место потому, что однажды Федор Иванович устроил здесь импровизированный концерт для друзей. Он стоял посреди высоченной пещеры с бокалом великолепного голицынского шампанского и пел свои любимые русские народные песни. Легенда утверждает, что во время исполнения «Дубинушки» от сверхмощного голоса певца бокал в его руке треснул.

Зная это предание, Юлиан, уже изрядно отпробовавший новосветского шампанского из старых голицынских подвалов, решил повторить опыт Федора Ивановича. Подняв бокал, вдруг на предельной громкости затянул «Эх, ухнем…», пытаясь своим далеко не оперным тенорком сымитировать шаляпинский бас. Получилось все так комично, что от нашего хохота чуть не рухнули своды видавшей виды пещеры. Бокал, правда, так и не раскололся. И Юлиан с трагической миной опустошил его, а затем грохнул о землю.

Об эпизоде этом он, естественно, телезрителям не поведал. Но продолжал с упоением говорить о Крыме – о празднике, «который всегда с тобой», о том, как еще много нужно сделать краеведам, писателям, художникам, творящим на древней земле Киммерии, но главным образом – общественности и руководству области.

– Или – Коктебель! Есть монография об этом удивительном городке? А ведь в Коктебеле, начиная с конца 20-х годов, были практически все выдающиеся советские писатели, художники, композиторы, музыканты. Конечно, в первую очередь разговор о Максимилиане Волошине, человеке, невероятной эрудиции и внутренней свободы. Но вообще, кто только не бывал в Коктебеле! Марина Цветаева со своим Эфроном, замечательный художник Богаевский, великий хореограф Игорь Моисеев, фантастический летчик Арцеулов.

В Коктебеле жил выдающийся советский авиаконструктор, академик Александр Александрович Микулин. У него был дом на взморье, огромная такая веранда, он выходил на нее, весь какой-то неземной, космический, с бритой головой – римлянин да и только! Микулин любил вспоминать своих учителей – а это поразительные русские ученые киевской школы и москвичи, конечно. Он много мне рассказывал о Туполеве, об Ильюшине, об Отто Юльевиче Шмидте, Валерии Чкалове… Если осесть в Коктебеле и, не торопясь, собрать книгу воспоминаний, записок, это будет поразительная вещь. Это будет бестселлер!..

– Вернемся к бестселлерам Юлиана Семенова. Какие из ваших романов написаны здесь?

– Итак, стало быть… Если посмотреть, что же я успел сделать в Крыму, получается внушительный список. «ТАСС уполномочен заявить…», «Приказано выжить», «Версия», «Экспансия-1», «Экспансия-2», «Экспансия-3». Вернувшись из Лондона, где мы с бароном Фальц-Фейном были на распродаже русских ценностей, я отложил всю работу и вот буквально в этом месяце написал повесть «Аукцион», она идет с 8-го номера журнала «Дружба народов» у Сергея Баруздина. Практически, я там поменял фамилию барона Фальц-Фейна на князя Ростопчина, а все остальное – это стенограмма того, что было на самом деле. Это не вымысел.

А потом, когда приехал в Мухалатку режиссер, с которым сделали много картин, заслуженный деятель искусств Анатолий Боровский, я ему передал сценарий. Могу сказать, что роль князя Ростопчина – барона Эдуарда Фальц-Фейна – будет играть народный артист СССР Владимир Стржельчик из Ленинградского БДТ…

(Об интереснейшей личности – Эдуарде Александровиче Фальц-Фейне, бароне из княжества Лихтенштейн, разговор ниже. Одно могу сказать: никакого внешнего сходства между худощавым, подтянутым бароном и круглолицым, давно раздобревшим, замечательным актером Стржельчиком, не было и в помине!)

– А вот еще интересная информация для крымских телезрителей, – загадочно говорит Юлиан. – По линии Советского фонда культуры, отсюда нам предстоит начать увлекательный поиск… В 1918 году в белогвардейском Крыму, конкретно – в Севастополе – появился след чемодана с рукописями Федора Михайловича Достоевского. Потом этот след коротко мелькнул в Грузии во времена меньшевистского правления – в 23-м году. Потом что-то забрезжило в Париже, и сейчас патриоты русской культуры ведут свой поиск во Франции и в Лондоне. Понимаете, речь идет о бесценном достоянии не только России, но всего цивилизованного человечества – целый чемодан исчезнувших рукописей великого Федора Достоевского! Если что-то получится, это тема для романа, для многосерийного фильма, для пьесы, может быть…

Между прочим, очень характерно для Юлиана: сотворить в реальной жизни то, что станет потом сюжетом его очередной книги!

Конечно, светозарная Таврида была для Семенова тем же, чем для многих писателей подмосковное Переделкино или ленинградское Комарово.

Именно здесь, в Крыму, летом 1965 года, греясь на теплой зеленой галечке божественного коктебельского пляжа, «король детектива» Юлиан Семенов придумал своего Исаева-Штирлица – образ разведчика, который пройдет через многие и многие произведения писателя и покорит миллионы сердец.

Часть 6. Штирлиц – это Семенов

«Придумал» – конечно же, верно, но только отчасти. Точнее будет сказать: вырастил из реальных биографий и реальных деяний целого ряда выдающихся советских разведчиков, живых и мертвых.

– Что такое Штирлиц для меня? – говорил Юлиан Семенович в одной из телепередач. – Это возможность рассмотреть какой-то новый период мировой истории, поразмышлять о позиции нашей Родины и позиции противоборствующих нам сил. И, конечно же, это – собирательный образ…

В семеновском Штирлице, который и «Владимиров», и «Исаев», и «Бользен», и «доктор Бруни», и «Юстас», и «Юргенс», – черты многих советских разведчиков: Рихарда Зорге, Вильяма Фишера (Абеля), Льва Маневича, Яна Берзиня, Николая Кузнецова, Ивана Колоса, Джорджа Блейка, Леопольда Треппера, Януша Радзивилла, Кима Филби, Гордона Лонсдейла, Шандора Радо. С последним, одним из немногих оставшихся в живых маститых резидентов советской разведки за рубежом, Юлиан был не только знаком, но и дружил долгие годы. Радо, венгр по национальности, в годы второй мировой войны руководил советской агентурной сетью в Швейцарии.

«Юлиан Семенов, – писал прославленный разведчик, – не только художник, но и политик, историк, социолог, психолог, педагог. Который учит читателя всему, что понял и знает сам, в чем непоколебимо и выстраданно убежден».

Последний роман, где появляется Штирлиц – «Отчаяние», посвящен светлой памяти Шандора Радо, работавшего под агентурной кличкой «Дора».

В числе живых прообразов своего Исаева Юлиан Семенович назвал однажды фамилию «Черняк». Вероятнее всего, это псевдоним до сих пор не рассекреченного агента. Разведчик милостью божьей, Ян Петрович Черняк 11 лет, начиная с довоенной поры, руководил агентурной группой ГРУ (Главного разведывательного управления), действовавшей в Берлине.

(К слову, примечательный факт: в тридцатые годы многие хорошо законспирированные, крупные советские шпионы в Германии были евреями! Бертольд Ильк, венгерский еврей, возглавлял столичную резидентуру. Его помощник – Мориц Вайнштейн. Их перед самой войной сменили Борис Берман и Абрам Израилович).

Черняк еще в середине 20-х сколотил разведгруппу «Крона», в которую входило более тридцати немцев. Эти люди занимали достаточно ответственные посты в силовых ведомствах рейха, а также в военно-промышленном комплексе. Благодаря своим помощникам, Черняк передал в Центр огромное количество важнейшей информации. И вот что удивительно: ни один из членов его группы не провалился, не был раскрыт противником. Спустя много лет, в правление Ельцина, Яну Черняку присвоили звание Героя России.

Но, пожалуй, наиболее ценными при создании образа Отто фон Штирлица стали для Юлиана Семенова сведения, только-только слегка приоткрытые, о деятельности советского агента в Берлине по кличке «Брайтенбах». «Юлик» получил эти материалы от своих друзей-чекистов, явно не без согласия всесильного Председателя КГБ Юрия Владимировича Андропова.

В одной из наших бесед он похвастался, понятное дело, с оговоркой – «Не для вражеских ушей!»:

– Когда я взглянул на досье «Брайтенбаха», сразу понял – это мой Штирлиц, это – он!

Хотя, как теперь известно, к периоду «зимне-весенних мгновений» сорок пятого года, составивших время действия романа Семенова, гауптштурмфюрера СС Вилли Лемана – таково настоящее имя советского агента – уже не было в живых.

Чистокровный ариец, Вилли в семнадцать лет пошел добровольцем на флот и отслужил на боевых кораблях почти десятилетие. В 1911 году, демобилизовавшись, поступил в прусскую криминальную полицию, стал офицером контрразведки полицайпрезидиума немецкой столицы. Отличился в годы I мировой войны как серьезный оперативник, который разоблачил и задержал несколько вражеских агентов. Был удостоен Железного Креста 3 степени.

В 20-е годы, когда началось формирование штурмовых отрядов нацистского толка, Леман стал понемногу осознавать, куда поворачивает Германия. В конечном итоге, был завербован упомянутым выше советским разведчиком Морицом Иосифовичем Вайнштейном и получил агентурный псевдоним «Брайтенбах».

Вилли успешно продвигался по службе. Когда фашисты пришли к власти и была учреждена тайная полиция – гестапо, отдел Лемана полностью вошел в состав этого важнейшего подразделения РСХА. Он вступил в ряды СС, в 1936 году стал начальником отдела контрразведки на предприятиях военной промышленности Германии.

Именно Леман-»Брайтенбах» проинформировал советское руководство о начале работ по производству жидкостных ракет дальнего действия, которые создавал Вернер фон Браун, о постановке на конвейер новейших цельнометаллических истребителей и самоходных орудий, о закладке 70 подлодок и разработке нервно-паралитических отравляющих веществ. Леман – один из тех, кто сообщил в Центр дату и время начала германского вторжения в СССР – 4 часа 22 июня 1941 года. Эта информация легла на стол к Сталину. Реакция его всем нам известна: «Не поддаваться провокациям!»

С началом войны оперативная связь с ценнейшим агентом прервалась. Как стало известно уже в наши дни, в январе сорок второго года шеф реферата обшей контрразведки гестапо, гауптштурмфюрер Вилли Леман был арестован и расстрелян.

Многое указывает на то, что Исаев-Штирлиц времен «семнадцати мгновений» очень похож на довоенного агента советской разведки «Брайтенбаха»-Лемана, числившегося в ГРУ под номером А-201.

Как я уже сказал, Юлиан Семенович придумал своего Исаева в 1965 году. И потихоньку персонаж стал обрастать серьезной, прямо-таки стопроцентно достоверной биографией-«легендой».

Из книг Семенова мы узнаем, что отец Исаева-Штирлица – профессор Петербургского университета Владимир Александрович Владимиров. В царской охранке был на большом «крючке». Уволен из университета за свободомыслие, уехал на Дальний Восток. Женился на красивой девушке Олесе, которая умерла, когда сыну исполнилось 5 лет.

Впервые фамилия «Исаев» появляется у Семенова в романе «Бриллианты для диктатуры пролетариата». В эстонской столице Ревель (Таллинн) некий молодой, подающий надежды журналист Всеволод, по «легенде» штабс-капитан Максим Исаев, способствует возвращению Советской России этих самых бриллиантов.

Через год, в 22-м, его забрасывают во Владивосток, где власть захватили белогвардейцы. Исаев работает репортером парижской газеты. Первое же свое разведзадание – проникнуть в штаб к Колчаку – выполняет блестяще. За работу на Дальнем Востоке Исаев, которому «Пароль не нужен», получает орден Трудового Красного Знамени.

Но еще до того разведчик Всеволод Владимиров, став Исаевым, меняет также имя и отчество. Он называет себя Максимом Максимовичем в честь друга отца – Максима Максимовича Литвинова, старого большевика, будущего выдающегося советского дипломата, посла СССР в США, наркома иностранных дел с 1930 года. В 39-м, когда Сталин и Молотов начали заигрывать с нацистами, Литвинова сняли с должности министра, дабы не нервировать Гитлера и Риббентропа. Фашисты, не стесняясь, называли главу советского дипломатического корпуса «паршивым евреем». В отличие от советских граждан, они прекрасно знали его настоящую фамилию – Меер-Генох Мовшевич Валлах.

В 1928 году по указанию начальника ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского, известного революционера, юриста и полиглота, Исаев внедряется в немецкую национал-социалистическую партию (НСДАП) под именем Отто фон Штирлица, перебирается в Берлин и, между прочим, становится чемпионом столицы по теннису.

В политической хронике «Третья карта», одном из романов о Штирлице, вышедшем в 1973 году (действие происходит в последние дни перед нападением Германии на СССР), есть такая фраза:

«В таинственной и непознанной перекрещиваемости человеческих судеб сокрыто одно из главных таинств мира».

Юлиан Семенов наслаждался им же самим рождаемой, совсем не детективной, а мистической «перекрещиваемостью человеческих судеб».

В «Майоре Вихре» (1967 год) Отто фон Штирлиц, находясь в оккупированной фашистами Польше, почувствовал за собой слежку. Выяснилось, что за штандартенфюрером СС, естественно, не зная, кто он на самом деле, охотится один из членов группы «Вихря». Когда они встречаются лицом к лицу, Штирлиц узнает в молодом человеке своего сына. Впрочем, о существовании Владимирова-младшего разведчик знал уже несколько лет.

«В сорок первом году он был откомандирован в Токио. Здесь, встретившись на приеме в шведском посольстве с Рихардом Зорге, говорил с ним о планах нападения на СССР, которые разрабатывают в генштабе. Рихард устроил ему встречу с секретарем советского посольства. Тот показал фотографию: на Исаева смотрел парень – он сам, только в двадцать третьем году! Это был его сын Александр Исаев. Штирлица словно обожгло, опрокинуло. Он почувствовал себя маленьким и пустым – совсем одиноким в этом чужом ему мире. А потом, заслоняя все, появилось перед глазами лицо Сашеньки Гаврилиной. Оно было таким ощутимым, видимым, близким, что Исаев поднялся и несколько мгновений стоял зажмурившись. Потом спросил:

– Мальчик знает, чей он сын?

– Нет.

– Когда вы нашли их?

– В тридцать девятом, когда парень пришел за паспортом.

– Что делает Сашенька?

– Вот, – сказал секретарь, – здесь все о них.

И он дал Исаеву прочитать несколько страничек убористого машинописного текста.

– Я могу ей написать?

– Она будет очень рада.

– Она…

– Все эти годы она была одна»…

Сведения о капитане-разведчике Владимирове, сыне Штирлица, мелькнут потом в романе «Бомба для председателя». А затем следы его затеряются где-то в колымском лагере, где Владимиров-младший будет расстрелян. По приказу Берия расстреляют и жену Исаева-Штирлица – Сашеньку Гаврилину, ставшую алкоголичкой и живущую последние годы с другим мужем…

Для разведчика война никогда не кончается. Три толщенные книги «Экспансии» также посвящены Штирлицу, ушедшему весной, накануне разгрома гитлеровской Германии, на Запад: «Экспансия-1» – это Испания конца войны, второй и третий том – Аргентина, Парагвай, Южная Америка.

В последние майские дни 1945-го Отто Штирлиц оказывается в заснеженных Андах. Здесь укрылись тысячи нацистов, среди них много физиков-атомщиков. Скрестились интересы различных разведок, завязывается сложная и опасная интрига. Штандартенфюрер встречается со своим давним «другом», бывшим шефом гестапо Генрихом Мюллером…

В 47-м, в трюме парохода, идущего через Атлантику, наш герой возвращается в Россию. Этому возвращению посвящен роман «Отчаяние», последний из многотомной саги Семенова про Штирлица-Исаева-Владимирова.

Родина встречает героя-разведчика… тюремной камерой на Лубянке. Его коллеги из КГБ собираются использовать своего заключенного на готовящемся процессе «убийц в белых халатах», а также в других антисемитских акциях. Неожиданно Исаев оказывается в одной камере со шведским дипломатом, арестованным в Берлине советской контрразведкой, Раулем Валленбергом – защитником евреев, чья судьба так и осталась загадкой для всего мира.

Исаев в романе «Отчаяние» сталкивается с грязью, шантажом, ненавистью друг к другу «товарищей» из кремлевских коридоров власти. В изматывающей борьбе со смертью непросто отличить врага от друга, своих от чужих. И только врожденное чутье настоящего разведчика-профессионала помогает полковнику КГБ Владимирову выйти живым из мрачной паутины последних лет культа личности «вождя всех народов».

Мы видим Сталина, Хрущева, Маленкова, Берия, Абакумова, Деканозова. Смещение с поста министра обороны Жукова, опала «старой гвардии» – Молотова, Кагановича, Ворошилова, новая волна арестов в НКВД…

Поразительная вещь: и адмирал Канарис, возглавлявший германскую военную разведку вплоть до его казни в апреле 44-го, после неудавшегося покушения на Гитлера, и тот же Генрих Мюллер, начальник немецкой государственной тайной полиции (гестапо), восхищались работой советского НКВД, порой честно признавались, что русские переиграли их в той или иной операции. Поразительно, потому что внутренний террор и кадровая чехарда, в которой постоянно, как в адском котле, варились сотрудники советских органов госбезопасности, казалось, должны были полностью парализовать все секретные службы. Но… «умом Россию не понять!»

Я знаю об этой безжалостной и удушающей атмосфере в спецслужбах СССР не понаслышке и не только из книг, а на примере собственного отца, Михаила Моисеевича Эскина. Призванный из моряков в ленинградскую спецшколу, он прослужил в СМЕРШ, военной контрразведке, всю войну, от звонка до звонка. Прошел путь от Днепра до Берлина, где 9 мая сорок пятого года встречал свой 33-й день рождения. Был несколько раз ранен, кроме орденов Красной Звезды и Отечественной войны, полученных в боях за Кавказ и Сталинград, отмечен солдатской медалью «За отвагу», многими другими наградами, грамотами Верховного Главнокомандующего. В 51-м, когда мы жили с отцом в Германии, где он служил в оккупационных войсках старшим оперуполномоченным Берлинского военного округа, его нежданно-негаданно, в двадцать четыре часа вышвырнули из органов – в период очередной перетасовки «наверху», в московских кабинетах спецслужб. А спустя несколько месяцев «последний еврей в контрразведке Советского Союза» (как назвал однажды отца знакомый генерал КГБ – я это слышал во время именинного застолья сотрудников отдела) ушел из жизни при весьма загадочных обстоятельствах.

Вот краткая, но выразительная летопись кровавых перетасовок в высших эшелонах контрразведки СССР, начиная с 1933 года:

Марк Гай – глава отдела, человек интеллигентный и образованный (гимназия, художественное училище, юридический факультет Киевского университета), после трех лет пребывания на посту в Москве, отправлен в Сибирь и вскоре расстрелян.

Израиль Леплевский, старый большевик, чекист с 1918 года. Пробыл в должности руководителя военной контрразведки год. Переведен на Украину, арестован, расстрелян.

В 1937-м главой «особистов» стал Николай Журид, как и Марк Гай, получивший образование на юридическом факультете Киевского университета, окончивший военное училище в Одессе. Проработал в Москве девять месяцев. Арестован, расстрелян.

Журида сменил на посту ленинградец Леонид Заковский (Штубис), пошел на повышение – стал заместителем наркома внутренних дел. В 1939-м расстрелян.

Затем несколько месяцев отделом руководил Николай Федоров. Расстрелян в 40-м.

Выпускник Военной академии имени М. В. Фрунзе Виктор Бочков был главным контрразведчиком страны аж целых полтора года, затем его внезапно назначили генпрокурором СССР. Он единственный из руководителей управления, кто выжил и благополучно дотянул до пенсии.

Перед самой войной хозяином рокового кабинета стал Анатолий Михеев. Когда начались боевые действия, он отбыл в штаб фронта, оборонявшего Киев, попал в окружение и в сентябре 1941-го погиб.

С этого дня и до конца войны советскую контрразведку возглавлял жесткий и мрачный генерал Виктор Абакумов (к слову, один из организаторов убийства Соломона Михоэлса). В 1951 году по приказу Берия его арестовали. Смерть Сталина на время спасла черного дьявола от расстрела. Но в декабре 1954-го, уже при Хрущеве, он отправился на тот свет следом за Лаврентием Павловичем Берия, к своим предшественникам на посту руководителя СМЕРШ.

В романе «Отчаяние», завершающемся 1953-м годом, есть примечательная сцена.

Сталин, услышав фамилию разведчика – «Штирлиц», спрашивает:

– Еврей?

Ему отвечают:

– Русский.

– Штирлиц – не русское имя. Пройдет на процессе, как еврей, вздернем на Лобном месте вместе с изуверами.

Вскоре Исаев оказывается во Владимирском политическом изоляторе – полуослепший от истязаний, беззубый, с перебитыми ногами…

В конце романа, уже после смерти «кремлевского горца» Председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов вручает Владимирову-Штирлицу Золотую Звезду Героя Советского Союза. Через месяц полковник внешней разведки уходит в запас, начинает работать в Институте истории по теме «Национал-социализм, неофашизм; модификации тоталитаризма».

«Отчаяние» заканчивается испепеляюще ироничной фразой, стилизованной на манер идеологических резолюций несгибаемых коммуняк:

«Ознакомившись с текстом диссертации, секретарь ЦК Суслов порекомендовал присвоить товарищу Владимирову звание доктора наук без защиты, а рукопись изъять и передать в спецхран».

Вот и вся судьба Штирлица – удивительной «придумки» Юлиана Семеновича Семенова, сочинителя самых популярных советских детективов.

Не только читатели в своих многочисленных письмах буквально требовали от создателя полюбившегося всем образа советского разведчика продолжения книг о нем. Но и многие зарубежные коллеги Семенова по детективному жанру призывали к тому же. В одном из писем Жорж Сименон убеждал своего друга: «В своих политических хрониках Вы имеете уникальную возможность через судьбу Вашего Штирлица показать историю недавнего прошлого, она того заслуживает».

Разведчику Владимирову-Исаеву, Максу Отто фон Штирлицу писатель Юлиан Семенов посвятил тринадцать (!) больших сочинений и одну чудесную новеллу – «Нежность», действие которой происходит в 28-м году. Она рассказывает о трогательной любви Сашеньки Гаврилиной и молодого Максима Исаева.

Многие из людей моего поколения и старше хорошо помнят, какое потрясающее впечатление произвел роман «Семнадцать мгновений весны», который был опубликован в журнале «Знамя» в середине 69-го года. Книга захватывала с первых строчек.

«Сначала Штирлиц не поверил себе: в саду пел соловей. Воздух был студеным, голубоватым, и, хотя тона кругом были весенние, февральские, осторожные, снег еще лежал плотный и без той внутренней, робкой синевы, которая всегда предшествует ночному таянию.

Соловей пел в орешнике, который спускался к реке, возле дубовой рощи. Могучие стволы старых деревьев были черные; пахло в парке свежезамороженной рыбой. Сопутствующего весне сильного запаха прошлогодней березовой и дубовой прели еще не было, а соловей заливался вовсю – щелкал, рассыпался трелью, ломкой и беззащитной в этом черном, тихом парке.

Штирлиц вспомнил деда: старик умел разговаривать с птицами. Он садился под деревом, подманивал синицу и подолгу смотрел на пичугу, и глаза у него делались тоже птичьими – быстрыми, черными бусинками, и птицы совсем не боялись его.

«Пинь-пинь-тарарах!» – высвистывал дед.

И синицы отвечали ему – доверительно и весело.

Солнце ушло, и черные стволы деревьев опрокинулись на белый снег фиолетовыми ровными тенями…»

Вот такой трогательный, лиричный запев. И вдруг – резкие цифры посреди страницы обрывают новеллу:

12. 2. 1945 (18 часов 38 минут)

Все. Четко, с астрономической дотошностью обозначено начало сюжета.

Мгновение номер один.

Первый, типично семеновский диалог между Штирлицем и пастором Шлагом:

« – Как вы думаете, пастор, чего больше в человеке – человека или животного?

– Я думаю, что того и другого в человеке поровну.

– Так не может быть.

– Может быть только так.

– Нет.

– В противном случае что-нибудь одно давно бы уже победило.

– Вы упрекаете нас в том, что мы апеллируем к низменному, считая духовное вторичным…»

Умная, философичная манера письма в сочетании со строго документальной и лаконичной тканью прозы, авантюрный сюжет, обилие «совершенно секретной» информации, яркие и достоверные образы героев, как «наших», так и врагов, – все это подкупало и мгновенно сделало «Мгновения» самым популярным и увлекательным чтивом «самого читающего» на планете народа.

Не удивительно, что уже спустя три года книга была экранизирована, и телесериал, блестяще сработанный Татьяной Лиозновой, стал культовой лентой советского кинематографа.

Известный американский исследователь русской литературы Вальтер Лакер, много занимавшийся изучением творчества Семенова, говорит:

«Штирлиц – герой нашего времени. Рыцарь, живущий по законам короля Артура. Он не совершил ни одной подлости и поэтому никогда не устареет».

На мой взгляд, главное достоинство романа «Семнадцать мгновений весны» в том, что Семенов великолепно и обнаженно показал главное в работе разведчика: процесс его мышления, его логических построений и умозаключений. Не случайно постоянным рефреном звучит в тексте фраза – «Информация к размышлению». Она ключевая, она – разгадка всего образного строя произведения. Главное оружие разведчика – ум. Это важнее умения стрелять. Информация, размышление, сопоставление фактов, выводы – вот в чем заключается работа разведчика-нелегала.

Однажды Юлиан Семенович, подробно рассказав о реальных прообразах своего героя, вдруг, хитро прищурился.

– А вообще-то, Штирлиц – это я!

«Странное» признание не показалось мне, – а думаю, что и многим телезрителям, – неким кокетством, экстравагантностью, позерством. Невольно вспомнилось толстовское: «Наташа Ростова – это я».

Понятно, что в любого своего героя писатель переносит частицу себя. Но, похоже, тут особый вариант. Этот феномен глубоко исследован Зигмундом Фрейдом в работах по психологии творчества. В Штирлице не просто отразились природный семеновский ум, его железная логика и огромная эрудиция, невероятная работоспособность и твердая воля, унаследованная от отца – Семена Ляндреса. В данном случае, говоря по Фрейду, свершается «сублимация» тайных, подспудных желаний и несбыточных надежд «Юлика»: вот таким – стройным красавцем, подтянутым, немногословным, творящим невероятно важное для Родины дело, – он сам хотел бы быть. А с другой стороны, Семенов и был во многом Штирлицем – глубоко законспирированным, при всем своем внешнем благополучии, буйном эпикурействе, несметном числе друзей и знакомых – одиноким, незащищенным, ранимым человеком.

То, что в семеновском герое немало бытовых примет самого автора, отмечали многие. Так, Генрих Боровик, известный советский журналист, с сыном которого Артемом (ныне покойным – разбился или «разбили» в авиакатастрофе) Юлиан в последние годы жизни затеет газету, а потом и целый медиа-концерн «Совершенно секретно», – так вот,близкий друг писателя говорит: «Я узнаю в Исаеве его, Юлика, словечки, привычки, даже кулинарные пристрастия».

Семенов никогда – ни в беседах «тет-а-тет», ни в дружеских компаниях, тем более – прилюдно, не раскрывал свои источники информации, обычно отделывался шуточками, таинственными полунамеками или какой-нибудь высокопарной фразой, типа: «Я горжусь тем, что представители этой мужественной профессии мне доверяют».

Уже после смерти Юлина Семеновича его младшая дочь Оля сказала корреспонденту:

– Думаю, что, конечно же, ему помогал в определенный момент Андропов, потому что «Семнадцать мгновений весны» – это был, в общем-то, заказ Андропова…

Что ж, вполне можно предположить, что председателю КГБ Юрию Владимировичу Андропову очень хотелось внедрить в сознание народа образ благородного чекиста, самоотверженного и бескорыстного патриота, который стал бы общенациональным символом, героем и любимцем советского люда.

Предположение дочери о «заказе» вызвало весьма бурную реакцию у друзей «Юлика», потому что прошли времена, когда близость к могущественному и многолетнему владыке Лубянки, а потом и генсеку КПСС, почиталась за великое достоинство. Теперь вчерашние царедворцы «разоблачали» деспота-интеллектуала, писавшего лирические стихи и утюжившего Венгрию танками. Первым возмутился Генрих Боровик. «Это бред собачий! Конечно, Юлик с ними (с кэгэбистами) дружил. Он так и говорил: «Продуктивнее с ними дружить, чем быть ими выслеживаемым».

Трудно сказать, кто прав: Оля или ее оппоненты. Но то, что Андропову жуть как нравился киношный образ Отто Макса фон Штирлица, известно достоверно. А недавно и полковник КГБ Владимир Путин, вручая орден народному артисту СССР Вячеславу Тихонову, на всю страну объяснился в любви к полковнику Исаеву!

Всю жизнь Юлиана Семеновича преследовал слух о том, что он не просто близок к органам безопасности, а состоит на службе в Комитете, причем в звании… полковника. Некоторые коллеги по литературному цеху, в основном не первого эшелона, со злорадным удовольствием раздували этот «шлюх». Но и такие серьезные, честные писатели, как Григорий Бакланов и Анатолий Рыбаков, были убеждены в справедливости шепотков о «порочащих связях» прародителя Штирлица, и демонстративно не здоровались с Семеновым. Наверняка он втайне страдал от этого, но наружно воспринимал их высокомерное отношение к себе и к своему творчеству весело и наплевательски. Правда, такие же упреки Семенов иногда получал и на встречах с читателями – встречах, которые, к слову, всегда проходили с переаншлагом.

А недавно в Израиле писателя из «полковников» повысили в «генералы»! «Окна», еженедельное приложение к русскоязычной газете «Вести», опубликовало воспоминания Аркадия Циммермана, в которых всплыло вот такое «сенсационное открытие»:

«… Однажды выступал небезызвестный Юлиан Семенов. Мы подозревали, что он связан как-то с УГБ, но не предполагали, что это один из восьми генералов этой доблестной организации, ставший писателем… По видимости, он имел доступ к целому ряду архивных материалов, потому так правдиво звучали его книги».

В сноске, правда, тактично сказано, что «редакция не располагает подобными сведениями об известном прозаике и публицисте, но в то же время не имеет возможности поставить под сомнение, без конкретных на то оснований, информированность автора публикуемых воспоминаний».

Безапелляционное заявление о генеральском титуле писателя Семенова стоит того, чтоб на нем задержаться.

Согласен, что Юлиан Семенович имел серьезные связи в органах. Пример с режиссером Геннадием Примаком, диссидентом, «подопечным» КГБ, ставившем в нашем театре «Провокацию», – тому наглядное свидетельство. «Имел доступ к целому ряду архивных материалов, потому так правдиво звучали его книги» – согласен! Но «правдиво звучали» не в силу того, что, якобы, ходил в генералах, а все-таки потому, что был чертовски талантлив!

Ветеран секретных служб, ныне покойный, Владимир Мещерский писал:

«Юлиан Семенов создал из отрывочных, лаконичных документальных данных и хроники разведки остросюжетное повествование, в центре которого воспринимаемый нами, как живой, Максим Максимович Исаев, смелый, талантливый боец невидимого фронта. Хотя сам Семенов был далек от разведки (Выделено мной. – Б.Э.), порой путал и ошибался в относящихся к ней вопросах, это не помешало ему создать полнокровный образ советского разведчика, пользующегося широкими симпатиями в России до настоящего времени».

Думаю, «генерал КГБ» не путал бы и не ошибался в специальных вопросах, связанных с деятельностью своей «родной» службы!

После приведенных слов Мещерского, надеюсь, сама собой отпадает таинственная версия о полковничьем и даже генеральском звании Юлиана Семенова. И вновь вспоминается его фраза: «Продуктивнее с ними дружить, чем быть ими выслеживаемым»!

И еще один аргумент, сводящий на нет фантазии г-на Циммермана и подобные домыслы. Возможно ли представить, чтоб «один из восьми генералов этой доблестной организации» (а их имена и малейшие завитушки биографии досконально известны всем зарубежным разведорганам) так свободно и легко передвигался по миру, как это делал Семенов! Представляю реакцию писателя на «сообщение» о присвоении генеральского звания ему, «рядовому, необученному». Юлиан, смешно прищурившись и загадочно ухмыляясь, сплюнул бы, как кожуру от семечек, свое привычное: «Белиберда на постном масле»!

Семенов рассказывал, что после закрытого просмотра первой серии «Семнадцати мгновений весны» Андропов попросил внести в фильм лишь одну поправку: изменить настоящие фамилии консультантов картины, действующих сотрудников Главного разведывательного управления – по вполне понятным причинам.

Эти люди оказали сценаристу и режиссеру неоценимую услугу своими советами, замечаниями, профессиональными подсказками.

И еще к вопросу о правдоподобии. При всей дотошности и скрупулезном отношении автора к фактическому материалу, точности деталей, желании создать иллюзию полнейшей достоверности, многое и в романе, и особенно, в фильме вызывает снисходительную улыбку ультра-спецов, проведших годы жизни на нелегальном положении. Так, например, тот же Ян Петрович Черняк обратил внимание на следующий «прокол» создателей телесериала.

«Семнадцать мгновений» – это семнадцать дней, выбранных Семеновым из короткого периода с 12 февраля по 18 марта 1945 года. По воле создателей фильма, штандартенфюрер СС Отто Штирлиц не раз появляется в здании Имперской службы безопасности (РСХА) на Принц-Альбертштрассе. Но это могучее строение было полностью (!) разрушено при американской бомбардировке Берлина еще 31 января – то есть за две недели до начала событий романа!»

Или автомобиль «хорьх», на котором в романе разъезжает штандартенфюрер Штирлиц. Считанные люди в рейхе могли иметь такую уникальную и сверхдорогую легковушку. При строжайшей субординации, которая существовала в гитлеровской Германии, владеть «хорьком», да еще с номерным знаком из трех букв и трех цифр (это почти, как в СССР, особые, политбюровские номера!), в отличие от общепринятых двух знаков, – никакой полковник отдела политической разведки не мог.

Вообще, со знаменитой чернолаковой легковушкой, на которой наш разведчик проехал по двенадцати сериям фильма, мотаясь по Берлину и по всей Германии, постоянно курсируя между зданием РСХА и своим бабельсбергским коттеджем, – с этой машиной связана забавная история, которая с годами обросла множеством легенд, шуток и анекдотов.

В романе Семенов настойчиво, на многих страницах подчеркивает марку машины – именно «хорьх». Такова воля автора, и режиссер Лиознова, педантично подчиняясь ей, загоняла своих ассистентов в поисках дорогой автомашины времен Третьего рейха.

Выяснилось, что в Москве нигде, ни в каких запасниках, ни у одного коллекционера старых автомобилей «хорьх» нет. Зато трофейных «мерседесов» – хоть пруд пруди. Военные консультанты убедили огорченную Татьяну Михайловну, что Штирлиц вполне мог ездить на «мерсе», который был не менее популярной машиной, и, кстати, сам Гитлер предпочитал эту марку всем остальным. В самом деле, просматривая многочисленные хроники, снятые главным кинолетописцем фашистской Германии, знаменитой Лени Рифеншталь, легко убедиться в этом: везде фюрер, стоя с вытянутой вперед рукой, катит вдоль обезумевшей от счастья толпы или рассекает гигантские квадраты железных касок именно в «мерседесе-230».

Киностудия Горького приобрела для группы Лиозновой антикварный лимузин, и с ним киношники отправилась в ГДР, где начинались съемки «Семнадцати мгновений весны».

И вдруг обнаружилось, что у привезенной из Москвы машины пробита головка блока цилиндров и лопнул рессорный лист. В Германии «мерсов», после того как русские солдаты и офицеры ушли, забрав с собой трофеи, оказались считанные единицы. Владельцы с ними расставаться никак не хотели. Тогда главный оператор Петр Катаев вспомнил, что у хозяина ресторана «Хюнер Тюстель», где он когда-то бывал, есть коллекция антикварных автомобилей. Хюнер, к счастью, согласился дать студии свой «мерседес-230» в аренду. Более того, несколько раз сам садился за руль, так как Вячеслав Тихонов, исполнитель роли Штирлица, машину водить не любит и вообще ездить боится. Подмены никто из зрителей явно не заметил.

Продолжались съемки в Риге, где нужный «мерседес» довольно быстро обнаружился. Его состояние было несколько хуже, чем берлинского лимузина, отсутствовали многие родные детали корпуса, пришлось изготовить их из фанеры.

Последние кадры доснимали в Москве, где под открытым небом покоился первый «мерс». Всю зиму машина простояла под снегом, с полностью размороженной системой охлаждения, так как, по обычной российской безалаберщине, из мотора забыли слить воду. Совершенно скисший автомобиль установили в павильоне – позади него поставили большой экран, на котором демонстрировали проплывающие мимо ландшафты. Создавалась полная иллюзия езды на машине.

Так была нарушена задумка писателя с «хорьком». И дотошные спецы, критикуя автора романа за слишком шикарную машину у полковника СС, просто не обратили внимания на то, что в фильме Штирлицу «выделили» лимузин еще более высокого класса!

Остряки шутили, что случись штандартенфюреру Штирлицу на самом деле купить 230-й «мерседес», так папаша-Мюллер обязательно съехидничал бы голоском Леонида Броневого:

– Дружище, Штирлиц, а где вы взяли деньги на такую же машину как у нашего фюрера? А-а-а?

И едва слышно захикикал бы…

Сам же Юлиан Семенов, узнав о коварной подмене, в свойственной ему трагически-шутливой манере воскликнул:

– Итак, стало быть – надули!

Конечно, если говорить абсолютно серьезно, то вообще вероятность проникновения русского разведчика с такой «легендой», как у Штирлица (Вилли Леман все-таки был коренным немцем в тридесятом поколении!), в те высочайшие сферы, в каких крутится Отто Макс, практически равнялась нулю. Согласно инструкции, генеалогическое древо чинов подобного ранга проверялось с немецкой педантичностью – начиная с 1750-го года! Проводились тщательные исследования антропологических признаков всего семейства, «под лупой» изучались родовые архивы, отрабатывались самые отдаленные связи кандидата в эсэсовские «небожители».

Знал ли об этом Семенов? Разумеется, прекрасно знал. Но он сочинял художественное произведение, ткал образ романтического героя, и гипербола, идеализация являлись неотъемлемой частью творческого процесса, его бурной писательской фантазии.

Конечно, будучи до мозга костей реалистом, придерживаясь твердых логических построений, он понимал, что такой высокий взлет его героя в жесткой и закрытой иерархической системе, выстроенной нацистами, может вызвать ехидные реплички всевозможных «литературоедов». А посему постарался заблаговременно подбросить аргументы, оправдывающие и путь Штирлица наверх, и его феноменальное реноме в могущественных эсэсовских кругах. Например, такой психологический штришок:

«Штирлиц точно определил свое поведение, – пишет Семенов. – Тиран боится друзей, но он, хотя и не дает особенно расти тем, кто говорит ему ворчливую правду, тем не менее, верит больше именно этой категории людей. Поэтому, пользуясь своим партийным стажем, Штирлиц позволял себе иногда высказывать мнения, шедшие не то чтобы вразрез с официальными, но в некоторой мере оппозиционные. Это не давало роста в карьере, но зато ему верили все: от Кальтенбруннера и Шелленберга до партайляйтера в его отделе СД-6. Это, точно избранное им, поведение позволяло быть искренним до такой степени, что невольный и возможный срыв был бы оправдан и понятен с точки зрения всей его предыдущей позиции».

Впрочем, написав однозначно, что возможность внедрения советского разведчика в такие заоблачные сферы, где обретал семеновский Отто фон Штирлиц, практически была равна нулю, я сам погрешил против истины.

Чего стоит одна лишь ошеломляющая история с русской шпионкой, носившей агентурный псевдоним «Мерлин». История, о которой многие, в том числе Семенов, знали, но которая не афишировалась в те годы. Сегодня, после мемуаров Павла Судоплатова и других бывших разведчиков стало ясно, что под кличкой «Мерлин» скрывалась не кто иная, как выдающаяся немецкая актриса русского происхождения, любимица (а вероятнее всего – любовница!) Адольфа Гитлера – Ольга Чехова, в девичестве Книппер. Ни больше, ни меньше! Племянница знаменитой актрисы МХАТ Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, жены Антона Павловича.

Племянник писателя – великий актер Михаил Чехов был первым мужем будущей звезды нацистского кинематографа и будущей феноменальной шпионки. Брак Михаила и Ольги (кстати, чистокровной немки – и отец, и мать ее были обрусевшими немцами не в первом поколении) продержался восемь лет. В 1922 году с новым мужем, известным кинопродюсером, Ольга Чехова выехала на Запад. А незадолго до отъезда была завербована в зарубежную агентуру начальником Управления военной разведки Яном Берзиным.

Гитлер считал ее величайшей актрисой, ставил выше прославленных Сары Леандер и Марики Рокк. Специально для Ольги в 36-м году учредил звание «Государственная артистка Германского рейха». Говорят, фюрер уговаривал свою пассию (к слову, подругу Евы Браун!) поменять фамилию на девичью – немецкую «Книппер». Ему доложили, что от слова «Чехов» попахивает еврейством. Как известно, Михаил Чехов по матери был иудеем. Но Ольга не вняла уговорам всемогущего поклонника, что само по себе говорит о том беспрецедентно особом положении, которое занимала она в рейхе.

Можно представить, каким бесценным источником информации являлась королева советского шпионажа: она ведь общалась не только с Гитлером, но и с Герингом, Геббельсом, Кейтелем, Шпеером! Ольга Константиновна еще в конце двадцатых годов завербовала большую группу молодых немецких офицеров, впоследствии занявших высокие полковничьи и даже генеральские должности в штабе оперативного руководства вермахта, в генштабах сухопутных и военно-морских сил.

Говорят, что единственным человеком в системе германской службы безопасности, кто все-таки заподозрил Ольгу Чехову в двойной жизни, был шеф гестапо Генрих Мюллер, хорошо известный советским людям, благодаря семеновским «Мгновениям». Но обворожительной и находчивой разведчице удалось нейтрализовать «главную ищейку рейха», действительно гениального контрразведчика, обладавшего звериным чутьем и острейшим умом.

Ольга Константиновна прожила 84 года. Кое-кто из летописцев разведки сообщает, что получила из рук самого Иосифа Виссарионовича в его кремлевском кабинете орден Ленина. Другие опровергают этот факт, но все едины во мнении, что после войны она была одарена наградами и обласкана советским руководством.

Пассия фюрера – русская шпионка! Звучит поистине фантастично. Но совсем недавно стало известно, что еще одна суперзвезда нацистского кинематографа, также любимица Гитлера – легендарная Марика Рокк (венгерка Мария Керрер) была сотрудницей… советской военной разведки! Да, да, та самая, что блистала в фильмах «Дитя Дуная», «Девушка моей мечты» и еще во множестве популярнейших во всем мире лент. Та самая, которую Михаил Ромм в своем потрясающем документальном фильме «Обыкновенный фашизм» в публицистическом пылу называет «кошкой немецкого секса» и «главной звездой гитлеровского кино».

Как выясняется, Марика входила в состав агентурной ячейки «Крона», шефом которой являлся… Герой России Ян Черняк!

Так что, может, и не очень переборщил Юлиан Семенович с высокой должностью своего Штирлица.

Часть 7. Посылка от фрау Шелленберг

– Я привез из Парижа посылку, – весело сообщил Юлиан. – Олежке Табакову. Там был просмотр «Мгновений», подошла пожилая женщина, представилась: «Фрау Шелленберг». И попросила передать небольшой подарочек актеру, который «так симпатично сыграл» ее покойного мужа!

Вот такая неожиданная оценка супругой матерого фашиста актерского мастерства нашего чудесного Олега Табакова. К слову, Олег Павлович недавно, когда отмечали 80-летний юбилей режиссера фильма Татьяны Михайловны Лиозновой, вспоминал, как во время премьерного показа сериала его отозвал в сторонку Андропов и «по-отечески», с присущей ему вкрадчивой грозностью «пожурил»: «Олег Павлович, это безнравственно так обаятельно играть фашистского генерала!»

Реальный Вальтер Шелленберг, бригадефюрер СС, глава политической разведки гестапо, действительно совершенно не похож внешне на образ, созданный Табаковым. Мрачный тип с жесткими чертами лица, холодными и колючими глазами. Единственно, что их роднит – возраст: в сорок пятом Шелленбергу было 34 года, почти столько же, сколько русскому актеру во время съемок фильма. После Нюрнбергского процесса высокопоставленный эсэсовец отбыл присужденный ему срок, в тюрьме написал книгу воспоминаний «Секретная служба Гитлера», остаток дней доживал в Италии.

Конечно, огромная заслуга Семенова и режиссера фильма Татьяны Лиозновой в том, что образы противника, этих жутких фашистских извергов не выглядят оголтелыми дураками, как бывало прежде. Авторы «Семнадцати мгновений» без оглядки ломали сложившиеся стереотипы.

Лиознова во время репетиций в присущей ей резковатой, совсем не женской манере «вправляла мозги» любимым своим актерам:

– Дураки вы паршивые, как вам не стыдно! Нам противостояла гигантская по своему человеконенавистничеству субмашина. А составные этой машины были талантливые люди, точнее – нелюди…

– Глупо думать, – говорил Юлиан Семенович, – что на стороне врага – сплошь безграмотные и фанатичные ефрейторы. Достаточно вспомнить знаменитый список Гиммлера, состоявший из тысячи высокопоставленных палачей СС, где было множество докторов наук и профессоров….

Несколько лет назад об этом списке напомнил журналист Шимон Бриман. Он опубликовал очень интересную и глубокую статью «Темная сторона «Дела Эйхмана». Автор, вопреки официально принятому мнению, убедительно, на мой взгляд, показывает, что Адольф Эйхман являлся слишком маленькой фигурой в иерархической пирамиде фашистского рейха, чтоб возлагать на него львиную долю ответственности за геноцид еврейского народа, как это случилось на знаменитом суде, после поимки нациста в Аргентине.

В гитлеровской Германии существовал перечень эсэсовской элиты от штандартенфюрера до рейхсфюрера – то есть от полковника до маршала, – который постоянно обновлялся. Последняя корректировка «списка Гиммлера» относится к концу 1944 года. В нем насчитывалось 1040 фамилий. Последние 445 из них, самые низкие чины элиты – офицеры в звании полковника, по классификации СС – штандартенфюреры, как Штирлиц. А Эйхман был всего лишь подполковником – оберштурмбанфюрером, и таким образом, с «большими людьми рейха», как говорится, «даже рядом не сидел».

Что же касается интеллектуального уровня этих гитлеровских палачей, то карикатурными болванами-ефрейторами там и не пахло. Это был сильный противник. И надо честно признать, что гиммлеровская стая – тысяча высших офицеров СС – куда более аристократична и образованна, чем многие их советские коллеги в КГБ. В списке – семьдесят потомственных прусских дворян, четыре графа и два принца, 210 докторов наук, 21 профессор.

Вот с какой жуткой интеллектуальной машиной пришлось бороться советским органам госбезопасности и нашим разведчикам. Совершенно очевидно, что в идеологическом плане победа над жестоким, но высокообразованным и умным врагом выглядит для нормального читателя или зрителя куда более значимой, чем прогулка по фашистским тылам незабвенного, но примитивного героя Павла Кадочникова из «Подвига разведчика» с его пресловутым «славянским шкафом».

Я спросил Юлиана Семеновича, почему у него герои-нацисты вышли на экране такими, пусть умными, пусть интеллигентными, но почему такими… симпатичными! Он ответил, сверкнув озорными глазами-маслинами:

– А это уж вопрос не ко мне, а к Татьяне Михайловне. Актеров она подбирала.

– Так уж и не советовалась с Вами?

– Конечно, советовалась. И мне кажется, многие образы вполне достоверны, есть порой потрясающее портретное сходство. Например, Гиммлер – артист Николай Прокопович, которого многие знают по легендарному телевизионному «Кабачку пани Моники»…

Напомню, кто такой этот интеллигентный, подтянутый человек в пенсне, блистательно сыгранный актером Прокоповичем. Генрих Гиммлер, покончивший жизнь самоубийством в мае 1945 года, был признан Нюрнбергским судом одним из главных нацистских военных преступников. Создатель фашистских концентрационных лагерей, основатель гестапо – тайной полиции рейха, рейхсфюрер СС, руководивший этой страшной организацией с 1929 года. С сорок третьего – министр МВД, а ля советский «человек в пенсне», как называли Лаврентия Берия.

Что правда, то правда: актер и гримеры добились такого портретного сходства в образе рейхсфюрера Гиммлера, что на первом просмотре сериала в ГДР немецкие коллеги-киношники спрашивали, откуда режиссер Лиознова раздобыла неизвестные им документальные кадры!

– Или Михаил Жарковский в роли Кальтенбруннера – разве не похож? По-моему очень! – продолжал упиваться актерскими удачами Семенов. – А Юра Визбор – это ж Борман, самый натуральный!

Нельзя не согласиться с тем, что выбор на роль рейхсляйтера (второго, после Гитлера, человека в партии) любимого народом барда, актера, писателя, журналиста, альпиниста и горнолыжника Юрия Визбора, был попаданием в «яблочко»! Что-то, разумеется, есть общее у экранного образа Бормана с оригиналом. Но, конечно, лицо реального «партайгеноссе» куда более простовато, я бы даже сказал, смахивает на лавочника с жульническими глазками. А тут – умный, пронизывающий взгляд, речь, полная интеллекта и весомости. Словом – Визбор! Обаятельный киноактер, автор замечательных песен, которые пела вся страна: «Домбайский вальс», «Три минуты тишины», «Наполним музыкой сердца», «Серега Санин», «Охотный ряд»… Его экранное и человеческое очарование невольно перешло на мрачную фигуру Мартина Бормана. Но самое забавное, что успех актера в этой роли нежданно-негаданно затмил предыдущего Визбора, причем, настолько, что он сам стал иногда озорно подписываться в письмах и телеграммах: «Борман».

Вдова Юрия Иосифовича Нина Филимоновна вспоминает:

«Мы познакомились примерно 23 сентября, а 27-го у меня день рождения. Утром получаю телеграмму: поздравляю, какие-то ласковые слова и подпись – «Борман». Думаю, что за еврей появился? Моя мама всегда мечтала, чтоб муж у меня был еврей. Она говорила: «Почему вокруг тебя всегда армяне, грузины, молдаване? Нет бы еврей – человек, который будет в дом все приносить, ничего не будет уносить».

Приезжает Юра с букетом полевых цветов. «Ты мою телеграмму получила?» «Нет». «Как?! Я же просил вручить в 9 утра». «Мне и вручили в 9, но не твою, а от какого-то Бормана». И тут Юра расхохотался: «Боже! С какой дремучестью меня угораздило встретиться!»

Убежден, что определенный перебор в «обаятельности» персонажей противной стороны – не случаен: это сознательная позиция режиссера Лиозновой, своеобразный вызов «стереотипу злодеев», укоренившемуся в советском кинематографе.

Вот, например, «душка» Мюллер в исполнении Леонида Броневого, удивительно приятного, абсолютно органичного, доброго и умного актера. По существу, роль Мюллера была первой большой работой в кино, после которой он стал буквально легендарной фигурой в российском обществе, оптимально востребованным режиссерами театра и кинематографа.

В реальности «душка» Леонида Броневого – отъявленный душегуб, к слову, совсем не «старик», как его называют в романе и в фильме Штирлиц, Шелленберг и другие. На самом деле начальнику IV отдела РСХА, группенфюреру СС Генриху Мюллеру в период событий, описываемых в романе Юлиана Семенова, было всего 45 лет, то есть по всем расчетам он на четыре года младше… Штирлица! Мюллер родился 28 апреля 1900 года, и, как утверждают историки, именно 28 апреля 1945 года, в день своего рождения успел выскользнуть из осажденного Берлина (Что, кстати, и дало повод Семенову свести давних знакомых – Мюллера и Штирлица в послевоенной Аргентине – на страницах романа «Экспансия».)

Давний активист нацистской партии, Генрих Мюллер – один из организаторов «Хрустальной ночи», когда были разгромлены и сожжены сотни и сотни синагог, еврейских магазинов, 30 тысяч человек отправлены в концлагеря. Эти события стали началом Холокоста. Мюллер принимал самое непосредственное участие в разработке гитлеровского плана уничтожения мирового еврейства. Многие «охотники за нацистами» считают, что в послевоенные годы он тайно работал в ЦРУ консультантом по «русским вопросам». Однажды в телепередаче «Совершенно секретно», прародителем которой был Юлиан Семенов, показали интервью с неким Ларри Дугласом, который утверждал, что в шестидесятых годах сотрудничал с бывшим группенфюрером СС и был его близким другом.

Что же касается внешнего сходства реального Мюллера и персонажа, великолепно сыгранного Леонидом Броневым, то тут, как говорится, на сто метров в сторону от ворот. Вот каким врезался в память облик гестаповца человеку, которого начальник IV отдела РСХА лично допрашивал в ноябре 1942 года:

«Среди собравшихся выделялся подтянутый генерал с жестким лицом и небольшими, но буквально буравящими глазками. Это был Мюллер…»

Воспоминание принадлежит феноменальному разведчику Анатолию Марковичу Гуревичу. Он был в числе руководителей легендарного антифашистского подполья «Красная капелла», благодаря Гуревичу советская разведка получала сверхсекретные документы буквально со стола Гитлера! Считалось, что все до единого члены «Капеллы» уничтожены. Нет, один жив по сей день – 92-летний Анатолий Гуревич. Он бежал из застенков гестапо, прихватив своего тюремщика. На Родине его обвинили в измене, разведчик отсидел 20 лет в лагерях. Полностью реабилитирован лишь в 1991 году. Агентурная кличка Анатолия Марковича Гуревича – «Кент». Имя его должно по праву стоять в одном ряду с Рихардом Зорге, Львом Маневичем, Рудольфом Абелем, Вилли Леманом.

Сегодня зрителям «Семнадцати мгновений» трудно представить себе иного Мюллера, нежели тот, которого явил нам актер неповторимой индивидуальности Леонид Броневой. Но самое интересное, что этот образ мог сыграть совсем другой исполнитель, и собственно даже был приглашен на роль – Всеволод Санаев. Но он отказался. Причем киношники из уст в уста передавали тогда то ли анекдот, то ли реальный факт, объясняющий, почему это произошло. Всеволод Васильевич, ознакомившись с предложением режиссера, якобы, заявил: «Чтоб я, секретарь парторганизации «Мосфильма» сыграл фашиста?! Никогда!» Было, не было – как говорится, за что купил, за то и продал…

Но вернемся непосредственно к телесериалу «Семнадцать мгновений весны».

– Сценаристу Семенову трудно было работать с режиссером Лиозновой?

– С талантом всегда не просто. А Татьяна Михайловна – она, мало сказать, талантлива – она отмечена Богом!..

Творческий путь маленькой, хрупкой Тани Лиозновой начался в 1949 году, после окончания режиссерского факультета ВГИКа. Она могла стать актрисой – с ее утонченной, но… библейской красотой: Рахель, Эстер, Юдифь (между прочим, настоящее отчество Лиозновой – Моисеевна). Однако подалась в постановщики. Несколько лет работала ассистентом режиссера в картинах своего педагога Сергея Герасимова, участвовала в создании «Молодой гвардии». Первой самостоятельной работой стал фильм «Память сердца», вышедший в 1958 году. Потом была лента «Им покоряется небо».

Но настоящую известность Лиозновой принесла картина «Три тополя на Плющихе» с Татьяной Дорониной и Олегом Ефремовым – трогательная, тонкая, лиричная картина с прекрасной музыкой Александры Пахмутовой. Потом была еще одна серьезная лента – «Евдокия». После «Семнадцати мгновений», почти одновременно, в 1981 году вышли в прокат два фильма Лиозновой, отмеченные критикой и зрителями: социально-производственная драма по известной пьесе Александра Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся» с блистательным актерским ансамблем – Ирина Муравьева, Леонид Куравлев, Аристарх Ливанов, Клара Лучко, Юрий Яковлев, Олег Янковский; и музыкальный фильм «Карнавал», где впервые по-настоящему раскрылся талант Александра Абдулова. Музыку к «Карнавалу» написал сын Исаака Дунаевского – композитор Максим Дунаевский.

История кинорежиссера, да еще такого непробивного, как Татьяна Михайловна, да еще женщины – это всегда история постоянного ожидания картины и постоянного простоя.

«Я ходила по студии имени Горького, – вспоминает Лиознова, – заглядывала в павильоны, где работают мои коллеги, дышала желанным воздухом работы, радовалась за них и до слез огорчалась за себя. И как-то в нашей библиотеке мне дали журнал «Знамя», где и была опубликована новая повесть Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны». Я прочитала ее взахлеб и сразу увидела (!), как она может быть экранизирована – динамичный, острый детектив!..»

И она загорелась – инсценировать и немедля снимать! Позвонила Юлиану.

– Мы встретились, – рассказывает Семенов. – Она держит в руках журнал и заявляет: «Буду снимать!» Я удивленно смотрю на нее и говорю: «Тань, да ты что, сбрендила? Я уже продал сценарий «Ленфильму» и деньги получил». И вдруг этот задиристый воробушек кричит: «А мне наплевать, что продал и что уже деньги пропил – но этот фильм буду снимать я! И – точка».

Юлиан хохочет:

– Напор был такой ошеломительный, что я потерял дар речи. Передо мной стояла не тонкая, нежная, создательница покорившей всех ленты «Три тополя на Плющихе», а тигрица, змея ядовитая! Итак, стало быть, я, как лягушка, пошел на удава…

Продолжает Татьяна Михайловна:

– Юлиан тогда совершил настоящий поступок. Поступок мужчины! Он послал телеграмму грозному Лапину, председателю Комитета по телевидению, в которой сообщил, что отзывает сценарий с «Ленфильма» и передает его мне. Причем деньги, полученные за сценарий, он уже выслал в Ленинград переводом…

Съемки начались 11 августа 1971 года в Берлине. Продолжились по всей Германии, потом киногруппа перебралась в Прибалтику, Грузию…

– Сколько продлилась работа?

– Два года. Для 12 серий – по тем временам – это «рекордно быстрые сроки», как любят писать репортеры. Татьяна Михайловна – человек предельно собранный, волевой. Проделывает огромную «домашнюю работу» и на площадку выходит во всеоружии. Никаких лишних, женских эмоций – все четко, строго, по делу. В этом смысле она, пожалуй, голливудский тип режиссера.

Как и в случае с нашим спектаклем «Провокация», сценарий, предназначенный для «Ленфильма», Лиознова перекромсала до неузнаваемости.

– Ругались?

– А что с ней ругаться? Все равно настоит на своем… Вы ж в «Провокации» вон столько сцен перевернули с ног на голову! Но нет, на пользу пошло…

– Много потом меняла в сценарии?

– Как раз не очень. Но порой… Есть даже целая сцена, которую сама придумала – у меня в книге она отсутствует: встреча Штирлица-Исаева с женой в кабачке «Элефант».

– Одна из самых душещипательных сцен в картине!

– Не спорю…

– Но… Слишком уж нереальная. Серьезные разведчики говорят, что подобное просто не допустимо для нелегала. И никакое командование не пошло бы на это…

Он, ухмыляясь, покачал головой. И мина сия могла означать одно из двух: или «Я тоже ей говорил», или «В конце концов мы снимали художественный, а не документальный фильм!»

– А вообще-то, – мягко ушел от затронутой темы Юлиан, – Лиознова любит строго придерживаться сценария. Она, как это ни покажется странным после всего сказанного, – гениальный педант! Во всем, что касается обстановки, костюмов, портретного правдоподобия. Сутками просиживала в архиве кинодокументов…

Конечно, Татьяна Лиознова не занималась буквоедством в смысле обязательного сходства всех до единого исторических персонажей. Ограничились похожестью только тех, кого зритель слишком хорошо знает: Гитлер, Геринг (их сыграли немецкие актеры из ГДР – Фриц Диц и Вильгельм Бурмайер), Гиммлер, Борман, Кальтенбруннер. Существенно другое: режиссер собрала в свой фильм воистину звездный актерский состав! Кроме уже упомянутых Вячеслава Тихонова, Олега Табакова и Леонида Броневого, в сериале снялись: Ростислав Плятт (пастор Шлаг), Евгений Евстигнеев (профессор Плейшнер), Василий Лановой (генерал Вольф), Владимир Кенигсон (Краузе), Николай Гриценко (генерал в вагоне), Григорий Лямпе (Рунге), Вячеслав Шалевич (Даллес), Валентин Гафт (Гавериц), Николай Волков (Эрвин), Алексей Эйбоженко (Гюсман), Владлен Давыдов (сотрудник Даллеса), Леонид Куравлев (Айсман), прекрасный немецкий актер Отто Мелиес (Гельмут), Светлана Светличная (Габи), Юрий Катин-Ярцев (астроном), Лев Дуров (агент Клаус), Лаврентий Масоха (Шольц), Ольга Сошникова (эсэсовка Барбара) и другие замечательные мастера театра и кино. В общем, звездное актерское небо воссияло над «Мгновениями»!

Но могла появиться в картине и… великая Фаина Раневская. Об этом мало, кто знает. А было так.

– Лиознова вынудила меня, – вздыхает Юлиан, – вписать в сценарий еще один образ – фрау Заурих. В романе этого персонажа нет. Но режиссер говорит: «Чтоб как-то утеплить характер главного героя, смягчить, что ли, надо ввести какую-нибудь старую немку, которая годится Штирлицу в матери…» И тут же замечтала пригласить на эту роль Фаину Григорьевну. Конечно, все получилось вымученно – знаете, такие вставки чаще всего искусственные… И гениальная Раневская, конечно, эту вымученность почуяла – нюх у нее на «рыбу второй свежести» звериный!.. Мы с Лиозновой пришли домой к Фаине Григорьевне. Раневская прочитала сценарий и… без излишней дипломатии, как она умела, резанула: «Это что за идиотство, разве это можно сыграть?» И, стало быть, отказалась… Жаль, конечно…

Нужно сказать, что после соответствующих доработок, усилиями Семенова, режиссера и, конечно, чудной Эмилии Мильтон ее фрау Заурих вышла очень живой, трогательной, обаятельной. И… очень напоминающей Фаину Раневскую – вот только неповторимого юмора и гениальной непредсказуемости актрисы, увы, не хватает!

Были в группе и дебютанты. Например, Екатерина Градова, сыгравшая роль Кэт, русской радистки Кати Козловой, «пианистки», как ее называют гестаповцы. (К слову, ее конкуренткой на пробах оказалась тоже малоизвестная актриса… Ирина Алферова – та самая, что вскоре блеснет в новой интерпретации «Хождений по мукам», а затем и в семеновском «ТАСС уполномочен заявить…»)

Катя Градова, тогда жена Андрея Миронова, под конец съемок была на последних месяцах беременности, и режиссер Лиознова страшно торопилась доснять те сцены с Кэт, где округлившийся животик исполнительницы никак не вписывается в сюжет. Но все равно не успела – пришлось кое-что отложить на «после родов». Зато в кадре с младенцем актриса кормит грудью действительно собственное дитя – дочь Андрея Миронова Машу!

Когда рассказывают, что маразматик Брежнев каждый вечер сидел у телевизора, не пропуская ни одной серии «Мгновений», очень переживал из-за происходящего на экране, случалось, даже плакал, – невольно веришь этой байке, потому что сама актриса вспоминает такой случай.

– Вдруг вечером, после серии, где Кэт с двумя младенцами оказалась в сыром канализационном колодце, раздался звонок. «С вами будет говорить Леонид Ильич». Я сначала даже не сообразила, что речь идет о самом Брежневе. Но тут послышался хорошо знакомый, глуховатый и заплетающийся голос: «Кэт, до-о-рогая, как ваше здоровье? Как поживают дети? Вы не волнуйтесь, все будет в порядке. Мы поможем…» Трудно в это поверить, но наш генсек под конец жизни, похоже, совсем впал в детство. Он не видел разницы между мной и моей героиней!

Одна из ярчайших удач и романа, и фильма – образ профессора Плейшнера. Семенов безумно любил необыкновенно естественного и непредсказуемого актера Евгения Александровича Евстигнеева, сыгравшего очень человечный, очень живой, трогательный характер насмерть испуганного заключением в лагере, храбрящегося, ничего не понимающего в происходящем, маленького человека, оказавшегося в круговороте большой игры. Пожалуй, единственный случай, когда Юлиан Семенович сказал строптивой Лиозновой: «Плейшнер – это Евстигнеев, это написано на него!»

И в самом деле, роль словно прилипла к актеру, много лет проработавшему в ефремовском «Современнике», а затем перешедшему за другом-учителем во МХАТ. «Бег» по Булгакову, «Старики-разбойники», «Золотой теленок», «Зигзаг удачи», «Демидовы», «Скверный анекдот»… – можно продолжать и продолжать перечень фильмов, которые украшены комическим, грустно-лиричным и добрым талантом великолепного и, увы, покойного мастера.

Плейшнер нелепо и обидно погибает в Берне на Цветочной улице, которой на самом деле не существует. Ее придумал Семенов. Как и самого бывшего профессора археологии, со старшим братом которого, известным берлинским врачом, Штирлиц имел агентурную связь.

И если Плейшнер – прекрасное сочинение беллетриста, то такая загадочная фигура, как Карл Вольф, которого ярко, лаконичными мазками сыграл Василий Лановой, – документальный персонаж, лицо весьма значительное в фашистском кровавом муравейнике.

Генерал СС Вольф – начальник личного штаба Гиммлера. По заданию своего шефа вступает в тайные переговоры с американским резидентом в Европе Даллесом, будущим руководителем ЦРУ. Переговоры эти действительно проходили, и Сталин очень гордился тем, что советской разведке удалось разоблачить факт их ведения за спиной у СССР. Собственно, с историей разоблачения этих контактов Штирлицем и связаны сюжетные линии как пастора Шлага, так и Плейшнера.

И еще несколько слов о несовпадении внешнего облика, а также характера героев телесериала с их прообразами.

Семенов лично встречался с бригаденфюрером СС Карлом Вольфом. Юлиан обнаружил отсидевшего свой срок генерала в Штатах, а рандеву произошло в Европе.

Помните, гордого, стройного, аристократичного и даже чванливого арийца, мощно сыгранного Василием Лановым? То, что рассказал Семенов в моей телепередаче, не просто удивило, даже как-то шокировало. Впрочем, послушайте. Запись сделана 24 января 1987 года, когда материал шел в прямом эфире по Крымскому телевидению:

– Вольф долго спрашивал, – говорит Семенов, – сколько я ему… уплачу за встречу. Я отвечал, что у меня нету валюты. (Тут Юлиан явно ерничает – инвавалюта у него, в отличие от других советских командировочных, пусть не в гигантских масштабах, но водилась всегда! – Б.Э.) В рублях – пожалуйста, я человек состоятельный. У нас писателям, которые много работают, а не болтают, много платят.

Он сказал:

– Нет, рубли мне не нужны, а вот вы можете дать несколько банок икры и несколько бутылок водки?

Постольку поскольку это было за границей, в Западной Германии, я ему пообещал и привез. Он еще предупредил меня, что я должен буду оплатить и стоимость обеда…

Не правда ли, трудно поверить, что этот крохобор и есть тот самый аристократ Карл Вольф Василия Ланового! Одно в нем не изменилось – фашистское нутро: «Да, я был, есть и остаюсь верным паладином фюрера», – гордо заявлял бывший эсэсовец.

Генерал, конечно, много интересного рассказал писателю – не только о себе, но и о нравах, отношениях, порядках в его организации – в общем, весомо подкормил творческое воображение беллетриста. Под конец встречи Семенов спросил:

– Когда мы снова можем увидеться с вами, генерал?

Он ответил:

– Нет, я хочу поехать в Швейцарию, покататься на горных лыжах.

Ему тогда было 82 года…

Юлиан после услышанного, как он выразился, «совершенно охренел от гнева». От гнева «на себя, ленивого».

– Я полетел на Домбай и стал на горные лыжи. Без горных лыж я себя уже просто не вижу…

Так что, кроме пользы чисто писательской, встреча с генералом СС еще и подзадорила задуматься о собственном здоровье!

Сериал великолепно снят с точки зрения операторской работы. Замечательный мастер своего дела Петр Катаев душа в душу работал с Татьяной Михайловной в семи из девяти ее картин. Он умер прямо на съемочной площадке их последнего совместного фильма…

Юлиан Семенович всегда с нежным чувством и неподдельной горечью вспоминал и скончавшегося спустя год после съемок «Семнадцати мгновений весны» замечательного актера Ленинградского БДТ Ефима Копеляна. Зрители не видят его на экране, но «Мгновения» трудно представить без закадрового голоса «Захарыча», как нежно величал Семенов артиста, читающего «От автора» сводки Совинформбюро, сопроводительные тексты, включая сакраментальные досье: «Характер нордический, выдержанный. Истинный ариец, беспощаден к врагам рейха. В связях, порочащих его, не замечен…»

И еще без одного голоса невозможно представить сериал – без баритона Иосифа Кобзона, который, оказывается, попал в картину тоже по чистой случайности. Татьяна Михайловна Лиознова очень хотела, чтоб песни Таривердиева на стихи Роберта Рождественского пел Муслим Магомаев. Режиссер прослушала многих певцов: Трошин, Лещенко, Мулерман, Вуячич, Ободзинский, даже подумывала о… Толкуновой. Когда появился в студии Муслим, решение было принято – он, только он!

Популярнейший в те годы певец с радостью взялся за работу. Магомаеву очень нравились песни Таривердиева, написанные для фильма. Как, впрочем, вся музыка самобытного композитора, резко отличавшаяся по манере от коллег. Микаэл Таривердиев много и успешно работал в кино. Достаточно вспомнить его очаровательные мелодии в неумирающей комедии Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром».

Для «Семнадцати мгновений», кроме дюжины инструментальных номеров, Микаэл написал около двадцати песен. Бескомпромиссная и придирчивая Лиознова браковала одну за другой и остановилась на двух, которые, без преувеличения, стали музыкальной киноклассикой.

Конечно, композитор надулся, но вскоре все простил Татьяне Михайловне. В неожиданно свалившиеся на него после премьеры сериала тяжелые дни она одна из немногих яростно встала на защиту композитора.

А дело в том, что, как только чудесные, простые и душещипательные песни большого мастера прозвучали с экранов и их запела вся страна, тут же нашлись завистники, мелкие душонки, которые накатали в правление Союза композиторов «телегу», где обвиняли Таривердиева в… плагиате. Он, якобы украл тему «Не думай о секундах свысока…» у популярного французского композитора Мишеля Леграна – из его «Истории любви». Сколько было вылито грязи на голову музыканта, как всегда, последовали «оргвыводы», а точнее – репрессии: например, в Большом театре сняли находившийся почти на выходе балет Микаэла Таривердиева.

В общем, классическая схема уничтожения собрата и соперника по искусству. Композитор считал ниже своего достоинства оправдываться, лезть в глупую полемику. Просто тихо страдал, впал в депрессию, практически ничего не писал. Наконец однажды Лиознова посоветовала «не валять дурака, а напрямую обратиться к Леграну, в Париж». Мишель послушал песню советского коллеги, она ему очень понравилась, а насчет плагиата сказал однозначно: «Я мог бы только гордиться, если б сочинил такую прекрасную мелодию!» Все завершилось благополучно, злопыхатели были посрамлены. Все хорошо, только без инфаркта не обошлось, потом последовал второй, и – преждевременная смерть…

Что же касается Муслима Магомаева, то в это время он готовился к поездке на стажировку в «Ла Скала». Но успел записать обе песни. Стали прослушивать, и тут обнаружилось, что в заключительном припеве Муслим перепутал слова.

Бросились искать свободную студию, чтоб успеть к утру переписать песню, умоляли руководство Дома звукозаписи дать еще хотя бы четверть смены, но все было забито …

На следующий день певец улетел. Очень просил дождаться его возвращения. Но фильм – это производство, конвейер – как его остановишь? Вот тогда Лиознова и кликнула Кобзона. Но…

Ох, уж эти театрально-киношные «но»! Против Иосифа Давидовича категорически возражал Таривердиев. У них были прямо-таки какие-то вражеские отношения – поссорились смертельно, явно, на почве «шерше ля фам».

Лиознова, смеясь, рассказывала, как тайно от композитора записывала Кобзона. Ей пришлось провести ну настоящее конспиративное мероприятие!

– Расставила на лестничных клетках студии кордоны, которые извещали о приближении Микаэла. Прямо как в фильме: «Штирлиц идет по коридору!»

А сам Иосиф Давидович так вспоминал недавно о своей первой встрече с Лиозновой:

– Через ассистента она пригласила напеть за кадром две песни – «Мгновения» и «О родном доме». Прихожу в студию на запись, надеваю наушники, пробую в голос первый куплет:

Я прошу, хоть ненадолго,

Боль моя, ты покинь меня.

Облаком, сизым облаком

Ты полети

к родному дому,

Отсюда к родному дому…

Вдруг врывается в студию женщина. Маленькая, черные кудрявые волосы, короткая стрижка. Подумалось сразу: редактор или кто-нибудь в этом роде. Но она посмотрела таким командным, прищуренным взглядом, что я остановился.

– Мне не нужен Кобзон!

Я, глядя на нее сверху вниз, говорю:

– Вы кто?

– Я Лиознова.

– Здравствуйте, Татьяна Михайловна. Зачем же тогда меня приглашали?

– Вы меня не так поняли. Мне не нужен Кобзон – мне нужен Штирлиц!..

Словом, познакомились. Между прочим, в титры первых серий фильма фамилия певца так и не попала, и только потом справедливость была восстановлена.

Вот такая забавная история с песнями, которые сегодня трудно представить напетыми не Иосифом Кобзоном!

Так же, как невозможно представить другого Штирлица, кроме как Вячеслава Тихонова. Штирлиц и Тихонов настолько слились в одно понятие, что даже самые близкие люди порой называют актера по имени великолепно исполненной им роли.

Недавно неподражаемая Нонна Мордюкова вспоминала с экрана ТВ о далеком студенческом времени середины сороковых, когда все они заканчивали ВГИК у Герасимова и Макаровой, снимали дипломную ленту «Молодая гвардия». В непостижимой своей непосредственной манере Нонна Викторовна говорит:

– Со Штирлицем познакомилась еще в институте, и сразу по уши втрескалась в него. На четвертом курсе мы поженились…

Я долго хохотал, представив на мгновенье, как штандартенфюрер Отто фон Штирлиц в черной эсэсовской форме идет по коридору московского Института кинематографии, а к нему подбегает влюбленная Уля Громова-Мордюкова. Почти как в сегодняшних нескончаемых анекдотах про легендарного тихоновского героя!

– В принципе,– считает Лиознова, – это могли быть и Басилашвили, и Станислав Любшин, и тот же Лановой. Успешно прошел пробы Олег Стриженов, очень мне нравился. А вот Семенов предлагал, да и я была не против, взять на Штирлица Арчила Гомиашвили, блистательного грузинского актера, покорившего страну своим Остапом Бендером в гайдаевских «12 стульях». В общем, несколько актеров с равным успехом справились бы с этой ролью. Но некоторые уже играли нечто подобное – не хотелось невольного повтора. Кто-то был занят у других кинорежиссеров или в театре. А Тихонов оказался в тот момент свободен – вот и пригласила на пробы. К тому же я помнила Славу еще по ВГИКу, по тем временам, когда помогала Сергею Аполлинарьевичу…

Словом, как нередко бывает в искусстве, все решает случай. Правда, если случаю талант в помощь! Случайность, как учил нас товарищ Маркс, «есть проявление закономерности».

Вячеслав Тихонов ко времени запуска в работу сериала «Семнадцать мгновений» был уже знаменитым и необычайно популярным в стране актером. Он запомнился зрителям по острохарактерной роли Матвея Морозова в фильме «Дело было в Пенькове», блистательно сыграл одесского моряка Виктора Райского в «Чрезвычайном происшествии», Алексея в «Оптимистической трагедии», князя Андрея Болконского в бондарчуковской киноэпопее «Война и мир» (первом советском фильме, получившем «Оскара»), учителя истории Мельникова в прекрасной картине «Доживем до понедельника». Но всенародная слава, которая обрушилась на Вячеслава Васильевича после «Семнадцати мгновений», сравнима разве что с Чапаевым Бабочкина или с «Муля, не нервируй меня» Фаины Раневской из «Подкидыша»…

А сам Тихонов с необычайной нежностью и трепетностью вспоминает время съемок «Мгновений» и, в отличие от других исполнителей, не может назвать ни одного случая, когда бы Татьяна Михайловна вышла из себя, накричала, сказала что-нибудь грубое…

– Хотя был один казус, – вспомнил актер на вечере, посвященном 80-летию Лиозновой. – Это когда вы наколку увидели…

Юбилярша расхохоталась.

– Нет, только представьте себе: снимаем сцену, где Штирлиц, размышляя, выкладывает на столе из спичек всякие фигурки, картинки… Делаем наезд на руки, крупный план и… о, ужас! – в кадре рука с наколкой: «СЛАВА». Это у Вячеслава Васильевича шутки молодости остались на запястье… Ну, тут я, правда, выдала все, что думаю по этому поводу. А сцену пришлось переснимать… с другими руками. По-моему один осветитель очень подошел…

Ходит в актерской среде веселая байка о том, что «дорогой Леонид Ильич» хотел наградить актера Тихонова званием Героя Советского Союза за … совершенный в тылу врага подвиг.

– Штирлиц действительно стал Героем, – говорит Татьяна Лиознова, – Только Социалистического Труда. А мне за картину дали орден Октябрьской Революции…

И в последних словах ее – плохо скрываемая обида. Теперь, на склоне лет, Татьяна Михайловна признается, что тогда это был очень болезненный удар по самолюбию. Гениально наивная женщина! Можно подумать, в ЦК КПСС всерьез понимали, что фильм творят режиссер и сценарист (кстати, Семенов тоже получил орден Октябрьской Революции, вместе с Татьяной Михайловной), а актеры, даже самые выдающиеся – строительный материал. Конечно, когда дом построен, всем видна его кладка и его формы, а не архитектор, придумавший это строение.

Лиознову до сих пор трясет, когда вспоминает формулировку в Указе о награждении: «За активное участие в создании картины». Не за создание, а за «участие» – это о режиссере! Согласитесь, потрясающий образчик чиновничьей тупости.

Понятно, что ни в какие творческо-этические тонкости «награждатели» не влезали, зато в ЦК без сомнения заглянули в анкету, и знали, что Татьяна Михайловна – «инвалид пятой графы», чистокровная еврейка. А лишний раз украшать Звездой Героя Труда «жидовскую грудь» – оно, конечно, ни к чему.

Народная артистка СССР, лауреат Государственной премии Татьяна Михайловна Лиознова, создатель самого легендарного сериала советской эпохи, давно уже не у дел, практически не вылезает из больниц. Недавно, в связи с юбилеем выдающегося режиссера, спохватились, вспомнили о ней, даже сняли небольшой и, увы, весьма поверхностный документальный фильм «80 мгновений Лиозновой». Но еще полгода назад она с горечью рассказывала своему старому другу-журналисту, посетившему ее в одной из клиник Москвы:

– Мало, кто звонит и мало кто приходит. Кому я нужна… Нет, Слава Тихонов иногда наберет номер… Сейчас вот Олежка Табаков оплатил месяц моего пребывания в госпитале. А это 90 тысяч рублей. Сумма!..

Что поделаешь, не так уж много в нашей жизни и в нашем искусстве таких добрейших, светлейших, проносящих сквозь жизнь истинное «дружество» (чудное семеновское словечко!) людей, как Олег Павлович Табаков. При всем желании, он просто не мог сыграть своего страшного гестаповца Шелленберга злодеем! Так что, слава Богу, что посылку Олегу вдова бригаденфюрера СС передала из Парижа в иные времена – не сталинские.

Часть 8. Майор Вихрь

Борис Эскин (слева) и Григорий Поженян. Фотография из личного архива Б. Эскина

В мухалатском кабинете Семенова зазвонил телефон.

– Минуточку. Извините, Борис, это Москва.

Я отошел в сторонку. Вновь прильнул к фотографиям на стенах: Юлиан с Эрнестом Хемингуэем, Юлиан с Джоном Кеннеди, с Пиночетом, с Фиделем Кастро, с Жоржем Сименоном, с Сальвадором Дали, с Марком Шагалом, с Пабло Нерудой, с Пикассо, с Луи Арагоном…

Телефонный разговор заканчивался. Юлиан кивком головы уже приглашал меня вернуться за столик. Это у него срабатывало автоматически – ни секунды «простоя»!

– Все, Овидий, договорились. Послезавтра встретимся.

Я невольно отметил про себя медноголосое римское имя московского знакомого на другом конце провода – Овидий. Почему-то подумал: наверно, какой-нибудь грузин – среди них немало Гомеров, Медей, Ромео и Гамлетов.

– Майор Вихрь звонил.

– Кто?

– Майор Вихрь, – как ни в чем ни бывало, повторил Юлиан.

Я вообще-то уже привык к его манере, мягко говоря, ошарашивать собеседника, и исподтишка наблюдать за впечатлением, которое произвела на остолбеневшего новичка небрежно брошенная фраза, типа «Королева Элизабет как-то сказала мне…»

Но фокус в том, что они и впрямь были в его жизни: и бельгийская королева, и директор ЦРУ, и великий тореадор, и великий Магистр ордена иезуитов.

Однако в данном случае…

Сюжет романа «Майор «Вихрь» разворачивается в 1944 году. Советские войска начали освобождение Европы. На совещании в полевом штабе Гиммлера принято решение об уничтожении культурных центров европейского славянства – Кракова, Варшавы, Братиславы. Советский агент, штандартенфюрер СС Штирлиц своевременно сообщает об этом в Центр. Руководство советской разведки приказывает ему срочно выехать в Польшу. Москва разработала операцию по установлению «способов, времени, а также лиц, ответственных за уничтожение Кракова». Для этого планируется забросить в тыл врага разведгруппу в составе трех человек: руководитель – майор «Вихрь», радистка Аня, а третий – заместитель начальника группы, молодой парень Николай, он же… Александр Максимович Исаев.

Майор «Вихрь», бесстрашный разведчик, по существу спасший Краков от разрушения, – человек, которого Семенов прославил своим сочинением, – фигура, как мне казалось, во многом вымышленная. Совсем недавно прошел на экранах сериал, где роль советского майора прекрасно сыграл Вадим Бероев, актер театра Моссовета. Я бы еще понял, кабы звонил он, но при чем тут какой-то древнеримский Овидий?

Юлиан захихикал:

– Овидий Горчаков и есть майор «Вихрь». Что, неужели не знакомо это имя?

– Да нет, читал. Но… «Вихрь»?

– А писателя Гривадия Горпожакса читали?

– Естественно!

Несколько лет назад появился на книголюбском горизонте, пожалуй, первый в брежневскую эпоху супер-бестселлер, который втихаря передавали из рук в руки, перепечатывали на машинке, перефотографировали. Шпионский роман-пародия «Карьера агента ЦРУ № 014» про некоего Джина Грина Неприкасаемого. Веселая и остроумная история о том, как легендарного Джеймса Бонда перевербовали в советском КГБ.

Я понимал, что «Горпожакс» – псевдоним, более того, слышал, что он составлен из трех писательских имен. Но, видимо, по лености не задавался целью расшифровать фамилии авторов шумной новинки.

– «Гривадий» – это Гриша, Вася и … Овидий. А «Горпожакс» – Горчаков, Поженян и Аксенов.

Так я узнал, что модная пародия на мировой бестселлер написана Овидием Горчаковым, Григорием Поженяном и Василием Аксеновым.

Из этой троицы в середине восьмидесятых наиболее известной и скандальной фигурой был, конечно, Василий Аксенов. Он – один из лидеров так называемой «новой молодежной прозы», автор популярных романов «Коллеги», «Звездный билет», «Затоваренная бочкотара», «Апельсины из Марокко», зачислен в диссиденты, в 1980 году исключен из Союза писателей и уехал за границу. Сын родителей-«врагов народа», еврей по матери (писательница Евгения Гинзбург), в первый же год эмиграции опубликовал «за бугром» роман «Остров Крым», который стал в Союзе легендой, оставаясь «секретом полишинеля».

Фамилия писателя Горчакова, разумеется, тоже была на слуху. Понятное дело, не в связи со старинным дворянским родом Горчаковых, а появившимися тогда книгами и фильмами – «Хранить вечно», «Лебединая песня», «Вызываю огонь на себя».

– Так вот, писатель Горчаков, бывший офицер советской разведки, и стал прототипом моего «Вихря», – с явной приятцей произнес Юлиан, и торжественно, в той мере, в какой вообще слово «торжественно» может соотноситься с семеновской привычкой говорить о самом патетическом с нарочитой небрежностью, – добавил:

– Борис, отметьте это особо: романный майор «Вихрь» почти списан с реального Горчакова!

– Стоп, Юлиан Семенович. Вы сами называли имена разведчиков Иван Колоса и Евгения Березняка…

– Но я же сказал – «почти». Что-то есть от Ивана и от Евгения, но в основном «Вихрь» – это Горчаков.

И рассказал историю удивительного человека, который при рождении получил имя гениального римского поэта Овидия, автора классической поэмы древности «Метаморфозы».

Он и впрямь из тех самых Горчаковых – потомков рода Рюриковичей, династии русских князей и царей. Сын репрессированного дипломата. Получил прекрасное образование, в совершенстве владел несколькими иностранными языками. Так что не случайно, несмотря на арест отца, с началом войны Овидия берут в школу разведки, и уже в 42-м его засылают в тыл врага.

Дальнейшее известно из книги Семенова. За спасение Кракова «Вихрь» удостоен высшей награды Польши – ордена «Виртути милитари», аналога советской Звезды Героя.

После войны майор «Вихрь» был переводчиком на самых важных правительственных переговорах с поляками – сначала у Сталина, а потом у Хрущева. Вскоре начал писать книги, создавать киносценарии. Причем умудрялся описывать деятельность разведчиков с необычайной точностью, но при этом не вызывая нареканий со стороны коллег из секретных служб, зорко стоящих на страже своих тайн. В средине семидесятых родился «литературный треугольник» с загадочным именем «Гривадий Горпожакс», мотором которого был несомненно Овидий – майор «Вихрь».

– Мужик поразительный. Не просто отчаянный храбрец – он талантлив по всем измерениям! Устрою Вам как-нибудь встречу…

Увы, мне так и не довелось познакомиться с Овидием Александровичем Горчаковым. Со вторым участником писательского триумвирата Василием Аксеновым была однажды малозначимая беседа, где-то накануне его эмиграции. А вот с третьим создателем «Агента № 014» – с Григорием Поженяном судьба свела достаточно близко

Мы много раз встречались с Григорием Михайловичем в разных местах: в Москве, в Севастополе, в ялтинском Доме отдыха Литфонда, в одесской гостинице, однажды даже в Атлантике. Я, будучи тогда спецкором Всесоюзной программы радио «Для тех, кто в море», побывал на грузовом судне одесского пароходства, на котором шестидесятилетний писатель шел в Южную Америку в должности… матроса.

Григорий Поженян – фигура поистине мифологическая. Поэт-фронтовик, дважды представленный к званию Героя Советского Союза, но так и не получивший Золотой Звезды. От деда Арама – армянская кровь. По материнской линии – еврей, как сказали бы в Израиле, еврей по Галахе. Бабушку звали Хана Рувимовна Зисель. Мать Григория – врач по профессии, прошла всю войну, воинское звание – майор медицинской службы. Удостоена боевого ордена Красного Знамени. А сам Поженян, начав с матросов, ушел в отставку в звании капитана третьего ранга.

Первый сборник стихов, который назывался «Ветер с моря», вышел в 1955 году, потом были новые книги – «Штормовые ночи», «Маки», «Федюнинские высоты», «Прощание с морями».

Поженян – автор текстов полусотни песен, многие из которых стали настоящими шлягерами: «Мы с тобой два берега у одной реки…», «На Мамаевом кургане», «Песня о друге»…

Григорий Михайлович – создатель знаменитого фильма «Жажда», в основе которого – автобиографический факт. Когда в 1941 году немцы осадили Одессу и отключили подачу воды, группа разведчиков пробралась к водокачке, захватила ее и пустила в город воду – на несколько часов. В этой акции смертников почти никто не уцелел. Числился среди павших морских пехотинцев и Григорий – так извещала мемориальная доска на стене дома по улице Пастера, 27. Узнав об этом, Поженян попросил не убирать его фамилию с гранитной плиты – чтоб навеки остаться рядом с боевыми друзьями.

Морпех Григорий Поженян оборонял Севастополь. В городе-герое каждый школьник знает знаменитые строки поэта, написанные в сорок втором, в последние дни осады:

А он горел. И отступала тьма

от Херсонеса и до равелина.

И тень его пожаров над Берлином

уже тогда пророчеством легла.

Помню, в один из приездов в Севастополь Григорий Михайлович предложил отправиться вместе с ним на авианесущий крейсер «Москва», который стоял на рейде, выступить перед моряками – почитать стихи. Он начал с этого знаменитого «Когда война приходит в города…» Произнес последнюю строчку: «уже тогда пророчеством легла», и аплодисменты грохнули стволами всех наличных орудий.

Его долго не отпускали. А мы спешили на следующую встречу – в Казачью бухту, где базировалась бригада морских пехотинцев полковника Рублева. О нем шепотком рассказывали легенды: мол, где только тайно, в соответствующем камуфляже, не высаживался со своими чудо-«головорезами» – Ангола, Афганистан, Гондурас…

Парни в черных форменках, сапогах, тельняшках и беретах выстроились на плацу, поочередно показывали приемы рукопашного боя, прочие боевые упражнения.

Неожиданно выкатился на площадку сам почетный гость – маленький, мощный, с ручищами орангутанга, раздутый, как тугой футбольный мяч, Григорий Поженян. Подозвал матроса, на две головы выше себя. И вдруг – хоп, подсечка, и – молодой морпех лежит на плацу, сбитый старым асом-десантником!

Суровый комбриг Рублев заливисто хохотал после этой олимпийской победы ветерана.

Потом была сауна и, разумеется, безбрежные возлияния в разгоряченное нутро. Григорий Михайлович персонально принял, как минимум, бутылки полторы, и – ни в одном глазу! Чертыхался, матерился, что мы с полковником ему не подмога – вот, дескать, приходится самому «оприходовать горюче-смазочные материалы».

И самое смешное, что потом, когда пошли в бильярдную, Поженян «стрелял» шарами так, словно и не прикасался к спиртному!

Григорий Михайлович рекомендовал меня в Союз писателей СССР. Я сохранил оригинал этой рекомендации, написанной на плотном, ватманском листе бумаги характерным, чуть с наклоном влево, почерком Поженяна.

«Б. Эскин не новичок в русской советской литературе. Я давно слежу за его публикациями. Он долго набирал высоту. В его сборнике «Травы пахнут морем» уже ощутима поэтическая упругость и, главное, эмоциональная сила, свойственная людям, пришедшим из будней жизни. Борис Эскин близок мне, как человек моря…»

На одной из подаренных книг Григорий Михайлович размашисто начертал: «Боря, будь! С нежностью – Гр. Поженян».

В этом кратком «будь!» – весь Поженян, бурный, доброжелательный, могучий и нежный человечище. «Главный морской волк советской поэзии» – как окрестил его Юлиан Семенов.

– Да, – задумчиво произносит хозяин дома, – такие люди, как Гриша, как Овидий, люди отваги и чести, – они и есть соль земли… Банально, но это так. Горький утверждал, что без чудаков на земле было бы скучно. А по-моему – без разведчиков!

Вдруг достал какую-то ветхую папку, развязал тесемочки, и, покопавшись, вынул фотографию: молодой человек в офицерской форме стоит на крыльце двухэтажного коттеджа где-то в лесном массиве.

– Вот, посмотрите, Борис – Это и есть майор службы внешней разведки Овидий Горчаков. Подарил мне снимок, когда порешили, что про краковскую операцию и про «Вихря» – то есть про него – напишу я, а не он сам.

На обороте снимка размашистым почерком начертано: «Удачи тебе, Юлик! Вихрь».

– Смахивает на Вадима? Точнее – актер Вадим Бероев похож на Горчакова?

Честно говоря, внешнего сходства между прототипом майора Вихря и исполнителем этой роли в кино, скажем так, маловато.

Чудесный актер Вадим Бероев – элегантный, стройный, красивый, умный – имел осетинские корни, хотя родился во Львове, жил, учился и работал в Москве, и как ни странно, почти не бывал на Кавказе. После окончания ГИТИСа попал в престижный театр имени Моссовета, где проработал, не переходя ни в какой другой коллектив, пятнадцать лет, до конца своей, к сожалению, короткой – всего 35 лет! – жизни.

В середине шестидесятых художественный руководитель театра, царственный Юрий Завадский восстановил свой прославленный спектакль «Маскарад» по Лермонтову. Из старого состава осталось только два актера – Вера Марецкая (баронесса Штраль) и исполнитель главной роли Арбенина – Николай Мордвинов, народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, на мой взгляд, выдающийся русский трагик, незабываемый Отелло и король Лир. Он играл Арбенина еще в довоенном знаменитом фильме Сергея Герасимова, создал в кино колоритнейший образ командарма Григория Котовского, остался в памяти фильмами «Богдана Хмельницкий», «Последний табор», «Парень из нашего города», «Смелые люди».

Тот новый вариант моссоветовского «Маскарада» мы с женой смотрели где-то в году шестьдесят пятом. Конечно, кроме интересного режиссерского решения, потрясал великолепный актерский состав: рядом с Мордвиновым и Марецкой блистал еще и неповторимый Ростислав Плятт – Казарин. Но даже на этом феерически ярком фоне нас поразил своей легкостью и одновременно классической строгостью, а главное – необычайно естественной речью (а ведь текст стихотворный!) молодой исполнитель роли князя Звездича. То был Вадим Бероев. К слову, Нину играла в спектакле трепетная, обворожительная, воздушная Элен Ковенская, которая вот уже много лет как живет в Израиле, где приобрела новую славу – исполнительницы песен на идиш и на иврите.

В 1967 году Вадим Бероев снялся в роли майора «Вихря» по свежеиспеченному роману Юлиана Семенова (режиссер фильма – Евгений Ташков). Работа принесла молодому актеру ошеломительный успех, он мгновенно стал звездой советского кинематографа. Звездой, которая, увы, так рано сгорела. Хотя Вадим успел еще плодотворно поработать в театре, сыграть в картине «Ленинградский проспект» и замечательной ленте «В огне брода нет» с Инной Чуриковой.

Что же касается «майора Вихря» – потомка Рюриковичей, партизана, подпольщика, офицера ГРУ, писателя и переводчика Овидия Горчакова, – то личность эта действительно феноменальная.

Он родился в Одессе в 1924 году. Первые пять лет школьной поры провел с родителями за границей, учился в Нью-Йорке и в Лондоне. Отсюда блистательное знание языков, столь пригодившееся будущему военному разведчику.

Его литературная деятельность была отмечена престижной всесоюзной премией Ленинского Комсомола. Кроме множества приключенческих повестей и романов, Горчаков написал великолепную биографическую книгу «Судьба командарма невидимого фронта» – о Яне Карловиче Берзине, многолетнем главе советской военной разведки. Перу Горчакова принадлежит также интереснейший исторический роман «Если б мы не любили так нежно» о Джордже Лермонте – родоначальнике русского рода Лермонтовых.

Овидий Александрович Горчаков, «майор Вихрь», скончался в 2000-м году. Согласно завещанию, прах его был развеян над Хочинским лесом в Могилевской области – над тем местом, куда 18-летний выпускник разведшколы впервые прыгнул с парашютом в тыл врага.

Часть 9. «ТАСС уполномочен заявить…»

Мы стоим с Юлианом Семеновичем у фуникулера ялтинской гостиницы «Интурист», который ведет к берегу моря. Ребята-телевизионщики готовят аппаратуру, а Семенов вспоминает:

– Тогда еще не было этого прекрасного спуска на пляж, приходилось спускаться по тропиночке, очень крутой… В семьдесят девятом я приехал в Ялту и познакомился с совершенно поразительным человеком – управляющим «Интуриста» Владимиром Владимировичем Михно. Он любезно позволил мне поставить на пляже, под зонтиком столик. Я водрузил на столик пишущую машинку, и стучал целый день с перерывами на бодрящие пятиминутные заплывы и на обед. Было это где-то в апреле-мае… Каждый день – ощущение постоянного праздника. Какой-то полет! Настоящий кураж! Словом, писалось просто взахлеб!..

Откровенно говоря, трудно представить себе Юлиана, который пишет не взахлеб и без куража, без «завода». Как блистательный актер мхатовской школы, работающий по системе Станиславского, Семенов умел, по выражению Константина Сергеевича, «вызывать вдохновение в девятнадцать тридцать – к раскрытию занавеса».

Но в апреле-мае 79-го он побил все личные рекорды «куража и полета фантазии». Там, на пляже гостиницы «Интурист» Юлиан Семенов буквально за две с половиной недели настучал один из самых знаменитых своих романов – «ТАСС уполномочен заявить…»

Разумеется, как всегда, сел за «станок», за свою пишущую машинку, будучи «вооруженным до зубов» фактическим материалом.

Историю с «Трианоном» подбросили Семенову его друзья по МИДу. Пару лет назад в министерстве иностранных дел случился неприятный инцидент, разумеется, строго засекреченный: был разоблачен один из сотрудников, которого завербовало ЦРУ. Эта история и легла в основу романа.

– Юлиан Семенович, расскажете об этом на камеру?

Мой собеседник посмотрел таким взглядом, словно я предложил ему проглотить крокодила.

– Борис, вы что, хотите лишить меня источников информации? Все в пределах допустимого, договорились? Журналистика журналистикой, «клубничка» «клубничкой», но… Не вам, сыну чекиста, объяснять.

Вот это да! Оказывается, не только я под лупой рассматриваю героя своих телевизионных очерков, но и он все прекрасно знает обо мне!

Вспоминаю теперь наши разговоры «не для печати» и вновь удивляюсь, как же все-таки много по тем временам повальной секретности «дозволялось» Семенову органами. Впрочем, вполне может быть, какую-то информацию ему, как принято нынче говорить, «сливали» целенаправленно, зная, что все равно не удержится и, вольно-невольно упиваясь своей осведомленностью, рано или поздно проболтает «всему свету по секрету».

Относительно свеженьким материалом для «ТАСС уполномочен заявить…» снабдили Юлиана с одной стороны мидовцы, с другой – некий знакомый чекист, который поведал однажды, как уже пойманный с поличным сотрудник МИДа, давно бывший в «разработке» у КГБ, обвел их вокруг пальца и… покончил жизнь самоубийством. Сопоставив факты, писатель понял, что речь идет об одном и том же человеке, имевшем агентурную кличку «Трианон».

Когда его арестовали и стали проводить допрос прямо на квартире, шпион попросил разрешения написать признание. Он взял лежавшую на столе ручку (которую сотрудники контрразведки несколько раз проверяли!) и неожиданно проглотил яд, находившийся в капсуле внутри пластмассовой крышечки. Мгновенно захрипел, ему пытались разжать челюсть, но бесполезно. Агент умер в институте скорой помощи им. Склифосовского, не приходя в сознание. К слову, химики из лаборатории КГБ так и не разгадали, что это был за яд.

Сюжет предательства героя романа достаточно банален. Зубов-«Трианон» (а настоящая фамилия этого сотрудника МИДа – Огородник) служил в советском посольстве в Колумбии. Семенов в романе изменил место действия – и страну, и континент: по книге события происходят в неком африканском государстве Нагония.

Итак, Огороднику Александру Дмитриевичу, второму секретарю посольства, поручили продать посольскую машину. Он сделку провернул, но зажилил (хоть и обеспеченный дипломат, но «совок»!), в общем-то, не «безнадежную» сумму – 800 долларов. Недочет вскоре обнаружили, необходимо было срочно вернуть украденное, а оно уже было истрачено. В поисках денег Огородник выходит на людей, которые «случайно» оказались сотрудниками туземной разведки. Они передали его «с рук на руки» цэрэушникам.

Вернулся в Москву уже агентом американской разведки. А продолжал свою работу, не больше не меньше как в Управлении по планированию внешнеполитических мероприятий МИДа – в мозговом центре министерства! Можно представить, сколько через него утекало секретной информации о планах советской дипломатии за рубежом.

Работодатели ежемесячно переводили на заграничный счет своего агента 10 тысяч долларов. Огромная по тем временам сумма. Да плюс тысячу долларов передавали Огороднику в Москву по тайным каналам.

Спустя несколько дней после завершения романа Юлиану в Ялту позвонили с киностудии имени Горького и предложили, «не теряя темпа», тут же сделать сценарий фильма.

– Вот здесь, – мы подошли к подпорной стенке, – пожалуй, в этом месте и заваривалось будущее кино. Работу над сценарием продолжил в Москве. Сдал на студию. Фильм сняли и… положили на полку.

– ?

– Представьте себе, сериал, который сейчас вышел на экраны (разговор состоялся в конце 1984 года. – Б. Э.), – это второй вариант фильма «ТАСС уполномочен…». А первый… Только так, Борис, давайте договоримся: поминать об этом нигде не будем. О’кей?

История со знаменитым детективом прямо-таки детективная!

А случилось следующее.

Ленту, до ее показа на художественном совете киностудии, посмотрели «искусствоведы» КГБ (якобы, даже сам бывший председатель всемогущей тайной империи, а в те дни уже ставший генсеком КПСС, Юрий Владимирович Андропов) и сериал… задробили.

– Было заявлено, что фильм никуда не годится: кэгэбисты в нем выглядят примитивными дураками, методы работы – смехотворны и позорят Комитет, актеры – малоинтересны…

– Ничего себе – «диагноз»!

– Но «консилиум»-то – более, чем грозный.

Да, с такой «профессурой в штатском» не поспоришь! Друзья-комитетчики передали Юлиану фразу, брошенную главой «консилиума» директору киностудии:

– Фильм очень важен. Но надо все заново переснять. Будем делать новое кино. Комитет поможет и консультантами, и…

Последнее «и» весьма существенно. Деньги, отпущенные на сериал, были полностью израсходованы.

Консультантов и практических помощников действительно назначили могучих: генерал-лейтенант КГБ Крылов, полковники ГРУ Дмитриев и Перетрухин, а также историк спецслужб, генерал-майор Владимир Майский.

Дело дошло до того, что инструкторы из Комитета сами обучали актеров поведению в той или иной ситуации, организации слежки, уходу от «хвоста», показывали гримерам, как готовить двойника, и так далее.

Наконец, гэбисты принесли на съемки настоящие подслушивающие устройства, всевозможные микроконтейнеры, миниатюрные фотоаппараты – все настолько новенькое, что даже у опытного Семенова, как он сам говорил, «челюсть отвисла». Что произошло, зачем понадобился этот парад современной спецсекретной техники, так и осталось загадкой. Но факт, что для чего-то советским руководителям потребовалось продемонстрировать миру профессиональное мастерство и технологическое совершенство советских разведывательных и контрразведывательных служб. А сценарий Юлиана Семенова оказался очень кстати: стал подобием Красной площади, по которой во времена холодной войны Политбюро нет-нет да и прокатывало устрашающие баллистические ракеты, новейшие самоходные орудия и танки.

И еще одно требование было у Комитета госбезопасности: заменить практически всю постановочную группу фильма. Назначили нового режиссера – Владимира Фокина, из прежнего состава актеров остались только Вячеслав Тихонов, исполнитель роли генерала КГБ Константинова (ну, какой же детектив без всенародно любимого «Штирлица»!) и Алексей Петренко (американский журналист), которого, по слухам, боготворил Андропов. Сыграть Дубова – агента по кличке «Трианон» пригласили Бориса Клюева – актера с богатырской фигурой, скупого на внешние средства, но с мощной внутренней энергетикой.

Борис Владимирович окончил театральное училище им. Щепкина и остался в Малом театре. Его педагогом был великий русский актер Борис Бабочкин. Ныне Клюев – народный артист России, за плечами которого десятки прекрасных театральных работ, а также киноролей: Григорий Орлов в картине «Михайло Ломоносов», Рошфор в музыкальном фильме «Д’Артаньян и три мушкетера», Майкрофт Холмс, брат гениального сыщика в сериале «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». Но, конечно, Трианон стал визитной карточкой Бориса Клюева – действительно объемным, глубоким, мастерски сделанным образом.

Чуть ли не в приказном порядке на сериал бросили победоносный актерский «спецназ». В его составе оказался Юрий Соломин, уже прославившийся своим разведчиком – капитаном Кольцовым в телефильме «Адъютант его превосходительства». Вошел в обновленную киногруппу один из самых любимых мастеров послевоенного кино Георгий Юматов. В семнадцать лет он ушел на фронт. Учился во ВГИКе. Снялся почти в 150 фильмах, в том числе, таких знаменитых, как та же «Молодая гвардия», «Они были первыми», «Офицеры», наконец, в милицейских семеновских лентах – «Петровка, 38» и «Огарева, 6». Были «подняты по тревоге» Леонид Куравлев, Вахтанг Кикабидзе, Михаил Глузский, Николай Засухин и другие знаменитости.

Юлиан Семенович, как мне показалось, со скрытой печалью говорил, что главную роль советского разведчика Славина не случилось сыграть Николаю Губенко, популярнейшему в те годы актеру театра и кино. Он успешно прошел пробы, и, явно, нравился Юлиану, еще и потому, что… чем-то неуловимо похож на писателя!

Но – не случилось по самой тривиальной причине. Николай тянул на роль жгучей испанки, шпионки Пилар свою жену Жанну Болотову, прекрасную актрису, однако… Режиссер, члены худсовета и, по-видимому, «искусствоведы в штатском» были категорически против исполнительницы с откровенно славянскими чертами лица, к тому же без, как выразилась одна из «ответственных дам», необходимой для данного персонажа, «стервозности». Перепробовали кучу актрис, и остановились на… манекенщице Эльвире Зубковой из Дома моделей Зайцева.

Губенко обиделся, в результате на роль Славина попал «опытный телеразведчик» Юрий Мефодьевич Соломин.

Виталий Славин, работающий под корреспондентским прикрытием, – фигура чрезвычайно важная для автора романа. Не случайно в очень многих произведениях Семенова среди действующих лиц обязательно значится Журналист, который на самом деле – не журналист, а профессиональный разведчик. Точнее так: непременно талантливый журналист и талантливый агент спецслужб. И это не случайно: по сути, в профессиях разведчика и журналиста заложена одна и та же задача – сбор информации и ее обработка. Правда, дальше их цели расходятся! Но, собрав данные и сведения для статьи, корреспондент фактически уже делает большую часть работы тайного агента.

Журналисты, особенно, «внешкоры», – «белые воротнички» в разведке. В отличие от штатных сотрудников органов безопасности, они работают в открытую, имея легальный доступ к тем персонам и тем сферам, куда нелегалам порой не добраться ни за какие коврижки. Разведчикам-журналистам не нужны связные, им не требуется многое из того, без чего никак не обойтись нелегалам. Не случайно среди агентов из пишущего цеха минимальный процент провалов.

Все разведки мира прибегали и прибегают к «услугам» работников СМИ. Журналистская «легенда» – лучшая «крыша» для тайного агента. Рихард Зорге был журналистом, собкором крупнейшей фашистской газеты «Фелькишер беобахтер» в Японии. И наш прославленный публицист и писатель Михаил Ефимович Кольцов (настоящая фамилия – Фридлянд), если верить историкам органов безопасности, являлся «по совместительству» выдающимся разведчиком и контрразведчиком. В 1936 – 37 годах, будучи спецкором «Правды», был одновременно одним из руководителей спецслужб Республиканской Испании.