Мгновения с Юлианом Семёновым

И тут невольно возникает все тот же сакраментальный вопрос: но, может, и вправду, сам Юлиан Семенов (особенно, если учесть высокие ордена, которыми отмечен – помните, встречу со зрителями «Провокации»?) все-таки являлся разведчиком – под прикрытием степенного имиджа советского писателя и журналиста? Я уже говорил на эту тему выше, и повторяю вновь: по моему мнению, в прямом смысле слова разведчиком, конечно, не был. Но то, что подпитывал своих друзей-чекистов бесценной информацией, добытой за рубежом легко и непринужденно, на вольных хлебах спецкора, – несомненно.

«Дубль-два» сняли в ультракороткие для советского кинематографа сроки: чуть ли не за пять месяцев. Так что есть два семеновских фильма «ТАСС уполномочен заявить…»: один, упрятанный в архивах Госфильмофонда, с атавизмами по-детски наивного, пряничного «Подвига разведчика», и другой – тот, что двадцать лет не сходит с экранов российского телевидения.

Часть 10. «Я разный, я натруженный и праздный…»

На охоте. Крайний слева – Юлиан Семенов, рядом с ним – Израэль Вайсбурд, крайний справа – Георгий Абрамов. Фотография из личного архива Б. Эскина

Ему нравились эти строки Евгения Евтушенко:

Я разный. Я натруженный и праздный,

Я целе- и нецелесообразный,

Я весь несовместимый…

Вряд ли, Юлиан Семенович проецировал на себя все переливы евтушенковского «разнообразия». Нет, в отличие от своего друга-поэта, мечущегося, одновременно искреннего и фальшивого, во многом позера и лицедея, в чем-то по-настоящему честного, но и в немалой степени приспособленца, Семенов – фигура куда более цельная. «Натруженный» – да, безоговорочно, «праздный» – вряд ли: главные его праздники – за письменным столом, а мимолетные застолья и разгулы – апарты, реплики в сторону. «Целе-» и «нецелесообразный» – тут однозначно: «целе!» Целесообразный, целеустремленный, целенаправленный. А эпитет «несовместимый» явно не подходит к Юлиану. Совместимый! И с хрущевской оттепелью, и с ханжеским режимом догнивающего социализма брежневско-андроповского образца, и с горбачевской недоделанной перестройкой. И тут не было политической мимикрии, он не «колебался с колебаниями линии партии» – его амплитуда колебаний была достаточно независимой и самостоятельной.

И все же, Юлиан Семенов действительно был разный. Жадный до жизни и до работы, его мучила вечная жажда деятельности, и нескончаемая неутоленность, и трезвое, горькое осознание того, что невозможно объять необъятное.

Юлиану мало было являться сценаристом (а по его инсценировкам собственных произведений сделан 21 фильм!) – еще в 1971-м году он снял как режиссер картину «Ночь на 14-й параллели», естественно, по своему сценарию. А за десять лет до того тридцатилетний Юлиан выступил в качестве киноактера: сыграл – и вполне прилично! – драматический эпизод в ленте «Будни и праздники». С середины восьмидесятых Семенов вел на Центральном телевидении популярнейшую авторскую передачу «Рассказы о чекистах».

Да, он был разный. При всей тяге к публичности, при том, что явно упивался вниманием, он упорно избегал чествований и торжественных заседаний. Нередко специально эпатировал устроителей официозов, вваливаясь на чинные приемы или банкеты в камуфляжной форме и в грубых солдатских ботинках. (Как это было, например, у нас на премьере «Провокации»).

Вокруг него роилось множество легенд и слухов. Ходила даже сплетня о «нестандартной сексуальной ориентации» Семенова. По моим наблюдениям, он сам хитро подогревал подобные разговоры, например, нося в ухе неизменную серьгу. Ох, уж эта серьга – такой вопиющий вызов притворно-пуританскому времени! Даже известный киносценарист Эдуард Володарский, который, не колеблясь, пользовался связями и гостеприимством Юлиана, после его смерти не удержался, посплетничал какому-то журналисту: «Если б он не был гэбэшником, его бы с серьгой точно никуда не выпустили!»

Один из самых образованных и умнейших людей своего времени, Семенов любил «играть под дурачка», притворялся простачком, этаким лохом. Серьезность и наружная солидность легко уживались в нем с шутовством и необоримой тягой к розыгрышам и лицедейству.

Как-то я позвонил по делам в Мухалатку, трубку подняла домработница Лёля:

– Елена Константиновна слухаеть.

Я попросил Юлиана Семеновича.

– Их нету дома, – последовал ответ.

– Когда будут? – спросил, невольно попадая в «ейный» тон.

– Пока не напишуть уси романы!

Только тут до меня дошло, что это Юлиан ловко копирует свою любимую Лёлю.

Я уже говорил, что ему доставляло удовольствие хвалить друзей и знакомых, коллег по творческому цеху. Несмотря на огромную занятость, он мог оторваться от основных дел, чтоб срочно настрочить рецензию или отклик на понравившуюся книгу, чужой фильм, интересный концерт. Помню его восторженный отзыв в «Советской культуре» на уникальное представление Юрия Горного, обладателя феноменальных способностей: невероятной памяти, умения мгновенно оперировать огромными числами – умножать, делить, извлекать корни. Как сказали бы сейчас – не человек, а ходячий компьютер.

Или сочинил короткую и блистательную «сопроводиловку», напечатанную на конверте одной из первых пластинок Александра Розенбаума, выпущенных всесоюзной фирмой «Мелодия».

«В чем секрет популярности Розенбаума? – пишет Семенов. – Я не боюсь слова «популярность», оттого что в своей латинской первооснове это понятие сопрягается с «народностью».

Не случайно привожу эту фразу из микрорецензии на творчество входившего тогда в моду исполнителя. Думаю, понятие «популярность» «сопрягалось» в полной мере с самим Семеновым: популярность и народность были в его случае синонимами.

В 1976 году, после выхода телесериала «Семнадцать мгновений весны» он становится лауреатом Государственной премии. В 1982-м Юлиану Семенову присваивают звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР». Он – действительный член Академии наук США, секретарь правления Союза писателей, вице-президент общества дружбы «СССР — Аргентина», член Советского комитета солидарности со странами Латинской Америки. В 1986 году Семенов избирается Президентом Международной ассоциации детективного и политического романа и главным редактором издания «Детектив и политика». Он по-прежнему руководит газетой «Совершенно секретно», является ведущим телепередачи с таким же названием.

От природы человек крепкий, сильный, спортивный (был когда-то институтским чемпионом по боксу), Семенов увлекался не только горными лыжами, но и охотой. Собственно, как я уже говорил, свел нас в свое время егерь, подвизавшийся на писательской ниве. А вот совсем недавно мне позвонил давнишний знакомый, известный в Крыму строитель, ныне уважаемый инженер в муниципалитете Нацерет-Илита – Израиль Вайсбурд.

– Я много лет ходил с Юликом на зайца. Познакомил нас Жора Абрамов, он руководил охотой. Может, помнишь, был у нас такой знаменитый председатель совхоза?

Еще бы не помнить! Не раз посещал его легендарное хозяйство. Даже сделал о нем документальный фильм по заказу Киева – «Виноград в январе». Нашел сейчас в расшифровке микрофонного материала одной из наших телепередач «Жить в своем времени» такую фразу Семенова:

«Столько интересных людей подарил мне Крым! Вот Георгий Николаевич Абрамов, директор совхоза «Виноградный», кавалер двух орденов Ленина. Директор поразительного хозяйства, где Дворец культуры лучше иного городского…»

Это действительно так. И вина он выпускал классные, и рассказчиком был – заслушаешься. А вот об охотничьих пристрастиях Абрамова по-настоящему я узнал только сейчас – от своего нацерет-илитского друга!

– У нас сложилась постоянная компания, – рассказывает Израиль. – Понятное дело, Семенов был в ней заметнейшей фигурой. Всегда в сногсшибательной заграничной экипировке – он привозил ее из своих зарубежных командировок, и не прочь был похвастаться недосягаемым для нас обмундированием. Часто дарил соратникам по охоте ножи, тоже привезенные «из-за бугра»…

Они обычно охотились в период, который в средней полосе называют «чернотропом» – то есть в дни и недели, когда осень уже оголила деревья и кусты, но для снега или заморозков еще не наступила пора. В Крыму это конец ноября: собран виноград и распаханы междурядья, опали листья и отлично виден несущийся вдоль шпалер заяц. С полей Абрамовского хозяйства начиналась охота, ими же и заканчивалась.

– Между нами говоря, Юлик не так уж и метко стрелял…

Я невольно расхохотался, услышав это сообщение. Как истый Мюнхгаузен, Юлиан не раз намекал мне, что он прямо-таки «альпийский стрелок»! Впрочем, Семенов не был бы настоящим охотником, кабы не привирал и по поводу размера подстреленной дичи, и про «глаз-ватерпас», и про умение выбрать позицию, и про свою ловкость при стрельбе «навскидку», и про мистические» угонки» – промахи, и магический гон зверя на линию стрелков. К слову сказать, что-что, а терминами охотничьими умел он сыпать, аки из дробовика!

– Юлик любил ходить в паре со мной, но Жора, по своим «руководящим» соображениям нередко говорил твердое «Нет!»… А когда собирали трофеи и начиналось подведение итогов охоты, Семенов – хитрющая душа! – вечно твердил: «Не будем считаться, кто что убил…»

В этом «разном» человеке никогда не убывал ребенок-хитрован и пацан-хвастунишка.

– Как известно, самая искусная, требующая незаурядного мастерства охота – на вальдшнепа, потому что у этой птицы непредсказуемый полет. Юлик явно избегал охоты на вальдшнепа. А когда мы подкалывали: «Семеныч, ты что ж улизываешь?» – отвечал:

– Не могу убивать – очень грустные глаза у него, боюсь в них взглянуть…

– А в глаза застреленного зайца – не боишься?

В этом месте рассказа моего крымско-нацеретского друга я невольно вспомнил фразу из «Семнадцати мгновений», которую произносит Шелленберг в кабинете Гиммлера, когда они замышляют секретные переговоры с Даллесом: «Я предлагаю бить одним патроном двух вальдшнепов!»

Похоже, эта трудноуловимая птица застряла в сердце заядлого охотника и больно била толстыми крылами по самолюбию!

Если бы кто-нибудь надумал составить частотный словарь языка Семенова, уверен: на первом месте по употреблению стояло бы словечко «дружество». Он умел дружить и ценить дружбу. Генрих Боровик вспоминает, как пришел на подмосковную дачу к Семенову, когда писатель уже лежал без движения, онемевший, сраженный инсультом. Больной узнал старого товарища, с которым давненько не виделись и никак не контактировали в последнее время.

– Юлик, – сказал Боровик, – лучшие годы моей жизни – это годы нашей дружбы.

Семенов крепко сжал его руку и заплакал.

Он помогал сотням людей. Чем только мог: кому-то просто подбрасывал деньжат («Держи, старик, разбогатеешь – отдашь!»), кого-то рекомендовал издательству, кому-то давал возможность подзаработать.

Рассказывает профессор политологии Сергей Кара-Мурза:

«В 1976 году меня попросил сделать обзор испанских материалов Юлиан Семенов. Он руководил открытым в Испании советским корпунктом и привез целый сундук журналов. В Испании тогда шла реформа, читать было очень интересно. Потом он привез книгу мемуаров знаменитого боевика Гитлера Отто Скорцени – с дарственной надписью. Скорцени жил в Испании, и там Семенов с ним познакомился. Я выбрал из книги самые интересные места и перевел для Семенова. Отдавая мне деньги, он упрекнул: «Буква «ы» у вас в машинке подпрыгивает, в издательстве очень ругались». Я никак не думал, что мои куски он отдавал в издательство, даже не перепечатывая. А мне все время было лень пойти и припаять букву. На эти деньги я купил новую машинку.

Раз уж я вспомнил Юлиана Семенова, скажу о нем пару слов. Он, принадлежал к большому клану Михалковых, был, по-моему, добрым и достойным человеком. В нем не было той пошлости и низости, что прорывается у молодых Михалковых – Никиты и Андрона…»

Не стану комментировать сравнение с «молодыми Михалковыми», но в чем совершенно согласен с профессором: Юлиан был «добрым и достойным человеком».

Любопытная подробность, поразившая Кара-Мурзу: маститый писатель отдавал в издательство рукопись, даже не вычитывая ее после машинистки! Все так, это и меня удивляло – некая беззаботность, если не сказать безалаберность сверхпедантичного, сверхответственного, сверхобразованного литератора! «Я разный…»

А что до опечаток и подобных огрехов, так к ним отношение у Юлиана было непривычно по тем пуританским временам наплевательское: «Читатели ведь не идиоты – не заподозрят же меня в безграмотности! Значит, поймут, что просто техническая ошибка, и все!»

И цитировал Пушкина:

Без грамматических ошибок

Я русской речи не люблю.

Во времена, когда у него еще были нормальные отношения с женой, Юлиан нередко просил ее: «Катюшенька, пожалуйста, подправь мой роман – легко, элегантно, как ты умеешь, с карандашиком без нажима». И представьте, Екатерина Сергеевна правила, печатала начисто, относила машинописную рукопись в издательство.

В процитированных воспоминаниях Кара-Мурза поминает знакомство Семенова с обер-бандитом фашистского рейха, легендарным Отто Скорцени. А в мухалатском кабинете писателя висел снимок, где запечатлены двое: Юлиан Семенов и Человек со шрамом, как во всем мире называют любимчика Гитлера, штандартенфюрера СС Скорцени.

Естественно, стал расспрашивать хозяина кабинета об истории необычной фотографии. И вот что услышал.

– Это феноменальная личность. О нем романы сочинять надо… И сочиняют! Вот и я…

Тут он запнулся. Вообще-то, Семенов не был суеверным: не боялся, как многие писатели, что сглазит разговорами и не напишет задуманное. Но на этот раз почему-то осекся. А я за него постучал по дереву. Благо, весь дом был деревянный!

– Есть люди, которые рождаются музыкантами, есть – путешественниками, есть – архивариусами. Скорцени родился диверсантом! Он – родоначальник всех нынешних командос. Блестящий организатор и разработчик самых невероятных секретных силовых операций. Достаточно вспомнить немецкое контрнаступление в Арденнах зимой сорок четвертого – сорок пятого. Тогда группы боевиков Скорцени практически разрушили всю тыловую структуру союзников: лишили англичан и американцев связи, боеприпасов, запутали движение транспорта – словом, деморализовали высадившиеся армии, нанесли наступавшим огромный ущерб. Это сделали командос парашютистов, которыми руководил Человек со шрамом. В историю второй мировой войны вошли его крупнейшие военно-диверсионные операции в Южном Иране, во Франции, в Италии, Югославии, Венгрии…

Юлиан подошел к памятной фотографии и некоторое время, молча смотрел на жесткое, заметно постаревшее, но все такое же волевое лицо человека, которого боготворил Адольф Гитлер. Особенно после неудачного покушения группы высших офицеров на фюрера 20 июля 1944 года. Как известно, Отто Скорцени сыграл ведущую роль в разоблачении армейского заговора.

А год назад до этого отчаянный и рисковый «диверсант рейха № 1» со своим отрядом парашютистов провел дерзкую операцию по вызволению из партизанского плена лучшего друга Гитлера, итальянского диктатора Бенито Муссолини. Головорезы Скорцени похитили фашиста из отеля «Кемпо императоро», где «дуче» находился под арестом в ожидании народного суда.

Скорцени – убежденный нацист. Вступил в Национально-социалистическую немецкую рабочую партию в 1932 году. После войны предстал перед американским военным трибуналом, но, как ни странно, был оправдан и отпущен на свободу. В апреле 48-го арестован германскими властями, но сумел бежать из лагеря для бывших фашистов. Спрятался под крылышком Франко в Испании. В 1951 году фамилию Скорцени официально исключили из списка военных преступников, разыскиваемых властями ФРГ.

– Я знаю, есть легенда, что чуть ли не сам Сталин, а потом и Хрущев приглашали Скорцени на службу в советские секретные органы. Или это лишь щекочущий воображение миф?

Семенов хитро прищурился.

– Я вам скажу большее: в зарубежной прессе появились намеки на то, что обер-террорист был… советским шпионом! А в качестве доказательства этой версии приводят такой довод: Отто Скорцени, который провел множество эффектных и победительных операций против западных союзников, почему-то не совершил ни одной успешной акции против Советов! Смотрите: план похищения Сталина с кодовым названием «Цеппелин» провалился. Умыкнуть Тито тоже не удалось, хотя операция была разработана блестяще…

– Н-да, версия, смелая!

– У этого аса риска был девиз, взятый из философа Ницше: «Жить надо в опасности!», – как мне показалось, с явным одобрением произнес Юлиан и вернулся в кресло.

– Он сразу согласился на встречу с вами?

– Практически, без раздумий. А потом подарил мне свою книгу, недавно вышедшую из печати.

– Насколько я понимаю, Скорцени не стал героем ваших повестей и романов. Или… пока не стал? Беседа, так сказать, ради «спортивного интереса»?

– Да что вы, Борис! Он работал с начальником абвера – адмиралом Канарисом, общался с Гиммлером, близко знал Вальтера Шелленберга – бригаденфюрер пригласил его на службу в управление внешней разведки «Аусланд-СД». Понимаете, как это для меня важно – услышать рассказы человека, который ходил по тем же коридорам и кабинетам, что и мой Штирлиц, был знаком с теми же сотрудниками РСХА, знал все тайны и закулисные интриги «имперского двора»! Наконец, имел тоже звание, что и фон Штирлиц. В 43-м он получил штандартенфюрера СС. Я ведь даже имя дал Штирлицу тоже – Отто…

– Но Отто Штирлиц у вас еще и с приставкой «фон»!

В ответ на мое улыбчивое замечание Юлиан заметил:

– Сам удивляюсь, как это фюрер не удостоил своего любимца такой чести… А вообще-то… Ладно расскажу… Только без трепа – никому пока ни слова! Со Скорцени связана одна сумасшедшая история, которую еще предстоит раскрутить – это похлеще Янтарной комнаты будет! Это…

Тут он, предвкушая мое удивление, победно потер руки и этак небрежно произнес:

– Вы что-нибудь слышали про… гитлеровского космонавта?

«Так! – подумал я, – «Детективщик» Семенов переходит в Жюль Верны!»

Юлиан по моим глазам понял, что «скуп» сработал.

– Нет, без шуток. Вам известно, что Гиммлер поставил Скорцени куратором над самим Вернером фон Брауном? Да, да, над первым ракетчиком нацистской Германии. Который, кстати, носил звание штурмбанфюрера, то есть майора – чин, на две ступени ниже штандартенфюрера. Короче, формально Отто Скорцени был главным на знаменитом полигоне Пенемюнде.

(Напомню: Вернер фон Браун – создатель ракет «Фау-2», которыми немцы обстреливали Англию и Бельгию. После войны стал отцом американской ракетной индустрии. Им созданы носители серии «Редстоун», «Юпитер», «Сатурн» и другие).

– Так вот что рассказал мне Отто, – продолжал Семенов. – Рейхсфюрер Гиммлер поставил его во главе фантастической операции, которую начали готовить на Пенемюнде с лета 44-го. Полигон только что восстановили после бомбардировки союзников. Скорцени было поручено форсировать создание ракеты для удара по… Соединенным Штатам. И представьте себе, такую ракету – заметьте: двухступенчатую! – Вернер фон Браун создал. Она была длиной 14 метров и весом в 16 тонн. Этому невиданному доселе снаряду предстояло пересечь океан за 17 минут и ударить по Нью-Йорку!

И тут семеновский собеседник, явно прихвастнув, рассказал, что главную идею – второй ступени, а точнее дополнительного самолета с кабиной пилота, – придумал он, Отто Скорцени. Мысль заключалась в следующем. Огромная баллистическая ракета взлетает, имея на своем «горбу» пилотируемый самолет (Схема, которая потом, в несколько трансформированном виде будет осуществлена фон Брауном в НАСА, в так называемых «космических челноках».) Преодолев плотные слои атмосферы, оказывается у берегов Америки, после чего от нее отделяется управляемый аппарат, и по маяку, предварительно установленному немецкими агентами на самом высоком небоскребе Нью-Йорка, выходит со своим разрушительным грузом на город.

Интересно, что операция по установке маяка на «Эмпайр билдинг» действительно началась. Но группа диверсантов, которую высадили с немецкой подлодки в устье Гудзона, была вовремя нейтрализована американской службой безопасности.

Когда Гитлеру доложили, что в кабине управляемого снаряда будет находиться пилот-смертник, он категорически запротестовал. «Ариец не может превращаться в камикадзе. Это противно нашей идеологии!» – так заявил убийца миллионов людей. Пришлось разработать для «ракетного летчика» специальную автоматическую систему катапультирования, после того, как машина выйдет на маяк.

Скорцени утверждал, что полет первой ракеты с человеком на борту состоялся в январе 1945 года. Но, якобы, произошло непредвиденное. Когда снаряд вырвался за пределы атмосферы – фактически вышел в ближний космос! – на земле услышали душераздирающий голос пилота: «Мой фюрер! Я умираю, но не сдаюсь…» И летчик раскусил ампулу с ядом, как и было запланировано в экстремальной ситуации.

Если верить рассказчику, то гитлеровские ракетчики явно не представляли, как будет действовать на пилота безумная перегрузка при космической скорости. Летчику в кабине-капсуле, видимо, показалось, что все кончено и он падает в бездну.

Отто Скорцени даже называл имя того первого космонавта – Рудольф по фамилии не то Шерер, не то Шредер.

Вполне возможно, что у «мемуариста» просто разгорелась фантазия, и до конца жизни влюбленный в Гитлера фашист элементарно придумал эту романтическую историю с предсмертным возгласом немецкого камикадзе: «Мой фюрер!..» А может…

– Вот именно: а может!… Тут есть над чем поработать!

Конечно, нацист, эсэсовец, террорист и отпетый головорез. И все же – феерический авантюрист! Меня не покидало ощущение, что Юлиан искренне восхищался этим боевиком – искателем приключений. Впрочем, чему тут удивляться. Расчетливый, рациональный, взвешенный Семенов сам был в душе авантюристом чистейшей пробы! Вот его рассказ, записанный во время одной из передач, которую мы делали после возвращения писателя из очередной зарубежной командировки:

– Я уже вкрутился тогда в «Экспансию», написал несколько глав. Но надо было пощупать, что такое Парагвай в реальности, что такое современный фашизм. И я пощупал! Как раз улетал в Аргентину. Оттуда перебрался в Бразилию, и, в общем-то, нелегально, без паспорта, как турист канадский, отправился в пограничный парагвайский городок. Десять-двенадцать тысяч населения, пятнадцать-двадцать улочек. Но там четыре или пять улиц – имени Стресснера, диктатора Парагвая! Площадь Стресснера, мост Стресснера… Памятники: один – Стресснер на коне, другой – Стресснер в полный рост, увешанный регалиями своими… Даже такое знакомство понуждает тебя, вернувшись домой, немедленно садиться за пишущую машинку, и сразу же отдавать то, что увидел, в чем ты растворился, что тебя заразило, – отдавать листу бумаги…

Такой он был: одновременно бесшабашный авантюрист и кабинетный отшельник. «Я разный…»

Журналистская деятельность Юлиана Семенова полна приключений: он карабкался с альпинистами на заснеженные пики Кавказа и Гималаев, бродил по тайге с охотниками на тигров, писал о строительстве БАМа и вскрытии алмазной трубки в Якутии, оказывался в гуще афганских событий, охотился за главарями сицилийской мафии.

Работоспособность писателя, его пружинная энергия восхищали многих. Роман Кармен писал:

«Юлиан Семенов, высаживающийся на изломанный лед Северного полюса, прошедший в качестве специального корреспондента «Правды» пылающие джунгли героического Вьетнама, сражавшийся бок о бок вместе с партизанами Лаоса, передававший мастерские репортажи из Чили и Сингапура, Лос-Анджелеса и Токио, из Перу и Кюрасао, из Франции и Борнео, знавший затаенные, тихие улицы Мадрида, когда он шел по следам бывших гитлеровцев, скрывавшихся от справедливого возмездия, – живет по-настоящему идейной жизнью…»

Для страстного и бесстрашного Кармена, пожизненно влюбленного, как и Юлиан, в Испанию боя быков и интербригад, Испанию Долорес Ибаррури и Пабло Пикассо, – для него жить «идейной жизнью» означало гореть, творить, любить и веровать. Я уже рассказывал о том, что именно Роман Лазаревич, участвовавший в гражданской войне в Испании 1938 года в качестве оператора, благословил Семенова на первую поездку в эту страну. Тогда, в 71-м, писатель и наткнулся на историю с саквояжем, где хранились списки республиканцев, – историю, которая легла в основу поставленной в Севастополе пьесы «Провокация».

Однажды, прочитав ранние рассказы Юлиана, Роман Кармен был несказанно поражен их тонким лиризмом, психологической изощренностью и прозрачностью стиля. Прославленный режиссер и кинооператор воскликнул в одном из интервью: «Слог этих новелл напомнил мне бунинскую речь!»

Увы, мало кто знает очаровательные рассказы будущего «детективщика». Как, впрочем, и то, что в семеновской библиографии есть вещи, написанные в соавторстве. Одна из них – книга-репортаж для детей «Здравствуй, Китай!», сочиненная совместно с Натальей Петровной Кончаловской. Выше говорилось, что в 1958 году Юлиана (ему тогда было двадцать шесть лет) вместе со своей будущей тещей направили спецкором от журнала «Огонек» в Поднебесную.

Другая вещь – «Закрытые страницы истории», вышедшая спустя много лет, написана в соавторстве с Александром Горбовским. Это рассказы о тайнах, которые многие тираны, заговорщики и политические деятели тщательно скрывают. Истории о пиратах, авантюристах и кладоискателях. К слову, в главе «Охотники за сокровищами» есть упоминание и о наших с вами пенатах – об Иудейской пустыне.

«Когда в пещерах на берегу Мертвого моря, – пишут Семенов и Горбовский, – были обнаружены знаменитые рукописи (имеются в виду рукописи на древнееврейском, армянском, греческом и других языках, найденные в 1947 году и позднее), переводчики с удивлением прочитали в них сообщения о многочисленных кладах, спрятанных в окрестностях…»

(Маленькое замечание: уважаемые авторы, явно, перепутали армянский язык с древнейшим арамейским, на котором написана большая часть реликвий из Кумранских пещер. Армянская письменность была создана великим просветителем Месропом Маштоцем лишь в V веке новой эры. – Б. Э.)

«… Всего в рукописях говорилось о 60 таких кладах. Подробное перечисление их содержимого позволило подсчитать общий объем этих сокровищ. Оказалось, что в окружающих холмах зарыто около 20 тонн золотых и серебряных изделий. Однако расшифровать древние рукописи оказалось легче, чем найти сами сокровища. Многочисленные государственные, частные и религиозные организации ищут их с тех пор.

Вся сложность заключается в том, что за два тысячелетия, прошедшие с того времени, внешние приметы, указанные в рукописях, перестали существовать. Реки переменили свои русла или исчезли, озера давно высохли и заросли кустарником, на месте леса раскинулись пустыни и т. д. Вот почему искатели кладов отложили на время заступы и вооружились чертежными досками, пытаясь восстановить внешний вид местности, каким он был двадцать веков назад…»

Жители Израиля прекрасно знают, как это архисложно, если вообще осуществимо, когда речь идет о великом хамелеоне природы – песчаных горах и холмах Иудейской пустыни…

Самое удивительное, что писатель Семенов, еврей Юлий Семенович Ляндрес, дипломированный востоковед, побывавший в десятках стран мира, Израиль так и не посетил. Хотя знал о нашей стране столько, сколько мне тогда, в годы нашего знакомства, и не снилось. Правда (теперь-то я это отчетливо понимаю), том сведений о Еврейском государстве, стоявший на «книжной полке» в его компьютерной голове, был явно из библиотеки Главного разведывательного управления СССР, где, в отличие от услужливых газетчиков, знали правду, хотя и помалкивали о ней. Однажды, прочитав в «Известиях» информацию, приуроченную к 20-летию Синайской кампании (так называлась в заметке Шестидневная война), Юлиан отшвырнул в сторону газету и процедил в сердцах:

– Чушь собачья, вранье!

Походил по кабинету, затянулся сигарой, потом, утихомирив свой пыл, продолжил:

– Приятно это слышать или нет, но Израиль утер нос нашим военным советникам в Египте. И показал всему миру, что такое настоящая, современная армия. Всего шесть дней! – и полный разгром арабских войск. Одних пленных египтян оказалось около семи тысяч, а евреев – лишь 15 человек! Израильская армия уничтожила 400 египетских и сирийских самолетов, 600 танков, полностью овладела Иерусалимом, завоевала весь Синайский полуостров, прорвалась к Суэцкому каналу!..

Он продолжал на едином дыхании сыпать цифрами, фактами, словно читал лекцию для курсантов военной академии. Только, в отличие от белоголовых профессоров в генеральских мундирах, делал это по памяти, а не по шпаргалке, и с такой страстью, на которую штатные лекторы отродясь не способны.

А еще Юлиан всю жизнь не прекращал писать стихи. Правда, не очень афишировал этот «грех». Трезво понимая, что до своих звонкоголосых друзей-поэтов – Жени Евтушенко, Роберта Рождественского и Андрея Вознесенского ему далековато. Однако при любом удобном случае – в телеинтервью или в беседе с газетчиками – цитировал вирши собственного производства. Нередко эти стихотворные опусы попадали в романы как написанные его героями. В очередной передаче «Встречи с Юлианом Семеновым» мой собеседник представил целый «горнолыжный» цикл, созданный в пору увлечения Домбаем – Меккой советских горнолыжников.

Одно из стихотворений этой подборки Семенов вставил потом в свой роман «Экспансия», «отдав» собственные строки Максиму Максимовичу:

Когда идешь в крутой вираж,

А впереди чернеет пропасть,

Не вздумай впасть в дурацкий раж:

Опорная нога – не лопасть.

Когда вошел в крутой вираж,

И лыжи мчат тебя без спроса,

И по бокам – каменьев осыпь…

Стихи уж точно не стороннего наблюдателя, а самолично испившего яростное и счастливое безумие слалома. Стихи, в которых весь Семенов – азартный игрок, смельчак, бретер, философ.

Не лги! Иди в другой вираж,

Спускайся вниз, чтобы подняться,

Не смеешь просто опускаться,

Обязан сам с собой сражаться,

Чтоб жизнью стал один кураж!

Когда смешенье света с тенью

Несет тебя, как к возрожденью.

А в снежной пелене – мираж…

Потом Юлиан, помолчав, вытащил из кармана крохотный блокнотик и сказал:

– Как-то взгрустнулось, были еще достаточно ранние сумерки, и я написал вот такие стихи. Начал их в горах Кавказа, а закончил вчера, здесь, в горах Крыма. «Моим умершим друзьям».

Все, кто ушли, в живых живут.

Все, кто остался, помнят павших,

Мы здесь их ждем,

Они придут,

Они тихонько подпоют,

Когда начнет свое Высоцкий,

Светлов, Эрнесто, Заболоцкий…

Окончим пир – они уйдут…

Не забывайте утром сны.

Приходим к вам мы поздно ночью.

Храните нас в себе воочью,

Как слезы раненой сосны…

Юлиан любил писать стихи. Но еще больше любил читать прекрасные чужие. И был безмерно счастлив, когда вдруг открывал новый поэтический голос. Так случилось с божественным явлением Ники Турбиной.

Однажды он протянул мне листок со стихами, и с тихим восторгом произнес:

– Посмотрите, Борис, что эта восьмилетняя девочка написала мне!

Я взял страничку и прочитал: «Про этот дом. Ю. Семенову»

По пыльной дороге,

Изранены ноги,

Путник бредет.

Под солнцем палящим

Вперед и вперед.

Рука одинока,

Подернуты болью глаза.

Слеза ли от горя

Иль просто от ветра слеза.

Но знаю,

За морем,

В неведомом тайном краю,

Есть дом под каштаном,

Я к этому дому иду.

Дом под каштаном! Так это ж о «бунгало» в Мухалатке, где мы сидим сейчас!

То были стихи Ники Турбиной, гениального ребенка из Ялты, о котором даже рассказывать… страшно. Нет – ужасно боязно, ужасно больно, ужасно печально…

Семенов познакомился со стихами юной поэтессы несколько лет назад. Он тогда только начинал строить дом в Верхней Мухалатке, и жил в гостинице «Ялта». Бабушка Ники – Людмила Владимировна работала в гостинице зав. бюро обслуживания. Она показала стихи своей внучки писателю. И Юлиан, обалдевший, ошалевший от радости встречи с неописуемым, с невероятным, в тот же день продиктовал по телефону в «Комсомольскую правду» сообщение про чудо, которое «явилось под сенью Ай-Петри», про философские стихи малышки, «под которыми подписались бы Анна и Марина» – то есть Ахматова и Цветаева. Вскоре из газеты прилетел корреспондент, сделал большой материал о девочке-вундеркинде.

А потом Евтушенко опубликовал подборку стихов Ники Турбиной. И началось: восхищение, умиление, обожание. Многотысячные аудитории ловили каждое слово юной поэтессы. Всем тут же захотелось «клубнички» – поползла сплетня, что ялтинская школьница – якобы, внебрачная дочь… Андрея Вознесенского («Сами понимаете – гены!»).

Евтушенко взял на себя миссию опекать Нику. Она, кстати, посвятила знаменитому поэту такие строки: «Вы поводырь, а я слепой старик. Вы проводник. Я еду без билета». Евгений Александрович написал предисловие к первому сборнику стихов «Черновик», который вышел на девятилетие поэтессы и разошелся фантастическим тиражом – в 30 тысяч экземпляров.

«Название этой книги мы выбрали вместе с Никой, – писал в предисловии Евтушенко. – Восьмилетний ребенок в каком-то смысле – это черновик человека».

Думаю, Евгений глубоко ошибался. Она никогда не была черновиком. Все, что Ника создавала, писалось набело. Не только в прямом, но и в переносном смысле: ни в поэзии, ни в жизни уже ничто не возможно было исправить, стереть, переписать.

Вы умеете пальцами слушать дождь?

Это просто.

Дотроньтесь рукой до коры дерева,

И она задрожит под вашими пальцами,

Как мокрый конь…

Это говорит девочка, которой нет и семи лет!

И еще о дожде:

Я поглажу капли пальцами через стекло…

Я хочу пальцами услышать дождь,

Чтобы потом написать музыку.

………………………………

Дождь, ночь, разбитое окно.

И осколки стекла

Застряли в воздухе,

Как листья,

Не подхваченные ветром.

Вдруг – звон…

Точно так же

Обрывается жизнь человека.

Образы, которыми переполнены стихи Ники Турбиной, потрясают щемящей болью, недетским трагизмом, невероятной для такого юного существа сочной метафоричностью. Корабли у причала «чешуйками дождя покрыты, как две большие рыбы», «я закрываю день ресницами…», «превращается голос в рану…» У нее звезда бродит «по волчьим тропам», ночь тихонько входит в двери, «ноги вытерев у входа», рифмы «дождями смыты», «улицы замучены людьми, фонари устали светить». И жуткая фраза о том, что чувствует она себя куклой, которой «в грудь забыли вставить сердце»…

В стихотворении «День рождения» – а то было ее восьмилетие! – Ника пишет о детстве, как о чем-то давно канувшем в Лету:

А может быть, нарочно не хочу

Я часовую стрелку повернуть

Обратно в детство.

А в девять лет, как усталый философ, скажет:

Я стою у черты,

Где кончается связь со Вселенной…

Она росла бледным, не слишком здоровым ребенком, сказывалась астма, которая преследовала девочку с малых лет. Но внешне – в школе, в быту мало чем отличалась от своих сверстниц.

Как-то привез девчушку к нам домой, в Севастополь, мой давний знакомый, хороший крымский поэт Леонард Кондрашенко. (Его стихи по-настоящему открыла для меня друг нашей семьи, ярчайшая журналистка Украинского радио, тонкий знаток искусства, и просто – светлый человек, киевлянка Сусанна Каракоз). Леонард отчаянно пытался защитить Нику от алчных восторгов толпы и спекуляций прилипал. Наша гостья восторженно разглядывала коллекцию океанских раковин и благоухающие срезы реликтового можжевельника – моя жена Ольга смонтировала из них целый фриз в салоне. С горящими глазами слушала Ника рассказы о причудливом мире камня. Потом мы всей «дружиной» отправились на Херсонес, прихватив очаровательный беленький клубочек – нашу собачку Ксюшу, в которую девочка влюбилась с первого взгляда.

Богатое и свободолюбивое государство-колонию Херсонес основали в V веке до новой эры выходцы из греческого города Гераклея. Почти два столетия назад офицер Черноморского флота Крузе произвел первые раскопки на скалистом берегу юго-западнее Ахтиарской (Севастопольской) бухты. Сегодня Херсонесский историко-археологический заповедник – один из самых выдающихся памятников культуры на территории бывшего СССР.

Весной Херсонес особенно величав и притягателен. Словно оживают громадные крепостные стены и башни, белоснежные мраморные колонны базилик, ажурные арки, знаменитые галечные мозаики. Смешались морские запахи йода и соли с дурманящими ароматами трав, вымахавших среди древних камней…

Ника буквально расцвела, разрумянилась, хохотала, носясь с Ксюшей между валунами у кромки воды, балансируя на тысячелетних камнях раскопанного городища, пропадая и вновь возникая в некошеных травах с горящими огоньками майских маков…

Моя Ольга подарила ей красивую раковину, и Ника тут же бросилась шарить по карманам, чтобы вручить что-нибудь в ответ. Но ничего подходящего не было, и тогда девочка протянула жене свою самую дорогую вещицу – малюсенькую гуттаперчевую куколку, для которой собственноручно пошила миниатюрный кружевной сарафан…

Через год после нашей встречи вспыхнет звездный час Ники – она получит высочайшую поэтическую награду – Золотого венецианского Льва.

А еще через год о ней начнут забывать.

«По улицам слона водили. Это была Ника Турбина. А потом слона бросили и забыли», – так напишет впоследствии в своем дневнике повзрослевшая поэтесса, сидя в запущенной квартирке на окраине Москвы, окруженная пустыми бутылками, сомнительными друзьями, кошкой и двумя собаками. Она сочиняет все меньше, и меньше, и, как считали ее недавние фанатичные почитатели, все хуже и хуже. (Сегодня, прочитав зрелые стихи Ники Турбиной, я, например, так категорически не считаю!)

Она оказалась абсолютно беззащитной перед взрослой жизнью. Ее мама Майя Анатольевна вышла замуж и родила второго ребенка. Слава, к которой успела привыкнуть Ника, скукожилась, ей перестали писать читатели, исчезли прилипчивые журналисты, фонды, покровители. Переломным моментом своей жизни Ника потом назовет внезапное исчезновение «дяди Жени» Евтушенко, который перестал откликаться на ее письма и звонки. Ей не было и шестнадцати, когда она осталась совсем одна.

А дальше Ника только то и делала, что пыталась как-то жить: выскочила замуж за пожилого богатого швейцарца, уехала в Лозанну, но через год вернулась в Москву; попробовала учиться во ВГИКе, даже снялась в главной роли в кинофильме «Это было у моря» (к слову, вместе с замечательной актрисой Ниной Руслановой); поступила в Университет культуры, где ее преподавателем была Алена Галич – дочь незабвенного Александра Галича.

Внешне все вроде бы утряслось. И появился парень, московский актер, бывший афганец, с которым Нике было – по крайней мере, так считала Алена – хорошо. Но демоны рвали душу девушки на части, она пила все с большим остервенением и безнадежностью, зашивалась, снова пила, резала вены, бросалась из окна. Но научиться жить ей так и не удалось.

11 мая 2002 года Ника Турбина покончила с собой…

Я был знаком с дедушкой Ники – Анатолием Никаноркиным, известным в Крыму писателем, ветераном Отечественной войны. Мы встречались на всевозможных литературных сборищах, пару раз выступали вместе. Меня никогда не покидало ощущение, что Анатолий боялся раннего созревания внучки и поначалу, как только мог, удерживал ее от стихов, и тем более от их публикации. Он словно предчувствовал трагическую судьбу своей гениальной Никуши.

Недавно я прочитал интервью с бабушкой покойной поэтессы. Людмила Владимировна рассказывает журналисту, посетившему ялтинскую «хрущобку» Турбиных:

– Юлиан Семенов дал Никуше дорогу в жизнь. Но вскоре он тяжело заболел и умер. Потом в жизни Ники появился Евгений Евтушенко. Они познакомились в Москве, в доме Пастернака. Евтушенко возил Нику в Венецию на фестиваль «Поэты и земля», где она получила «Большого Золотого льва» – вторая русская поэтесса после Анны Ахматовой. Ника была совершенно счастлива. Помню, мы сидели с ней в маленьком кафе на одном из каналов Венеции, а рядом за столиком – Евгений Александрович. Ника смотрела на него с обожанием, а мне все твердила: «Буль, купи мне красивое белое платье и туфли. Я хочу поразить Евтушенко!»

– Она была влюблена в него?

– Как девочка она была без ума от Евгения Александровича! И когда между ними произошел разрыв, безумно переживала.

– Что же случилось?

– Мы ничего не понимали. Целых десять лет она думала: вот-вот он появится, вспомнит, поддержит. Как о поэте, о ней просто забыли. Ее перестали приглашать. Никуша рвала свои стихи и кричала: «Никому они не нужны! Зачем я их пишу? Не надо мне жить!» А Евтушенко… Мы простили его. Он предал Нику…»

Так считает Людмила Владимировна.

Уверен, не заболей и не уйди из жизни до обидного рано Юлиан Семенов, он не оставил бы свою литературную крестницу наедине с ее терзаньями.

И еще фрагмент из воспоминаний бабушки:

«– Никуше было года три, когда ко мне подошла совершенно ошарашенная Майя и говорит: “Мама, ты знаешь, она стоит у окна и что-то шепчет. По-моему, стихи”. Это и было ее первое записанное нами стихотворение – «Алая луна». А сколько мы пропустили стихов, потому что уже не могли записывать! Просто не было сил. До одиннадцати с половиной лет она вообще не спала! А нам надо было работать. Поэтому давали ей лекарство, чтобы она хоть немного отдохнула и дала отдохнуть нам.

– Вы обращались к врачам?

– Я ездила несколько раз в Киев, в Институт психологии. Просила: «Сделайте так, чтобы ребенок не писал стихи! Пусть она огурцы продает, но только будет рядом с нами!» А они мне: «Что мы можем сделать? Ну пишет – и пусть пишет. Врачи не лечат от стихов…»

Да, это правда: врачи не лечат от стихов…

Я беру с книжной полки малюсенькую куколку, которую подарила нам с женой Ника, и вспоминаю, как однажды вечером сидели мы с Юлианом Семеновичем в его мухалатском кабинете, он раскрыл «Черновик» и прочитал несколько строк из написанного девятилетней девочкой:

Я убегаю, как раненый кочет,

По тонкому,

Зыбкому льду…

И вдруг тихо сказал:

– В Нику вселился Бог. А может… – тут он дернул себя за ухо и неожиданно произнес: – Может, какой-то неведомый нам великий поэт транслирует через эту маленькую ялтинскую школьницу свои гениальные стихи!

Что-что, но услышать такое мистическое объяснение удивительного дара от закоренелого материалиста и прагматика Семенова, было невероятно!

Часть 11. Товарищ барон

Во время телесъемок: Юлиан Семенов, барон Фальц-Фейн, ведущий – Борис Эскин. Фотография из личного архива Б. Эскина

– Знакомьтесь, Борис, – говорит Семенов, – Это мой гость из Лихтенштейна, барон Фальц-Фейн. Сейчас – из Москвы…

– Эдуард Александрович, – с явным удовольствием сообщает гость. В далеком альпийском княжестве ему не часто доводится вот так, по-русски произносить свое имя и отчество.

– А еще правильнее, не из Москвы, а прямеха… прямехонь… – он говорит с очаровательным европейским акцентом, и так хочется ему выговорить, наверно, еще в дореволюционном детстве слышанное, красивое крестьянское словечко «прямехонько»!

– … прямехонько из Аскания-Нова.

Честно скажу, я потерял дар речи. Ведь в следующем сюжете, который мы собирались снимать через неделю, планировался разговор о поисках Янтарной комнаты, которыми Семенов занимался уже несколько лет. И главным его сподвижником, толкачом, помощником, меценатом, финансистом и еще бог знает чем в этом многотрудном и рискованном деле был не кто иной, как потомок владельцев Аскании-Нова, барон из Лихтенштейна Эдуард Александрович Фальц-Фейн!

К тому времени я немало знал о нем. Не говоря уже, что успел прочитать повесть Семенова «Лицом к лицу», где главный герой – знаменитый лихтенштейнец. На днях познакомился со сценарием фильма «Аукцион», в котором прообразом героя, графа Ростопчина является Эдуард Александрович. К тому же перерыл всевозможные источники, связанные с родословной Фальц-Фейна, с огромной работой российского эмигранта по розыску и возвращению на родину раритетов отечественной культуры – словом, как положено, основательно подготовился к эфиру. И вдруг – такая удача: герой собственной персоной! Нет, воистину, как утверждает русская пословица, на ловца и зверь бежит.

Высокий, по юношески стройный, с очаровательной белозубой улыбкой, 74-летний барон, похоже, не очень понимал причину моего телячьего восторга.

Через минуту, после наших с Юлианом торопливых объяснений, все понял.

– Но у меня только два дня. Послезавтра буду улетать во Франция, в Ниццу. Извините, но там у меня свидание. Не имею прав заставлять эту прелесть ждать…

И барон бережно вынул из портмоне цветной снимок, где он запечатлен вдвоем с дамой на пляже. С фотографии смотрела очаровательная блондинка – молодая пассия обворожительного мужчины, чей возраст нагло заспешил к восьмидесяти.

Я понял, что надо действовать незамедлительно, и начал звонить на студию.

К счастью, в комнате редакции оказались и режиссер, и оператор.

– Римма, съемки переносим на завтра! Срочно, организуй технику… Тут такое дело… Фальц-Фейн у Семенова. У него только сутки. Снимаем утром прямо здесь, в Мухалатке… Да, да в «бунгало». Комната, сад… Может, проходка по тропе… В общем, берите весь свет…

Семенов с присущей для него решительностью и деловитостью скомандовал:

– Тогда не будем тратить времени даром. Обговариваем завтрашний съемочный день.

Мы сели за деревянный, грубо сколоченный под «сельский стиль», стол. Леля сварганила чай. Хозяин достал сигары…

Недавно, разбирая архивную папку материалов, связанных с Юлианом Семеновым, я наткнулся на пожелтевшую газетную вырезку. Заметка спецкора «Советской культуры» Светланы Балашовой «Возвращенные сокровища» от 30 августа 1986 года. Во «врезке» крупным шрифтом напечатаны слова Эдуарда Фальц-Фейна:

«В Крыму меня назвали однажды «товарищем бароном», и с легкой руки пошло гулять это обращение, даже в газетные заголовки попало!»

Сознаюсь, виновник присвоения этого «титула» – я. А родилось словосочетание «товарищ барон» случайно, во время той нашей первой встречи в семеновской «резиденции» на Южном Берегу, у Байдар. Потом, в прямом эфире, в котором участвовали и Юлиан, и Эдуард Александрович (на титульном листе сценария передачи стоит точная дата: 13 августа 1985 года), словосочетание «товарищ барон» успешно закрепилось.

В январском номере журнала «Украина» за 1986 год я опубликовал большой материал о Фальц-Фейне, который так и назвал – «Товарищ барон». Мой закадычный друг, замечательный украинский фотомастер, в ту пору работавший в журнале, Владимир Давиденко сделал снимок к этому очерку. К слову, Володя – автор многих фотографий, запечатлевших Юлиана Семенова в Крыму.

Между прочим, мне рассказывали, что «политически неграмотный» с позиции партийных идеологов заголовок «Товарищ барон» печально аукнулся на главном редакторе, который «прошляпил» такое «незрелое» словосочетание в своем журнале. Не знаю, насколько достоверна сия информация, но редактора «Украины» вскоре действительно сняли. Вполне возможно, что «нехороший» заголовок моей статьи стал лыком в строке его увольнения.

Но вернемся в день нашей первой с бароном встречи в Мухалатке.

Я обратил внимание, что у Эдуарда Александровича на лацкане пиджака красуется новенькая советская медаль с голубой муаровой планкой.

– Почетный знак, – поправил меня Семенов, – Союза советских обществ дружбы с зарубежными странами. Эдуард сделал совершенно бесценные дары нашей Родине: вернул стране Айвазовского, Коровина, рисунки Репина… Впрочем, Борис, давайте по порядку. Начнем с биографических вех.

– Начнем! И начнем с фамилии – Фальц-Фейн. Вы кто по национальности?

Гость смеется:

– Я немецко-русский украинец – разве не видно!? Но… гражданин Лихтенштейна. А это есть самая маленькая в мире страна. По сравнению с нами Люксембург… как Гулливер!

И в самом деле, княжество насчитывает 25 тысяч жителей, армии нет, полицейских – полвзвода, зато имеется правительство, парламент, а главное – великий князь, причем, потомственный. Нынешний Лихтенштейн – это бывшее герцогство Швабия, зажатое в зеленых горах между Австрией и Швейцарией. В общем, карликовое, но гордое и красивое государство. А семеновский друг там – человек не просто уважаемый, а знаменитый. Баронский титул ему присвоен за огромный вклад в дело развития туризма, поднятия международного престижа альпийского княжества.

– У тебя с собой фотография твоего дома? О’кей! Обязательно покажем телезрителям. Вот смотрите, Борис, это – Вадуц, столица Лихтенштейна, вилла на горе называется… «Аскания-Нова».

Название знаменитого украинского заповедника – и вдруг в швейцарских Альпах – не правда ли, не совсем обычно! Откуда и почему?

Что ж, все по порядку.

Наименование «Аскания-Нова» придумал первый владелец малороссийской фермы, немецкий герцог Анхальт-Кетенский. Это было в начале XIX века. Герцог прослышал, что на юге России можно дешево купить землю. Он построил поселок поблизости села Чапли. Замок герцога в Германии назывался Шлосс-Аскания. Вот и дал название своему степному хутору «Новая Аскания», а на украинский лад – «Аскания-Нова». Начал разводить овец и чистокровных арабских скакунов. Но после смерти прусского латифундиста дела в хозяйстве пошли из рук вон плохо. Наследники обанкротились, стали сдавать ферму в аренду, а потом и продали ее… колонисту Фейну.

– Вот это и будет мой прадедушка, – говорит Эдуард Александрович. – Его отец – Иоганн Фейн из Вюртемберга – солдат гренадерского полка короля Фридриха Гогенцоллерна. Он бежал в Россию из германская армия. Как это… дезертир. Иоганна хотели за что-то наказывать палками, но солдат гордый был, и побежал…

В 30-томной, последней Большой Советской Энциклопедии сказано: «До Великой Октябрьской социалистической революции Аскания-Нова была большим овцеводческим хозяйством с любительским зоопарком, заложенным Ф. Э. Фальц-Фейном в 1875 г».

Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн – дядя Эдуарда Александровича, действительно замечательный хозяйственник, ученый-зоолог и путешественник, который собрал в своем заповеднике такие совершенно экзотические для украинских степей породы животных, как лошади Пржевальского, зебры, страусы, зубры, антилопы, газели.

Но это будет потом. А сначала – семейная легенда о том, как появился «дефис в фамилии» и как их фамилия стала двойной. У разбогатевшего на разведении овец и конских табунов колониста Фейна подросла дочь. А соседнего помещика Фальца из Саксонии бог одарил сыном. Молодые полюбили друг друга. Все бы хорошо, но дочка-то в браке возьмет фамилию Фальц, и значит, род Фейнов на том закончится! Хозяин Аскании-Нова уперся: дескать, выдам молодуху только при условии соединения фамилий! Увы, строгие законы Российской империи допускали сие чуть ли не с Его Высочайшего соизволения.

А тут как раз Крымская война разгорелась. В начале 1855 года к театру военных действий направился новый царь Александр II. Проезжал он таврическими степями, остановился на хуторе Фейна под Каховкой. Увидел огромные табуны лошадей и спросил хозяина, не пожертвует ли тот хотя бы часть стада на нужды Южной армии. «Я российский подданный, – ответил немец-колонист, – и патриот новой родины. Ваше Величество, берите, сколько нужно».

Лошади из Аскании-Нова принимали участие в Крымской кампании до самого ее конца: сражались в кавалерийских атаках, перевозили раненых, вооружение, продовольствие. После войны уцелевшую часть табуна вернули хозяину.

На обратном пути из Крыма в Петербург царь вновь осчастливил колониста своим посещением. «Чем я могу отблагодарить вас за помощь?» – спросил Александр. «У меня одна-единственная просьба: разрешите моей дочери и ее наследникам взять фамилию Фальц-Фейн». Император, подивившись такому скромному желанию, благосклонно пообещал, по возвращении в столицу сразу же уладить дело.

К слову, Юлиан Семенович рассказывал, что сделал своему другу-барону потрясающий подарок: разыскал в архивах царский декрет про соединение двух фамилий немецких колонистов, подданных Российской империи!

От дочки Фейна и сына Фальца родился тот самый Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн, упомянутый в Большой Советской Энциклопедии, дядя нашего барона из Лихтенштейна, славный владелец Аскании-Нова.

– Итак, стало быть, – подытожил Семенов, – по отцовской линии Эдуард Александрович немец, а по материнской происходит из старинного русского аристократического рода Епанчиных. Первой представительницей достопочтенной питерской ветви в семье Фальц-Фейнов была бабушка Эдуарда Александровича Софья Богдановна, красавица, в которую, судя по всему, влюблялись все знаменитости, побывавшие в усадьбе немецких колонистов на Херсонщине. Например, прославленный художник-маринист Иван Константинович Айвазовский! Я верно говорю, Эдуард?

– Ты верно говоришь, Юлий. Я в портрет бабушка до сегодняшний день влюбляюсь!

Согласно семейному преданию, живописец в Аскании-Нова закончил большое полотно «Парад парусных кораблей в Севастополе». Как известно, зачарованный певец Нептунова царства всегда рисовал свои марины не с натуры, а только по памяти.

Эта картина и многие другие художественные ценности поместья пропали – частично, в революцию, а в основном – в дни гитлеровской оккупации Украины. Барон Фальц-Фейн выкупил холст на одном из европейских аукционов и именно в тот приезд, летом 1985 года передал картину Айвазовского в дар новым хозяевам заповедника – Украинскому институту животноводства имени академика Иванова.

Подарил он музею института и полотно «Табун лошадей», написанное известным анималистом, профессором живописи Унгевитером, который в 90-х годах XIX века много писал в Аскании-Нова. На холсте изображены удивительные создания, гордость Фридриха Фальц-Фейна – лошади Пржевальского.

Во время телесъемок Эдуард Александрович так увлекся рассказом о «диких монгольских конях», что пришлось большую часть куска потом вырезать и… использовать в другом телесюжете – о последних мустангах Крымского плато. Причем, я попросил Семенова предварить нашу будущую телевизионную новеллу небольшим вступлением. И вновь, и вновь убедился, что знаменитый автор политических детективов был человеком воистину энциклопедических знаний. Не заглядывая ни в какие справочники (которых, как я уже отмечал, в Мухалатке фактически не было), сделал «мини-доклад» по истории лошади Пржевальского.

– Русский путешественник, генерал-майор Николай Михайлович Пржевальский не только оставил блестящие географические очерки природы Уссурийского края и огромных просторов Центральной Азии, но и собрал ценнейшую коллекцию исчезающих растений и животных. Описал, в частности, дикого монгольского верблюда и дикого, бежевого цвета, приземистого скакуна, названного учеными «лошадью Пржевальского». Через двадцать лет после открытия Николая Михайловича, его друг, зоолог Козлов по просьбе колониста Фридриха Фальц-Фейна привез в Асканию-Нова пару монгольских красавцев. К концу столетия их было уже полсотни. Впервые в мире лошади Пржевальского размножались в неволе, под присмотром людей…

Экзотический табун на ферме рос от года к году. Но российские катаклизмы двадцатого века привели почти к полному исчезновению стада. Во всех зоопарках и заповедниках мира оказалось не более нескольких сотен монгольских мустангов. И обиднее всего то, что в самой Монголии лошади Пржевальского вообще исчезли.

– Мне рассказали в хозяйстве, – сообщил Эдуард Александрович, – что после войны в степи под Каховкой был пойман последний кобыла из табуна моего дяди Фридриха – Орлица III, которая на весь мир считалась международным эталоном. С нее и начинали возрождение стада.

И тут барон сообщает интересную подробность. Оказывается, недавно его пригласили в качестве почетного гостя на международный симпозиум зоологов по репродукции лошадей Пржевальского. И, к слову, пригласили, не только в качестве потомка Фридриха Фальц-Фейна, одного из первых в России акклиматизаторов чужестранных птиц и зверей, но и как своего коллегу – ведь гость из Вадуца окончил сельхозинститут, разбирается в лошадях и как профессиональный животновод, и как спортсмен, участник конных состязаний.

На симпозиуме ученые разных стран постановили: вернуть монгольским степям их дикие табуны. Выбрали место в пустыне Гоби, где, по мысли зоологов, нужно отпустить на волю лошадей Пржевальского, дабы они легче могли прижиться. Высокое собрание специалистов решило также: честь даровать монгольским просторам этих лошадей должно предоставить барону Эдуарду Фальц-Фейну.

– Об этом будет снят фильм, – добавляет рассказ своего друга Юлиан.

– Да, да! – не скрывая прямо-таки детской радости, подтверждает барон. И показывает: – Вот у меня сценарий. Английский продюсер делает кинодокумент про лошадь Пржевальского!..

О своем генеалогическом древе и родственных связях Фальц-Фейнов Эдуард Александрович может говорить часами. Например, об адмиралах Епанчиных, ветви по бабушкиной линии. О них разговор особый, и он пойдет чуть ниже.

Выясняется, например, что семья барона состояла в родстве с Федором Михайловичем Достоевским. Потому не случайно такое горячее участие семеновского друга в поисках чемодана пропавших рукописей великого писателя. Недавно Эдуард Александрович заказал новое надгробие на могилу дочери Достоевского – Любы, которая умерла в Мерано. В 1923 году она поехала в Италию лечиться от туберкулеза, и там скончалась…

И к Фонвизиным, семье автора легендарной комедии «Недоросль», немецкие колонисты Фальцы и Фейны также имеют некоторое отношение. Что, в общем-то, не удивительно: обрусевший литератор – из рода немцев фон Визен. В ближайшие месяцы Эдуарду Александровичу предстоит позаботиться об установке памятника на могиле недавно скончавшейся в маленьком французском селе девяностолетней праправнучки драматурга.

Тетя Эдуарда Александровича была замужем за известным в России юристом и пламенным оратором, впоследствии – одним из лидеров партии кадетов Владимиром Дмитриевичем Набоковым. Он стал депутатом Государственной думы, управляющим делами Временного правительства, а с ноября 1918-го – министром юстиции Крымского краевого правительства. Корабль с остатками белой гвардии, отчаливший от Графской пристани в Севастополе, увез его в эмиграцию вместе с семьей. Набоков погиб в 1922 году, заслонив собой коллегу по Кабинету министров – Павла Милюкова в момент покушения на последнего.

Владимир Дмитриевич – отец выдающегося русского писателя Владимира Владимировича Набокова, который таким образом приходился двоюродным братом барону. Естественно, что они нередко встречались – то в Берлине, то в Париже, то в Швейцарии.

Фальц-Фейны бежали из Петербурга в разгар революции семнадцатого года. Через Финляндию – в Германию, а потом на долгие годы осели во Франции. Бежали, бросив все нажитое, все свое состояние.

По настоянию матери Эдуард окончил сельскохозяйственный институт в Ницце – мама продолжала надеяться, что «большевистская смута» в России вот-вот закончится и семья снова вернется на свою ферму в Асканию-Нова.

Он был многолетним чемпионом Франции по велосипеду и по гонкам на горных лыжах. Потом увлекся фотографией и спортивной журналистикой. Став гражданином Лихтенштейна, непосредственно готовил спортсменов своей страны к зимней олимпиаде в американском Скво-Велли, а затем, будучи вице-президентом Олимпийского комитета, – и к Московской олимпиаде.

Титул барона Великий князь Лихтенштейна присвоил Эдуарду Александровичу за то, что тот придумал «новую формулу туристического обслуживания», резко увеличив поток экскурсантов в альпийское княжество и тем самым укрепив экономическое положение карликового государства. Словом, заслужил титул не по родовому принципу, а своим трудом, своей головой, своей неуемной энергией.

Разбогател, стал одним из влиятельных людей страны. Его вилла «Аскания-Нова» на высоком хребте, недалеко от княжеского замка (кстати, участок подарен Великим князем за верное служение стране) – настоящий музей мирового, и конечно, в первую очередь – русского искусства. В коллекции «товарища барона» – Репин, Коровин, Васнецов, Прянишников, Кустодиев, Фальк, уникальные гобелены, оружие, мебель, посуда.

На приобретение художественных ценностей Эдуард Александрович тратит огромные деньги. И многое из вызволенного на аукционах Англии, Франции, Америки возвращает России.

– Об Айвазовском мы уже говорили, – глядя в камеру, Юлиан начинает загибать пальцы. – В Крым он вернул две реликвии. Первая – это портрет Григория Потемкина, украденный в 1917 году из Воронцовского дворца в Алупке. Теперь князь занял место в большой гостиной, рядом со своей дамой сердца – императрицей Екатериной Великой.

– Директор музея обещал: будет объявлена табличка, что это мой дар – барона из Лихтенштейна!

Господи, господи, гость уже хлебнул российского хамства, и теперь об элементарном знаке вежливости и благодарности говорит в таком восторженном тоне…

– В Нью-Йорке, – продолжает Семенов, – Эдуарду удалось перекупить роскошный ковер, подаренный персидским шахом Николаю II по случаю трехсотлетия дома Романовых. Эта реликвия исчезла в дни Гражданской войны. Отныне она вновь воцарилась в Ливадийском дворце, который был собственностью императорской семьи.

Возвращены полотна Коровина, карандашный эскиз «Бурлаков» Репина, работы Бенуа, Шервашидзе, бесценные книги из библиотеки Дягилева, раритеты из коллекции знаменитого танцовщика Сержа Лифаря. Эдуарду удалось сделать так, что не были проданы с молотка письма Пушкина, его локоны, его дуэльные пистолеты – они возвратились в Россию.

Юлиан, задохнувшись, делает паузу, словно для того, чтоб всю эту ошеломляющую информацию телезрители успели переварить. Потом завершает свой монолог:

– Многие вещи наш «товарищ барон» передал в Третьяковку.

– И Петру Петровичу тоже! – добавляет гость.

Семенов поясняет:

– Это академик Пиотровский, директор Эрмитажа.

Перечисляя дары лихтенштейновца России, Юлиан выглядел счастливым ребенком, и казалось, что все это он сам сотворил, а не его «альпийский друг».

Впрочем, ко многим деяниям барона и в самом деле имел непосредственное отношение Семенов. Фальц-Фейн всякий раз загорался от неиссякаемого энтузиазма Юлиана, а тот в свою очередь переполнялся юношеской увлеченностью барона.

Они, Семенов и Фальц-Фейн, основали комитет «За честное отношение к предметам русского искусства, оказавшимся на Западе». В комитет кроме Юлиана и Эдуарда Александровича вошли: великий художник Марк Шагал, знаменитый французский автор детективов Жорж Сименон, крупнейший английский писатель и общественный деятель Джеймс Олдридж.

Именно благодаря усилиям Юлиана Семенова и барона Фальц-Фейна в Россию был возвращен прах Федора Ивановича Шаляпина. Когда в свое время по телевидению я смотрел торжественный акт перезахоронения останков великого русского певца на Новодевичьем кладбище, ведать не ведал, что случилось сие не столько благодаря заботам государства, сколько по инициативе вот этих двух людей, сидящих сейчас передо мной.

Как ни странно, советское правительство еще пришлось убеждать, что возвращение на родину праха гениального артиста – дело благородное и необходимое!

Эдуард Александрович рассказывает:

– Я писал ваш Кабинет министров, что, хотя Шаляпин покоится в чужой земле, сердце его принадлежит России. И что готов поспособствовать, чтоб вернуть прах на родину.

Начались длинные и не простые переговоры с потомками легендарного баса, живущими за границей. Как известно, у Федора Ивановича было немало детей. От первого брака с итальянской балериной Иолой Торнаги – Игорь (умерший в четырехлетнем возрасте), Ирина, Лида, Борис, близнецы Татьяна и Федор. Потом в жизни Шаляпина появляется его вторая пассия – обворожительная, недавно овдовевшая Мария Валентиновна Элухен. Певец усыновил ее детей Эдуарда и Стеллу, а вскоре родились Марина, затем еще две девочки – Марфа и Дассия.

Судьбы их сложатся по разному, но все они так или иначе будут причастны к искусству. Марина Федоровна снималась в кино, не раз становилась победительницей конкурсов красоты во Франции. Ирина Федоровна подалась в театральные актрисы. С театром будут связаны интересы Лидии и Татьяны. Борис станет известным в США художником. А Федор Федорович Шаляпин посвятит всю жизнь кинематографу.

Мария Федоровна осуществила свою мечту и побывала в России, приехала и в Форос, чтоб увидеть места, где прошло детство. Там, кстати, Юлиан Семенов и вел с ней затяжные «душеспасительные» беседы о переносе праха Федора Ивановича на родину. Она возражала, говорила, что нельзя отрывать отца от мамы, они должны лежать вместе. Но о том, чтоб вместе с останками великого певца перенести из Парижа в Москву, на Новодевичье кладбище, и прах Марии Валентиновны, советские чиновники даже слышать не хотели.

Машу все-таки удалось уговорить, если уж не давать прямого согласия, то хотя бы не противиться акции. Единственная из здравствующих наследников Федора Ивановича, кто категорически не разрешил перезахоронение, – это Дассия, самая младшая из сестер.

Как бы там ни было, в итоге родился документ, который висит теперь на стене семеновского кабинета в Мухалатке.

Юлиан подходит к этому драгоценному листу, заключенному в рамку под стеклом, читает:

Я, Федор Федорович Шаляпин, ставший после смерти моего старшего брата, художника Бориса Федоровича Шаляпина, главой семьи, даю свое согласие на перевоз урны с прахом отца из Парижа на родину. Моя сестра Татьяна Федоровна Черкова, урожденная Шаляпина, также согласна на это.

Федор Федорович Шаляпин.

Документ составлен в Вадуце, столице княжества Лихтенштейн, двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года в резиденции барона Эдуарда Фальц-Фейна, моего друга. Свидетели – барон Эдуард фон Фальц-Фейн и писатель Юлиан Семенов засвидетельствовали данный документ.

Подписи:

Эдуард фон Фальц-Фейн,

Юлиан Семенов.

24. 12. 1982 г.

Часть 12. Привет из Лихтенштейна

Из личного архива Бориса Эскина

Позвонил Семенов.

– Борис, я только что прилетел из Лихтенштейна. Мы с Эдуардом были в Лондоне, на аукционе «Сотби», кое-что удалось вызволить… А главное: он помог мне встретиться со Шпеером. Тот что-то знает про Янтарную комнату… Но это особый разговор. А пока – приезжайте, «товарищ барон» передал вам пакет.

В пакете оказались фотографии, сделанные Эдуардом Александровичем в Питере, на Никольском кладбище. Но в конверт был вложен еще один презент – открытка, изданная в Лихтенштейне «товарищем бароном». Открытка с портретом Александра Васильевича Суворова. На обороте – собственноручная надпись дарителя:

«Борису Эскину на память от барона Эдуарда фон Фальц-Фейна».

Между прочим, человек, расставшийся с Россией семьдесят лет назад, написал эти несколько слов без единой ошибки!

В передаче с бароном, которую мы снимали во время его короткого пребывания в Крыму, зашел разговор о генералиссимусе Суворове. Эдуард Александрович сам его начал. А почему – чуть ниже. И был приятно удивлен, услышав от меня и от Юлиана, что «его» Суворов имеет прямое отношение к нашим таврическим местам.

– Мы считаем Александра Васильевича основателем Севастополя. В городе есть площадь Суворова, бронзовый памятник. Вся эта история связана с ханом Шагин-Гиреем, с князем Григорием Потемкиным… Времена присоединения Крыма к империи Екатерины Великой. Командовал тогда Южной армией Суворов. И, кстати, проявил чудеса совсем не военного, а дипломатического искусства: покорил Крым практически без единого выстрела!

– В Севастопольском театре, – не преминул вставить Семенов, – идет пьеса Бориса на эту тему – «Придет корабль российский…» Очень интересная работа.

Юлиан никогда не упускал возможности похвалить собратьев по искусству – такое редкостное в творческой среде качество!

Я продолжал:

– В 1777 году Суворов не был еще ни фельдмаршалом, ни тем более генералиссимусом – всего лишь генерал-поручиком…

– А у меня в Лихтенштейн Александр Васильевич ночевал в 1799-м! Он уже всю Европу к этот час покорил…

Так забавно и трогательно прозвучало «у меня ночевал», что Юлиан невольно расхохотался:

– Ты объясни телезрителям, что там «у тебя» произошло с Суворовым двести лет назад!

А произошло вот что.

В 1796 году умирает Екатерина Великая. Ее строптивый сыночек Павел I отстраняет фельдмаршала, героя русско-турецкой войны, любимца матери и всей России, от командования войсками. Суворов отправлен в родовое имение Кончанское в дремучих новгородских лесах.

А в Европе во всю идет война. Новая антифранцузская коалиция Англии, Австрии, России, Турции и Неаполитанского королевства терпит поражение за поражением от Бонапарта. Сам Папа Римский взывает к Павлу о помощи. Он умоляет поставить во главе союзнических войск Суворова. Император «великодушно» соглашается «спасти Европу».

Легендарный Швейцарский поход. Штурм Сен-Готардского перевала (К слову, недавно нам с женой довелось проезжать под этим перевалом по одному из самых длинных в мире, 17-километровому тоннелю – это несказанное чудо света!) Бой возле села Узерна, Чертов мост, переход по заснеженной охотничьей тропе через хребет Росшток, феерический спуск в Муттенскую долину, ошеломляющий бросок к селению Швиц, победоносное сражение двадцатитысячной суворовской армии с многократно превосходящими силами противника. За пятнадцать суток русские солдаты с боями одолели расстояние в двести километров. «Перелетели, – как писал Виссарион Белинский, – через реки, горы, долины и бездонные ущелья». По образному выражению одного западного военного мемуариста «русский штык прорвался сквозь Альпы».

И прежде, чем вернуться на родину…

– Вот-вот! – радостно восклицает Фальц-Фейн. – Путь в Россию проходил через земля нынешнего княжества Лихтенштейн. Я поднял все архивы и раскопал (словечко «раскопал» доставляет нескрываемое удовольствие «товарищу барону»!) … раскопал, что Александр Васильевич на два дня останавливался в Балтерсе – на севере от нашей столицыВадуца. И я нашел дом… как это сказать…

– Постоялый двор, – подсказывает Семенов.

– Точно! Двор, где фельдмаршал…

– Ему тогда уже присвоили звание генералиссимуса… – вновь уточняет Юлиан.

– Генералиссимус Суворов почивал целых две сутки!.. Теперь я поставлю там мраморный доска. Уже готов текст, Юлий помог без ошибки написать. Вот посмотрите.

Барон показывает эскиз мемориальной плиты: «11 и 12 октября 1799 г. в этом доме останавливался генералиссимус А. В. Суворов после перехода со своей армией через Альпы».

Эдуард Александрович, опытный организатор туристических потоков (за что, как я уже отмечал, и был удостоен баронского титула), решил издать в лихтенштейновском почтовом ведомстве марку, посвященную Суворову. Он долго искал портрет полководца времен Швейцарского похода. И где-то в архивах обнаружил («раскопал»!), что сразу после Сен-Готарда прославленного военачальника рисовал некий австрийский художник. Наводил справки повсюду, и вдруг в Ленинграде, в Русском музее обнаруживает холст, на котором написано: «Генералиссимус Суворов, 1797 год. Художник Кресцингер»! Именно репродукция этого портрета и отпечатана на первых в Европе марках с изображением легендарного российского полководца.

А вот открытка, которую Эдуард Александрович прислал мне в подарок, выпущена бароном в честь юбилея выхода в почтовое обращение уникальной памятной марки.

В последний приезд в Россию Фальц-Фейн подарил выпускникам Ленинградского суворовского училища 500 таких открыток. И не только потому, что «суворовцы», а еще и оттого, что считает их наследниками курсантов Пажеского корпуса, в бывшем здании которого находится прославленное военное училище.

– Мой дед, генерал Епанчин, мамин отец, был последний директор Пажеского корпуса для дворянских детей.

Знаменитый российский род Епанчиных! Дюжина фотографий, присланных мне из Лихтенштейна, связана с этой фамилией. Предки «товарища барона» – российские генералы и адмиралы Епанчины покоятся на Никольском кладбище Санкт-Петербурга.

Фальц-Фейн несколько лет сражался с ленинградскими бюрократами, пока наконец не получил – не без помощи Семенова – разрешение на приведение в порядок захоронений Епанчиных и их новое освящение высоким православным чином. Собственно, снимки с этого торжественного события и прислал мне на память барон.

Самое забавное: оказывается, что ни на есть российский люд Епанчиных тоже в далеком прошлом явился… из Пруссии, но ассимилировался так, что немецкой крови почти не осталось ни в ком. Они обосновались в России еще в боярские времена и получили совершенно тутошние прозвища: Кобыла, Кошка, Епанча. Словом, стали настоящими боярами, было даже, что всерьез претендовали на московский престол. При Петре Великом в роду появились первые мореплаватели. Алексей Павлович Епанчин возглавлял Петербургский Морской кадетский корпус, из стен которого вышли прославленные флотоводцы Лазарев, Сенявин, Нахимов, Корнилов.

Еще два брата – Николай Петрович и Иван Петрович – участники Наваринской битвы 1827 года. Тогда противостояли друг другу: русская, английская и французская эскадры – с одной стороны, с другой – объединенный турецко-египетский флот, который на протяжении многих лет душил национально-освободительные движения на Балканах и в Греции. Флаг-капитаном русской эскадры был будущий выдающийся флотоводец Михаил Петрович Лазарев на линейном корабле «Азов».

В том бою, ворвавшись в Наваринскую бухту, россияне уничтожили практически весь флот противника. Бок о бок с лазаревским «Азовом» сражались фрегаты «Елена» и «Проворный», которыми командовали братья Епанчины.

– А вот другой мой предок, – вспоминает Фальц-Фейн, – дед по матери был сухопутный генерал. Он вместе со Скобелевым освобождал болгар, в 1877 год штурмовал Плевну. Там есть уголок в музее, посвященный деду – генералу Епанчину. Он бился, как герой, в I мировую войну четырнадцатого года. Восточно-прусская операция, когда русская армия разбила кайзера в Лифляндии, потом дала бой на линии Гумбинен-Гольдап… А на западном фронте немецкие войска дошли близко Париж, и если бы не русские и мой дедушка среди них – немец взял бы Париж. Маршал Франции Жоффр благодарил тогда, что они спасли честь Франция и наградил деда орденом Почетного легиона.

– А потом, – завершил свой рассказ барон, – генерал Епанчин стал шефом Пажеского корпуса в Петербурге.

Того самого, что ныне – Суворовское училище…

– Чтобы я делал, если б не Эдуард! – восклицает Семенов. – Вы уже знаете, с кем барон помог мне поговорить в Швейцарии? С самим Шпеером! И теперь у меня множество наводок…

Речь шла о Янтарной комнате.

Привожу практически полностью распечатку беседы с Юлианом Семеновичем на ТВ в начале 1987 года.

«В процессе поиска Янтарной комнаты я встретился с бывшим министром экономики Третьего рейха, другом Гитлера – Альбертом Шпеером, который в Нюрнберге был назван в числе главных нацистских преступников и осужден на 20 лет тюремного заключения. Отбыл весь срок – день в день в тюрьме Шпандау. Выйдя из заключения, Шпеер написал книгу воспоминаний, в которой пытался критически проанализировать свою жизнь. От многого не просто отказался, а предал проклятию. Не знаю, в какой мере это было искренне. Но, судя по тому, как он мне показывал огромный поднос, на котором была тысяча телеграмм и писем… Я посмотрел, а он говорит:

– Вот это старое братство (то есть нацисты) угрожает мне казнью, смертью, говорят, что я – предатель…

Мы с ним долго беседовали о Янтарной комнате. Он подсказывал фамилии, предупреждал, что с такими-то людьми встречаться нельзя – у них зоологический антисоветизм, антикоммунизм, нужно договориться с кем-то из немецких военных-консерваторов, которые были против Гитлера – они, конечно, не коммунисты, не социал-демократы, но понимают свою вину перед Советским Союзом.

– Да, это коллективная вина перед Россией, – сказал Шпеер, – перед русской культурой, перед украинской, перед белорусской культурой, литовской, латышской, эстонской. Поговорите с ними.

– Господин рейхсминистр…

Он перебил:

– Нет, нет, я был рейхсминистром до 45-го года. Теперь я просто архитектор Альберт Шпеер…»

Это весьма примечательный рассказ. Семенов, много лет отдавший поиску Янтарной комнаты, по крохам и где только мог, собирал данные, которые каким-то образом могли пролить свет на тайну, увы, не раскрытую по сей день.

Янтарная комната, или Янтарный кабинет – одно из немногих дел, которыми Юлиан Семенович занимался постоянно, несколько десятилетий подряд, по существу до конца своих дней. И в этой многотрудной и даже опасной работе ему помогал барон Фальц-Фейн – помогал не только советами и связями по всей Европе, но и материально.

– Эдуард Александрович, – говорил Юлиан, – финансировал и продолжает финансировать поиски Янтарной комнаты. Без его материальной поддержки эта работа была бы невозможна…

Краткая история появления в России Янтарной комнаты и ее исчезновения такова.

В книге писателя-краеведа Михаила Пыляева «Забытое прошлое окрестностей Петербурга», вышедшей в 1889 году, сообщается:

«Янтарная камора прислана января 13-го 1717 года в дар государю Петру I прусским королем. Французский мастер, делавший ее, жил в Данциге, фамилия его Гофрин Тусо. Янтарная комната первоначально была в Малом Зимнем Дворце, где жил и скончался Петр Великий. Перенесена в Царское Село архитектором графом Растрелли».

Это факты, остальное – легенды. Действительно, чудо из балтийского янтаря изготовлено в Пруссии. Подарено Фридрихом Вильгельмом I. В 1746 году дополнено и смонтировано в Зимнем Дворце, в 1755 году янтарное оформление перенесли в Екатерининский дворец в Царском Селе, ныне город Пушкин.

Эту комнату «называли восьмым чудом света». Янтарь – волшебное порождение природы. Геологи говорят, что это – ископаемая смола хвойных деревьев палеогенового периода, то есть ей, как минимум, шестьдесят миллионов лет! На Балтике, под Калининградом (бывший Кенигсберг), в поселке Янтарный находится крупнейшее в мире месторождение медового камня. Нередко море выбрасывает на берег куски янтаря, которые становятся счастливой добычей пляжников.

Греки верили, что янтарь – окаменевшие лучи солнца. Царскосельский кабинет был полностью покрыт панелями из пластин этого легкого поделочного материала, пылающего, излучающего свет, имеющего фантастическое разнообразие оттенков – от светло-желтого до темно-коричневого, даже черного. Из янтаря были вырезаны украшения стен, и потолка, сложены мозаичные картины. Каждый, кто попадал в Комнату солнца, навсегда оставался под впечатлением чуда, сотворенного природой и человеком.

Специалисты оценивали «восьмое чудо» в 150-160 миллионов долларов. Впрочем, такие раритеты бесценны.

Долгое время считалось, и об этом гласила легенда, что за Янтарный кабинет прусский король Фридрих получил восемьдесят «больших рекрутов» – отборных русских гвардейцев высоченного роста. Красивая, но всего лишь легенда.

Гитлеровцы в 1941 году вывезли Комнату из Царского Села. Точно установлено, что минимум до сентября 1944 года Солнечный кабинет находился в Кенигсбергском замке. По некоторым данным, его видели там и в январе 1945 года. А когда советские войска подошли к городу, по распоряжению гауляйтера Коха награбленные ценности, включая, видимо, и размонтированную Янтарную комнату, были вывезены куда-то на грузовиках со швейцарскими номерами. А дальше – сплошные загадки и предположения. Иногда фантастические, иногда – достаточно реальные.

Мало кто сомневается, что «восьмое чудо света», как и другие украденные произведения искусства, предназначались для задуманного Гитлером музея в Линце, на австрийской родине фюрера. Куда девались награбленные ценности – в каких затопленных штольнях или подземных бункерах находятся, возможно, до сих пор – все это стало предметом многолетнего поиска Юлиана Семенова. Большинство его поездок на встречи со свидетелями, желавшими остаться неизвестными, по местам предполагаемого сокрытия ящиков с фрагментами Янтарной комнаты оплачивал барон Фальц-Фейн.

Бывая в Германии, Семенов постоянно общался с одной из ключевых фигур в деле поиска «восьмого чуда света» – немецким искусствоведом Георгом Штайном. Георг собрал огромный архив документов, в его картотеке были зафиксированы сотни и сотни адресов, рассказы очевидцев, всевозможные карты, секретные документы гитлеровцев. Похоже, что именно Штайн ближе всех подошел к разгадке таинственного и зловещего исчезновения янтарного раритета.

Юлиан нередко звонил Георгу, в том числе и из Мухалатки. Я был свидетелем одного из таких разговоров. И вдруг однажды пришло скорбное сообщение: немецкого друга не стало. Штайн постоянно получал письменные угрозы и звонки с требованием прекратить поисковые работы. Как выяснилось позже, в один из дней Георг отправил какому-то своему соратнику сообщение о том, что напал, по его мнению, на точный след Комнаты. Вскоре труп искусствоведа со следами пыток был найден недалеко от его дома, в развалинах старинного замка.

Путь к Янтарной комнате обильно окроплен кровью.

Бесследно исчез Альфред Роде, кенигсбергский хранитель Кабинета, после того, как им заинтересовалась советская контрразведка СМЕРШ. С огромным трудом удалось обнаружить запись о захоронении супругов Роде, якобы, скончавшихся от кровавой дизентерии. Но когда вскрыли зарегистрированную в документах могилу, она оказалась пустой.

В Калининграде поиском Янтарной комнаты занимался майор Иван Курицын. Ему срезало голову тросом, когда офицер спешил на мотоцикле на свидание со свидетелем отправки награбленных ценностей в Веймар. А сам свидетель, с которым должен был встретиться майор, вскоре был задушен у себя на квартире.

Интересовалась Янтарной комнатой и восточногерманская секретная служба «Штази». После воссоединения Германии стали открываться архивы спецслужб ГДР, хотя большинство документов было превращено в измельченные груды бумаги. Но неожиданно обнаружили 30 целехоньких папок, посвященных Янтарной комнате. Это 11 тысяч страниц операции под кодовым названием «Пушкин» (видимо, по нынешнему имени Царского Села).

Несколько лет назад в одной из публикаций, посвященных рассекреченным архивам «Штази», я прочитал такую фразу: «Зафиксировано, что полковник Энке был знаком с советским писателем Семеновым, который намеревался по поручению одной рабочей группы в Советском Союзе написать книгу о краже Янтарной комнаты».

Я никогда не слышал от Юлиана Семеновича о «полковнике Энке». Зато не раз всплывала в разговорах книга доктора Колера, не переведенная на русский язык, «Репортаж о Янтарной комнате». Семенов встречался в ГДР с Колером до его неожиданной смерти в 1987 году. И вот только из публикации об архивах «Штази» вдруг выясняю, что «доктор Колер» и «полковник Пауль Энке» – одно и тоже лицо.

Разведка ГДР особое внимание уделяла нацистским архивам, доступ к которым был закрыт посторонним. Нашли и допросили Готфрида Раймера, служившего с 1943 года «референтом по особым поручениям музея в Линце». Допрашивался также бывший адъютант Мартина Бормана. Всего в архивных томах «Штази» зафиксированы показания 200 лиц, имевших отношение к Янтарной комнате. Определены 25 наиболее вероятных пунктов, где могли быть спрятаны фрагменты Кабинета.

По поводу одного из таких предполагаемых мест стало известно Семенову, и он немедленно вылетел в Германию. Речь шла о полигоне советских войск в ГДР, который назывался «Ольга». Некое лицо через польского посредника обратилось к властям ГДР с предложением показать, где в штольнях под этим полигоном спрятана Янтарная комната.

Дело в том, что именно здесь Гитлер построил так называемую «подземную столицу рейха» – тайный город «Берлин-2». Там приготовили все для нормального функционирования военного штаба, партийного и государственного аппарата, построили порядка 40 тысяч квартир для семей военных, чиновников и прочих фашистских функционеров. Сооружали гигантский подземный полис советские военнопленные, которые затем были полностью уничтожены. Переезд сюда фюрера и всей фашистской камарильи планировался на весну 1945 года, но так и не состоялся.

На полигон «Ольга», Семенов укатил не один. В поездку его пригласил «старинный знакомый», заместитель начальника Главного разведывательного управления КГБ, генерал-полковник Юрий Александрович Гусев.

– И там, к сожалению, ничего не обнаружилось. Действительно огромные и удивительно сухие подземелья были пусты. Но…

И тут Семенов рассказал загадочную историю, услышанную им от генерал-полковника. Гусев сообщил писателю, что в архивах ГРУ существовали (или существуют) две кинопленки. Одна – копия американской военной хроники. 19 апреля 1945 года войска союзников захватили «Берлин-2», «запасную столицу рейха». Генерал Эйзенхауэр, будущий президент США, посещает лагерь военнопленных и… хранилище награбленных нацистами произведений искусства: несметное количество скульптур, картин, утвари из драгоценных металлов, хрусталя и фарфора… Пленка № 2, снятая уже советскими кинодокументалистами: тот же подземный бункер, но абсолютно пустой!

Вполне возможно, что и версия об «утечке» богатств подземелья «Ольга», в том числе и Янтарной комнаты, в Соединенные Штаты, как выражался Семенов, вполне «имеет место быть».

Трудно сказать, вел ли Гусев поиск только по служебной обязанности или на самом деле был человеком неравнодушным, любителем искусства. Но то, что занимался похищенными раритетами всерьез и что основательно помогал писателю, это точно.

Вскоре после посещения полигона в ГДР зам начальника Главного разведуправления Юрий Гусев погибнет в автомобильной катастрофе при весьма странных обстоятельствах. Его служебный автомобиль мчался по Московской кольцевой дороге, водитель неожиданно потерял сознание, машина выскочила на встречную полосу и лоб в лоб столкнулась с «Жигулями»…

Семенов, многие годы занимаясь поиском Янтарной комнаты, многие годы ходил – и он это прекрасно понимал – по лезвию ножа. Но, как и сотни других пытливых и отчаянных людей, Юлиан не мог смириться с тем, что оригинал уникального произведения искусства утрачен навсегда. А риск только возбуждал его охотничий азарт.

К концу семидесятых большинству исследователей, ученых-искусствоведов стало абсолютно ясно, что полностью Янтарная комната вообще никогда не будет найдена. А ее разрозненные части, если даже в конце концов обнаружатся, то в таком состоянии, при котором ни о какой реставрации речи быть не может. Фрагмент оригинала – небольшая, потускневшая картинка-вставка, которая непонятным образом всплыла в одном из европейских музеев, – лишнее тому доказательство.

С 1979 года в Санкт-Петербурге начались работы по восстановлению Янтарной комнаты. Замечательные мастера заново, из нового янтаря, фрагмент за фрагментом воскрешали «восьмое чудо света». Его открытие состоялось в канун празднования 300-летия великого города на Неве, когда Юлиана Семенова уже не было в живых. Уверен, он безмерно радовался бы этому знаменательному событию. Но трижды уверен в том, что поиск оригинала все равно бы не прекратил.

Не только Храм Спасителя в Москве, но и Александрийский маяк, и даже Вавилонскую башню можно построить заново. Но они не будут исторической святыней – скорее, станут данью непомерному тщеславию сегодняшнего высокотехнологичного человечества. Юлиан Семенов искал реликвию, чудо искусства и свидетеля истории. Он искал легенду, а не ее копию.

Часть 13. Еще раз о писателе Семенове

«Я шел мимо одесского базара. Я любовался тем, как чумазые малыши, растирая по своим рафаэлевским мордашкам сок, уплетали желто-синие персики. Я смотрел, как рыжие кузнецы, матерясь и вытирая веснушчатые руки о кожаные фартуки, подковывали колхозных лошадей…»

Это не Исаак Бабель и не Константин Паустовский, признанные стилисты российской словесности, блистательные мастера метафорической прозы: один – прозы, писанной сочными масляными красками, другой – лирической, прозрачной акварелью. Это – Юлиан Семенов. Начало рассказа «Мой гид» – про мальчонку-одессита, который ведет писателя по своему родному, шумному и цветастому южному городу у моря.

« – Ну, как вам город?

– Прекрасный город.

– Вы рано сказали, что это прекрасный город, дядя. Если вы не посмотрите кино Гриши Поженяна «Жажда», вы ничего не поймете за Одессу, дядя…»

Когда я дошел до этих строк давнего, написанного еще в молодые годы рассказа Семенова, невольно улыбнулся. Ну, не мог не вставить Юлиан в новеллу имя дорогого его сердцу (и моему тоже!) человека, ставшего символом Одессы – как Утесов, Ильф и Петров, как мраморный Дюк или Потемкинская лестница! Это шло от неистребимо искреннего «дружества» Юлиана Семенова, от его человеческой и писательской щедрости.

Он любил повторять толстовский завет: «Не можешь – не пиши». Но тут же лукаво добавлял: «Но если не можешь не писать – пиши обязательно». И это, конечно же, в первую очередь касалось его самого. Не писать он не мог. Писать для него значило дышать, жить.

Исследователи творчества Семенова, особенно зарубежные, много внимания уделяют стилистическим особенностям семеновской прозы, в частности, отмечают умение блистательно строить диалоги. Непременно подчеркивая – «хемингуэевское умение!» Не случайно, именно в кино и на театре исполнителям так интересно вести словесные дуэли в спектаклях или экранизациях произведений писателя. Примеров тут можно приводить сотни. Вот один из «шпажных» обменов репликами между Штирлицем и генералом, встреченным в вагонном купе:

«– У вас нет коньяка.

– У меня есть коньяк.

– Значит, у вас нет салями.

– У меня есть салями.

– Значит, мы с вами едим из одной кормушки…»

За год до нашего знакомства, в 1983 году у Юлиана Семеновича в издательстве «Современник» вышло пятитомное собрание сочинений, что в те годы было невиданной редкостью для писателя, только-только скакнувшего за пятый десяток. Удивлялись: «Когда успел!» Восхищались: «Вот это плодовитость!» Злопыхали: «Мешок макулатуры!»

И мало кто из широкой публики знал, что в собрание не вошла, как минимум, половина из написанного и даже опубликованного к тому времени. В 1-й и 2-й тома Юлиан включил четыре книги роман «Альтернатива», а также «Третью карту», в третий – «Семнадцать мгновений» и «Майор «Вихрь», в четвертый – «ТАСС…», «Бомбу для председателя» и рассказы о Хемингуэе, а в последний, пятый том – «милицейские повести»: «Петровка, 38», «Огарева, 6», «Противостояние».

Автор предисловия к 5-томнику Юрий Идашкин считает, что общесоюзная слава Семенова началась с публикации в 1963 году «Петровки, 38». С этим нельзя не согласиться. Помню, как взахлеб читала вся страна умный (наконец-то!), увлекательнейший детектив про угрозыск, который создавал впечатление абсолютно документальной вещи. Герой повести – сыщик Владислав Николаевич Костенко перекочевал потом в «Огарева, 6» (1972 год) и в «Противостояние» (1979-й). Вся милицейская трилогия была тут же экранизирована. Сценарии, разумеется, сделал сам Юлиан.

К слову, дебют Семенова в кино состоялся еще в 1957 году, когда им был написан сценарий мультфильма «Маленький Щего» – по африканской народной сказке.

В год создания первого бестселлера из жизни работников уголовного розыска Семенову было 32 года. Но, конечно, заниматься сочинительством он начал куда раньше – чуть ли не с четвертого класса. Понятное дело, вначале были стихи. Юлиан помнил некоторые из этих наивных опусов, и даже прочитал мне однажды какие-то строки про «победу над гидрой фашизма» – похоже, политиком и публицистом он ощутил себя еще в начальной школе.

Его художественное творчество начиналось, как я уже отмечал, отнюдь не с приключенческих романов. Ранние новеллы были скорее лирическими, носили психологический характер («Дождь в водосточных трубах», «В горах мое сердце», «Прощание с любимой женщиной»). Первую повесть «Дипломатический агент» Семенов написал в 1959 году в Кабуле, где работал переводчиком с пушту и дари. Приключения дипломата-востоковеда и тайного агента Виткевича, несмотря на малознакомое имя автора, обратили на себя внимание читающей публики.

Он рано по тем временам – в двадцать девять лет – стал членом Союза писателей СССР. В 1962 – 67 входил в состав редколлегии журнала «Москва», затем работал собкором центральных газет и журналов в странах Европы, Азии и Америки. Реальные события, происходившие с Юлианом Семеновым, превращались в повести, рассказы, эссе: «49 часов 25 минут» (1960), «Уходят, чтобы вернуться» (1961), «При исполнении служебных обязанностей» (1962), «Вьетнам, Лаос» (1969), «Он убил меня под Луанг-Прабангом» (1970), «Маршрут СП-15 – Борнео» (1971), «На «козле» за волком» (1974), «Каприччиозо по-сицилийски» (1978). И, конечно, большой серией очерков обернулись его настойчивые поиски Янтарной комнаты.

Пятитомное собрание сочинений 83-го года правильнее было бы назвать «Избранным». Там не оказалось места для уже получивших признание романа-хроники о Дзержинском – «Горение» (в четырех книгах), «Лицом к лицу», «Пресс-центра», повести «Схватка», целого ряда неплохих рассказов.

А впереди еще были: «Испанский вариант», «Пароль не нужен», «Аукцион», «Приказано выжить», «Версия», «Пресс-центр», «Межконтинентальный узел», «Отчаяние», три книги «Экспансии»…

Последняя большая вещь Семенова, над которой он работал практически до тех пор, пока в состоянии был писать, – «Процесс-38». Автор возвращается к временам разгула сталинских репрессий. Для Юлиана Семеновича, сына «врага народа», понятное дело, это пожизненно больная тема.

Книга «Процесс-38» построена в форме стенографического отчета о некоем символическом судебном процессе над «врагами народа», в действительности никогда не проходившем – по крайней мере, в описываемом варианте. Обвиняемые: Троцкий, Тухачевский, Бухарин, Томский, Рыков, Радек и многие другие «старые большевики». Обвинители – Сталин, Ежов, Вышинский и прочие опричники «кремлевского горца». Свидетелями выступают: с одной стороны – умершие до 1938 года Ленин, Дзержинский, Свердлов, рядовые коммунисты, граждане СССР и иных государств, погибшие от рук сталинских палачей; а с другой – буржуазные и фашистские лидеры стран капитала, в «шпионской работе» на которых и обвиняются оппозиционеры.

В общем, такое вот мистическое действо, где автор смешал художественный вымысел с реальными стенограммами суда и протоколами допросов. Благодаря характерной для Семенова стилизации «под документ», все описываемое воспринимается как «имевшее место быть» вселенское судилище.

«Обвиняемые» рассказывают о своей ключевой роли в Октябрьской революции и защите Страны Советов, убедительно демонстрируют, сколь ничтожно было в те годы значение Сталина. Из их показаний зримо явствует, что в вынужденный самооговор многие из них, защищаясь, умышленно вкладывали убийственные противоречия, доходящие до гомерического абсурда. Например: «Я содействовал сыну Горького заболеть воспалением легких», или «Обрызгал ртутью стены кабинета Ежова», «Планировал арестовать 17-й съезд партии» (что фактически проделал Сталин!), «Давал Горькому два укола стрихнина ежедневно» (хотя, даже ежу понятно, что для убийства и одной дозы этого страшного яда достаточно!) и так далее. В показаниях «обвиняемых» – постоянная нестыковка дат, вымышленные места встреч с «агентами иностранных разведок», прочие очевидные нелепости… Для них то был единственный способ просигналить будущим поколениям, что процессы конца 30-х годов – чудовищная фальсификация.

О страданиях, пережитых в сталинских застенках, рассказывают выжившие и погибшие: маршалы Рокоссовский и Блюхер, академики Королев и Туполев, лидер Венгерской компартии Бела Кун, режиссер Мейерхольд, поэт Мандельштам…

Совсем другое отношение к делу у «свидетелей»-нацистов – Гитлера, Риббентропа, Хаусхофера, Гесса. Относясь к русской нации с брезгливостью, как к «недочеловекам», все они однако восхищаются «великим русским государственным деятелем» Сталиным, проклинают «еврейского большевистского масона» Троцкого. Семенов протягивает однозначную нить от преступников германского рейха к юдофобам лютовавшего в годы перестройки общества «Память» и фанатикам, подобным ленинградской коммунистке Нине Андреевой.

«Процесс-38» – один из самых политизированных, откровенно публицистических романов Юлиана Семенова.

Да, его первые небольшие рассказы и повести обещали рождение серьезного писателя-психолога, лирика, продолжателя классических традиций русской реалистической прозы. Но уже вскоре он увлекся политическими хрониками и, как ни странно, немедленно нажил множество врагов – особенно в писательском стане.

Завидовали, ревновали, сплетничали. Раздражала коллег необычайная семеновская «писучесть». Он шутливо говаривал, обращаясь на манер чеховского Гаева: «Многоуважаемое кресло! Мы написали с тобой тридцать романов. Но это только треть бальзаковской нормы. Так что не скрипи, многоуважаемое кресло, – надобно еще поработать!» В семидесятые-восьмидесятые годы соревноваться с Семеновым в плодовитости мог только Валентин Пикуль – писатель неоднозначной репутации, классический образчик добротной, но все-таки масскультуры. И – это, разумеется, к слову – ба-а-альшой антисемит!

Исследователь творчества Семенова, киевлянка Наталья Влащенко пишет:

«Умница, трудоголик, бабник, любитель виски и весельчак Юлиан Семенов был этаким графом Калиостро советской эпохи, который использовал весь свой человеческий и писательский талант для того, чтобы прожить, как его идеал Эрнест Хемингуэй».

В этой характеристике все абсолютно верно подмечено, за исключением одной «позиции» – «бабник». Семенов никогда не был бабником. Бабник – это тот, кто бегает за бабами. А тут как раз с точностью до наоборот: они бегали за ним! А он… словом, бедная Катя. Супруги не случайно так рано разбежались, хотя не было ни развода, ни каких-либо скандалов – просто не жили вместе. А дочери Оля и Даша стоически делили свою любовь между упрямыми родителями.

Что же касается замечаний о Хемингуэе и Калиостро, то они чрезвычайно точны и, как сказали бы физики, фундаментальны! Хемингуэй действительно был для Юлиана идеалом писательской личности – нет, не иконой, скорее, камертоном, по которому стоит сверять собственную жизнь. Я уже говорил, что Семенов имел счастье общаться со своим кумиром. На снимке в мухалатском «бунгало» тридцатилетний Юлиан запечатлен в обнимку с «Хэмом» во дворе его фермы под Гаваной в 1960 году, за несколько месяцев до самоубийства Эрнеста.

Рассматривая снимок, невольно поймал себя на мысли, что хозяин кабинета осознанно или неосознанно, но даже внешне старался походить на великого американца.

И насчет «графа Калиостро советской эпохи», пусть несколько цветасто и высокопарно, но сказано весьма проницательно. В чем-то Семенов и был великим мастером загадывать и распутывать загадки, ошеломлять. Был авантюристом, чью жизнь не так уж неправомочно сравнивать с легендарным магом, масоном, ученым, просветителем и шарлатаном!

На каком-то этапе его произведения словно загипнотизировали страну. Без сомнения, романы Семенова вносили разнообразие в серую жизнь застойной брежневской эпохи, оживляя ее увлекательными событиями из жизни шпионов и контрразведчиков – тех, чья судьба в силу специфики их профессии не могла быть монотонной. Они создавали в душах простых людей иллюзию причастности к «большим государственным тайнам». Во времена дефицита зарубежной приключенческой литературы книги Семенова стали счастливой находкой для поклонников детективного жанра. Но самое поразительное, что они и сегодня – неотъемлемая часть современной русской литературы.

Часть 14. «Реквием по Гренаде»

В последней моей передаче цикла «Беседы с писателем Семеновым» гость телестудии говорил:

– Планов много… Думаю о новой пьесе для Севастопольского театра имени Луначарского…

Кончался очередной театральный сезон. Мы затеяли с Юлианом Семеновичем пьесу, которую я даже «забил» в репертуарный план, под рабочим названием «Реквием по Гренаде».

Уже в январе 68-го на мой завлитский стол лег черновой вариант пьесы. Она была написана по следам событий, отбушевавших пару лет назад у атлантических берегов Южной Америки. Я говорю о конфликте между Англией и Аргентиной из-за Фолклендских островов, что расположены недалеко от Магелланова пролива – за десятки тысяч километров от Британии.

На этом небольшом архипелаге у мыса Горн живет всего-то две тысячи человек. Некогда острова принадлежали – что вполне естественно – Аргентине. В конце XIX века Фолкленды были захвачены англичанами. Буэнос-Айрес не признавал и не признает британский суверенитет над архипелагом, считает острова своей территорией. В 1982 году «железная леди» Маргарет Тэтчер решила поставить аргентинцев на место. Она двинула к мысу Горн могучий английский флот, поддержанный военной мощью США. Битва за крохотный архипелаг была скоротечной и, конечно же, окончилась победой Великобритании, еще не забывшей свои колониальные замашки.

По мнению писателя и политика Семенова, та скоропалительная война стала вопиющим примером государственного терроризма, символом подавления свободы и независимости народов, не входящих в диктаторский клуб «великих держав».

Уже черновой вариант пьесы являл собой полную трагизма психологическую, остросюжетную драму, вскрывал секретный механизм подготовки захвата некоего далекого острова, который драматург назвал Гренадой – явно от своей неизбывной любви ко всему испанскому! Как всегда, у Семенова действуют и высокие государственные персоны, и всевозможные правительственные чиновники, и профессионалы разведки, агенты, резиденты, наемные убийцы и, разумеется, простые «гренадцы».

Словом, Юлиан Семенович закрутил увлекательный детектив, право первой постановки которого было за Севастопольским театром.

Еще предстояла некоторая работа над пьесой – часть сцен выписана пунктирно, что-то Юлиан собирался менять в сюжете, что-то подчистить в диалогах, что-то скорректировать с учетом пожеланий театра. Но, как всегда, отдав текст, куда-то заторопился, улетел в очередную командировку, несколько раз звонил то с одного места, то с другого. Потом вдруг исчез на несколько месяцев. Мы как-то потерялись.

А вскоре я ушел из театра, возглавил телерадиокомпанию. Возникла шальная мечта – снять телефильм «Реквием по Гренаде». Позвонил Юлиану в Москву. Было лето 1991 года, незадолго перед приснопамятным августовским путчем против Горбачева (а, может, и вместе с ним – кто знает: сие, как говорится, тайна, покрытая мраком неизвестности!). Неожиданно трубку взяла Екатерина Сергеевна, жена Семенова, которая в квартире не появлялась давным-давно.

Это само по себе удивило. Она, тихо, но, как мне показалось, с каким-то не то укором, не то с плохо скрываемым раздражением сказала:

– У Семенова инсульт. Все.

И положила трубку.

То был первый, тяжелейший мозговой удар. Затем последовали еще два, отнявшие у Юлиана Семеновича движение и речь. Он с трудом шевелил одной рукой, мог произнести только некоторые примитивные слова и почти все время пребывал в сумеречном, подавленном состоянии.

Жена, простившая Юлиану все, была с ним последние, мучительные месяцы и годы агонии. Екатерина Сергеевна вспоминает, как «муж плакал, увидев на экране расстрел Белого Дома». Через две недели он умер.

Это случилось 5 сентября 1993 года.

«Реквием по Гренаде» так и остался незавершенным и не поставленным. Сегодня, спустя годы, меня неотступно преследует мистическая мысль, что та, последняя работа была реквием по самому Юлиану Семенову, блистательному мастеру политического детектива, одному из первопроходцев бурной переходной эпохи общественной жизни новой России.

В 1997 году вышло посмертное Полное Собрание произведений Семенова в 19 томах. Между прочим, есть там целый цикл – «Неопубликованные романы», который поражает читателя: сколько же у него еще было начато и сколько запланировано!

Более десяти лет прошло со дня смерти писателя. Включаю телевизор и вижу: на одном канале в стотысячный раз идет сериал «Семнадцать мгновений весны», на другом – «Противостояние», на третьем – «ТАСС уполномочен заявить», на четвертом – «Петровка, 38». Российское кино наснимало за послесеменовские годы сотни приключенческих лент, порой куда более изощренных с точки зрения режиссуры, операторского искусства, занимательности сюжетов. А без его фильмов зритель так и не может обойтись. И дело не только в блистательных актерах, которые любили сниматься в картинах по сценариям знаменитого писателя, а главным образом в том, что творения Юлиана Семенова – это умная и высокая литература, пронизанная дыханием огромной и неповторимой личности.

Предваряя издание цикла романов, объединенных общим названием «Позиция» (к слову, гонорар от этой книги Семенов передал в фонд ликвидации последствий Чернобыльской аварии), Юлиан Семенович писал:

«Задача литературы состоит в том, чтобы хранить память, ибо человечество ныне живо лишь благодаря тому, что двадцать миллионов советских людей погибли, защищая Завтра нашей планеты… Священна память и о тех бойцах с фашизмом, которые погибли не в танковой атаке, не в воздушном бою и не в стремительном броске на вражеские окопы, а на незримом фронте. Священна память Николая Кузнецова, Рихарда Зорге, Маневича, Медведева, Шандора Радо и других, чьи имена еще неизвестны нам, но обязательно станут известны, и тогда этим Героям будут посвящены книги и фильмы».

Если важнейшая из задач литературы действительно в том, чтоб хранить в назидание потомству Память о человеческом мужестве и благородстве, то свою миссию на земле Юлиан Ляндрес-Семенов выполнил с поистине рыцарской самоотдачей.

2004 г.

Израиль

Осенью 2005 года по приглашению барона Фальц-Фейна мы с женой побывали у него в гостях, в княжестве Лихтенштейн. И случилось это по неожиданному совпадению…. в день рождения Эдуарда Александровича! Я потом в иерусалимской газете «Секрет» написал об этой встрече очерк под названием «День рождения барона». Ему исполнилось тогда 93 года.

Борис Эскин