Мхитар Спарапет

Опасное затишье

Лето 1724 года прошло без значительных событий. Турецкая армия все еще находилась в Ереване. Лазутчики, отправленные в Араратскую долину из пограничных крепостей Сюника, доносили, что войска Кёпурлу Абдулла паши не проявляют никаких признаков движения.

Тихо прошли осень и морозная зима. Давид-Бек ожидал появления турецкой армии весной следующего, 1725 года. Однако в конце зимы преданные ему люди сообщили из Стамбула, что восставшие в Египте арабы серьезно встревожили султана Ахмеда, заставили его бросить на подавление этого опасного восстания всю свою военную мощь. Большая часть находившихся в Ереване войск также была снята и отправлена в Египет.

Прошла еще одна зима. Она была суровая, снежная. Дороги, плоскогорья, овраги и ущелья были забиты толстым слоем снега, снесенным с гор частыми метелями. Всю зиму горцы оставались отрезанными от мира, но даже и в эти тяжелые месяцы гонцы Давид-Бека беспрерывно пробирались по горным дорогам. Его лазутчики проникали в гарнизон засевшего в Ереване паши, во дворец шаха Тахмаза, привозили известия из Высокой Порты Стамбула.

Настала весна 1726 года. Хотя Сюник и Арцах провели еще два мирных года, однако армяне хорошо понимали, что долго так длиться не может и война рано или поздно разразится.

В долгих и кровопролитных сражениях султан добился своего, потопил в крови египетское восстание. На площади Ат-Майдан, в Стамбуле, он велел выложить пирамиду из ста пятидесяти тысяч голов убитых в Александрии арабов.

Теперь уже Давид-Бек от тех же верных людей получал тревожные вести.

Афганец Мир Махмуд по-прежнему занимал Исфаган. Персия задыхалась в его когтях. Император Петр скончался год назад. На русском троне теперь восседала императрица Екатерина. Давид-Бек понимал, что Петр унес с собой в могилу надежду армян.

Ранней весной 1726 года турки начали войну против Персии. Они легко заняли Маку. Хан Маку и нашедший у него пристанище нахичеванский Асламаз Кули хан пытались сопротивляться туркам, но наспех собранное, разношерстное их войско было разбито в первом же столкновении с турками. Сами ханы едва успели спасти свои семьи и вместе с несколькими десятками верных им людей нашли убежище у Давид-Бека. Через несколько дней после их прибытия в Алидзор приехал также и хан Баязета Хосров.

Давид-Бек принял их с почестями. Однажды он спросил у них, почему они прибыли к нему, а не искали убежища в Тавризе.

— Тахмаз бессилен против турок, покровитель наш, — ответили ханы. — Ты наша надежда. С твоей помощью мы прогоним турок из Нахичевана, Баязета и Маку. Мы теперь беззащитные, бездомные, державный наш властитель. Мы полагаемся на твою совесть и десницу.

Бек оставил их в Алидзоре и выдал им из казны Верховного Собрания средства на жизнь. Он был доволен тем, что ханы вынуждены просить у него приюта. Бек считал, что это подымет престиж его власти как внутри страны, так и в других государствах. Кроме того, он был уверен, что ханы не примирятся и рано или поздно выступят против турок.

Шииты-персияне турок-суннитов считают главными виновниками гибели персидского трона и разорения страны и потому не любят их.

Однако некоторые военачальники Бека не разделяли его доброжелательного отношения к персидским ханам. Не понимая мысли Верховного властителя, они роптали.

— Не вчера ли нахичеванский Асламаз Кули хан вместе с баргушатским Батали Султаном воевали против нашего молодого государства? — говорили они. — Во время Шушанадзорского сражения Батали Султан победил князя Тороса и захватил в плен юного Степаноса лишь потому, что на помощь персам пришел Асламаз Кули хан.

Недовольство проявляли не только многие военачальники, но и войско, даже воины полка «Опора страны»… Некоторые горячие головы самовольно пытались ворваться в жилище ханов и убить их. Узнав об этом, разгневанный Бек разжаловал двух младших чинов, возглавивших бунт.

Но недовольство и ропот не только не прекращались, но даже усиливались. Однажды, когда Бек собирался навестить ханов, к нему пришел спарапет Мхитар.

— Войско и народ выражают беспокойство, властитель, — с надлежащей вежливостью приветствуя Бека, сказал он. — Ты напрасно приютил персидских ханов, которые так много бедствий причинили нам.

— А как думаешь ты, спарапет, ведь ты не простой воин, — нахмуря брови, сказал Бек.

— Я думаю, следует или уничтожить их, или заковать в цепи и отправить к Абдулла паше, — ответил спарапет.

Давид-Бек, тяжело дыша, неожиданно для Мхитара гневно сказал:

— А не хотел бы ты, любезный мой Мхитар, чтобы и я по собственной воле пошел бы к Абдулле и просил разрешения поцеловать подошвы его башмаков?

— Бек!.. — побледнев, воскликнул спарапет.

— Молчи, — огорченный недальновидностью спарапета, мрачно произнес Давид-Бек. — Не хочу… Не желаю слушать подобные незрелые советы. Они могут только принести новые бедствия нашему народу. Предать ближнего соседа, отдать его в руки палачу — такое может советовать только безумец.

Оскорбленный и удивленный, Мхитар не мог понять, что происходит с Беком. Казалось, перед ним не он, не Бек, а другой человек в его образе и одежде.

— Бек, Бек, — умолял спарапет, — ты мне был отцом, Бек. Твоя воля беспрекословна для меня. Но ты затеял опасное. Гнев турок умножится, когда они услышат, что их враги нашли прибежище у нас. Обдумай лучше, умоляю.

— Турки не сегодня-завтра покинут Армению и Персию, — с неослабевающим гневом продолжал Бек. — Персы снова останутся нашими соседями и врагами турок.

— И твоими врагами.

— Да, и моими. Но это было вчера. Оно может случиться и завтра. А сегодня персы враги турок. Сегодня они стремятся жить с нами в мире. У них еще есть силы. Пользуйся этим, если сумеешь и если рассудок не покинул тебя. Покойный Исраел Ори стучал во многие двери великих западных держав, чтобы получить помощь для Армении. А получил он у твоих европейцев эту помощь? Не эти ли европейцы, не эти ли христианские державы отдали вчера нашу страну турецкому султану, продали, как рабыню?

— То же самое сделают и персы, — не уступал спарапет.

— Делали и будут делать. Но сегодня иное: ханы еще располагают силами. Они вместе с нами готовы выступить против турок. Почему не воспользоваться этим? Почему, если мы одни и нуждаемся в помощи? Спокойной ночи.

Спарапет вышел растерянный, огорченный. Однако и Бек, вопреки своему намерению, не пошел навестить ханов. Он направился в казармы полка «Опора страны» и два дня оставался там. Его всегда аккуратно постриженная и причесанная борода была всклокочена, под глазами залегли синие круги. Теперь он лишь изредка принимал своих военачальников. Бывало, мелики часами простаивали в передней его приемной.

Одному только его слуге Согомону было известно, что в каждую пятницу, пользуясь ночной темнотой, из Алидзора выходили и скрывались в неизвестном направлении два армянских и два персидских лазутчика… Узнав об этом, неосведомленный спарапет сильно обиделся и в недоумении пожал плечами. Почему Верховный властитель скрывает от него, с какой целью, кого и куда он посылает? Когда об этом он осторожно намекнул Беку, тот неожиданно для него беспечно захохотал и с присущей ему находчивостью полюбопытствовал, кто спарапету открыл эту тайну. Спарапет назвал имя того воина, который по тайным проходам выпускал лазутчиков из крепости.

На следующий день спарапет увидел этого воина казненным на площади. Он вздрогнул. А вечером, встретив оскорбленного спарапета, Бек спросил:

— Видел воина на колу?

— Видел, Бек. Ты жесток. Воин открыл тайну не кому-нибудь, а мне, своему спарапету.

— Это все равно. Если твою тайну кто-то откроет даже мне, сожги открывшего ее.

Спарапет молча вышел с сокрушенным сердцем. Он чувствовал, что трещина, пролегавшая между ним и Беком, постепенно расширяется.

В эти дни прибыли в Сюник посланцы Абдулла паши. «Требую немедленно заковать персидских ханов в цепи и передать их моим людям, — повелевал паша. — Они враги султана, и кто им покровительствует, тот навлекает на себя справедливый гнев владыки вселенной».

Давид-Бек отказал паше в его требовании. Мхитар считал этот шаг Бека недопустимым.

— Из-за персидских ханов ты подвергаешь нас опасности, Бек, — с заметном возбуждением сказал он. — Исполни волю паши.

— Когда сам будешь Верховным, поступишь по-своему, — ответил Бек. — А пока оставь меня в покое до последнего моего пристанища. — И остался на своем, непреклонным.

Вскоре стала известна еще одна неприятная новость. Турки после десятидневного штурма заняли город Шамхор. Азербайджанские и армянские воины, защищавшие рука об руку свой город, погибли все. Весть о падении Шамхора разнеслась из Гандзасара по всем уездам. Захватив Нахичеван, Гандзак и Шамхор, турки теперь двойными клещами нацелились на Сюник и Арцах.

Среди армянских войск распространились тревожные слухи. Невесть откуда появившиеся бродячие монахи нашептывали, будто эчмиадзинский католикос отрекся от христианской веры и призвал всех армян принять ислам. Некий полусумасшедший босой бродяга ходил по деревням и объявлял себя Иисусом Христом, посланным богом творить последний суд.

По приказанию Давид-Бека всех их словили. Монахов сожгли на площади Алидзора, а лже-Христу вспороли живот и бросили на улицу, сказав:

— Если ты Христос, воскресни.

Он не воскрес, и труп его стал разлагаться. Тогда горожане попросили у Давид-Бека разрешения вынести мертвеца из города.

Давид-Бек без конца приглашал к себе персидских ханов. Они веселились вместе, играли в нарды до утра. Ханам удалось через своих верных людей собрать несколько сот соплеменников для выступления вместе с армянами против турок. Однажды Давид-Бек дал ханам понять, что было бы полезно, если бы персидский шах Тахмаз начал переговоры с ним. Намекнул также, что сам он не сделает первого шага и хочет, чтобы первым сделал ему такое предложение шах.

Ханы тайно послали своих поверенных в Тавриз. Из армян были осведомлены об этом только Давид-Бек и Мовсес, который помимо занятий в своей школе исполнял теперь обязанности писца при Давид-Беке.

И вот некоторое время спустя в Алидзор прибыли посланцы Тахмаз хана и мулла.

— Наш светозарный шах желает вести переговоры с тобою, о шахиншах армян Давид-Бек, — сказали они. — Отправь, стало быть, своих людей ко двору нашего повелителя. Шах был бы весьма рад и счастлив, если бы ты сам соблаговолил пожаловать к нему, чтобы вместе поразмыслить и решить дело преграждения пути нечестивым туркам.

Бек созвал Совет старейшин Верховного Собрания, на котором послы доложили о желании шаха Тахмаза.

Неожиданная новость показалась многим меликам и военачальникам странной. Спарапет от гнева не находил места. Он надеялся, что Давид-Бек выгонит послов шаха: прикажет завязать им глаза и переправить через Аракс. Но этого не случилось. Более того, Бек обратился к послам с просьбой подождать некоторое время, пока старейшины решат, как быть. И отправил их к Пхиндз-Артину на постой.

— Подумайте и вы, старейшины, — сказал он своим. — Нам выгодно помириться с Тахмазом, чтобы с ним вместе выступить против турецких армий.

На этом совещание закончилось. Мхитара охватило чувство отчаяния. «Ханы-беглецы вскружили голову Давид-Беку, — с болью, возмущением и тревогой думал он. — Это они толкают нас в объятия к шаху Тахмазу. Бек лишился рассудка. Боже мой, разве можно помириться с персами? Этим мы возбудим против себя Мир Махмуда».

Не понимая намерения Бека, Мхитар все более убеждал себя в том, что Бек заблуждается. Но сталкиваться с ним снова он не хотел. Не гнева Бека боялся, его больше страшило другое — возможность раздора.

Только несколько меликов и князь Баяндур были согласны с Беком в необходимости переговоров с Тахмазом. Остальные роптали, разводили руками, избегали говорить об этом вслух и определенно. Лишь Тэр-Аветис и мелик Еган высказывали спарапету свое недовольство. Однако и они в присутствии Бека будто в рот воды набрали. Зато мелик Шафраз твердил:

— Я верю в Бека. Он не поведет нас по неиспытанной дороге.

Между тем посланники Тахмаза скучали во дворце Пхиндз-Артина. Давид-Бек словно забыл об их существовании.

Свершилось то, чего больше всего боялся Давид-Бек. В войсках стали проявляться признаки недовольства, разочарования. Они постепенно теряли боевой дух и веру в свои силы. Военачальники, близкие Беку люди, все чаще сообщали ему неприятные сведения о настроении воинов. «Турки нас окружили, мы попали в мешок, четыре года воюем, а конца не видно. Мы бессильны и беспомощны», — говорили в казармах, на сторожевых постах, в деревнях.

Ропот перерос в дезертирство. Вначале покидали армию, удирая бог весть куда, боязливые и паникеры. Ходили слухи, что турки не трогают перебежчиков. Воинам полка «Опора страны» удалось поймать нескольких дезертиров и повесить на большой дороге. Но и это не помогло. Страх перед османцами был велик. Теперь уже бежали небольшими группами. Сотник Барсег из полка Чавндура удрал в сторону долины Аракса со своими воинами. Его не смогли поймать. Хотя он и не перешел на сторону турок, но был первым нарушившим единство армии. Он стал разбойничать в горах Сев.

«Куда приведет нас это нескончаемое кровопролитие, — начали роптать также некоторые мелики и сельские старшины. — Где конец?»

Недовольство, ропот, доносившиеся до Бека со всех мест, сильно огорчали его. Конечно, он мог бы за одну ночь арестовать и уничтожить всех, кто разлагал ряды армии. Но пойти на такую крайность он не хотел, понимая, что этим дело не поправишь. Более того, начнется междоусобица, братоубийство. Нужно терпеть, сделать вид, будто не видишь и не слышишь всего этого, нужно найти другое, более действенное средство, способное покончить с беспорядками в войсках, укрепляя в то же время единство в стране. Теперь он чаще бывал среди воинов, оставался подолгу с ними, старался казаться веселым и не выказывать ни единого признака тревоги. Устраивал скачки, обедал с воинами, с меликами был вежлив, внимателен, не пропускал удобного повода повеселиться с ними, попировать, приглашал к себе военачальников.

Как-то раз, находясь в гостях у военачальника Константина в Мегри, он представил меликам какого-то персидского сотника и с нескрываемой радостью объявил:

— Шах Тахмаз прислал к нам гонца, братья мои. Приятные вести шлет нам великий хан. Войска шаха, во главе с Тахмаз Кули Надир ханом, наголову разбили под Урмией армию Кара Бибар паши. Паша с трудом спасся, удрав в Ван. Оттоманская звезда начинает тускнеть, поздравляю вас!..

Военачальники, оживленные радостной вестью, начали расспрашивать гонца о подробностях битвы под Урмией.

— Покинувшие Тахмаза ханы возвращаются к нему, — продолжал громко Бек. — Тавриз собирает силы против Оттомании.

Эти известия, однако, не обрадовали спарапета. Ему не по душе было торжество Бека. Ну и что из того, что Надир победил какого-то Кара Бибар пашу, не уйдут же из-за этого турки из Еревана и Гандзака. Идет война… Бог войны непостоянен, он за день по десять жен меняет.

— Надо немедленно вызвать из Алидзора персидских ханов. Пошлем человека к Пхиндз-Артину, пусть посланники шаха придут к нам, — предложил хозяин дома Константин.

— Они уже здесь, — сказал Давид-Бек. Он подал знак, и в зал вошли ханы и сотник-гонец. Бек усадил их возле себя и налил им вина.

Спарапет, видевший все это, еле сдерживал свой гнев. Он бросил оземь свой кубок и встал. К счастью, ни Бек, ни персидские ханы не заметили его поступка.

После пира, когда ханы и сотник ушли, Бек обратился к присутствующим:

— Слушайте, военачальники. Мы должны отнестись с должным вниманием к просьбе хана Тахмаза и отправить к нему наших послов.

Спарапет вздрогнул, от гнева у него затуманились глаза. Мелик Бархудар заметил это и ехидно улыбнулся. «Как?.. — думал спарапет. — Пойти к шаху на поклон? Что это стряслось с Беком?»

— Отправим ханов в Персию, — снова заговорил Бек. — Завтра же. Пусть вместе с шахом повоюют с турками. Затем нужно выбрать послов, чтобы отправить в Тавриз. Мы обязаны сговориться с Тахмазом, чтобы послать турок к чертовой матери.

— Чтобы потом Тахмаз нас задушил, — не выдержав, крикнул спарапет. Все удивленно оглянулись на него. — Сойди с этого опасного пути, тэр Давид-Бек!

— Не горячись, говори с достоинством, как подобает человеку, кому доверена судьба целого народа, — сказал спокойно Бек.

— Я говорю голосом совести, — не уступал спарапет.

— Довольно, хватит! — замахал руками Бек. — Решено. Возвращаемся в Алидзор и отправляем посольство к Тахмазу. А персов завтра проводим в Тавриз. Мхитар, слышишь, проводи с должным почетом и вежливостью. — Затем, повернувшись к хозяину дома, крикнул: — Принеси еще вина, Константин. С бокалами, полными вина, встретим зарю отчизны и отправимся в Алидзор.

Хотя прошла неделя со дня возвращения в Алидзор, но Давид-Бек не забыл дерзкие возражения спарапета против того, чтобы послать представителей в Тавриз для переговоров с Тахмазом. Однако он скрывал свое недовольство от Мхитара и от других. По-прежнему Бек ходил с ним в казармы, беседовал, шутил с воинами и в радостном настроении возвращался домой.

Вскоре он подобрал послов для отправки в Тавриз во главе с князем Баяндуром. В их числе был мудрый инок Мовсес, облаченный в меликскую одежду, три сотника и хорошо осведомленный в обычаях персидского двора некий агулисский ходжа, по имени Хачик. Посольство должна была сопровождать конница в количестве трехсот воинов, отобранных Беком лично из полка «Опора страны».

Накануне отъезда посольства военачальники снова собрались у Бека. Лицо каждого из них отчетливо выражало его мысли — согласен он с действиями Верховного властителя или нет.

Бек старался не замечать спарапета. Не хотел снова вступать с ним в спор. У него не было никакого желания выслушивать советы и других собравшихся здесь старших чинов своей армии. Он просто собрал их для вида, твердо зная, что не отступит от своего решения.

— Пока не поздно, подумай еще раз, тэр Давид-Бек, полезное ли ты делаешь для отчизны, — заговорил спарапет, сделав последнюю попытку отговорить Бека от трагического, по его мнению, намерения.

— Я не вижу неразумности в этом, — ответил холодно Бек.

— Что подумает Абдулла, узнав о наших переговорах с шахом?

— Плох тот военачальник, который не умеет пользоваться благоприятным ходом событий.

Удар нанесен тяжелый… Лицо спарапета багровело. Мелики тревожно смотрели то на Бека, то на растерявшегося спарапета. Бек, топнув ногой, привстал. Предвидя неприятное, многие онемели от страха.

— Рать наша ропщет, — раздраженно продолжал Бек, — недоволен и народ… Слышишь, тэр Мхитар? Чавндурский сотник Барсег удрал… Барсег не единственный и не последний. Дезертирство растет. Нужно вдохновить войска. Чем мы их вдохновим? Чем? Ведь ты — спарапет, так найди выход… Нам нужен союзник против врага, который сильнее нас. Его надо искать здесь, среди наших соседей. Пускай он недостаточно сильный, пускай неверный, вчерашний наш враг. Кто этого не понимает, тот дьячок, невежда, глупый дьячок.

— Бек, — сделав шаг вперед, воскликнул спарапет, — опомнись! Подумай, на что ты идешь! Ты дал убежище ханам, которые незадолго до этого воевали против нас, затем с почестями отправил их домой. Теперь снова ты хочешь бросить нас к ногам Тахмаза, чтобы он указывал нам свою волю.

— Я последнему псу пойду на поклон, если буду уверен, что он поможет моему народу, подверженному опасности. Пойми ты это наконец, тэр спарапет.

Но Мхитар не уступал. Он продолжал раздраженно спорить, возражать, размахивать руками. Мелики молчали. Они не решались стать на ту или другую сторону, понимая, что и Бек и спарапет могут весь накопившийся в них гнев обрушить на их головы.

— Мы восстановим против себя Мир Махмуда! — вновь воскликнул Мхитар.

— Как будто до сих пор он был твоим дядей, — с нескрываемой иронией ответил Бек и косо посмотрел на военачальников. — Ныне нет у нас друзей, все наши враги.

— И Тахмаз.

— Да, и Тахмаз, — кивнул головой Бек. — Но вместе с тем он и туркам враг. Он идет на турок.

Теперь Бек говорил спокойно, не отрывая взгляда от спарапета. Снизил тон также и спарапет. Даже начал просить и умолять воздержаться от отправки посольства. Пытался убедить его в бесполезности этого шага.

— Удивляюсь, как ты можешь верить Тахмазу? — пожимая плечами, закончил он свои долгие увещания.

— Верю, — ответил спокойно Бек.

— Наивно… — вылетело из уст спарапета. И тут же мысленно раскаялся, что переступил границы дозволенного. Все посмотрели на Бека. Проглотит ли Бек оскорбление или прикажет немедленно арестовать спарапета? Ведь он не простил его, своего любимого спарапета, четыре года назад, когда тот, уверенный в поражении своего войска, вопреки воле Бека, отказался вступить в бой с персами. Бек приказал тогда обезглавить Мхитара, но, уступив мольбам меликов, простил его… А сейчас не произойдет ли то же самое?

Но Бек, сдерживая гнев, спокойно сказал:

— Отныне я прикажу казнить каждого, кто осмелится хоть в малой мере противиться моей воле, будь он даже любимый мною человек.

Он долго молчал, не глядя ни на кого. Наконец, набрав полную грудь воздуха и выдохнув, резко сказал:

— А теперь расходитесь, идите и ждите моего приказа.

— Бек, отец… — крикнул, задыхаясь, спарапет.

Но Давид-Бек решительным движением руки потребовал, чтобы тот слушал. Затем, помолчав немного и посмотрев на него укоризненным взглядом, продолжал:

— Турки снова показались в окрестностях Варанды, они жаждут мести за поражение в Каркаре. Небольшими группами они совершают набеги на села Варанды. Нужно немедленно послать войска и очистить край от турок. Это можешь сделать ты, Мхитар. Возьми свои полки и отправляйся туда. Теперь идите все.

На следующий день посольство князя Баяндура выехало из Алидзора. Среди провожающих не было Мхитара и Тэр-Аветиса. Накануне они со своими полками отправились в Варанду. Все понимали, что это — своеобразное выселение, что Бек намеренно и надолго удалил полководца Мхитара из Алидзора.

Мелик Бархудар ликовал. Наконец-то он избавился от подчинения Мхитару и со своим полком остался в Алидзоре. Но он был крайне удивлен, когда на следующий день Бек приказал и ему немедленно отправиться в Варанду в распоряжение Мхитара. Что заставило Бека неожиданно изменить свой приказ, осталось для Бархудара загадкой. Сжав зубы, он выполнил повеление Верховного властителя и в долине реки Аракс нагнал Мхитара.

Эти строгости Бека радовали больше всех инока Мовсеса. Каждый день, после занятий в своей школе, он приходил к Верховному властителю и своими советами помогал ему. Он был убежден, что в эти полные тревог дни страной должен править суровый, беспощадный, но справедливый властелин, обладающий большим умом, железной волей и мужеством. Таким именно и был Давид-Бек.

Вечером этого полного хлопотами дня Согомон вручил Давид-Беку короткую записку. Бек горько усмехнулся, узнав почерк Мхитара, напоминающий вороньи следы на снегу.

«Ты нанес мне неизлечимую рану. Ты сровнял мою честь с грязью ног чужеземных ханов. Я еду в Варанду защищать границы нашей страны. Ты сговорись с персидским ханом, правитель наш. А я сделаю свое. Я выхожу из-под твоей власти. Можешь прийти наказать меня. Посмотрим, кто выиграет. Мхитар».

Бек смял бумагу и гневно швырнул ее на пол.

«Глупец… — с горечью подумал он. — Бог даровал тебе силу и мужество ценою лишения разума».

Он заскрежетал зубами, вскочил с места, сорвал висевшую на стене саблю и, обнажив ее, бросился во двор… Сейчас он бросит клич, подымет полк «Опора страны» и помчится наказать, уничтожить смутьяна. Он устремился к выходу, но, не добежав до лестницы, остановился, махнул рукой и, ослабев, упал в объятия следовавшего за ним в ужасе Согомона.

Ночью он отправился к воинам полка «Опора страны» и остался там. Утром, когда Пхиндз-Артин спросил у Согомона, где он может видеть Давид-Бека, тот пожал плечами.

— Иди в казармы, господин Артин, — сказал он, сдерживая слезы. — Он, несомненно, спал там с седлом под головой. О всевышний, что это делается с моим бедным хозяином…

Наступил май 1726 года. Дороги уже открылись, и на армянском нагорье показались первые толпы беженцев. Они приходили из Еревана, из сел Араратской долины, из Лори и Тифлиса. Ожесточенные, проклинающие и бога и свою судьбу, эти несчастные люди искали жилья и хлеба в селах Арцаха и Сюника. Местные жители ахали, вздыхали, видя измученных, покинувших свои родные места переселенцев, удивлялись их странным наречиям, но с любовью всех кормили, давали одежду и оружие, как было строго-настрого велено Давид-Беком.

Толпы беженцев появились также в Варанде. Они требовали от уже прибывших сюда Мхитара и мелика Багра разместить их семьи, а им самим дать оружие и зачислить в свои войска. Население Варанды охотно приняло их и расселило по селам. Способным воевать Мхитар раздал оружие.

— Встречали турок? — спрашивал он беженцев с берегов Куры.

— Чтоб последний раз увидели наши глаза их, — отвечали они. — Да, мы их встретили. Идут с большой армией. Сари Мустафа паша после взятия Еревана вернулся в Гандзак и оставил там пятнадцатитысячное войско против гюлистанцев и джрабердцев, а сам с основной армией идет на вас.

Спарапет уже знал об этом. Князь Ованес-Аван предупредил его о намерениях и о движении войск Сари Мустафы. Он знал также, что джрабердцы и гюлистанцы не имеют возможности прийти ему на помощь. Находящиеся в Гандзаке крупные соединения турецкой армии могли воспользоваться случаем и захватить эти провинции. Оставалось рассчитывать только на свои силы. Посоветовавшись с меликом Багром, Бархударом и сотниками, Мхитар решил действовать по излюбленной тактике Давид-Бека — избегать открытого столкновения с врагом на равнинах, завлечь его в ущелье Шош и, взяв в клещи, уничтожить. Для этого Мхитар велел перевести население всех деревень, расположенных на среднем течении реки Каркар, в ущелье Кирс и на высившуюся над селом Каринтак гору Шош, где еще оставались следы древней крепости. На высотах ущелья, предвидев возможные столкновения с врагом, Давид-Бек заблаговременно велел заготовить массы камней, соорудить укрепления, как это было сделано в ущелье Шахапуник.

Оставалось только завлечь османское войско в роковое для него ущелье.

Двадцать восьмого мая расположенные на нижних склонах Варанды сторожевые отряды сообщили находившемуся в селении Шош спарапету, что армия Сари Мустафа паши направляется в ущелье Каркара. Мхитар решил оставить пехотные части на высотах ущелья, а с конницей выйти навстречу Мустафе.

После прибытия в Варанду спарапет заметно изменился. Он стал молчаливым, скрытным. Даже с Тэр-Аветисом он старался встречаться редко. Был мрачен и зол. Хотя никто, даже Тэр-Аветис, не знал о написанном им письме Давид-Беку, однако многие догадывались, что какой-то червь грызет ему душу. Тэр-Аветис дважды пытался узнать у него, почему он мрачен и молчалив, но безуспешно. Спарапет избегал откровенного разговора.

Питался он в полку Есаи, спал где попало, завернувшись в бурку. Запретил разбивать свой шатер. Мысль о том, что он порвал с Давид-Беком, не давала ему покоя. Но в то же время Мхитар не мог и мириться с действиями Бека. Пойти на уступки персидскому шаху, стать его союзником! Опасный и позорный поступок. Приобретшую наконец независимость страну снова бросить под ноги старого врага? Нет, пойти на это он не может. Всячески старался забыть случившееся, но совесть мучила его, — казалось, своей рукой зарезал родного сына или брата. И все же Мхитар был уверен в своей правоте и в большом заблуждении Бека.

В первых числах июня армия Сари Мустафы вошла в ущелье Каркара. Она медленно и грозно двигалась вверх по реке. В сердца армян, наблюдавших с горы ползущее к ним чудовище, вкрался страх. Многие до этого надеявшиеся, что враг все же не явится в Варанду, теперь с ужасом смотрели на огромную армию османцев. Выдержат ли они — пять тысяч человек — напор двадцатитысячной армии, заполнившей от края до края огромное ущелье?

Стемнело. Синий туман, казалось, поглотил армию османцев. На небе весело замигали первые звезды…

— Запретите зажигать огни, — приказал спарапет своим военачальникам. — Скрывайтесь в лесах. Уведите подальше коней. Даже звери не должны пронюхать, что здесь есть живые существа.

Он отправил в глубь ущелья ночные дозорные отряды, чтобы они следили за движением войск неприятеля и сообщали ему об этом.

Вскоре мрак покрыл скалы и ущелья. Отчетливо слышался шум реки. Из-за расщелин зубчатых скал показался край пугливой луны. На позициях армянских войск воцарилась могильная тишина.

Около полуночи Мхитар велел позвать сотника Товму. Горги Младший, разбудив, повел его в дубовый лес, где под дикой мушмулой в бурке стоял Мхитар. Товма впервые видел спарапета курящим и очень удивился.

— Явился по твоему приказу, тэр спарапет, — вытянувшись перед Мхитаром, доложил Товма.

— Ладно, — сказал мягко Мхитар и спросил: — Сколько у тебя удальцов?

— Пятьсот пятьдесят конных, — не без гордости ответил Товма, — ждут твоего приказа.

Мхитар внимательно посмотрел на него. При лунном свете Товма казался особенно красивым и мужественным.

Юноша безмятежно-спокойным взглядом смотрел на полководца, готовый по первому его знаку броситься в огонь и воду.

«Горд он, еще бы, имеет такую жену, как Гоар», — не без зависти подумал Мхитар, и первый раз его любимый сотник вызвал в нем ненависть. Он закрыл глаза. На миг представил Гоар в своих объятиях, затем целующей полные уста молодого мужа. Сердце щемило. Невольно вздохнув, он открыл глаза. Товма удивленно смотрел на него.

— Как поживают отец, Гоар? — спросил Мхитар. — Есть вести?

— Есть, тэр спарапет. Живут, молят всевышнего, чтобы даровал нам победу. Кланяются тебе.

— Добро, — сказал Мхитар, еле скрывая боль в душе. — Иди подыми свою конницу, поезжай в сторону села Кагарцы, затем сверни влево и по лесным тропам, тайно спустись к селу Нахичеваник. Следи за движением османской армии, догони ее арьергард и неожиданными налетами помешай ее беспрепятственному продвижению, а в случае отступления перерезай ей путь. Понял?

— Вполне, — вытянулся Товма.

— С тобой пойдет отряд из полка мелика Багра, храбрые и хорошо знающие эти места люди.

Мхитар еще долго и обстоятельно разъяснял Товме, что от него требовалось, все время избегая смотреть ему в лицо.

— Иди, господь с тобой, — наконец произнес он взволнованно, — будь осторожен, жалей людей и себя, тебя ждет…

Товма резко повернулся и твердыми, уверенными шагами удалился.

Мхитар закрыл глаза. Он тщетно пытался вспомнить все черты лица Гоар. Перед ним вставали только тоскующие и укоризненные глаза, те глаза, которые он с таким волнением и жаждой целовал когда-то. Как хотел бы он сейчас, перед тяжелым сражением, хоть издали еще раз увидеть их.

Близился рассвет. Войско Мхитара, укрывшееся в засаде, ни единым звуком не нарушало тишину.

Армия Сари Мустафа паши медленно ползла к синеющим впереди возвышенностям Варанды. Густая пыль, поднимающаяся из-под ног конницы, пеших полков янычаров, обозного транспорта и вереницы верблюдов, на которых везли орудия, мешки с порохом, продовольствие и добычу, пеленой ложилась на них же. Весна щедро нарядила долину Каркара в зелень. Невинно улыбались астры, полынь рассеивала опьяняющую пыль, уныло качались тополя. Кругом было безмолвно. Передовые отряды турецкой армии по пути, ведущему в ущелье, входили в опустошенные и безлюдные села. Следующая за ними армия нещадно топтала виноградные плантации, всходы озимых посевов, срубала деревца черешни, чтобы пожрать незрелые плоды. Там, где проходила армия, цветущая земля превращалась в черную пустыню, загаженную обгрызенными костями, внутренностями забитых животных и трупами умерших пленников. Прозрачные воды горных родников и речушек становились мутными.

Добравшись до края ущелья селения Шош, турецкая армия остановилась. Сари Мустафа паша придержал коня. Он поднес подзорную трубу к воспаленным от пыли глазам и стал рассматривать возвышающиеся перед ним горы. Голландский бинокль приблизил снежные вершины, леса и водопады. Однако паша не разглядел никаких признаков жизни в горах. Дорога, извиваясь, терялась в безднах ущелья, затем снова выходила на седловину горы, где еще не растаял снег. Паша долго смотрел на эти огромные нагромождения скал, через которые по единственной узкой дороге он должен провести свое многотысячное войско.

Мурад-Аслан, покорно стоящий возле него, также со страхом взирал на арцахские горы. После взятия Еревана сераскяр Абдулла паша отправил его к Сари Мустафа паше в качестве советника и заодно, что было более важной его обязанностью, своего тайного доносчика. Теперь этот опытный советник Абдулла паши был недоволен своим хозяином за то, что тот послал его для участия в этом полном опасностей арцахском походе.

— Неужели в этих краях нет другой дороги к логову армян? — спросил Сари Мустафа, отняв бинокль от глаз и обращаясь к окружающим его военачальникам и советникам.

— Отсюда только одна дорога ведет к замку на горе Каринтак, могучий паша, — ответил Мурад-Аслан. — Есть и другая дорога, но она проходит через провинцию Хачен и трудно одолима. Кроме того, она занята главными силами армии Давид-Бека. Там много деревень и замков.

— А здесь, впереди, есть деревни? — спросил паша.

— Есть, но они безлюдны. Мхитар погнал население в глубь страны. Перевал труднодоступный, паша. Мхитар может устроить нам засаду в ущелье. Здесь армяне поглотили армию Шахин паши. Нужно как следует прощупать ущелье, прежде чем войдем в него.

Продвинувшись еще немного, остановились. Узкий проход ущелья закрывали две гигантские скалы, высившиеся одна против другой. Горная река бурлила в их гранитных объятиях. Паша со страхом смотрел на огромное, ушедшее глубоко в землю ущелье. Он обещал десять золотых каждому, кто добровольно возьмется разведать его. Желающих оказалось много. Перед пашой предстал даже один мулла с козлиной бородой.

— Во имя Магомета я поведу людей, паша, денег не хочу, пророк приглашает меня в рай аллаха… Пришло время стряхнуть с себя бремя этого мира и отправиться в лоно наслаждений дженната[65].

Добровольцы отправились на разведку. Паша вошел в свой шатер. Беспокойство и злоба охватили его. Этот грозный, закаленный в боях человек не испытывал страха, когда штурмовал славянские города, стучался в ворота Венеции, сбрасывал с престолов европейских королей и, надев им на шеи веревки, тащил за своим конем. А вот в этой горной стране непонятное чувство страха вкралось в сердце и преследует его, как шакал раненого воина.

Стемнело. Месяц, видневшийся из полуоткрытой двери шатра, осветил безжизненно-бледной голубизной мрачные скалы и растревоженные волны реки. Паша, потерявший покой, приказал подать кофе и позвать Мурад-Аслана. Льстивый отступник с постоянной кривой улыбкой на лице вошел в шатер. Паша сделал знак рукой, чтобы тот сел. Затем из медной чаши налил ему кофе. Мурад от радости вспотел.

— Чем богат этот край страны Армянской, которым наш султан — тень аллаха — хочет овладеть? — спросил паша, прихлебывая глотками коричневую пену кофе.

— О, армянский Сюник и Арцах — богатые страны, паша! — облизывая губы, воскликнул отступник. — Амбары золота имеются в Агулисе и Старой Джуге. У здешних купцов свои лавки на всех рынках мира. Их суда плавают в морях и океанах. Из богатых городов мира золото рекой течет в замки этих гор, где купцы держат свои семьи и богатства. В Кафане богатые медные прииски, Мегри, Амарас и Ордувар богаты шелком, искусно сотканным сукном. На высокогорных пастбищах несметные стада овец и коров.

— Далеко Алидзор? — спросил паша.

— Если пожелает аллах, да святится вовеки имя его, мы будем там через неделю.

— Укреплен?

— Очень… Пока никому не удавалось захватить этот город. Ты будешь первым из знаменитых полководцев, кому аллах предвещал войти в сердце Сюника — Алидзор. Вспомни, что сказал милостивый султан Баязет: «Чтобы окончательно завладеть Арменией, надобно разрушить Сюник и Арцах».

— А он сам пробовал взять их?

— Пробовал, но тщетно… Еще ни один мусульманин не проник в сердце этого нагорья.

Паша поставил китайскую чашку, которую он держал в руке. То же сделал и Мурад-Аслан, хотя и не успел допить последний глоток драгоценного кофе.

В лагере царила тишина. Войско спало. Не было слышно даже переклички дозорных. Паша отпустил Мурад-Аслана и, завернувшись в бурку, положил голову на седло и закрыл глаза…

Разведчики-добровольцы вернулись незадолго до рассвета. Мулла тотчас же пошел к паше.

— По ущелью добрались до вершины скалы, — доложил он, обнажая ржавые зубы. — Даже собаки ни одной не встретили. Остались только свежие следы войска. Ясно, что армяне покинули эти места и удалились. Дорога открыта перед тобой, паша победителей. Иди беспрепятственно.

Другие разведчики вторили мулле.

На рассвете армия уже была на ногах. Сари Мустафа паша, сев на коня и обнажив меч, повернулся в сторону ущелья и обратился к своим войскам:

— Эта дорога ведет в богатую страну. Не пугайтесь диких гор, с именем аллаха на устах преодолевайте их. Перед вами нет армянских войск, идите, положась на аллаха.

Войско Сари Мустафы, наслышанное о несметных богатствах сюникских армян, с воодушевлением устремилось к проходу в ущелье.

Узкая дорога вилась по правому берегу пенистой реки, с обоих ее берегов высоко в небо подымались крутые склоны, — казалось, армия османов идет по глубокой трещине земли.

Вслед за войском въехал в ущелье и паша. Им снова овладел непривычный страх. Однако паша успокоился, увидев своих бесчисленных воинов, энергично продвигающихся вперед. Шли тесными, беспорядочными рядами, наступая друг другу на пятки, дыша друг другу в спину. Кони упирались своими мордами в спины идущих впереди воинов. Вскоре вся армия вошла в ущелье.

Передовые части турецкой армии уже достигли конца ущелья, а хвост только оторвался от входа, когда вдруг раздался ужасающий грохот. Словно в ясном небе разразилась гроза. С поднебесной высоты по склону ущелья, поднимая тучи пыли, лавиной катились вниз бесчисленные глыбы камней. С возрастающей скоростью низвергающиеся каменные массы в одну секунду достигали дороги и падали на растерявшиеся от неожиданности турецкие войска.

Сари Мустафа паша содрогнулся. Конь в испуге взметнулся, стал на дыбы и налетел на круп коня знаменосца. Синий лоскут неба потемнел.

— Беда!.. — исступленно крикнул ехавший рядом Мурад-Аслан.

— Землетрясение! — заорал паша.

— Мир рушится… Аллах…

Потерявшие головы люди не понимали, что происходит. Беспрерывным потоком летевшие камни сбивали с ног, уничтожали сбесившихся от страха верблюдов, испуганных коней, растерявшихся от ужаса людей. Многие падали в реку.

— Шайтан!.. Шайтан!.. — кричал мулла с козлиной бородой, прокладывая саблей себе путь к выходу из ущелья.

— Аллах… аллах…

Турки были уверены, что это землетрясение. Между тем на верхнем, отвесном крае ущелья закрытые облаком пыли воины Мхитара вытаскивали деревянные колья, вырывали сдерживающие каменные кучи столбы, и повторялось ужасное… Большие и мелкие груды камней, рассыпаясь, с оглушающим грохотом летели в ущелье. От этого грохота, потрясающего горный край, невольно содрогались сами устроившие эту жестокую западню армяне.

— Быстрей, братцы! — перепрыгивая от одной груды камней к другой, подбадривали своих воинов сотники.

Охваченная паникой армия паши обратилась в бегство. Те, кому удавалось спастись от града камней, устремлялись к выходу из ущелья. Обезумевшая толпа подхватила с собой Сари Мустафа пашу и вынесла его, как щепку, к выходу. Один из камней ударил по голове коня паши и свалил его и седока наземь. Мурад-Аслан и турецкий онбаши[66] с трудом вытащили пашу из-под людских и конских ног. С непокрытой головой, в изорванной одежде и с окровавленным лицом, паша бежал вместе со всеми. Мурад-Аслан крепко держал его за руку.

Армия паши была разгромлена. Немногим удалось выбраться из ущелья. Паша обеими руками ударил себя по непокрытой голове и воскликнул в отчаянии:

— Армия моя погибла, армия!..

— Не терзай себя, — сильно тряхнув его, сказал Мурад-Аслан. — Благодари аллаха, что сам остался цел. Следуй за мной, торопись, не то вот-вот настигнут армяне… Гляди, они спешат отрезать нам путь.

— Здесь есть армянское войско?! — закричал паша.

— А как же. Этот твой дурак мулла — слепец: не заметил засады, устроенной армянами. Ах, аллах!

— Дьявольская страна, провались она в преисподнюю! — воскликнул Сари Мустафа паша и побежал за Мурад-Асланом.

В глубине оврага они догнали небольшую группу охранных войск обоза, забрали у них двух коней и умчались в степь. С горы спустилась группа всадников, посланных Товмой преследовать беглецов.

Выполняя приказ Мхитара, Товма во главе своей конницы отрезал путь вырвавшимся из ущелья войскам паши и начал беспощадно рубить их. Бежавшие от каменного града напуганные воины, многие из которых потеряли своих лошадей и оружие, попали в еще большую беду. Вскоре к ним в тыл спустился и спарапет Мхитар с конным полком Дзагедзора и тоже начал громить турок.

«Что скажет Давид-Бек, узнав об этой победе?» — подумал преисполненный радости Мхитар, с небольшого холма оглядывая неравный бой на поляне, недалеко от ущелья. В эту минуту он бы хотел, чтобы Бек своими глазами увидел эту победу, увидел бы, как он выполняет свой долг перед страной и народом.

К вечеру все кончилось.

Товма бросил под ноги спарапета сноп разорванных знамен турецких полков.

— Сари Мустафа паша удрал, мой спарапет. Мы преследовали его, однако он исчез с одним телохранителем. Взяли много пленных. А захваченному оружию нет числа.

Мхитар смотрел на спокойное, уверенное и счастливое лицо Товмы, которое бывает у людей, наслаждающихся щедрыми дарами судьбы.

— Молодцы, — сказал он, глядя вдаль. — Добычу перевезите в село Каринтак. Оружие сдайте на хранение старшине, а остальное добро раздайте войску.

Товма свистнул, и его люди приволокли турецкого воина с веревкой на шее. Это был мулла с козлиной бородой.

— Сопротивлялся, собака! — гневно воскликнул Товма. — Нашли его в лисьей норе, без оружия. Когда я вытаскивал его, укусил мне руку. — Он с отвращением посмотрел на муллу. Тот был без чалмы, босой, с обнаженной грудью, в изорванных штанах. На лице подтеки. Колено было ободрано, кровь высохла на волосатых голенях. Но и в таком жалком виде мулла был вызывающе дерзок. Его серые глаза были полны ненависти.

— Ну, получили? — процедил спарапет. — Надеюсь, теперь забудете дорогу в нашу страну.

— Забыть! — злобно произнес мулла. — Только привыкаем к этой дороге. Не думай, что, выиграв и это сражение, ты запугал нас, сераскяр, гяуров, — у Абдулла паши еще сто тысяч воинов в вашей стране.

— Их ожидает такая же судьба, — спокойно ответил Мхитар. — Чего лезете своими мордами в огонь? Почему пришли в страну, которая не принадлежит вам, ничем не угрожает и не причинила никакого зла султану?

Мулла скривил окровавленный рот, вырвал еле державшийся зуб, бросил в сторону и заговорил быстро:

— Я раб пророка и должен отдать свою кровь его священному огню. Рабу не дано постигнуть пророчества аллаха. Но могу ответить тебе, армянский сераскяр, потому что ты показал пример храбрости и мужества. Да будет тебе известно, что все страны в мире принадлежат наместнику Магомета на земле — султану. И он снова пойдет на вас. И знай еще: мы идем на гяуров-урусов и должны покорить все страны, лежащие на этом нашем пути. Вы непокорный народ, мешаете нам. Вы приковали к себе гнев султана и обрекли ваши тела и души на гибель. Вы помогаете гяурам-урусам, и потому наш пророк разгневан на вас. И разрешил уничтожить вас.

— Вы все дуете в одну дуду. Салах, Шахин, Али паши говорили мне то же самое. А не думает ли раб пророка, благочестивый мулла, что мы и русские тоже вправе убивать вас, чему он был свидетелем сегодня?

— Непобедим османский меч, все народы должны пройти под ним! — воскликнул мулла.

— Рехнутый, — засмеялся спарапет и приказал сотнику Товме отпустить муллу на волю.

Товма почесал затылок.

Оскорбленная гордость

На стене южной крепостной башни из бог весть когда образовавшейся щели тянулся к солнцу маленький куст дикой розы. Его тонкие, седоватые корни крепко обхватывали чуть сдвинувшуюся плиту — единственное, за что они держались… После небольшого ночного дождя первый на нем цветок кокетливо улыбнулся поднявшемуся на горизонте солнцу и, казалось, горел багрово-желтым пламенем.

Тикин Сатеник в это утро впервые заметила кустик, когда подошла к окну, чтобы подышать свежим воздухом. Башня находилась как раз напротив окна ее комнаты и так близко, что она отчетливо видела кружившуюся над цветком пчелу.

Всю ночь, склонившись над столом, она писала, писала и рыдала. О нерадостных, грустных событиях пришлось ей рассказывать потомкам в своей летописи.

«И в скале живет красота, — глядя на цветок, подумала она. — Ничтожный кустик, а как оживляет он мертвую башню». Она хотела отойти от окна, как вдруг заметила высунувшиеся из гнезда головы трех птенцов. Это были орлята. По бледному лицу Сатеник прошла улыбка. Птенцы робко поклёкали, стуча еще не окрепшими серыми клювами по камню. Затем они удивленно и долго разглядывали голубое небо. Видимо, впервые им приходилось смотреть на мир. Как красивы небеса, воздух, солнце, которое щедро сыплет свое золото на бескрайние просторы гор.

Сатеник грустно вздохнула. Поглощенная своим трудом, под грузом только ей одной известного горя, она даже не заметила, как прошла зима, наступила весна, как пробудился горный край, расцвел шиповник. Не заметила орлицу, свившую напротив ее окна свое царственное гнездо, снесшую яйца и выведшую птенцов.

Дверь с шумом отворилась, и в комнату как вихрь ворвалась Вард-хатун.

— Победа… — еле переводя дыхание, крикнула она и бросилась обнимать тикин. — Победили наши, твой спарапет, мой иерей. Они прислали гонца из Варанды. В ущелье Шоша наши наголову разбили войско Мустафа паши. Разбили… Победа… Ликуй, ликуй, госпожа! — И она принялась шумно целовать Сатеник.

— А какие известия от Давид-Бека? — спросила тикин.

— Бек отправился в Агулис. Поздравляю. Наверно, уже известили его о победе, и он на радостях пьет сладкое вино с ходжами и их женами. Ну и красивы же, бестии. После разгрома под Варандой турки не могут опомниться. Они уже не решаются идти на Арцах или Агулис. Пусть будет им наукой. Ах, боже мой… Сердце разрывается от радости. Представляю, как теперь петушится мой иерей. Ба, ба, ба! — начала кривляться и гримасничать она. — Даже разговаривать с ним будет нелегко. Приехал бы хоть на денек. Общипала бы ему бороду.

— Сейчас им нечего делать в Дзагедзоре, они отправятся на помощь к Беку. Да умножится слава твоя, господь наш, не отворачивайся от нас, — глаза тикин Сатеник увлажнились. — Орлят видела спозаранку — к добру это…

И весь день она не отпускала от себя прибывшего из Варанды гонца. Записывала то, что сообщал ей участник и очевидец варандских событий. А когда кончила писать и отпустила гонца, все еще продолжала сидеть у стола. Неодолимая тоска по Мхитару охватила ее. Ей казалось, что она летит к нему, бросается к его ногам и умоляет: «Не делай этого, Мхитар, забудь ее, пожалей меня… Забудь». Она не смогла удержать слез, когда вспомнила, что не ей принадлежит сердце любимого человека, родного мужа. Глотая слезы, она записала в летописи:

«И когда разрушились оковы зимы, вместо весенней радости ветер бедствий нахлынул на нашу страну, засверкало всепожирающее западное пламя. Вышел из своего логова бешеный Абдулла паша. Пришел проглотить страну Армянскую…

…А победивший турок в Варанде спарапет Мхитар, супруг мой, мужчина с ясным и благородным лицом, с длинными темными волосами. У него густые, изогнутые дугой брови, чуть вытянутый подбородок с кудрявой бородой и искрящиеся глаза. Высок он ростом, плечист и могуч. Жесток характером и упорен. Проникнутый великой любовью к народу армянскому, он посвятил себя целиком его делу…»

Перо выпало из рук Сатеник. Обхватив голову ладонями, она тихо заплакала. Слезы заволокли глаза, вдруг перед ней отчетливо предстала на белом листке бумаги желто-красная роза. Она постепенно разрасталась и вот уже преобразилась в Гоар, которая с дерзкой улыбкой на лице, казалось, говорила: «Тот, о ком душа твоя тоскует, принадлежит мне».

Весь день тикин Сатеник не выходила из своей комнаты. Старший сын, Агарон, еще с утра повел свой «полк юных» на ученье. Цамам и маленький Давид в сопровождении няни спустились в деревню Горис поиграть с крестьянскими детьми.

Тикин осталась одна, безутешная. О, как горька жизнь, как она тяжела! Горькими были и строки ее летописи. Перелистывая страницы своей рукописи, она невольно начала читать записи, сделанные ею зимой. Они рассказывали историю падения Еревана, которую она записала со слов бежавших оттуда армян.

«Храбро сражались ереванцы. Но турки все же победили. Они разрушили, уничтожили все. В городе не уцелел ни один дом. Старых и малых, женщин и детей, всех, кто остался живым, — угнали в плен. Дома разрушили, церкви превратили в конюшни. В Ереване не осталось ни одного хоть немного стоящего, способного на что-нибудь человека. У священников вырывали бороды, били и пытали так, что на них остались только кости. Девушек насиловали на глазах у матерей. „Гяура мучить — аллаху служить“, — хвастаясь, повторяли турки. Горе нам, горе беззащитному роду армянскому. Не разрешили хоронить покойников. Трупы бросали псам на съедение. Больных и немощных сбрасывали в ямы, чтобы гнили там заживо».

Тикин пришла в ужас от собственных записей. Ночью ей приснились кошмары — убитые, зарезанные дети, обнаженные, сошедшие с ума женщины и турки, турки… с ятаганами, с диким хохотом, с окровавленными руками. Она просыпалась от страшных снов и кидалась в объятия старой прислужницы.

— Спасите!.. — умоляюще кричала Сатеник.

А как-то под утро, заслышав звуки труб и рогов, закричала неистовым голосом:

— О, турки идут… Дети! Спасите моих детей!.. — и бросилась в соседнюю комнату. Но служанка успела преградить ей путь.

— Очнись, тикин! — закричала она. — Или не слышишь, это победные трубы твоего супруга.

— Супруга… — вздрогнула она. — Зачем он едет? Зачем?.. Двери моего сердца закрыты перед ним. Зачем он едет? Может, сейчас в Агулисе или Нахичеване турки снова проливают кровь наших людей. Почему он не едет туда? Дайте мне одежду.

Шумно открыв дверь, из соседней комнаты вышел Агарон.

— Отец приехал!.. — радостно вскрикнул он и выскочил на улицу.

Все уже были на ногах. Через открывшиеся широкие ворота в замок сначала въехал спарапет, затем Тэр-Аветис, а за ними воины тащили по земле десятки турецких знамен. Жители замка восторженными криками приветствовали прибывших. Бандур-Закария подбежал к спарапету, чтобы помочь ему слезть с коня.

Однако ликование длилось недолго. Спарапет был мрачен, он даже не приветствовал толпу, как делал это каждый раз, возвращаясь из далеких походов, не взглянул на восхищенных им женщин, на Бандур-Закарию. Бросив гневный взгляд на устремившегося к нему сына, прошел вперед. Агарон недоуменно попятился.

Не только жители замка, но даже мелики и сотники не знали причины гнева и мрачности их любимого полководца.

— Накорми войско, — приказал он Бандур-Закарии. — Раздай всем жалованье. Запрещаю без моего приказа кого-либо впускать или выпускать.

На верхней ступеньке каменной лестницы его встретила супруга. Заметив мрачное лицо мужа, полные гнева глаза и торопливый шаг, Сатеник подумала, что случилось недоброе. Однако не осмелилась спросить об этом в присутствии посторонних. Спарапет прикоснулся губами ко лбу жены, оттолкнул стоящего рядом Агарона и вошел в свою комнату. За ним последовала только жена.

— Что с тобой, Мхитар? — закрыв за собою дверь и опираясь спиной на нее, спросила Сатеник.

— Со мной? — усмехнулся спарапет, опустившись на первый попавшийся стул. — Что может со мной случиться? Разве ты не видела турецкие знамена? Мы победили в Варанде. Как дети?

— Дети?.. — вздохнула тикин. — Не увиливай, Мхитар. Скажи, зачем ты приехал?

— Ты не желала этого?

— Турки из Нахичевана идут на Агулис.

— Знаю. Ну и что?

— Твое место не дома, — решительно сказала она. — Ты сейчас должен быть с Давид-Беком. Где он?

Спарапет не ответил, расстегнул на шее застежки шлема, сорвал его с головы, снял высокие багровые сапоги, небрежно разлегся на тахте. Это еще больше обеспокоило Сатеник. Сердце чуяло беду. Она подошла и, опустившись перед мужем на колени, сказала:

— Не скрывай от меня, Мхитар. Где Бек, почему ты не с ним?

— Тебе не обязательно это знать, — бросил спарапет.

Сатеник схватила мужа обеими руками за плечи и встряхнула.

— Нет, я должна знать. Отвечай. Что случилось? Поссорился с Беком? Ушел от него? Изменил?..

— Что?.. — крикнул спарапет и вскочил с тахты.

Встала и Сатеник. Мгновение они гневно смотрели друг на друга.

— Ты меня считаешь изменником? — крикнул Мхитар. — Двадцать тысяч трупов оставили в Варанде турецкие янычары. И ты… ты осмеливаешься?..

— Ты ушел от Бека, ушел!.. — вскрикнула Сатеник. — Это я чувствую, вижу, об этом говорят твои глаза, твое лицо. О… Господи. — Она закрыла ладонями лицо и зарыдала. Затем опять опустилась на колени, судорожно обняла ноги мужа и умоляюще продолжала: — Не делай этого, Мхитар!.. Не умножай мои страдания. Пожалей детей своих, меня. Не для тебя позорное клеймо изменника.

— Сатеник! — крикнул, задыхаясь, Мхитар. — Опомнись, что ты говоришь! Да, я бросил Бека, ушел от него. Но я не изменник… Я верен своей клятве. Меня многие не понимают, хоть ты пойми.

Сатеник снова зарыдала. Мхитар постоял немного, он колебался. Затем нагнулся, поцеловал жену в голову и поспешно вышел. В передней стоял нахмуренный Агарон. «И этот считает меня изменником», — подумал Мхитар и вздрогнул.

— Ну, как твой «полк юных»? — подойдя к сыну и взяв его за плечи, спросил Мхитар.

— Отец! — мгновенно забыв недавнюю обиду, радостно крикнул Агарон и обнял отца. — Я так хотел тебя видеть!..

У Мхитара запершило в горле.

— А я нагрубил тебе, — взволнованно сказал Мхитар. — Обиделся? Не сердись, сын мой. Ты ведь не… Ну, ладно, где Давид и Цамам?

— Они спят еще. Сегодня мои «молочные» будут на ученье. Приходи, отец, посмотреть. Будешь доволен. Ребята возмужали…

— Приду, приду посмотреть, на что вы способны. Ты вот стал настоящим мужчиной, хоть куда. Семнадцать лет…

В первый раз заметил отец, что сын и в самом деле возмужал. Ростом он почти догнал его, на верхней губе обозначился бархатный пушок усов. Глаза уже не детские, голос огрубел.

Агарон ушел, чтобы повести свой «полк» на ученье.

Отец, растерянным взглядом провожая сына, постоял несколько секунд в коридоре. Затем направился в комнату детей.

У входа в детскую, прижавшись спиной к двери, стояла Сатеник. Крепко сжатые бескровные губы, гневный и угрожающий взор говорили о ее необычайной встревоженности. Казалось, она сейчас, словно орлица, защищающая своих детенышей, закричит и набросится на того, кто осмелится приблизиться к ней. Мхитар ужаснулся, увидев жену такой.

— Гм!.. — пробормотал он. — Препятствуешь, не позволяешь войти, посмотреть на моих детей? Сговорилась с ним…

— Опомнись, Мхитар, — протягивая руки вперед, умоляющим голосом сказала она. — Давид-Бек собирает новых ополченцев. Народ откликнулся на его зов. Люди идут сражаться за родину под его знаменем. А ты в это решающее время покидаешь его. Потомки проклянут тебя. Опомнись!..

— Я не из тех, кто унижается перед персидским шахом! — прогремел спарапет. — Грудью своей и кровью стану я в защиту народа армянского. Умру, но не войду в союз с хитрым и коварным недругом. Это гибели подобно, поймите наконец и ты, и твой Бек.

И, не дожидаясь ответа жены, поспешно удалился. Он шел, сам не зная куда. Очутился у флигеля Тэр-Аветиса. За дверями слышался веселый смех. Толкнув плечом дверь, он вошел в комнату. Вокруг стола, уставленного вином, блюдами с жареной курицей и форелью, вместе с Тэр-Аветисом сидели мелик Бархудар, сотник Товма, Есаи и мелик Еган. Видно было, что тут уже повеселились. Заметив входящего спарапета, все встали. Вард-хатун, кокетливо переваливаясь, подошла к Мхитару.

— А где Сатеник, почему ты ее не привел с собою, Мхитар?

— Она не может оставить свою летопись, — стараясь насколько возможно казаться спокойным, ответил спарапет и сел на поднесенный хозяйкой стул. Затем тут же, притворяясь веселым, добавил: — Ого! Жареная форель, прелестно. Счастливый ты человек, Аветис. Форель… А в моем доме… стоит запах чернил и бумаги.

Вард-хатун торжествующим взглядом посмотрела на мужа. Бархудар ехидно усмехнулся. Все поняли — между спарапетом и женой произошло неладное.

Выпили вина. Спарапет жадно пил и ел, беря руками большие куски форели. Казалось, он старался едой заглушить боль, которую причинил ему первый после разрыва с Беком неприятный разговор с женой. Он знал, что для Сатеник, этой вечно недовольной собою, впечатлительной и способной проникнуть в душу своего мужа женщины, достаточны были даже сделанные им прозрачные намеки на разрыв с Беком, чтобы угадать все. И она действительно угадала. А теперь — можно не сомневаться — записала обо всем этом в своей рукописи.

Возвратившись из Варанды, он заметил, что мелики при встрече с ним смотрят на него странным взглядом. Чуют его разрыв с Беком или же прознали о его письме? На вопрос военачальников, почему они не едут в Агулис, он ответил, что таково распоряжение Бека.

Снова выпили. Мелик Бархудар запел хриплым голосом:

«В усладу, — повторил про себя со злостью спарапет, и холодная дрожь прошла по его телу. — Мы здесь хлебаем вино, а там Давид-Бек, быть может, из последних сил бьется с врагом». Ему стало душно, словно прервалось дыхание. Почему он приехал в Дзагедзор? Ведь знал, что не радость его ждет дома, а угрюмое лицо жены. Он поставил кубок на стол и решительным движением поднялся.

— Куда ты, куда?! — забеспокоилась Вард-хатун. — Сейчас принесу плов с курицей, повремени чуточку…

— Идем к нашим юным воинам, я обещал посмотреть на их ученье, нужно сдержать слово, — сказал спарапет и направился к выходу. Ему нужен был повод уйти отсюда, отвлечься от мыслей, мучивших его. Мелики последовали за ним. Выехав через открытые ворота, они помчались к полку Агарона, который упражнялся недалеко от замка, на открытом поле. Стоял ясный, солнечный день.

На берегу реки Варарак, вокруг старинного монастыря Зангзор, собралась многочисленная толпа. От прибрежной равнины до лесистого подножья горы, на всей этой огромной площади, расположились сотни групп паломников. Сюда пришли не только из ближнего Дзагедзора, Гориса, Сандера, Верин Шена, Караунджа, но и из Кашатахка, Цгука, даже из сисианских гаваров. Пришли семьями. Под стенами, на ветках шиповника и ивы, протянули сотни колыбелей для грудных детей. Мужчины закалывали ягнят и овец, женщины хлопотали вокруг костров, на которых стояли огромные медные котлы с жертвенным мясом. Коробейники шныряли среди паломников, продавая разные мелочи старухам и молодицам.

Здесь была и Зарманд. Она пришла с односельчанами. Приведенный ею ягненок, которого она посвящала сыну, стоял в тени ивы и блеял тоненьким жалобным голосом. Вдоль берега реки там и сям собаки раздирали доставшиеся им внутренности заколотых животных. Монахи, прибывшие из Татева, с особым тщанием правили литургию. Зарманд отнесла своего ягненка в ограду монастыря и, бросив его перед древним хачкаром, попросила старого крестьянина заколоть его.

— Спаси мое единственное дитя, о святой крест, — благоговейно прошептала она.

Во двор монастыря вошла группа воинов. Вокруг них вскоре собрался народ. Старший группы, военачальник Паки, со знаменем Давид-Бека звонким голосом крикнул:

— Слушай, народ армянский. Наш Верховный властитель Давид-Бек обращается к вам с призывом. Вот он, — и Паки, поцеловав свиток, который он держал в руке, приложил его ко лбу, затем, развернув бумагу и откашлявшись, прочел раздельно: — «…Пусть наш добрый голос дойдет до всех армян, от мала до велика. Настал день, когда каждый из нас должен показать, что он может жертвовать собою во имя родного очага, во имя родной земли Армянской. Значит, к оружию, соберитесь в ополченские полки, вооружитесь, стар и млад, женщины и мужчины, и придите на помощь войску своему.

Захватив многие наши земли, разрушив и опустошив города и села, турки ныне приближаются к нашим горам. Братья и сестры, во имя бога, соберитесь воедино и спешно идите в Агулис, чтобы противостоять врагу. Пусть любовь к нашей родине подымет вас на священную войну. Жду вас. Верховный властитель Армянского Верховного Собрания Давид-Бек мелик Парсаданян».

Толпа паломников в немом молчании выслушала призыв Бека. Сначала не все поняли, чего от них требует Бек.

— Это что за новый указ? — раздались голоса.

— Это не указ, люди, это клич Давид-Бека, — отвечал им Паки.

— Снова воинов требует?

— От мала до велика зовет на войну.

— Эй, братец военачальник, прочти-ка снова, послушаем.

Все умолкли. «Пусть наш добрый голос дойдет…» — снова стал читать Паки. Десять раз толпа заставила перечитать призыв Бека. Наконец совершенно охрипший Паки, собрав все силы и напрягшись, крикнул громовым голосом:

— Все, кто вступит в ряды ополченцев и откликнется на призыв Давид-Бека, получит большие почести и на три года будет освобожден от всяких налогов и податей!

Некоторое время продолжалась тишина, а затем вдруг толпа зашевелилась, прорвалась, как весенняя гроза. Эти слова Паки, как видно, подействовали.

— И от монастырских? — одновременно выкрикнули с разных мест.

— От всех, не будете платить никаких налогов и податей…

— Пойдем!

— А оружие Бек нам даст?

— Даст, — надрывался Паки. — Собирайтесь и идите в Агулис. Спешите, братья и сестры, Бек с нетерпением ждет вас.

Зарманд нашла односельчан, присоединилась к ним. Они разговаривали громко, словно ругались между собой.

— Эй, Зарманд, и ты решила пойти?! — спросил хромой мельник с разлохмаченными бровями.

— А отчего ей не пойти, — вместо вдовы ответил заика гончар. — На три года избавится от налогов. Налоги…

— Молчи, несчастный козел! — вскипела Зарманд и схватила лежащий у костра длинный загнутый вертел. — Не в налогах суть. Страна в опасности, отчизна… Понимаешь?.. Если смел, иди к Давид-Беку, если нет, возвращайся к своей толстушке. Она тебя под юбкой спрячет.

— Ну и колючий язык у тебя! — обиделся гончар.

Мужики все еще спорили, толковали. Некоторые, решившись, прощались с женами и детьми, другие колебались. Не знали, идти к Давид-Беку или нет. Вдруг Зарманд резко повернулась, высоко подняла вертел, который все еще держала в руке, и громко крикнула:

— Эй, кто из вас мужчина и на голове носит папаху, а ну, идите за мной. Пойдем к Давид-Беку на подмогу. Враг наступает, встанем на защиту нашей земли, нашего дома. Ну, идите, идите!..

Человек двадцать, отделившись от толпы, пошли следом за Зарманд. К ним, наконец решившись, присоединился и хромой мельник.

— И я пойду с вами, Зарманд.

Проходя мимо военачальника Паки, Зарманд выхватила у него знамя Давид-Бека и призывно крикнула:

— Идемте, братья, Давид-Бек зовет!..

Начиная с этого дня дороги, ведущие на Агулис, не переставали пылиться. Из окрестных сел, большими и маленькими группами, вооружившись кто чем мог, шли к Давид-Беку крестьяне.

Настали тревожные дни.

Целую неделю провел спарапет в «полку юных», устраивая по ночам бесшабашные пиры. Иногда на этих бесконечных трапезах, не без согласия отца, присутствовал и сын. Но ни пиры, ни среда веселых юнцов не успокаивали его душу. Он не находил ни минуты покоя. Его лазутчики доносили, что турки пока отсиживаются под Нахичеваном и Одзнасаром в ожидании Кёпурлу Абдулла паши, который во главе собранной им в Ереване новой армии со дня на день должен двинуться на Нахичеван. Давид-Бек продолжает набирать ополченцев.

Донесения лазутчиков Мхитар скрывал от меликов. Впрочем, мелики и сами не находили времени поинтересоваться событиями, происходившими в гаварах. Они даже не знали о том, что и из их собственных деревень крестьяне отправляются в Агулис, к Давид-Беку. Ночи напролет они проводили за трапезным столом, пили, орали на сазандаров и гусанов, пока силы окончательно не покидали их и они не валились тут же бесчувственными. Мхитар приказывал обливать их холодной водой и снова сажать за трапезный стол. Днем все отсыпались.

Раза два приходили Вард-хатун и тикин Сатеник — упрекнуть мужей и заставить их прекратить губительные пиры. Но каждый раз спарапет их грубо выпроваживал, а затем вообще приказал слугам не допускать их больше в зал.

Вечером седьмого дня пребывания в лагере «полка юных» Мхитар велел всем находившимся в зале меликам и военачальникам отставить кубки и пить прямо из кувшина. Кто не мог одолеть содержимое огромной посуды, тому лили вино в глотку. Сам спарапет никогда еще так сильно не напивался, как в этот вечер.

Было за полночь. В туманном полумраке пиршественного зала трудно было отличить одного полуживого мелика от другого. Спарапет сидел на своем месте с мрачным, безжизненным лицом. Он решил открыть наконец свою тайну, объявить меликам о своем разрыве с Давид-Беком. Будь что будет. Должен же он знать, кто из них за него и кто против. Знал, предчувствовал — не обойтись без крови. Собирался не щадить никого, кто воспротивится ему, узнав о его разрыве с Давид-Беком и о том, что отныне не будет признавать его как Верховного властителя. Он приказал сотнику Есаи привести и держать в соседних комнатах тридцать секироносцев. Преданный спарапету военачальник почуял недоброе, но все же пошел выполнять приказание. Однако только успел выйти из зала, как тут же вернулся обратно. Спарапет подозрительно посмотрел на него и сжал зубы. «Неужели меликам известно мое намерение и они помешали Есаи?» — подумал он.

— Почему ты вернулся? — спросил он громко, еле удерживая гнев.

— Из Гандзасара прибыл Кёхва Чалаби! — объявил Есаи. — Слуги не впускают его.

— Веди, — пробурчал спарапет.

Кёхва Чалаби вошел сразу же.

— С добром? — нетерпеливо спросил спарапет, едва держась на ногах.

— С добром, тэр спарапет, с добром, — ответил Чалаби. — Под Гандзаком князь Ованес-Аван разбил Реджеб пашу.

Спарапет, не скрывая удовольствия, причмокивал губами. И хмель будто покидал его. «Нет, не следует пока объявлять меликам о разрыве с Давид-Беком. Кто одобрит мой поступок? — подумал он. — Ованес-Аван одержал победу, помогая Беку, а я хотел сообщить меликам о том, что ушел от Бека, собирался расправиться с теми, кто осмелился бы не одобрить мой поступок».

— Эй, мелики, радуйтесь, наши арцахские братья разбили врагов! — глубоко вздохнув, громко крикнул он. — Кончайте пировать, едем в Шахапуник.

Не прошло и получаса, как мостовые двора загремели под сотнями копыт откормленных лошадей. Первым из открытых ворот промчался спарапет… Войско последовало за ним…

Улицы и площади Агулиса были переполнены толпами крестьян, пришедших со всех концов страны. Они были одеты по-разному и вооружены чем попало. С восхищением, удивляясь, смотрели они на дворцы богачей города, на позолоченные купола одиннадцати монастырей, на бесчисленные овощные и фруктовые ряды крытого рынка, на лавки драгоценных камней и шелков. Город, славившийся своей чистотой, где не разрешали жителям держать скотину и проезжать на телегах по улицам, теперь был загажен навозом лошадей и мулов.

Прекрасен и богат был Агулис. Расположенный на дне глубокого ущелья город с трех сторон окружали высокие скалы. Он был доступен только со стороны реки Аракса, однако и эта низменность была покрыта густыми садами и ограждена мощной стеной, построенной искусными мастерами.

Чуть поодаль от города, на узком отлоге ущелья, гордо возвышался монастырь апостола Товмы[67]. Дверь его кафедрального собора украшала инкрустация из слоновой кости, а на куполе сверкал огромный золотой крест. Не менее богатыми и роскошными были и остальные десять храмов и монастырей города. По открытым каменным канавкам днем и ночью весело журчала студеная вода из многочисленных артезианских колодцев.

Агулисцы иногда не без гордости именовали свой город «новым Ани». Правда, Агулис не обладал могуществом и высоким положением прославленного стольного города Багратидов — Ани, но он на Востоке славился своим богатством. Несостоятельные эчмиадзинские католикосы часто обращались к агулисцам с просьбами, чтобы те оплатили долги духовных отцов и позаботились о их нескончаемых нуждах.

Пресыщенные богатством агулисцы и избалованное ими духовенство города лишь формально признавали церковную власть Эчмиадзина. Торговый Агулис стоял в стороне от освободительного движения и заботился только о собственной безопасности и покое.

В центре города под старинным дугообразным мостом находился большой рынок Агулиса. Во многих странах мира славились агулисская белая шерсть и хлопок, тонкий ситец и сушеные фрукты, шелка и цветная тонкая кожа, из которой заказывали себе обувь европейские короли и вельможи, дубленая шкура горной козули и бриллиантовые украшения, драгоценные камни и многие другие товары.

Давид-Бек со своими военачальниками расположился в монастыре апостола Товмы, невдалеке от своей ставки и части войсковых соединений. Монастырь был окружен крепкой стеной с башнями, которые придавали ему вид крепости.

Был полдень.

Один из дозорных конных отрядов стремительно въехал в город, криками и бряцанием оружия требуя дорогу у запрудившей узкие улицы толпы. Они везли с собою безбородого и безусого турецкого всадника, чьи глаза были завязаны платком. Турок держал в руке белый флаг. Всадники с трудом пробились во двор монастыря, где воины полка «Опора страны» тотчас же сорвали турка с седла.

— Приехал в наш монастырь перекрещиваться в христианина? — спросил один.

— Парламентер от Абдулла паши, — ответили всадники. — Приехал обрезать тебя, козлиная борода.

— Хи-хи-хи, — засмеялась «козлиная борода». — Хорошего вероотступника нашел. Скажи лучше, что поражение в Варандинском сражении лишило пашу мужского достоинства… Да будет славно имя спарапета.

Турка отвели к Давид-Беку, сняли с глаз повязку. Бек во дворе монастыря, сидя на одной из старых могильных плит, разговаривал с начальниками ополченских полков. Перед ним смиренно стоял и городской старшина Агулиса мелик Муси. Завидев парламентера, Бек прервал беседу. Начальники ополченских полков глядели на турка полными любопытства глазами. Мелик Муси вздрогнул, а Зарманд, которая недавно свободно и смело говорила с Беком, закрыла платком рот и нахмурилась.

— Кто ты и зачем прибыл в наш город?.. — спросил Бек, глядя в упор на турка.

Тот шумно откашлялся и ответил хрипло:

— Меня к тебе послал тот, кто владеет нашими головами, — сераскяр Абдулла паша.

— Откуда ты прибыл? — снова спросил Бек.

— Из Нахичевана, где стоит паша.

— Он уже приехал из Еревана?

— Да, теперь он в Нахичеване.

— Или в Варанде? — приподняв бровь, спросил Бек. — Здоров ли отважный сераскяр? Успел ли сшить новые знамена вместо утраченных в Варанде? Удивляюсь, почему султан не отстранил его после сокрушительных поражений в Варанде?..

— Не говори, князь армянский, счастье войны изменчиво, — заметил посланец паши.

Бек, помолчав немного, спросил снова, не глядя на него:

— Что угодно твоему паше?

— Владыка наших голов желает, чтобы ты с покорностью пожаловал к нему.

— Ваши палачи, наверно, без дела сидят? — усмехнулся Бек.

— Твой отказ умножит их дела. Смерть для вас будет неминуема.

Руки Зарманд крепче сжали железный вертел, привезенный из монастыря. А мелик Муси, затаив дыхание, не отрывал взгляда от Бека. Как было бы хорошо, если бы Бек согласился отправиться к паше. Не все ли равно, кому платить подать — Давид-Беку или султану. Ни тот, ни другой не смеет обидеть купца. Без него ни один трон не может быть прочным.

— В этом воля паши? — спросил Бек.

— Мы разрушим ваши города, вырежем ваш народ.

— О, видно, смелый ваш паша. — Голос у Бека дрожал от гнева. — Ну, хватит. Убирайся отсюда и скажи своему паше, чтобы отныне не донимал нас своими советами. На этот раз отпускаю тебя. Следующему посланцу не будет пощады. В армянском небе нет места кривому полумесяцу.

— Для покорных подданных османский полумесяц не опасен, — сказал турок.

— Скажи своему паше, что горы наши непокорны. Они верны заветам предков — жить свободно. Убирайся.

Бек встал. Воины вновь завязали турку глаза и увели. Недовольные тем, что Бек отпускает врага, они громко ругали пашу, султана и магометанскую веру. Бек слушал и молчал.

— Ты мудро поступил, тэр Давид-Бек, — тихо проговорил мелик Муси.

«А искренен ли ты?» — подумал Давид-Бек. Затем, сев на коня, он в сопровождении военачальников, мелика Муси и начальников ополченских войск спустился в город. Завидев Бека, горожане и войско, собравшиеся у рынка, громогласно приветствовали своего предводителя:

— Да здравствует Давид-Бек!

— Бек!.. — отозвались эхом скалы.

— Видишь, народ готов защищать свою родину, — сказал Бек ехавшему рядом мелику Муси. — Они отстоят ее, будут защищать твое богатство и тебя.

Муси поклонился.

— Да будет благословенна твоя рука, — сказал он громко. Но душу его терзали другие мысли. Он был бы куда счастливее, если бы этот суровый и неуступчивый Бек со своим войском находился в другом месте. Нескольких мешочков золота, нескольких сот кусков шелка и нескольких красивых девушек было бы достаточно, чтобы смягчить сердце паши и удержать его вдали от себя и от своего города.

Узнав о прибытии из Персии своих посланцев, Бек встретился с ними наедине в одной из келий монастыря.

— С пустыми руками? — спросил он, глядя с надеждой на князя Баяндура.

— Нет, — ответил усталый князь. — Но и результаты невелики. Долго держал нас шах во дворце. Воздавал почести.

— А войско? — с нетерпением спросил Бек.

— Привели. Пять тысяч разношерстной толпы. Идут вслед за нами, завтра будут здесь. Ведут их Асламаз Кули и Хосров ханы.

Бек молча набил трубку, отдал Согомону, чтобы тот разжег. Затем сказал:

— Это, конечно, не помощь, но все же войско. Народ скажет — мы не одни. Шах прислал нам подмогу. Лучше, чем ничего. А известно ли вам, что шах послал против турок большую армию? Она через Маку должна выйти в тыл врага, чтобы облегчить здесь наше дело. Под Арцахом турки снова понесли крупное поражение. Знайте и сообщите войскам, — сказал он, не глядя ни на князя, ни на других. Он в первый раз лгал. Победа под Арцахом была правдой, но остальное он выдумал. Так было нужно. Надо было обнадежить войско, поднять его дух.

Поверили ли ему посланники? Трудно угадать. Но радостные известия о том, что персы прислали подмогу и что шах отправился к Баязету, чтобы ударить по туркам с тыла, быстро распространились среди войска.

Среди поверивших был также мелик Муси.

На следующий день прибыли персидские ханы со своими войсками и гаремами.

Бек велел расположить войска в окрестных садах Агулиса, выдать им продовольствие, а ханов оставить в крепости.

— Аллах помогает, — обрадовались ханы, узнав об Арцахской победе, — мы готовы служить тебе, тэр Давид-Бек.

Мхитар, расположившись лагерем в Шахапунике, ожидал со дня на день появления турок. Но турки не решались приблизиться к ущелью. Конные отряды спарапета внезапными набегами на дорогах, ведущих в Нахичеван, беспокоили турецкую армию. Раза два Мхитар сам участвовал в ночных нападениях.

Турки рассвирепели. Мхитар отрезал им дорогу на Ереван. Его отряды громили, захватывали вражеские обозы, отправлявшиеся к Абдулла паше через Ширак и Ереван. Спарапет гордился этими своими победами. Частыми набегами с тыла он держал турецкую армию в постоянном беспокойстве. О победах спарапета и его войск говорили повсюду, умножая его славу. Кёпурлу Абдулла паша со страхом и уважением произносил его имя.

Но все это не служило средством, облегчающим старую боль. Она продолжала терзать его душу. Неделю назад тикин Сатеник со старшим сыном приехала в Шахапуник и не упускала случая, чтобы не упрекнуть мужа за разрыв с Давид-Беком.

«Может, я и вправду изменник? — иногда спрашивал себя спарапет. — Нет, никогда, — тут же отрицал он. — Я воюю с турками, и мои войска приносят славу нашему народу, его армии, а что я разошелся с Беком, в том не моя вина».

Поведение жены сильно возмущало его: зачем она приехала в лагерь, сидела бы дома, у своего испачканного чернилами стола. Он не мог выносить нахмуренного, тяжелого взгляда Сатеник, ее укоряющих речей. И ведь она ни в чем не обвиняет Давид-Бека, оправдывает его. Почему она не бранит того, кто в присутствии меликов и военачальников оскорбил ее мужа, удалил его из Алидзора, изгнал… Почему Сатеник не возмущается поведением Бека, ищущим примирения с персидским шахом?

Но все же, несмотря на разрыв и клятву никогда не мириться с ним, спарапет в глубине души продолжал любить Бека. Он любил его, как родного отца, любил за его железную волю, храбрость, за беззаветную преданность народу. Но почему, почему Бек возлагает надежды на союз с персами, почему держит у себя персидских ханов и их ненадежные войска, которые, несомненно, бросят его при первом же поражении…

Как-то раз, вернувшись из набега, совершенного в сторону Начихеванской долины, он увидел у своего шатра инока Мовсеса, приветствовавшего его поклонами. Кругом царила подозрительная тишина. Предчувствуя что-то тяжелое, Мхитар ответил на приветствие Мовсеса легким кивком и вошел в шатер. Там были жена и сын Агарон. Вслед за ним вошел и Мовсес.

Всегда величавое и красивое его лицо сейчас было встревоженным и бледным. Сердце Мхитара защемило. Может быть, Бек проиграл сражение или же…

— Что нового? — сухо спросил он, стараясь скрыть волнение.

— Милостью всевышнего, — медленно ответил Мовсес, — мелики шлют тебе привет.

Мхитар навострил уши. «А Бек, он не прислал привета? Нет, Мовсес не назвал его…»

— Как войско? — Мхитар отбросил в сторону бурку.

— Вооружено и готово ко всяким бедствиям. — Голос у Мовсеса был укоряющий.

Спарапет перевел взгляд на Сатеник. Недовольная, печальная, наклонив голову, она сосредоточенно смотрела в одну точку. Внезапная мысль заставила вздрогнуть спарапета: а не сообщила ли жена их тайну Мовсесу?

— Зачем ты приехал? — наконец спросил он.

— Приехал, чтобы вместе с тобой отметить радость твоих побед, но опечалился, узнав тяжелую и горькую новость.

Мхитар пронзительно посмотрел на жену:

— Это ты рассказала, да?

— Да, я! — гневно ответила Сатеник. — Я все сообщила Мовсесу. Делай что хочешь. Я больше не могу скрывать, я сообщу всем, возвещу всему свету, что ты, что ты…

Агарон, затаив дыхание, смотрел на отца. Взгляд сына, казалось, ужалил спарапета, он, обессиленный, сел на низенький стул и обхватил голову руками.

— Еще не поздно, Мхитар, — после долгого молчания спокойным голосом заговорил Мовсес. — Пока не все знают о твоем разрыве с Беком, уступи.

— Не то проклянут меня, назовут изменником? — взревел спарапет. — Не так ли? Не это ли ты хотел сказать?

— Ни одни уста не посмеют о тебе сказать этого, — ответил Мовсес.

— Забудут и похоронят меня и мое доброе имя. Пусть хоронят. Я не отступлю.

Снова воцарилось тяжелое и продолжительное молчание.

— Когда ты должен вернуться, Мовсес? — первым нарушив молчание, спросил Мхитар.

— Сегодня же.

— Сегодня же отвезешь моим друзьям в Агулис мой подарок: головы ста пятидесяти турецких военачальников, тридцать верблюжьих поклаж пороха, сто пятьдесят ружей. Повезешь?

— Войско и военачальники в восторге от твоих действий, — как бы между прочим сказал Мовсес.

— А Давид-Бек? — торопливо спросил Мхитар.

— В честь победы в Варанде он велел раздать вина войску и народу. Три дня подряд беспрерывно звонили колокола монастырей и церквей.

— Большая честь! — с иронией сказал спарапет.

— Я тороплюсь, спарапет, — сказал Мовсес, — страна в тревоге. Турки не сегодня-завтра нападут на Агулис. Бек наметил дать сражение на берегу Аракса.

— Пусть, а мне какое дело!.. — вылетело из уст Мхитара. Но он тотчас же раскаялся. Сказал не то, что думал. Знал, что у Аракса, в долине Мараги, решится судьба его народа.

Мхитар не пожелал сказать Мовсесу, что он через своих людей внимательно следит за действиями Бека и турок. Видит малейшие движения, совершающиеся в Мараге, и в тяжелую минуту не оставит Бека в беде.

— Не от души говоришь ты, тэр спарапет, — упрекнул Мовсес. — Враг силен.

— Пусть вам помогут персидские ханы.

— Забудем о ханах! — воскликнул Мовсес. — В опасности родина, спарапет армянский. Угроза велика, опасность неотвратима.

Сатеник зарыдала.

— Меня к тебе послал…

— Кто? — перебил его спарапет, надеясь, что Мовсеса отправил к нему Давид-Бек.

— Послала к тебе моя совесть, — ответил Мовсес. — Прошу тебя с мольбой, присоединись к Беку, помирись с ним…

— Никогда! — загремел спарапет. — После оскорбления, которое он нанес мне, я не протяну ему руки. Пусть он мирится с шахом. Если ты задумал примирить меня с Беком, так знай — этого не будет.

— Тэр спарапет!

— Все… Оставайся сколько хочешь или уходи когда угодно. Моя нога не ступит в Алидзор. Я отправляюсь на север. Со стороны Севанского моря турецкий отряд теснит гегаркуникского мелика Абова Мелик-Шахназаряна. Я иду на помощь соседу. Вот и все. Доброго пути…

Но случилось неожиданное. Вдруг Сатеник и Мовсес опустились перед ним на колени, а сын припал к ногам отца.

— Или убей нас, или иди на помощь Давид-Беку! — крикнула тикин Сатеник.

Спарапет, не ожидавший подобной дерзости, на минуту онемел. Затем вскочил с места, стал босыми ногами на землю и зарычал от бешенства.

Гость, сын и жена, перебивая друг друга, стали умолять его. Сатеник сквозь рыдания угрожала именем бога. Но Мхитар остался непоколебимым. Топая ногами, он накричал на жену, велел ей убираться вон.

— Слышите? Вон! Сейчас же, сию же секунду убирайтесь вон! Не то… — Схватив сына и Мовсеса за шиворот, вытолкал их из шатра. Затем, вызвав воинов, приказал: — Сейчас же проводите мою супругу и сына в Дзагедзор. Немедленно. Оседлайте коней, поскорей!

Сатеник решительно поднялась.

— Да будешь проклят богом, если не исполнишь мою волю! — воскликнула она и вышла из шатра…

Спустя три дня Сатеник и Агарон достигли долины реки Варарак. Невдалеке показался замок Дзагедзор.

— Поезжайте на север! — приказала Сатеник воинам.

— Куда мы едем, мать? — забеспокоился сын.

— В Пхндзакар, — простонала мать. — Только Гоар сможет сломить упорство твоего отца.

Она отвернулась, чтобы сын не заметил полившихся из ее глаз горьких слез.

Солнце в ущелье Аракса

Стояли жаркие июльские дни. Под палящим солнцем выгорела вся скудная растительность ущелья Аракса. Высохли карликовые кусты шиповника, завяла трава. Земля трескалась от зноя. Жаром дышали раскаленные скалы. Давно не было дождя.

Армия Давид-Бека расположилась между городами Агулис и Ордувар, среди голых камней. Внизу тянулась узкая долина Мараги. Целый месяц войска строили укрепления на подступах к этим двум расположенным недалеко друг от друга городам. В садах селения Дашт были установлены три легкие пушки. Путь вражеской коннице должен был преградить глубокий ров, вырытый от Аракса до Агулисской горы. Во рвах, на искусственных холмах и валах — везде стояли войска, готовые в любую минуту встретить врага.

Двадцать седьмого июля на западном склоне долины показались передовые части противника. Османская армия вступала в ущелье Аракса. Небольшие отряды турецких всадников, смело продвигаясь вперед, достигли прибрежных тростниковых зарослей Аракса, поднялись на холмы и стали беспокойно озирать сторону Ордувара и Агулиса. До полудня они безнаказанно разъезжали в долине, затем неспешно удалились.

Армяне всю ночь не сомкнули глаз. Лазутчики, вернувшиеся со стороны Нахичевана, сообщили, что большая турецкая армия поднялась с места и ползет медленно к Мараге. На рассвете она уже расположилась по западной вершине узкой долины — от Аракса до холма селения Цгнэ. Эта часть долины почернела от бесчисленных шатров неприятельских войск.

Глухой шум гигантского лагеря доносился до армян, которые в немой тревоге следили за каждым его движением.

Чуть позади расположения турецкой армии на высоком холме вырос красный шатер сераскяра с черными и желтыми полосами. Над ним стояло султанское знамя. Над войском кружили стаи хищных птиц.

До вечера было спокойно. Под вечер около пятисот всадников, оторвавшись от серой массы, поскакали в сторону расположения армянских войск.

Давид-Бек стоял на невысоком холме в центре лагеря. Здесь были князь Баяндур со своими помощниками — военачальниками Захарией и Ованесом, мегринские Константин и Сари, сотник Шиванидзора Саркис, Гиджи из Татева, дизакский мелик Еган, кривошеий военачальник Бали, брат князя Тороса — мелик Нубар, старейшина Агулиса мелик Муси, Казар из Большого Гайлаберда, сотник Адам багабердский, мелик Мага из Джуги со своим сыном Тиланчи-Беком, инок Мовсес, два персидских хана и несколько сотников.

Начальники ополченского полка, находившиеся тоже здесь, с удивлением и тревогой смотрели на турецкое войско, занявшее половину долины.

— Хотят прощупать наше расположение, — сказал Бек, указывая на турецких всадников.

— Прикажи открыть огонь по ним из пушек, — попросил князь Баяндур.

— Не торопись! — ответил спокойно Бек. — Придет время… Если подойдут ближе, встречайте ружейным огнем.

Но турки не приблизились. Поскакали влево, затем, повернув назад, удалились…

Стемнело. От бесчисленных костров османской армии небо стало кроваво-пурпурным, звезды потускнели.

Армянские военачальники, тесным кольцом окружившие Бека на холме, высказывали свои предположения — откуда следует ожидать первые удары турецкой армии. Бек молча слушал. Он не вмешивался в их споры, не высказывал своего мнения. Он думал о возможных действиях врага. Его удивляло, как такой испытанный полководец, каким являлся Абдулла паша, решился с восьмидесятитысячной армией принять бой в узкой долине Мараги, где его войска будут лишены возможности развернуться. «Вероятно, он бросит в бой не все войска одновременно», — думал Бек. И это радовало его. Если турки на самом деле выступят по частям, ему нетрудно будет разбить их с укрепленных и выгодных позиций. А если Абдулла бросит всю армию в бой, то его полки неизбежно помешают друг другу, и у них не будет места развернуться и маневрировать. Так или иначе завтра — сражение. Против восьмидесятитысячной армии врага стоят двадцать две тысячи армянских и пять тысяч персидских войск. Завтра на поле Мараги решится судьба маленькой Армянской страны. Падут многие вот из этих горячо спорящих друг с другом военачальников. Падут, но не дрогнут перед силою врага. Здесь нужно нанести решительный, сокрушительный удар. Если даже победа не будет полной, она все же еще раз покажет врагу нашу решительность, силу и вселит в его душу страх. Для оставшихся в живых это будет последнее сражение, и наступит конец. Наступит ли? Где конец? Начало было, а конца не видно. Так и будут жить, вечно сражаясь, всем народом, в бедствиях и невзгодах, которые из века в век, беспрерывно падают на голову армян.

Грустные мысли о поступке спарапета, о его вероломстве, тяжелым камнем давили сердце Бека. «Покинул, не вернулся. С десятитысячным войском сидит в Шахапунике, в то время когда здесь решается судьба страны. Эх, Мхитар, Мхитар… Ты отважен и храбр, знаю. Но почему так слеп и наивен в дипломатии?..»

Он поднял голову. Долгое молчание могло обеспокоить военачальников. Овладев собою, он спокойным и подбадривающим голосом сказал:

— Пусть вас, мои дорогие, не беспокоит количество стоящего против нас врага. Помните, мы защищаем свой дом, своих детей, а он — трусливый вор, вошедший в чужой дом. Вы показали много примеров храбрости и доблести. Сейчас судьба нашей Армянской земли в наших руках. Не робейте перед врагом. От вашего мужества и от мужества ваших воинов зависит все. Поверьте, победа будет за нами. Мы заставим Абдулла пашу покинуть нашу страну.

Военачальники внимательно слушали Бека и время от времени поглядывали в сторону лагеря противника. Так ли будет, как говорит Бек, или же завтра им уже не видать восхода солнца?

Накормили войско. Пищу раздавали воинам женщины, пришедшие из Агулиса и Ордувара. Многие из них затем не вернулись домой, остались, чтобы на следующий день участвовать в сражении — помогать раненым и больным. Поздно вечером в лагерь прибыл епископ Оваким.

— Наступил день, дети мои!.. — воскликнул он, простерев руки. — Сохраните землю Армянскую.

Его сопровождали многочисленные священники в саванах мучеников, иноки, епископы. Они разошлись по лагерю и стали причащать воинов.

Вскоре прибыл и Авшар Тэр-Гаспар из Цицернаванка и привел с собою пятьсот вооруженных крестьян. Он поцеловал знамя Давид-Бека и сказал взволнованно:

— Пришли отдать богово богу, взять свое, тэр Давид-Бек. Отведи мне клочок поля, чтобы я стал на нем против смерти. За землю родную.

Бек велел ему отвести свой отряд на берег реки, где стояли персидские войска. Авшар Тэр-Гаспар улыбнулся.

— Следить за персиянами, чтобы они не побежали, тэр Давид-Бек? — сказал он, не скрывая насмешки.

— Иди прикрой проход, ведущий к Мегри. С тобою будет и Зарманд со своими ополченцами, — ответил Бек.

— Да! Хорошие у меня соседи, — пошутил снова Авшар. — С одного бока персияне, с другого — баба-военачальник. Оба друг друга стоят.

Его шутки несколько развеселили военачальников. Однако веселье Авшара раздражало мелика Муси. «Боже мой, что это за люди, — думал он, — смотрят в глаза смерти, а сами насмешничают. Ведь завтра им душу богу отдавать».

Как бы хотелось мелику Муси быть сейчас в Исфагане, в Венеции или хотя бы в Стамбуле, где у него были богатые лавки, были друзья среди купцов всех национальностей. И почему судьба связала его с этими?

Почему он не отправился вовремя к Абдулла паше, не склонился перед ним и не привел его войско в Агулис? Завтра паша займет город, и кто знает, удастся ли ему своими золотыми мешками умилить пашу, простит ли его паша или же велит немедленно повесить.

Между тем военачальники продолжали обсуждать подробности завтрашнего сражения. Кто-то спорил с князем Баяндуром. Давид-Бек с трудом узнал в темноте молодого сотника из Татева Гиджи.

— Мы не должны сходить с наших укреплений, тэр князь, — говорил он Баяндуру. — Опершись о холмы, мы выстоим. Мхитар в Варанде разгромил турецкую армию, устроив засаду. Сделаем то же самое и мы.

— Было бы хорошо отойти к Мегринскому ущелью, — сказал мелик Нубар и посмотрел смело на Давид-Бека. — Оно более тесное.

«И убирайтесь, — думал про себя мелик Муси. — Какой черт вас держит здесь. Отодвиньтесь, убирайтесь, я знаю, как спасти свой город».

— Марага тоже узкое ущелье, — заметил князь Баяндур. — Если половина турецких войск сядет верхом на другую половину, и то всем не хватит места. С одной стороны — река, с другой — гора Цгна. Негде врагу развернуться, действовать свободно. Ущелье Марага — это ворота в нашу страну.

«Если бы еще один сильный, боеспособный отряд, — прислушиваясь к разговору, думал Бек, — я бы спрятал его в ущелье и в решающий момент сражения ударил бы в тыл врага с правого крыла. Но где взять такую силу? Воюет весь наш народ. Может быть, сейчас и Мхитару нелегко, и он не может отбросить врага. Арцахский князь Ованес-Аван с трудом удерживает северные подступы. Кто может прийти на помощь, откуда?»

— Сражение начнем тут, в долине Мараги, — сказал он военачальникам. — Впустим врага в глубь страны — и завтра здесь будет новая Варанда. Воды Аракса поднимутся от крови вражеской.

Умолк. Сердце разрывалось от гнева, словно гроза скопилась в нем. Завтра — в бой. Быть может, последний; последний раз будет биться он за землю родную. Враг силен и коварен. Падут многие, может быть и сам. Завершится его страдальческая жизнь. Ну и что же!.. Не погибнет же мир с его уходом. Он уйдет, пусть затем явится Мхитар, пусть он поднимет войска, народ на защиту, земли Армянской. Пусть управляет один, по-своему… «Может быть, прав он, возможно, он спасет страну. Если так… Не беда, пусть я умру, пусть паду во имя спасения страны. Я уйду — придет тот, которого я любил, как сына, люблю и теперь всей силою души».

Отпустив военачальников, Бек остался на холме. Перед ним было поле завтрашнего побоища. Во мраке ночи не были видны воды Аракса, лишь слышался их глухой стон.

Только на рассвете сморил сон Зарманд. Но длился он недолго. Проснулась, будто услышав молящий о помощи голос сына. Она подняла голову, и кошмар исчез. Сердце матери екнуло. Сегодня здесь будет литься кровь. А где ее сын? И там, где он, льется кровь? «О пресвятая дева Мария, отведи от моего единственного огонь и меч, пожалей меня! Если уж смерть, дай ее мне, не ему», — исступленно шептала она, протягивая руки. Затем, овладев собою, она посмотрела на турецкий лагерь. Страшное чудовище еще спало, окутанное синим предрассветным туманом.

Спавшие рядом односельчане, которых сама привела сюда, постепенно пробуждались. Вот зевает хромой мельник, худой и лохматый, как только что проснувшийся после зимней спячки медведь. Он пришел, чтобы защитить клочок собственной земли, построенный на скале новый дом. Рядом с нею — гончар, он был неимущим воином. Спарапет дал ему землю, он начал заниматься гончарным ремеслом. С ними еще с десяток крестьян. Проснулись, прислонили к коленям свои копья, сели на землю и беседуют.

Зарманд подошла к ним. «Доброе утро!» — сказала она, и у нее сжалось сердце. Сама привела их сюда, на войну. У каждого из них полон дом детей, она будет причиной их несчастья. О боже! Зарманд тяжело опустилась возле них на землю.

Бледные лучи рассвета коснулись горы Камкух. Была пора первых петухов. Трое воинов гнали впереди себя турка к холму Давид-Бека.

— Кто это? — спросил, вставая, гончар.

— Ослеп, что ли, не видишь, пленника ведем? — ответил гордо один из воинов. — Поймали возле реки. Пришел выкрасть кого-нибудь из нас. Теперь от страха намочил штаны, и от него несет псиной. Тьфу!

Зарманд узнала воина. Это был сын их пастуха. И остальные узнали его. Хотели позвать, расспросить, но он вместе с другими воинами и пленным был уже далеко.

— Это сын нашего Аветиса, — сказал гончар. — Узнали?

— Как же, по языку узнал, такой же мельничный трясок, как и отец, — ответил мельник.

— Мхитар дал ему земли, чтобы он завел хозяйство, — сказала Зарманд. — Дай бог ему удачи!

— Он-то дал, да другие отняли, — вздохнул мельник. — Ростовщик отнял за долги отца. Теперь сын надеется, что снова получит землю.

— Значит, он и теперь без земли?

— Получит на том свете, как и многие из нас, — пробормотал мельник.

— Утро свято, божий человек, говори доброе, — упрекнула Зарманд и тревожно посмотрела в сторону турецкого лагеря. — Спит. Усыпи его навеки, бог.

Гончар чинил лапти, прокалывая дырки острым шилом.

— Да! Да!.. — сказал он, потянув зубами кожаный шнур. — Молод сын пастуха. Под брачным венцом еще не стоял. Но, сестра моя, не видишь разве, в каком мы положении? Эх, эх!..

Барабанная дробь, отчетливо донесшаяся из турецкого лагеря, прервала разговор. Крестьяне умолкли. Их взоры обратились в сторону Марагского поля, которое, как темная пасть могильной ямы, виднелось между двух высоких скал. Гончар поспешно надел лапти. Прислушались напряженно, задерживая дыхание. Синева неба постепенно бледнела. Вскоре висевший над Араксом клочок облака окаймился золотой бахромой.

Приближалось время боя. Холмы и овраги загремели от звуков сотен труб, возвещавших об утренней заре, и от боя барабанов. Черная масса восьмидесятитысячной турецкой армии зашевелилась, закипела, сдвинулась с места и, стекаясь с холмов вниз полумесяцем, искривилась в долине. Турецкое войско, в красных шароварах, казалось, двигалось в огромной кровавой реке, по колено погруженное в нее. Над их головами раскачивался целый лес копий, а поверх копий — отличительные знаки полков: конские хвосты, костяные полумесяцы, высохшие черепа. В черной массе мелькали зеленые чалмы перебегающих с места на место мулл.

— Боже, помоги нам!.. — воскликнули крестьяне.

К Давид-Беку на холм поднялся епископ Оваким, окруженный монахами. Он поднес Беку окунутый в святую воду наперсный крест. Бек, не отводя взгляда от турецкого войска, нехотя поцеловал холодное золото. Епископ воздел высохшие руки к небу.

— Да будет благословенна десница твоя, сын мой! — дрожащим голосом воскликнул он. — Сверши невозможное во имя отца и сына и святого духа.

— Уйди отсюда, святейший, — попросил Бек. — Иди и молись богу о спасении его созданий. Знай, будем стоять насмерть. Никто из нас не хочет умереть, оставив нашу страну на растерзание врагу.

Епископ ушел. Бек подозвал к себе оружейника Врданеса и, протягивая руку в сторону врага, спросил:

— Видишь тот холм, на котором красный шатер?

— Вижу, — ответил оружейник.

— Ударь из пушки чуть ниже.

— Слушаю. — Он бегом вернулся к пушке. Там его ждал Владимир Хлеб. Врданес заложил в пушку ядро, а Владимир соединил фитиль, и они стали дожидаться сигнала Давид-Бека.

Перед роскошным шатром, окруженный толпой телохранителей и советников, стоял Кёпурлу Абдулла паша. Выкрашенными хною ногтями он перебирал бороду и слушал Мурад-Аслана. Этот, сложив на груди руки, говорил смиренно:

— В центре войско князя Баяндура, солнечный паша. Он хитрый и храбрый человек. Двадцать лет служил в русской армии. У него отборная конница. На правом крыле войска кривошеего Бали. В одном из боев была прорублена половина его шеи, но потом она чудом зажила, срослась. А с левого крыла от Давид-Бека расположились две тысячи чавндурцев во главе с молодым меликом Нубаром. Ему на подмогу послан сюда и агулисский мелик Муси, на войска которого Давид-Бек не очень надеется, — видимо, он знает, что агулисские купцы издавна дружат с султанами.

— А где они расположили персидское войско? — спросил паша.

— У реки. Надеюсь, что после первого же нашего удара они удерут. Но Давид-Бек умен, он персиян не оставил одних, рядом с ними стоят полки ополченцев. Эти мужики будут сражаться, пока все не передохнут. Возглавляет их дикая, безумная женщина.

— Пушки у них есть?

— Есть. Сами вылили.

— Многие имеют огнестрельное оружие?

— Нет, владыка моей жизни. У них мало ружей.

— Все их войско здесь? — снова спросил паша.

— Все двенадцать тысяч войск Давид-Бека, пять тысяч персидских разбойников и около десяти тысяч мужицкого сброда.

— Что слышно о спарапете Мхитаре?

— Рассорившись с Давид-Беком, он отправился в сторону Севана с десятью тысячами воинов.

— И на что надеются эти глупцы?.. — захихикал Абдулла паша.

— Погибнут все, — вторил своему господину подобострастным смехом Мурад-Аслан. — Непокорные глупцы эти сюникцы. Аллаху угодно, чтобы они умерли. И пусть пропадают…

Гром пушек со стороны агулисских садов прервал Мурад-Аслана. Ядра упали на стыке двух оврагов, где стоял панцирный полк янычаров.

Абдулла велел бить по холму, где стоял Давид-Бек.

Сражение началось, когда лучи утреннего солнца еще не достигли долины Мараги. Было еще свежо. Турецкая армия, часть за частью спускаясь с холмов, двинулась вперед к армянским укреплениям. Впереди шли оруженосцы двумя длинными рядами. Пока один ряд, став на колени, стрелял, другой набивал ружья. Пушки гремели непрерывно.

Абдулла паша, ни на минуту не отрывая глаз от подзорной трубы, следил за наступлением своих войск. Пятнадцатитысячная его конница, состоящая из сипаев, наступала на центр. Вот они, обнажив мечи, ринулись вперед… Армяне встретили их ружейным огнем.

Сраженные потоком пуль, падали сипаи, один, другой, третий… Затем, у самых укреплений, перед ними вырос лес копий, и начался беспощадный рукопашный бой.

На левое крыло обороны армян, где стояли персидские войска, наступал Ялгуз Гасан паша со своим многочисленным отборным войском. Персияне открыли оружейный огонь, пускали стрелы. Асламаз Кули и Хосров ханы, не ожидавшие столь мощного нападения на их позиции, поняли намерение врага — отбросить их одним ударом и выйти в тыл Давид-Беку. Ханы старались достойно встретить врага. Обнажив мечи, с криками: «Смелее, дети аллаха!» — они пытались повести свое войско в контратаку. Однако перепуганные их воины дрогнули сразу. Один из них, крикнув: «Турки в бронях!», бросился бежать. Вскоре его примеру последовали другие. Части, находившиеся возле реки, в панике бросились в воду и быстро поплыли к другому берегу. Ни угрозы, ни крики ханов, требовавших вернуться назад, не остановили их.

Воспользовавшись этим, турки внезапно ворвались в беспорядочные ряды персиян и начали рубить их. Хосров хан бросился против них, стараясь закрыть брешь, однако тут же пал его конь, и он, кое-как вытащив ногу из стремени, бросился в воду. Началось массовое бегство персиян… Турки беспощадно уничтожали их.

— Вперед! — крикнул Ялгуз Гасан и погнал лошадь по трупам павших. Он спешил зайти в тыл армян.

Но у холма, куда устремился паша, случилось непредвиденное. Перед ним неожиданно возник целый лес направленных вперед длинных копий. Из-за холма, из расщелин камней и из оврагов показалась пестрая масса людей и с громкими криками преградила путь туркам.

— Бейте их, братья!.. — послышался громкий голос Зарманд. Она выбежала вперед и длинным копьем проколола одного карабкавшегося вверх турка. Лицо ее горело в гневе, глаза, налитые кровью, готовы были выскочить из орбит. Рядом сражался гончар, смачно ругаясь; справа орал мельник:

— Бейте, родные!

Отряды ополченцев бешено сражались. Туркам нелегко было подниматься на холм. Подъем был крутой. Но и поднимаясь до вершины холма, они саблями не могли отбиться от копьеносцев-армян. К тому же последних было так много, словно они вырастали из-под земли.

Ялгуз Гасан паша еле уклонился от словно ищущего его горло копья, заставив коня отпрянуть назад. Ему почудилось, что из-за холма вышли против него не армяне-ополченцы, а лесные чудовища. Придя в себя, он велел своим войскам спускаться вниз, в надежде, что армяне, преследуя его, сойдут с холмов и там ему удастся разбить их. Однако ополченцы не покинули свои позиции и стали палить им вдогонку.

Давид-Бек, предвидя возможные осложнения, не выпускал из поля зрения левый фланг гигантского сражения. Он видел панику своих союзников — персиян, не многим из них удалось переплыть через быстротечный Аракс и спастись в персидских пределах.

«Изменили! — с горечью подумал он. — Удрали как трусы…»

— Хорошо, что ополченцы отбросили турок, не то… — робко заметил стоящий подле него Мовсес.

— Не то что? — спросил Бек.

— Было бы нам трудно.

— Поэтому ополчение и было расположено за спиною персиян, — заметил строго Бек.

Обезумевшая Зарманд весь свой гнев изливала на прятавшихся там и сям перепуганных, припавших к земле, подобно трупам, персиян.

— Чтоб я вас схоронила! — кричала она на них, ударяя копьем. — И это все ваше мужество?.. Чтоб вы сквозь землю провалились…

Тем временем конница Реджеб паши теснила в центре войска мелика Нубара. Повернувшись вправо, Зарманд заметила это и, долго не раздумывая, крикнула:

— Подымайтесь, мужики, смотрите: полк мелика Нубара зажали… — И, не ожидая, пока все последуют за ней, подобно наседке, бросающейся на коршуна, устремилась к расположенным справа холмам.

— Стой крепко, Нубар, мы с тобою! — крикнула она бодро.

И без того жаркий бой стал еще более ожесточенным. Ополченцы в едином порыве бросились в бой. Они длинными копьями сбивали сипаев с седел, пронизывали животы коням и падали сами, сраженные меткими ударами опытных турецких воинов.

Давид-Бек увидел самоотверженный поступок ополченцев Зарманд, и у него пересохло во рту. Он закрыл на миг глаза, чтобы не видеть, как гибнут эти близкие его сердцу люди, защищающие свою землю, свои дома. Затем он окликнул сотника Гиджи:

— Иди помоги ополченцам! Спеши!

Гиджи нехотя побежал в сторону своего полка, стоящего за холмом. Это был последний полк резерва Давид-Бека. Остался только Алидзорский полк «Опора страны», который Бек не решался бросить в битву. Обе стороны несли огромные потери. Однако турки бросали в бой все новые и новые отряды, а ряды армянских воинов редели.

Алидзорцы стояли в ущелье и еле удерживали своих рвущихся вперед коней.

На всех участках обширного поля битвы шли ожесточенные бои. Приближался роковой час. Давид-Бек видел, как тают его полки. На левом крыле турки теснили к реке полк Бали. В центре, мужественно сражаясь, теряла силы конница князя Баяндура. Турки здесь добились превосходства. Но полк Баяндура не отступал, воины сражались, пока были в силах держать в руках оружие, а павшего тотчас же сменял другой. Ущелье Аракса гремело от грохота пушек, от ружейной стрельбы и от исступленных криков десятков тысяч людей, уничтожающих друг друга. А солнце только что достигло зенита, и от его прямых лучей окрашенный кровью песок блестел багровым цветом.

Следя за напряженной битвой своих войск, Бек то и дело посматривал в сторону тыла турецкой армии, туда, где стояли многочисленные резервные войска Абдулла паши, готовые каждую минуту ринуться на армян. Его больше всего беспокоили эти полки. Если Абдулла паша бросит в бой и эти силы, тогда он осуществит задуманное…

Но противник, видимо, берег резервы для решающего удара. Сражение не утихало. Ополченцам вместе с подоспевшим полком Гиджи удалось обратить пехоту Ялгуз Гасан паши в бегство. Отступая в беспорядке к центру, они преграждали путь своим же конным частям. Но турки вовремя заметили эту брешь. С холмов резервных сил сорвались три полка пехоты и бросились на армян. Бек увидел это, и довольная улыбка пробежала по его лицу. У Абдулла паши остались теперь в резерве только четыре полка — два пехотных и два конных. Он подождет, пока паша решится ввести в бой эти последние свои силы, тогда он сам станет во главе Алидзорского полка и сделает то, что является последней его надеждой.

Припав к холке коня, примчался гонец. Он вытер рукавом текущую из виска кровь и крикнул:

— Полк военачальника Бали погибает, тэр Давид-Бек, помоги!

— Поможет бог… — еле скрывая тяжелую боль, ответил Давид-Бек. — Передай военачальнику Бали, чтобы выстоял, сохранил ценою жизни ворота Ордувара. Иди!

Гонец повернул коня и исчез в дыму и пыли.

Бек поднял руку. Перед ним вытянулся инок Мовсес. Он был полон величия, решимости, стоял с обнаженным мечом, готовый броситься в бой.

— Что тебе угодно? — спросил Бек.

— Военачальник Бали…

— Сколько у тебя людей?

— Мои ученики и триста мужиков.

— Почему ты пришел, зачем привел учеников, закрыл школу?

— Пришел, чтобы вместе с моим народом предотвратить гибель нашей страны. Разреши.

Бек, сжимая губы, отрицательно потряс рукой.

— Щадишь меня? — обиделся Мовсес.

— Жалею свет, который ты носишь в себе, — ответил Бек. — Если не ты, кто же зажжет факел трижды великого просветителя Григора Татеваци. Жалею твоих учеников, пойми, Мовсес.

— Тэр Давид, — дрожащим голосом произнес Мовсес, — родная земля дороже света просвещения.

Но Бек уже не слушал его. Он обратил бледное, сведенное от боли лицо к полю сражения. Левое крыло, где находились мелик Нубар и Зарманд, постепенно оттеснялось к реке. Они сражались, но силы были неравны, противник нажимал. Вот туда направился еще один резервный полк Абдулла паши. Пора. Именно здесь нужно сломить врага. Нужно помочь ополченцам. Если они дрогнут, не дай бог, убегут, начнется смятение, и бедствие настигнет неизбежно. Бек видел, с каким отчаянием, отдавая последние силы, сражались мужики. Они падали, но не отступали. Мужественно сражались, падали также и воины Авшар Тэр-Гаспара. Они кричали, неистовствовали, кололи неприятеля, одного, другого… Затем падали сами. Многие успевали повернуться лицом к холму, где стоял он, произнося, несомненно, последнее слово «прощай»…

Комок сдавил горло Бека… Мовсес все еще продолжал стоять перед ним. Что нужно этому ученому человеку, единственному в этих горах?

— Отряд твой! — вырвалось невольно у Давид-Бека.

— Он готов исполнить твое повеление, тэр Верховный властитель! — загорелся Мовсес.

— Иди к ополченцам на помощь, лети.

Инок вместе со своими учениками и тремястами крестьянами-копьеносцами поспешно спустился к берегу реки. Бек провожал его грустным взглядом, пока не исчезли из виду развевающиеся полы его кафтана, его широкая спина и крестьянская шапка. Туман ли застлал глаза Бека, или дым и пыль поглотили отряд Мовсеса? Мовсес, дорогой, любимый Мовсес ушел… Вернется ли вновь, или?.. Бек отвернулся, чтобы не видеть, как Мовсес бросается в рукопашный бой с турками. Он хорошо знал, что горячий инок не будет щадить себя.

Продолжая теснить войска Бали, турки, окрыленные успехом, продвинулись к холмам, стремясь выйти в тыл к мегринцам.

Бек понял: катастрофа приближается. Сражение подходило к концу. Чтобы ускорить развязку, Абдулла бросил в бой свои последние два полка. Бек усмехнулся, он ожидал, что паша именно сейчас и сделает последний шаг. Настал час. Почему-то снова перед ним встал образ спарапета. Бросил… А ведь с ним ему было бы не так трудно… Знает ли?.. Придет?..

Он поднял руку. На этот раз перед ним предстал сотник Саркис из Шиванидзора.

— Поведи алидзорцев на помощь мегринцам. Спеши!

— Тэр, — заговорил Саркис.

— Что такое? — У Бека засверкали глаза.

— …Ты останешься без войска.

— Спеши, Саркис. Настал наш час. Победа близка. Паша бросил в бой все свое войско, мы должны нанести ему последний удар, перебить врага до наступления темноты. И перебьем.

Саркис, воодушевленный словами Верховного властителя, вскочил на коня, но Бек неожиданно остановил его. Новая мысль осенила его, и радостная, довольная улыбка озарила его лицо. Прекрасным, величественным было оно в эту минуту, словно лучезарный лик святого.

— Оставь мне пятьсот сабель из моего полка, остальных бери, — и он сделал знак рукой, чтобы Саркис удалился.

Алидзорская конница, подняв облако пыли, помчалась вперед. Турецкие войска, теснившие военачальника Бали, стремились любой ценой прорваться к воротам Ордувара, к широкому, безводному ущелью. Они были почти у цели, когда отборные алидзорские всадники Бека стремительным ударом заставили их отступить. Удар был неожиданным, но янычары, отступив немного, сумели сомкнуть свои ряды. Бой разгорелся с новой силой.

Итак, Бек бросил в бой последний свой резервный полк, полк «Опора страны». А дальше что? Что же будет потом? Нет, он не уступит победу Абдулле. Никогда. Да, падают его воины, сражаясь мужественно. Иссякают силы, но они продержатся до темноты. А затем… отойдут к Мегри, чтобы там, в неприступных скалах, снова встретиться с врагом в новом бою. Совесть у него спокойна. Отчего это? Уверен ли он в окончательной победе? Уверен.

Взгляд его снова остановился на ополченцах. Здесь продолжался ожесточенный бой. Мовсеса не было видно, но его люди вместе с Зарманд и Авшар Тэр-Гаспаром еще держались, преграждая путь врагу.

Военачальникам Давид-Бека казалось, что сражение ими проиграно и бедствия не миновать. Они были уверены, что вот-вот их полки будут окончательно разбиты.

— Тэр, — раздался беспокойный голос Согомона, — враг близок, он идет на тебя, надо уходить отсюда.

Бек обернулся, взглянул в ту сторону, куда показывал Согомон, и, ничего не ответив, продолжал следить за сражением. Согомон схватился за голову и бросился к его ногам.

— Здесь тебе угрожает опасность, тэр мой! — закричал он. — Прошу тебя, во имя нашего несчастного народа, спеши, нельзя медлить.

Но Бек не слушал его. Напряженное, отчаянное сражение, которое шло и в центре и на флангах, захватило его. Неужели не выстоят, неужели дрогнут, тогда конец, конец всему, навеки. А солнце сегодня удивительно яркое. Для кого оно сияет? Помощи нам неоткуда ждать. Хоть бы стемнело поскорее. Что это? На правом крыле появились новые, свежие силы врага?.. Бек горько усмехнулся, он понял: Абдулла бросил в бой даже полк своих телохранителей. Восемьдесят тысяч против двадцати двух… Не плохо. Теперь сражаются все до последнего солдата. Враг спешит. Конец приближается. Или они, или… Какое еще «или»! Друзья мои, настал час показать врагу волю, мужество свое, показать, что вас победить нелегко.

Бек побежал к своему коню. Согомон не успел поддержать стремя. Бек вскочил в седло. Конь взвился на дыбы. Близость боя он почувствовал или запах крови? Он рванулся вперед…

— За мной, мои храбрецы!.. Настал час!.. — крикнул он и полетел к центру, где истекал кровью полк Баяндура.

За ним поскакали последние пятьсот всадников Алидзорского полка «Опора страны». На холме остался только епископ Оваким и еще пять-шесть монахов, которые, опустившись на колени, молили всевышнего протянуть войску Бека десницу спасения.

Но помощи не было. Молящийся на коленях возле епископа летописец Магакия вдруг вскочил, сбросил с себя мешающую свободно двигаться церковную ризу, вырвал из рук лежащего неподалеку мертвого воина его саблю и побежал к своим. Монахи последовали его примеру.

Воины Баяндура, увидев несущегося к ним на своем коне Давид-Бека, громко прокричали: «Да здравствует Давид-Бек!» — и бешено бросились в бой. Немногочисленные воины истрепанных армянских полков, ободренные появлением Бека, стали против теснившей их страшной силы.

От решительного удара Давид-Бека полк Реджеб паши отступил, но тотчас же восстановил нарушенный боевой строй. Узнав о том, что всадник на черном коне сам Давид-Бек, Реджеб паша встал во главе двухтысячной пехоты, бросился к нему.

— Яваш! Яваш!.. — кричал он. — Берите гяура живым. Аллах, аллах!..

— Аллах, аллах!.. — воодушевленно рычало турецкое войско.

А всадник на черном коне не видел ничего, кроме стоящей против него черной массы. Его длинная дамасская сабля сверкала направо, налево, меткими ударами разя противника. Бряцали сабли и над ним, но алидзорские храбрецы отводили удары турок или принимали их на себя.

Рядом с Беком все время находился Согомон. Он прикрывал Бека и при этом истошно кричал и ругался. И когда только он научился так ругаться? Недалеко от Согомона находился летописец Магакия без щита, с непокрытой головой, на пегом коне. Он неумело размахивал саблей и бил.

— Вернись назад, Бек! — преграждая ему путь, требовательным голосом крикнул какой-то всадник. — Следи за сражением.

Это был инок Мовсес, прискакавший сюда в надежде вывести Бека из пекла битвы.

— Погибли все? — спросил, задыхаясь, Бек.

— Сражаются, — ответил Мовсес. — Падают с твоим именем на устах. Вернись, во имя бога… Твоя погибель — погибель невозместимая…

Но Бек, пришпорив коня, направил его навстречу паше, высокомерно сидевшему на огромном, величиной чуть ли не с верблюда, коне. Алидзорцы снова преградили ему путь, оставив его чуть позади себя. Турки попятились назад и, построив боевые ряды у небольшого оврага, размахивая саблями, бросились на уже малочисленную конницу армян. Вновь скрещивались сабли, скатывались шлемы, падали сраженные воины.

Бек, улучив время, взглянул влево. Там еще реяло знамя мелика Нубара, ополченские отряды все еще сопротивлялись. Но долго ли они протянут, хватит ли у них сил?.. На правом фланге истекал кровью Бали, редели полки Константина и Адама. Еще полчаса, и все будет кончено. Бек понял: ни храбрость, ни отвага всех и каждого из его воинов уже не помогут, наступает роковой час, он проигрывает сражение.

На разгоряченном коне, с окровавленным лицом и отрубленным ухом, к нему подскочил сотник Саркис и голосом, полным тревоги и отчаяния, кричал:

— Дай приказ к отступлению, тэр мой. Погибаем, горе нам, горе нашей стране!

Бек затаил дыхание. Отступить — значит погубить всех, до последнего воина.

— Посмотри туда, — продолжал Саркис, показывая саблей в сторону гор. Оттуда к полю сражения стремительно неслась конница. Лес сабель в поднятых руках всадников сверкал под лучами склоняющегося солнца.

— Турки, это турецкая конница, — произнес с отчаянием Согомон, и Давид-Бек, привстав на стременах и вытянув шею, внимательно вгляделся в указанную Саркисом сторону.

— А мы думали, что Абдулла бросил в бой всю свою армию. Прикажи отступать, Бек, отойдем к горам, пока не погибли все.

Но что это? На лице Бека вдруг появилась еле заметная улыбка, постепенно она расплылась по всему лицу, выражая душевную радость и ликование. Согомону и Саркису, находившимся рядом с ним, казалось, что Бек сошел с ума — иначе почему он улыбается? Что за дьявольская улыбка на его лице?

— Крепитесь! — вдруг закричал Бек громким голосом, не отрывая взора от спускавшихся с гор войск. — Слава! Слава!

Впереди летел белый конь. Всадника не было видно, только сабля сверкала над ушами коня. За ним неслась конница.

— Все пропало, — бил себя по голове Саркис. Согомон в отчаянии рыдал. Растерявшиеся воины личной охраны Бека не знали, как поступить. Один только Бек ликовал. Еще бы. Как ему не узнать всадника на белом коне, летевшего впереди конницы!.. Сколько раз этот всадник, пригнувшись, стремительно летел на врагов! Как не узнать родного, любимого…

Бек стал на стремена и крикнул во весь голос:

— Бейте крепче, родные мои, прибыл Мхитар со своей армией!..

Его голос разнесся над обессиленным войском, перешел в тысячи уст. Со всех сторон кричали:

— Спарапет Мхитар прибыл!..

— Бей, бей турок, бей крепче!..

— Дружней, братья, крепче!.. — подбадривали вздохнувшие свободно сотники.

Инок Мовсес прискакал к Беку:

— Спарапет, Бек, спарапет!

Бек с трудом подавил рыдание.

Выезжая из ущелья Цгнэ, полки спарапета широким фронтом направились на левое крыло турецкой армии.

— Держитесь, братья! Я здесь, — кричал Мхитар, несясь впереди своего войска. Слева от него, вытянувшись на коне, мчался Тэр-Аветис, напоминающий направленное к удару копье, сгорая желанием поскорее броситься в бой. Он беспрерывно подхлестывал своего скакуна, и без того летевшего во весь опор. Обуреваемые, как и он, жаждой боя, неслись во главе своих полков мелики Бархудар, Шафраз, Еган. Рядом с женой, скакавшей с обнаженной саблей в руках, летел Товма. Не отрывая взгляда от черной массы врага, мчался Есаи.

От неожиданного удара конницы Мхитара турецкая пехота в растерянности повернула назад. Топча и давя друг друга, пехотинцы ворвались в ряды конницы Реджеб паши, нарушая ее боевой строй… Турецкие полки, сражавшиеся в центре, обороняясь щитами, отступили, стараясь не быть отрезанными от своих и не попасть в окружение. Однако удар был настолько неожиданным и сильным, что турецким военачальникам не удалось удержать воинов от панического бегства. Стесненные с трех сторон неприятельские полки скопились на узкой береговой полосе Аракса, мешая друг другу передвигаться. Сражались только их передовые ряды. Остальные в смятении кружились на одном месте. Конница давила пехоту.

Тем временем натиск вдохновленных успехами армянских войск все нарастал. Слышался звонкий голос Зарманд:

— Бейте нещадно, братья, Мхитар с нами!..

— Бейте, гоните турок! — раздавались сотни голосов ополченцев.

— Бейте крепче!.. — неслось со всех сторон.

Все это видел Давид-Бек, но он знал, что это еще не победа. Нужно отбросить находящийся в центре полк Ялгуз Гасан паши, прижать его к реке и разбить. Только в этом случае начнется настоящая паника в рядах неприятеля.

Он решительным движением пришпорил коня, который задрожал, заиграл, и, рванувшись вперед, полетел как молния.

— Бек, Бек, остановись! — крикнул ему Мовсес.

Но Бек не слушал его. Нельзя медлить. Надо решительными ударами закрепить успех. Вот-вот турки могут опомниться. Надо расколоть боевое скопление в центре, чтобы перебить противника по частям… Его конь мчался по трупам. Мрачное лицо Бека снова перекосилось иронической улыбкой, которая у него появлялась каждый раз, когда внутри кипела жажда сражения и он бросался на смертельный поединок.

— Смелее, мои храбрецы!.. За мной… Бейте крепче!.. — гремел его голос.

Небольшой Алидзорский отряд вновь рванулся за ним.

Неприятель продолжал отступать к реке под энергичными ударами полков спарапета. От ржания коней, неистовых криков раненых и треска оружия невозможно было ничего расслышать.

Отряд Бека, выстроившись клином, острым концом, направленным на центр конницы Реджеб паши, старался стремительным ударом разрушить ее боевой строй. Ему удалось сломить сопротивление сипаев и разделить их на две части. В перепуганной турецкой пехоте, находящейся позади конницы, началась паника, когда часть сипаев повернула коней обратно. Бек достигал своей цели.

Но в это время одному из турок, охотившихся за Беком, удалось сильным ударом по плечу выбить меч из его руки. Удар второго сипая, нацелившегося на голову Бека, пришелся на шею вздыбившегося коня. Третий турок, не успев опустить высоко поднятый меч, упал от удара Мовсеса, разрубленный от плеча до пояса. Бек упал. Алидзорцы оттеснили турок, соскочили с коней и окружили его.

— Выньте ногу из стремени, дайте коня! — сломленным голосом воскликнул Бек.

Мовсес и Согомон, бережно подняв его, поставили на ноги. Правая рука Бека бессильно повисла, из рукава кафтана текла кровь. Удар турка был настолько сильным, что рассек броню и тяжело ранил плечо Бека.

— Несчастье? — с ужасом в глазах воскликнул подбежавший князь Баяндур.

— Иди туда, — показав головой на сражающихся Алидзорцев, тихо произнес Бек. — Я сейчас. — Но повис в беспамятстве на руках Согомона.

Князь Баяндур решительно, но осторожно снял с Бека его плащ и шлем и, протянув их Мовсесу, сказал:

— Надень, возьми его меч, садись на моего коня, он похож на коня Бека, и езжай скорее туда, пусть никто не знает, что Бек…

Мовсес наскоро надел плащ Бека, его шлем, вскочил на коня князя и полетел, ведя за собой отряд всадников.

— Сильнее, мои храбрецы, бей неверного! — голосом Бека кричал Мовсес, ворвавшись в ряды турецких войск, скопившихся на берегу реки. Рядом с ним ехал воин, высоко держа знамя Давид-Бека.

— Да здравствует Давид-Бек! — дружно кричали алидзорцы, хотя некоторые из них и знали, что Бека среди них нет.

Князь Баяндур, надев на Бека свой плащ, поручил телохранителям отнести его на другую сторону холма к епископу Овакиму.

Части конницы Мхитара, внезапно появившиеся в тылу и на левом фланге растерявшегося врага, нанесли сильные удары. Окруженные с трех сторон турецкие войска все еще теснились на берегу реки.

Увидев паническое бегство своих войск в центре и на левом фланге, Абдулла паша, незадолго до этого радостно потиравший руки, предвкушая победу, соскочил с кресла и, сделав несколько шагов, яростно кричал:

— Что это происходит, кто зашел к нам в тыл?

Но его телохранители и советники молчали. Главный войсковой мулла в бессилии опустился на колени. Лицо паши покрылось холодным потом. Неужели он теряет победу… близкую, полную?..

Соскочив с коня, к его ногам покатился запыхавшийся гонец.

— Армяне окружают нас… Режут!

— Кто пришел им на помощь? — спросил паша.

— Спарапет Мухитар…

— Что?.. — У паши задрожала рука. Он ударил ногой в живот гонца, который, судорожно обхватив руками живот, скатился вниз…

— Обманул! И на этот раз провел меня, дьявол! — неестественным голосом, колотя себя по голове, орал паша. — Коня!..

Слуги-арабы подвели жеребца и помогли паше взобраться в седло. Пришпорив коня, он взмахнул саблей и помчался к своим войскам. Находившиеся возле него воины и свита поскакали вслед за ним. Однако не успел паша спуститься со своего холма, как ему преградила путь бежавшая навстречу беспорядочная масса аскяров. Побросав оружие, они пытались бегством спастись от преследовавшей их конницы, которая беспощадно топтала, разила и убивала их.

— Назад, вернитесь, проклятье! — закричал паша и стал разить бежавших аскяров.

— Зулум!.. Зулум!..[68] — кричали аскяры.

— Аман!..[69] — орала масса.

Не внимая угрозам и крикам пашей, пытавшихся остановить бежавших в панике людей, аскяры топтали друг друга, падали, не будучи в силах подняться вновь. Мурад-Аслан, с трудом пробившись к паше, схватил его за руку и крикнул:

— Смотри на реку!

Паша посмотрел на Аракс и завыл диким голосом. Река была запружена его войсками. Все бежали, отчаянно крича и толкая друг друга.

— Верните, верните их назад! — кричал паша.

Мурад-Аслан снова дернул его за рукав:

— Смотри направо.

Со стороны горы Цгна прямо в ту сторону, где стоял Абдулла, стремглав летел новый отряд конницы спарапета. Паша, словно почувствовав на шее холодное прикосновение сабли, в полной растерянности резко повернул коня к реке и спустя минуту был уже в мутной воде Аракса.

Вдохновленные успехом, войска Мхитара и Давид-Бека продолжали натиск, преследуя бежавшего врага. Турки искали спасения на том берегу Аракса. Не многим из них удавалось переплыть реку и выйти на ее персидский берег.

Солнце уже садилось.

Равнина Мараги была покрыта тысячами трупов воинов и коней, брошенным оружием и доспехами. На восточном холме одиноко стоял опустевший роскошный шатер сераскяра Абдулла паши.

Утро. Во дворе монастыря апостола Товмы, у входа в покои епископа, стояли, опустив головы, армянские военачальники. Время от времени открывалась дверь и на пороге показывался Мовсес.

— Ну? — бросаясь к нему, спрашивали они.

— Врач надеется… Но еще не пришел в сознание. Дыхание еле слышно… — отвечал Мовсес.

— Господь наш, даруй его нам, пожалей нас, псов своих, помилосердствуй, — шептали военачальники.

В опочивальне епископа на единственной кровати лежал Давид-Бек. Врач обмыл его рану, зашил тонкой шелковой ниткой, перевязал ее. В изголовье Бека стоял епископ Оваким, у ног — спарапет Мхитар. Он не моргая смотрел на посиневшие уста Бека, на его лоб, в морщинах которого блестели капли пота. Огромное горе душило спарапета…

На простенькой деревянной кровати лежала сама судьба армян.

Ни одного родного человека не было у него. Он был одинок в этом переполненном людскими страданиями мире и не имел ничего, кроме окровавленного кафтана, закаленной в боях сабли и очень большого сердца.

У Мхитара сжималось горло. Мысль о том, что он, Мхитар, своим раздором с Беком стал причиной большого несчастья, мучила его. Хоть бы раз, один раз открыл бы Бек глаза и увидел, что Мхитар с ним, отныне и навеки.

Врач помыл руки в медном тазу и, усевшись возле раненого, сказал медленно:

— Немного погодя он откроет глаза, в полдень заговорит, а через неделю станет на ноги. Рана не опасная, только крови потерял много.

И действительно, через два часа Бек открыл глаза. Старый лекарь улыбнулся сквозь коротко подстриженные усы. Опасность миновала. Епископ Оваким закрыл осторожно книгу Нарекаци. Всю ночь он еле слышным голосом читал творения великого поэта.

Спарапет на коленях подполз к Беку и поцеловал его руку. Бек долго смотрел на него, затем тихо, разомкнув бледные уста, спросил:

— Кто пал?

— Лишь бы ты скорее исцелился, тэр наш, — прошептал спарапет.

— Назови павших, — потребовал Бек.

Мхитар перевел взгляд на хирурга. Тот сделал знак головой, дав знать, что можно говорить. Бек выжидательно смотрел на спарапета. Взгляд его был повелительный.

— В сражении при Мараге закончили свою жизнь со славой сотники Ованес и Захария, сын мелика Бархудара военачальник Паки, Сари и Аракел из Мегри, мелик Мага из Джуги и бек Диланчи, Авшар Тэр-Гаспар, сотник Саркис из Шиванидзора, военачальник Казар из Гайлаберда…

Голос Мхитара дрожал. Он с трудом выговаривал имена павших. Бек слушал его, закрыв глаза. Казалось, он мысленно прощался с каждым из них, своих боевых соратников, отдавших свою жизнь за родную землю и покоившихся ныне в ее объятиях…

— …Затем пали три тысячи сто сорок шесть отважных воинов, — продолжал спарапет. — Из ополчения погибло четыре тысячи человек.

— Царство им небесное… — прошептал Бек.

— Аминь, — добавил епископ.

Бек долго, не моргая, смотрел на раскрытое напротив окно, сквозь которое ярко улыбалось солнце.

Спарапет снова взял его руку. В глазах у него стояли слезы. Пора было произнести слова раскаяния, которые жгли его душу. Угадав его мысль, Бек снисходительно улыбнулся.

— Тэр мой, — начал спарапет прерывающимся голосом, но Бек слабым движением руки дал понять, чтобы он умолк. Затем еле заметным движением потянул его к себе и, обхватив слабой рукой шею спарапета, поцеловал его.

— Я знал, знал, Мхитар, — произнес он медленно. — Я знал, что ты не бросишь меня! Забудь былое, забудь!..

Спарапет вытер слезы уже во дворе монастыря.

— Опасность миновала, — сказал он, глубоко вздохнув, бежавшим навстречу военачальникам. — Бек поправляется.

Плоды Мараги

Дорога, ведущая в Алидзор, вновь оживилась. Из далекого Джраберда, из Варанды, Сота, Кашатахка в Алидзор тянулись небольшими группами или в одиночку священники с хоругвями, старшины, мелики с женами и слугами, богато одетые купцы, крестьяне в лохмотьях и полуголые нищие.

Все они толпились вокруг дома Давид-Бека в томительном ожидании вестей о здоровье своего спасителя. Мовсес и Согомон выбились из сил, сотни раз отвечая: «Бек поправляется».

Люди со слезами на глазах коленопреклоненно молились богу, чтобы он сохранил для них жизнь Давид-Бека, в Ваганаванском монастыре приносили жертвы, зажигали свечи на могилах похороненных там царей Сюника.

Купцы вместе с богатыми дарами передавали для Бека багдадскую хурму и сухие индийские бананы. Крестьяне дрожащими руками доставали из-за пазухи собранные в своих горах целебные травы и коренья и просили Мовсеса и Согомона прикладывать их к ранам Бека.

В Алидзор прибыла также тикин Сатеник вместе с сыновьями и Цамам. Незадолго до нее приехала сюда Гоар. Она блистала своей красотой, роскошью одежд, своим веселым, озорным характером сумела привлечь к себе внимание всех. Но в то же время она смотрела на жен меликов с княжеской гордостью, ездила с мужчинами на охоту, принимала участие в конских состязаниях. Она гордилась тем, что сумела сломить упорство Мхитара и вовремя привести его на поле Марагского сражения.

А тикин Сатеник вела между тем совершенно замкнутую жизнь. Даже радость победы и примирения мужа с Давид-Беком не утешила ее. Ведь примирения двух самых близких и дорогих ей людей она добилась ценою унижения собственного достоинства. Теперь, после того как она совершила этот унизительный шаг, когда все уже позади, она краснела от стыда, вспоминая, как добиралась до Пхндзакара и, пренебрегая своей женской гордостью и достоинством, стала умолять Гоар поехать к спарапету и уговорить его примириться с Беком. Она дрожала, хваталась за голову и рыдала, подобно молодой девушке, несправедливо обиженной матерью.

Гоар встретила ее с холодной радостью, вежливо поклонилась, пригласив ее в одну из своих недавно выстроенных комнат, усадила ее, а сама осталась стоять. Сатеник не помнит, как она начала разговор, с какими словами обратилась к этой женщине, которая похитила ее счастье, причинила так много горя ей и одно слово которой для ее мужа было в тысячу раз дороже, чем царские веления. Не помнила также, что ответила Гоар. Но она никогда не забудет иронической улыбки надменной красавицы, искры радости в ее глазах в тот момент, когда она, Сатеник, признав свое бессилие, умоляла ее поехать к спарапету, чтобы уговорить его помириться с Беком.

Никогда она не была так подавлена и унижена, как в этот день. Теперь, когда прошло много дней, когда, слава богу, все окончилось благополучно, она страдала еще больше, хотя и знала, что именно этот ее поступок во многом решил исход сражения при Мараге, спас родную страну от гибели.

Приехав в Алидзор, Сатеник вновь была уязвлена, узнав, что здесь находится Гоар. Стараясь не встречаться с ней, она целыми днями просиживала дома. Однако Гоар, казалось, нарочно почти каждый день в определенное время, в сопровождении своих молодых телохранителей и многих военачальников, шумно проезжала мимо дома Сатеник. Ее конь, словно гордясь своей красивой и ловкой, как рыцарь, всадницей, шел мелкой рысью. Звонкий голос и веселый смех Гоар сводили с ума многочисленных ее поклонников. Дети Сатеник подбегали к окнам, чтобы полюбоваться шествием. Мать сердилась на них и велела служанке закрывать окна.

К счастью, Мхитар мало оставался в Алидзоре. Часто он уезжал на целую неделю. Обычно возвращался ночью усталый, запыленный и, не промолвив ни слова, ложился спать. Сатеник догадалась, что Мхитар также избегает встречи с женой сотника Товмы, и это несколько утешало ее.

В накинутой на плечи домашней шубе, с привязанной к груди раненой рукой сидел в убого убранной комнате Давид-Бек.

— Человек уходит — остаются его дела, тэр Верховный властитель, — тихо говорил живописец. — Потомки радуются добрым делам человека. Они с благодарностью вспоминают творца добра. Для людей грядущего приятно, когда остается его портрет. Он становится им более родным и близким.

Бек время от времени смотрел на стоящего перед ним молодого, скромного и умного живописца, и на его бледном лице появлялась еле заметная, теплая и нежная улыбка.

— Вот по твоему поручению, тэр Верховный властитель, я написал портрет крестьянина — сотника Есаи. Быть может, моя скромная работа и недостойна твоего внимания, но будь снисходителен, разреши написать для грядущих поколений твой портрет.

— Желание твое доброе, Нагаш Акоп, — сказал Бек, — но не для этого я вызвал тебя. — Затем, не отрывая взгляда от лежащего на столе портрета, продолжал: — Хвалю также твое искусство, в образе Есаи ты схватил главное — его дух, непреодолимый дух его народа. Это видно по его взгляду. Он воин и готов сражаться. Но он не убийца, а спаситель, таков и народ его. В портрете я вижу любовь Есаи к жизни. Он человек не одним своим обликом, но и тем, что возвышает его, делает человеком, — его духом. Но я хотел бы видеть в портрете и силу руки Есаи, той руки, которая не только владеет мечом для защиты своей земли и своего отчего дома, но и умеет сооружать храмы, плавить железо, создавать хлеб и виноград. Это единственное, чего нет в портрете твоем, милый мой Нагаш.

Нагаш слушал его и, глядя на портрет Есаи, думал, как удивительно верны замечания Бека. Рука Есаи действительно не такая, какой она должна быть. Она получилась слабой, бессмысленно лежащей сбоку. Все свое внимание он сосредоточил лишь на глазах Есаи, стараясь как можно выразительнее показать их внутренний огонь.

— Исправлю, тэр Давид-Бек, — искрение сказал он. — Ты искусство чувствуешь больше, чем то следует властителю.

— Но, повторяю, я вызвал тебя не для этого, — сказал Бек. — Я уже приказал предоставить тебе здесь, в Алидзоре, здание для мастерской с залом, комнатами, кельями для учеников.

— Неужели? — обернулся к нему Нагаш.

— Удивляешься?

— Удивляюсь, что в это смутное и тяжелое для нашего народа время ты нашел возможность предпринять такое большое дело.

— Удивляться нечему, Нагаш Акоп, — с доброй улыбкой ответил Бек. — Нам нужны очаги света и знания. Я хочу, чтобы мы в Алидзоре кроме школы инока Мовсеса имели также свою художественную школу. Живописные школы, как тебе должно быть известно, раньше у нас существовали. Ты ведь слышал о знаменитой мастерской художника Маркаре в Ани, художника Церуна в Хизане, о мастерских в Армянской Киликии, в Средней Армении и в других местах. Но с гибелью нашей государственности погибли и они.

— Мой покойный отец, Нагаш Овнатан, также имел намерение открыть мастерскую и, собрав учеников, обучать их.

— Вот видишь! — обрадовался Бек. — И твой отец мечтал о добром. Сделаем, стало быть, то, что задумали. Собери учеников, оборудуй свою мастерскую, выпиши из Европы все необходимое. Я беру на себя все расходы.

Лицо Нагаш Акопа сияло от радости.

— О!.. Великий человек!.. — воскликнул он. — Чем могу возблагодарить тебя?

— Верным служением народу своему и отечеству, — ответил Бек.

— Готов служить самоотверженно, — взволнованно сказал Нагаш. — Но, тэр Верховный, не откажи мне в просьбе, разреши написать твой портрет.

— После, после! Теперь не время.

Открылась дверь, и вошел спарапет. Бек с умилением посмотрел на него и радостно улыбнулся:

— С добрыми пришел вестями?

— Шах Тахмаз архангела послал к нам. Тавриз и шах ликуют.

— Добро, — превозмогая боль в ране, произнес Бек. — Зачем?

— Шах собирается послать к тебе большое посольство.

— Неужели?

— Страшно разгневался на Асламаз Кули хана и Хосров хана, которые бросили тебя. Готов просить прощения.

— Кого намерен направить послом в нашу страну?

— Тахмаз Кули Надир хана.

— Большая честь! — иронически сказал Бек. — Что поделаешь, примем, пускай едет. А? Что скажешь, спарапет, принять персидское посольство или нет?

— Нужно принять, тэр Бек, ведь вреда нам от этого не будет!.. — сказал Мхитар.

— В таком случае готовься поехать навстречу послу.

Это поручение явно огорчило Мхитара, но он смолчал. Не его, спарапета армянских войск, а последнего погонщика мулов следовало бы послать навстречу послу персидского шаха.

— Вести о сражении у Мараги дошли до европейских дворов, — медленно заговорил Бек. — Английский посол в Стамбуле, говорят, рассвирепел. Взбесился, морская собака. Выразил султану соболезнование по поводу поражения Абдуллы. От имени английского двора обещал султану снова снабдить его оружием и золотом. Он и франкский д’Бонак вновь подстрекают турок против нас. Султан в траурном облачении.

— Пусть поскорбит, — сказал Мхитар.

Живописец и Мхитар недолго оставались у Бека.

Старый хирург, который то и дело входил в комнату, давал знать, что пора оставить больного в покое.

Аракс бушевал.

Вздувшаяся от весенних ливней река выходила из берегов, заливая прибрежные низины глинистой водой. Над рекой со звонким карканьем кружились стаи птиц. Хищники то и дело стремительно падали в реку и, с минуту теряясь в ее мутной воде, снова устремлялись ввысь, чтобы сесть на голые камни прибрежных скал и переваривать еще трепещущую в желудке рыбу.

На изогнутом, как лук, мосту через Аракс, напротив Старой Джуги, показалась группа всадников. Ехавший впереди всадник вез шахское знамя. Под торжественные звуки труб они переехали мост и вступили на землю Армении. Это были посланники персидского шаха, направляющиеся к Давид-Беку.

— Подымите белое знамя, — приказал глава посольства Тахмаз Кули Надир хан и натянул поводья испуганного ревом реки коня.

Рядом с шахским знаменем с изображением льва поднялось белое шелковое полотно — знак мирного посещения. Из густых, как сплошная желтая стена, прибрежных тростниковых зарослей вдруг выехала группа вооруженных всадников и приблизилась к отряду. Ехавший впереди сотник Есаи снял шапку, вытер ею лоб и, остановив коня поодаль, спросил по-персидски:

— Кто вы и зачем прибыли в нашу страну?

— Я Тахмаз Кули Надир хан, — ответил посол. — От имени персидского шаха еду ко двору Давид-Бека.

— А… — протянул, как бы не зная, в чем дело, Есаи и, подъехав поближе, спросил с нескрываемым презрением: — Которого персидского шаха ты являешься послом, хан?

Тахмаз Кули Надир хан был уязвлен. Как смеет этот волосатый дикарь задавать ему такой вопрос?

— Персия имеет одного шаха, и им является тень аллаха — Тахмаз шах.

— Разве? — улыбнулся Есаи. — А мы слышали, что в Персии два шаха. Один, что сидит в Исфагане на троне почившего Султан Гусейн шаха, афганец Мир Махмуд, а другой — сын покойного — Тахмаз. Значит, ты посол Тахмаза, добро, добро… Прислал бы ваш шах в нашу страну Хосров хана или Асламаза Кули. Ведь они хорошо знают эти места. Мне довелось их видеть, кажется, в Мараге. Ах! Как они были роскошно одеты… Ну, что делать, хан посланник, пожалуй к нам, мы достойную окажем тебе честь. Будь добрым, отдохни здесь, пока я не уведомлю моего господина о твоем прибытии.

И, не ожидая ответа, Есаи повернул коня и, обдавая посланников густой пылью, скрылся за скалами. Тахмаз Кули Надир хан закусил губы и, проглотив обиду, сошел с коня. Его примеру последовали двести пятьдесят сопровождающих его всадников. Шейх Уль Исламу помогли спешиться.

Полуденное солнце припекало. Хан, впервые попавший в Армению, своими зелеными тигриными глазами оглядывал, казалось вклинившиеся в небеса, армянские горы.

— Проклятая страна, — пробормотал он.

— Сам черт потеряет голову в этих ущельях. Солнце жалит, как пустынный скорпион, — проворчал Шейх Уль Ислам. — Поскорее бы войти под какое-нибудь укрытие.

Откуда было знать этому страдающему под тяжестью двенадцатислойной чалмы человеку, что он останется под палящим солнцем до самого вечера.

А в это время перед своим шатром, разбитым у горного прозрачного ручейка, под тенью свисавшего со скалы инжирного дерева, спарапет играл в шахматы с Мовсесом, он упорно искал ответный ход, склонившись к низенькому шахматному столику. На тонких красивых губах Мовсеса обозначилась улыбка. Он доволен был своей игрой. К ним подъехал Есаи и, не сходя с коня, сообщил о прибытии посланников.

— Не мешай, — рассердился Мхитар, — к дьяволу их. Как же это случилось, Мовсес?

— Ты проиграл, тэр спарапет, — спокойно ответил Мовсес, — торопишься. В царской игре торопиться опасно. Ты проиграл.

— Не бубни, — взбешенный проигрышем, произнес спарапет и нервным движением руки перевернул шахматную доску, — от проклятого слона нет спасения. — Затем, обращаясь к Есаи, произнес: — Что тебе там нужно, кто приехал?

— Посланник шаха со свитой жарятся под солнцем у моста, — небрежно ответил сотник.

— Пусть томятся, незваные. Давай-ка, Мовсес, сыграем еще разочек.

Весь день спарапет не отрывался от игры. Скрываясь от жары, он то и дело менял место, устраиваясь в тени инжирного дерева. Он волновался, проигрывал, но продолжал играть. И только под вечер, вспомнив о посланниках шаха, приказал Есаи поехать за ними.

Сопровождавшие спарапета воины вышли из тени ветвистых деревьев, надели свое снаряжение и подняли знамя Армянского Собрания. Трубачи заняли свои места у речки, а триста стрелков выстроились вдоль ущелья, готовые встретить всадников ружейным залпом. Спарапет, проверив их строй, остался доволен, но тем не менее, заметив молодого солдата, небрежно держащего ружье, подошел к нему и сердито сказал:

— Что ты разинул рот, как теленок, проглотивший колючки? Нахмурь брови, вытянись. Шахских посланников принимаем, это не шутка.

За скалой раздался звук трубы. Горги Младший подвел к спарапету его беспокойного скакуна. Мовсес, Товма и еще четыре сотника поспешили к своим коням. Спарапет поднятием правой руки подал знак. По ущелью пронеслись гул барабанной дроби и звуки труб. А как только из-за скалы показались персияне, залп из трехсот ружей потряс воздух. Перепуганный конь Шейх Уль Ислама, нарушив строй, поднялся на дыбы и сбросил бы наземь толстого хозяина, если бы не Есаи, успевший вовремя схватить коня за узду. Гордый хан посинел от стыда. Он бросил гневный взгляд на растерявшегося шейха, поспешно пришпорил коня и, проехав вперед, торжественно произнес:

— Привет армянскому властителю, победителю и владыке Мхитар хану.

— Дай бог здоровья высокочтимому Тахмаз Кули Надир хану и его роду, — ответил Мхитар.

— Владыка наш, государь Ирана и других прочих стран, шах Тахмаз, спрашивает через меня о драгоценном здоровье великого и победоносного армянского князя князей Давид-Бека.

— Жив-здоров Давид-Бек. Пусть господь сбережет голову вашего шаха тоже.

— Затем, через меня, шах осведомляется о здоровье вашего кешиш-бабы[70], меликов, начальников и войска.

— Все здоровы и радостно живут под солнцем всевышнего.

— Венец нашей главы, шах Тахмаз, отправил меня послом в вашу страну с добрым намерением мира и братства, — Тахмаз Кули Надир хан низко поклонился.

— Просим, достопочтенный посол, для добрых гостей наши двери открыты.

Снова зазвучали трубы и раздался ружейный залп. Хан и спарапет сошли с коней и пожали друг другу руки.

— Ночью останемся здесь, вельможный посол, — сказал Мхитар. — Наши дороги трудны, и, как вижу, твои люди устали. Останемся, а утром, с помощью бога, отправимся в глубь нашей страны. Сделай честь, хан, войди в мой скромный шатер.

Хан и Уль Ислам вошли в скромно обставленный, но довольно просторный шатер спарапета. Шейх, не дожидаясь приглашения, уселся. Его черное, покрытое морщинами лицо вызывало у спарапета отвращение. Бороденка, состоящая из нескольких волосков, не прикрывала его выдающийся вперед хищный подбородок, под которым висела складками иссохшая кожа. Впалые, расположенные близко друг от друга глаза Шейх Уль Ислама гноились. Не только спарапет, но и сам хан относился брезгливо к этому неприятному человеку.

Персидские воины сняли с мулов мешки с шахскими подарками и сложили их в шатре спарапета. Горги Младший принес гостям нехитрый ужин. Шейх, считая грехом прикасаться к христианской пище, достал из мешка свою еду и небольшую чашку для воды. Между тем хан с удовольствием ел отварное мясо и репчатый лук.

Говорили нехотя о погоде, о «черном недуге», появившемся в Персии. Чувствовалось, что спарапет избегает разговора о целях прибытия посланцев, хотя по туго набитым мешкам не трудно было догадаться, что персияне возлагают большие надежды на заключение союза с армянами.

Утром спарапет предложил отправиться на охоту.

— В песках Аракса появились леопарды, хан, поедем, попытаем счастья.

Хан был польщен оказанной ему честью, но вместе с тем он понял, что под предлогом охоты спарапет намеренно затягивает отъезд посольства.

Охота длилась три дня, вернулись с богатой добычей — множество убитых кабанов, речной птицы и с двумя леопардами, шкурами которых покрыли коней спарапета и хана. Есаи и Товма ехали с привязанными на папахах ушами леопардов и клыками, подвешенными на груди. Это они убили зверей.

Только на четвертый день, утром, Мхитар решил повезти посланцев в Алидзор. Позвав Есаи, он велел ему быть проводником и указал дорогу, по которой следовало идти.

— Непроходимую ты указываешь дорогу, тэр Мхитар, — заметил осторожно сотник.

— Пусть увидит хан и убедится в недоступности нашего Сюника.

Двинулись в путь. Вскоре караван персидских посланников и сопровождавший их отряд спарапета вошли в ущелье Меградзора. Вьющаяся по крутому косогору тропинка то устремлялась к вершинам висевших над бездной скал, то, пройдя через густые леса и кустарники, спускалась ко дну глубокого ущелья. Она наводила страх на персиян. Часто приходилось слезать с коней и преодолевать обрывистые дороги пешком. То там, то здесь неожиданно из темных овражков и из-за скал появлялись пешие и конные армянские воины и, бросая гневный взгляд на персов, тут же исчезали.

— Не разбойники ли это? — спросил со страхом Шейх Уль Ислам спарапета.

— Нет, уважаемый Шейх, — ответил, улыбаясь, тот. — В нашей стране сейчас нет разбойников. Это отряды наших пограничных войск.

На самом деле это были не войска, а специально снятые из внутренних крепостей и войсковых стоянок многочисленные отряды, отправленные сюда Давид-Беком с целью показать персиянам свою военную мощь.

— У них много войск, — найдя удобную минуту, шепнул Шейх хану.

— И как они вооружены…

В одной из долин навстречу послам вышел большой караван купцов. Ехавший на вислоухом муле ходжа — владелец каравана — дружески пожал руку спарапету и слегка поклонился послам.

— Куда везете свои товары, брат ходжа? — спросил хан, не отрывая взгляда от огромного каравана.

— В Россию, — ответил ходжа.

— В Россию далек путь, — заметил хан, — Тавриз в десять раз ближе.

— Тавриз?!. — воскликнул ходжа, словно при нем произнесли имя покойного. — Да, Тавриз ближе Москвы, хан, но кто в Тавризе в состоянии купить мой шелк, мои ковры, кожу, ореховое дерево? Русские платят дорого за наши товары. Вот Исфаган — это другое дело, но…

Хан понял, на что намекает ходжа, но, проглотив обиду, умолк. Ходжа подарил хану и Шейх Уль Исламу целый рулон шелка. Последний, растроганный, восхищался дорогим подарком, а хан подумал о том, что армяне, видимо, снова разбогатели.

— Что за страна у вас, ага спарапет, — спросил утомленный и разбитый хан, когда они выехали из глубокого ущелья, — и как вы передвигаетесь по этим местам?

— Для сюникца непреодолимых дорог нет, хан, — ответил спарапет. — В этом ущелье девятьсот лет тому назад нашло свою смерть пятидесятитысячное войско араба Юсуфа, того самого Юсуфа, который покорил Тавриз и растоптал нашу страну. Это единственная дорога, хан, которая соединяет вашу страну с Сюником.

«Ох и хитрецы!..» — подумал хан, догадываясь, с какой целью спарапет напоминает ему о гибели арабских войск, но снова терпеливо скрыл нанесенное ему оскорбление. Что он мог сказать герою Мараги?

Вторую ночь пути пришлось провести на склоне высокой горы Хуступ, немного ниже полосы вечного снега. А внизу, в лесах, на отрогах гор, в ночной мгле ярко горели какие-то таинственные костры. Не спалось Шейх Уль Исламу. Ему казалось, что он попал в страну дэвов, откуда нет выхода слугам аллаха. Теперь он горько сожалел, что согласился ехать с посольством.

На следующий день караван вошел в ущелье Каджарана. Чем меньше оставалось до Алидзора, тем дорога становилась круче. Спарапет, который стал говорливее, рассказывал хану и Шейху разные истории, связанные с этим грозным и великолепным ущельем. Когда они наконец выбрались на плоскогорье, на горизонте, озаренном солнцем, заметили скалистое плоскогорье, на котором отчетливо виднелись крепостные башни.

— Алидзор? — спросил хан.

— Нет, это Багаберд, хан, — показывая плетью на крепость, ответил спарапет. — Ее построил наш князь, по имени Сисакан Багак, тысячу восемьсот лет назад. Шах ваш тогдашний, Шапух, много своих войск погубил под стенами этой крепости. Рассказывают, что он однажды сильно оскорбил своего соратника, армянского князя Андока. Последний в отместку, выбрав удобный случай, нападает на столицу Шапуха Тизбон и, ограбив ее, возвращается с большой добычей и укрывается за неприступными стенами Багаберда. Оскорбленный и разгневанный Шапух решает любой ценой захватить крепость и наказать Андока. Его многочисленные войска три года, неся большие потери, осаждали крепость, но безуспешно. На четвертом году приближенные шаха умолили прекратить безнадежную битву, дабы сохранить остатки персидского войска. И Шапух, не достигнув цели, покинул страну.

Спарапет заметил, что хан и Шейх слушали с недовольством эту позорную для их страны историю. Но он, делая вид, что не замечает этого, продолжал вспоминать новые и новые подобные истории.

Когда проезжали мимо одной из многих в этой местности причудливых возвышенностей, Мхитар, показывая полуразрушенные крепостные стены на ее вершине, сказал:

— А это крепость Паху[71]. Она разрушена землетрясением. Ее построил царь Арташес двенадцать веков назад. Наслышавшиеся о богатствах армянских царей могучие тогда римские полководцы с огнем и мечом пошли на нашу страну и вскоре вступили в Араратскую долину. Арташес храбро сражался с ними и в то же время распускал слухи, будто его несметные сокровища находятся вот в этой крепости Паху. Соблазненные римляне, уверенные в своем могуществе, поспешили в Сюник. Но многочисленные малоподвижные легионы могучей империи начали быстро таять в этих суровых и неприступных горах, и крепости достиг всего один воин из десяти. Ценою огромных жертв римляне овладели крепостью, когда там не осталось ни одного армянского воина, но драгоценностей легионеры там не нашли.

— Видимо, вашему царю удалось заблаговременно вывезти сокровища, — сказал хан.

— Нет, — рассмеялся спарапет, — там никаких сокровищ никогда и не было. Арташес намеренно распустил слух о них, чтобы возбудить аппетит жадных римлян, заманить их сюда и погубить в этих скалах и бездонных ущельях.

— Он так сделал?

— Да, ни один римский легионер не вернулся к себе.

— Хитрый вы народ, — не вытерпел хан.

— Хитрый и храбрый, — поправил спарапет, — два этих качества — верное оружие маленького народа.

К вечеру прибыли в Алидзор.

У городских ворот посланников встретил только князь Баяндур. Он с холодной учтивостью приветствовал хана и, торопливо пришпорив коня, галопом въехал в крепость. Недоумевающий и оскорбленный хан последовал за ним. Но что он мог поделать? Он хорошо понимал, что армяне вправе пренебрегать ими, что еле удерживающийся на своем пошатнувшемся троне шах Тахмаз на большее уважение рассчитывать не может.

Хана поразили укрепления Алидзора, своеобразная форма его башен, хорошо приспособленных для ружейной и пушечной стрельбы. Крепость казалась более или менее доступной лишь со стороны узкого горного перешейка, но и там стояли двойные стены необычайной толщины, каждая из которых имела по двенадцати башен с фронтальными и угловыми бойницами. Проникнуть в крепость можно было через единственные железные ворота.

Посланников поместили в одном из отдаленных зданий крепости, приставили к ним многочисленных слуг и предали забвению их существование.

Стемнело. На улицах редко показывались одинокие прохожие. Но в трактирах все еще было шумно и многолюдно. В одном из них, расположенном невдалеке от кафедрального собора, у отдаленной от входа стены сидели Цатур, Семеон и рябой, с красным, словно изгрызенным носом человек, облаченный в лохмотья, еле прикрывавшие его могучую грудь. Рослый, со злыми глазами, Семеон смотрел на его дынеобразную голову и еле сдерживал смех. Перед ними стоял пузатый кувшин, три плоские кружки, лук и хлеб. Говорили вполголоса, словно боялись кого-то.

— Видели, сегодня шахские ханы прибыли в Алидзор? — спросил рябой, быстро моргая живыми глазами.

— Не слепые, видели, — фыркнул Цатур, обдав его лицо запахом вина и лука. — Лакай свое вино, не твое дело, ханы приедут или шахи. Ты все равно всегда будешь икать от голода. Хи-хи-хи!..

— Мы приняли их как незваных гостей, без почестей, — вмешался в разговор Семеон, с хрустом разжевывая сухой лаваш и лук. — Целый день спарапет заставил персов ждать его в ущелье Аракса на солнце. Затем мы провели их по таким местам, что и хан и Шейх совсем перетрусили. А помните, с каким почетом приняли мы русского посла? Устроили праздник в его честь, семь дней радовались, ели и пили сколько душе угодно… И почему пустили на нашу землю этих предателей персов! — сказал он, стукнув волосатым кулаком по столу. — Не для того мы проливали кровь в Мараге и Варанде, чтобы явился персиянин и снова наложил нам на шею цепи. Я пойду к самому Давид-Беку и выскажу все, что у меня на душе. Пусть он отрежет послам уши и отправит обратно.

— Берегись!.. Как бы он не отрезал твои уши, — засмеялся Цатур.

— А твое какое дело, что ты суешь всюду свой нос? Ты неси свой крест, — почесав затылок, произнес рябой.

— Крест!.. — рассердился Семеон. — Какой крест мы должны нести? Почему нам чествовать персов? Русских чествовать — другое дело, христиане они. Я воевал с русскими против турок.

— Говорят, Бек и Мхитар рассорились из-за персов, — хрипло заметил рябой.

— Что ты несешь? — сказал серьезно Семеон.

— Да, да, клянусь крестом, — побожился рябой. — Они поссорились еще до Мараги. Помните, два персидских хана жили у Бека. Из-за них и из-за того, что Бек отправил в Тавриз посольство, спарапет поссорился с ним. Он требовал выслать ханов и не отправлять посольство.

— Ты заткнешься или нет? — зарычал Семеон.

— Ну что ты рычишь, заставь меня умолкнуть, ну убей, приставь к горлу саблю, — плаксиво произнес рябой, — я рассказываю то, что слышал. Клянусь прахом моего отца, что все так было, как я говорю. Да, поссорились, и Бек прогнал спарапета из своего дома. Тогда он вместе со своими войсками удалился в Варанду. А потом, помните, к спарапету приехала дочь мелика Бархудара — Гоар. Зачем она приезжала? И это знаю. Об этом ее просила супруга спарапета, умоляла, чтобы она поехала и примирила спарапета с Беком. Да простит меня бог, ведь Гоар возлюбленная спарапета. (От любопытства все трое прижались друг к другу носами.) И этой гурии удалось все же помирить спарапета с Беком. Не будь Гоар, на Марагском поле турки, упаси бог, разбили бы Давид-Бека. Да, вот ведь какие дела. Эх… человек не знает, кому верить, а кому — нет.

— Ну и ну… — протянул Цатур.

— Вот тебе «ну и ну»… — подняв чару к желтым зубам, ухмыльнулся рябой. — А теперь шах Тахмаз обхаживает Давид-Бека. Как бы не началась снова грызня между спарапетом и Беком.

— Нет, в шаха верить нельзя, — простонал Семеон. — Нужно крепче хвататься за полу русских. Вот что я вам скажу.

— Думаю, не податься ли мне туда, в страну русских? Может, там наемся вдоволь хлеба, — проговорил рябой. — Говорят, там как у Христа за пазухой.

— Ну, еще бы, — тряхнул головой Семеон, — наешься, как же!.. Был я там, три года колесил по землям этой страны. На русской земле, в городе Архангельске, прогнал меня мой хозяин-ходжа из-за штуки полотна. Чего греха таить, протянул я руку к тому полотну — и поплатился. Три года ходил с сумой, нет, и там беден народ и разорен. Боярами называют ихних хозяев-богачей, этим живется хорошо, они с мужиками обращаются хуже, чем с собаками. На собак меняют христиан, сердце разрывается, когда видишь голодных, босых мужиков. Ах, господи!..

Умолкли. Слова Семеона произвели тяжелое впечатление. Долго не могли говорить. Наконец рябой сказал:

— Все же подамся туда, христиане они, не турки.

Он перекрестился и встал.

— Добро вам, братья-воины, — сказал он. — Наелся я сегодня вволю. За то, что отнял у вас, бог воздаст вам сторицей. Темно уже, пойду поищу, где приклонить голову… — И пошел, покачиваясь и чему-то посмеиваясь про себя.

Мовсес все время докладывал Давид-Беку о настроении и жизни персидских посланников. Он сообщал, что Тахмаз Кули Надир хан недоволен оказанным ему приемом, чувствует себя оскорбленным и беспрерывно ворчит на то, что его долго держат в Алидзоре и как будто забыли о нем. Дескать, «прошла уже неделя, а Давид-Бек не изъявляет желания принимать меня», — передал Мовсес слова посланника и добавил, что тот возмущен, ругает слуг за то, что они якобы подают ему несвежий хлеб. А Шейх Уль Ислам не разрешает никому из христиан входить в его покои, брезгует нашим хлебом и питается яйцами, купленными им на базаре.

Давид-Бек слушал Мовсеса спокойно, наказывал не придавать значения словам хана.

— А хану передай, — добавил он, — что я не смогу принять его в скором времени, пусть ждет.

— Передам, — обрадовался Мовсес, которого раздражала заносчивость хана.

— Еще что нового? — поднял голову Бек.

— Настоятель Мушского монастыря святого Предтечи с пятьюдесятью всадниками и сорока семьями прибыл в Татев, к епископу, с просьбой выделить ему землю для основания села.

— Это нехорошо, Мовсес. Настоятель поступил глупо. Как можно обезлюдить родные земли? Нехорошо. Как раз этого и хотят турки, чтобы наши земли опустели.

— Отправить их обратно? — спросил Мовсес.

— Кого, мушцев? Нет, теперь уже поздно, пропадут в пути. Пошли человека, пусть он отведет и разместит их в селе Арсеняц. Напиши указ, чтобы предоставили им землю, пастбища, лес и все другие угодья разрушенного села. Пусть мушцы возродят его. Что еще?

— Сегодня вечером в трактире близ церкви святой Богоматери появился какой-то подозрительный нищий. — Бек настороженно посмотрел на Мовсеса, тот поклонился. — Нет, он не турецкий шпион. Бездомный бродяга. Спьяну болтал, будто ты рассорился с Мхитаром из-за персидских ханов. А выпивавший с ним воин жаловался на то, что мы оказываем почести посланнику шаха Тахмаз Кули, вместо того чтобы истребить их. Нищего арестовали. Нужно заткнуть рот бродяге.

— Отпусти, — махнул рукой Бек, — он не виноват, такое было. Пусть идет куда хочет. Что еще?

— Католикос Аствацатур Амаданци преставился.

— Да?! — не то обрадованно, не то удивленно воскликнул Бек. — Царство ему небесное. Что был, что умер — одно и то же. Кого помазали на его место?

— Некоего Карапета Улнеци. Нагаш Акоп, ездивший в Эчмиадзин за червецами[72] и старинными книгами, присутствовал при его миропомазании. Святейший прогнал художника за то, что Акоп высказывал недовольство, почему на выборы не были приглашены сюникский епископ и гандзасарский католикос. «Мятежных и нечестивых арцахцев и сюникцев я своими не считаю», — сказал новопомазанный святейший.

— Да-а, — горько усмехнулся Бек. — Так часто бывает, плохого сменяет худший. Он ставленник турок, добра от него ждать не следует. А наш преосвященный Оваким надеялся, что сам займет престол.

Персидских послов Давид-Бек принял лишь спустя месяц после их приезда. Принял без какой бы то ни было торжественности. Военачальники и мелики были одеты так, словно отправлялись в военный поход. Во время приема присутствовали также старейшины Армянского Собрания, многочисленные сотники, младшие чины, даже простые воины, купцы и духовные лица.

Тахмаз Кули Надир хан, войдя в круглый зал Армянского Собрания в сопровождении Шейх Уль Ислама, двадцати вельмож и несших мешки с подарками персидских воинов, смутился, увидев сидящего в простом кресле, прямо против дверей, Давид-Бека. Хан в первый раз видел этого высокого человека с седыми волосами и седой бородой, чье имя с почтением и со страхом произносили во дворце шахиншаха. Хан низко поклонился Беку. Стоящий возле него Мовсес дал понять, чтобы тот подошел поближе. Хан сделал еще несколько шагов по направлению к Беку. За ним хотел последовать и Шейх Уль Ислам, но Мовсес удержал его за полу…

— Это невежливо, — сказал он по-персидски.

Хан снова отвесил поклон, достал из висящего за поясом золототканого мешочка перевязанное шнурком из крученых золотых нитей и запечатанное большой печатью шахское письмо и, приложив его к устам и ко лбу, протянул Беку.

— Читай сам, — сказал Давид-Бек.

Тахмаз Кули хан растерянно опустил голову и пробормотал:

— Пусть простит меня великий князь за то, что я не умею читать и писать.

В глазах Давид-Бека на мгновение появились насмешливые искорки. Затем он небрежно взял свиток и протянул его Мовсесу. Тот встал возле хана, распечатал и начал читать.

— «Во имя всемогущего и всемилостивого господа. О Али, о Магомет! Власть принадлежит аллаху: он — бог».

В гробовой тишине раздавался приятный бархатный голос Мовсеса, мелики и военачальники слушали затаив дыхание.

— «…Победоносный шах Тахмаз, царь персидский, — здесь Мовсес притворно кашлянул, затем продолжал: — Мое слово к тебе, храбрый Давид-Бек, и к храбрым военачальникам Армении, которые пребывают с тобою, привет! Кто защитит божье создание — человека, того бог убережет от всяких напастей. О!.. Всевышний аллах, ты более всех велик сердцем и великодушием.

Мой любимый брат, Давид-Бек. (Мовсес снова кашлянул.) Много, много раз нам становилась известна твоя храбрость. Но ныне мы не только слыхали, но и были очевидцами великих дел ваших, которые ты совершил против моего и своего врага. Сегодня ты стал владыкой своей страны, которая некогда принадлежала нам. Ныне, волею аллаха, вручаю эту страну тебе, правь ею нерушимо, из рода в род. Ты будь также владыкой стран, находящихся по ту сторону Аракса, и властвуй над ними по своей воле и по своему разумению. Тебе подчинены не только владыки Кафана и Карабаха, но моей высокой волей я отдаю тебе ваши исконные Баргушат, Нахичеван, Гёкчу и все лежащие между Курой и Араксом страны.

Значит, брат мой, имей серебряный трон, укрась свое чело унизанной жемчугами тиарой и носи золотой перстень с печаткой. По царской воле нашей носи красную обувь и приобрети золоченый жезл, на котором напиши имя и славу рода твоего. Чекань для царства своего монету с твоим изображением. Вместе со щедрыми дарами посылаю тебе хоругвь, а также кованый железный шлем и огнедышащий меч, на устрашение ворогов наших. Пусть падет от твоей руки гиена, жаждущая крови.

Да будет также ведомо тебе, безобманный друг моего чела и моего трона, князь князей Давид хан, что посланные на помощь тебе ханы Хосров и Асламаз Кули наказаны по моему повелению за бегство с поля брани, так как мой царственный отец, да поместит его бог на самом прохладном месте рая, говорил: „Если ты нанес случайно оскорбление твоему другу, спеши просить у него прощения“. Значит, будь великодушен и забудь былое.

Ныне я говорю тебе моими шахскими устами: я уже имею пятьдесят тысяч конных и пеших людей и волею аллаха готовлюсь идти на афганца Мир Махмуда, чтобы изгнать этого разбойника из стольного города моего отца и спасти могилы моих предков. Внимай мне, брат мой Давид хан, и поспеши ко мне со своими войсками, чтобы рука об руку разбить, изгнать неверного смутьяна. И после этого бок о бок, по-братски наслаждаться — ты своей страной, я — своей. Вот мое обращение к тебе, брат мой.

Послание заканчиваю с благополучием. Написал двадцать третьего дня пятого месяца Джувада года Зиан в нашем стольном городе Тавризе. Помни: если твое благословение и милосердие сопутствует нам, вселенная накинет на свои плечи хламиду покорности.

О Магомет! О Али… Слуга небесного царства шах Тахмаз, раб восьми и четырех»[73].

Мовсес закончил чтение шахского послания и, вручив его Беку, попятился к ряду сотников.

В зале облегченно вздохнули. Все смотрели на Бека, сидевшего, как прежде, неподвижно. Тахмаз Кули Надир хан продолжал стоять. Не то забыли, не то намеренно, никто не предложил ему сесть. Еле скрывая обиду, он посмотрел на Бека и, встретясь с его взглядом, снова опустил голову.

— Что еще наказал своему посланнику источник величия шах? — наконец спросил Бек.

— Солнцеподобный послал через меня царские дары тебе и твоей знати, — ответил хан и сделал знак своим.

Из мешков достали трехцветное знамя, похожее на хоругвь.

— Пусть это знамя всегда ведет вас к победе, армяне, — громко произнес хан, встряхнув шелк знамени.

— Аминь, — единодушно ответили сидящие в зале.

Шахские подарки оказались действительно щедрыми.

Он прислал Беку и всем его военачальникам драгоценные одежды и по одному арабскому коню. Кроме множества оружия, шлемов, шах прислал Беку также золотую шкатулку, в которой лежали кольцо с голубым алмазом, крупный, красивый яхонт, жемчужные бармы и бриллиант на золотой цепи для ношения на груди.

Когда подарки были розданы военачальникам и они, приняв их, молча стали на свои места, Давид-Бек сказал:

— Пусть попечитель наш небесный воздаст шаху за щедрые подарки, а почтенный хан пусть отдохнет еще три дня, пока я решу со знатными людьми моей страны, кому из четырех звавших меня с моим войском владык мы должны отдать предпочтение — русской императрице, стамбульскому султану, Мир Махмуд шаху или тавризскому шаху Тахмазу?

Сказав это, Бек быстро поднялся и направился в соседнюю комнату. Военачальники, раздвинув свои ряды, пропустили Бека и вслед за ним вышли из зала. Мовсес пошел провожать хана в его покои.

— Персидский лев стал на колени! — весело воскликнул мелик Шафраз, выходя из зала. — Бек положил гордеца на лопатки.

— Это после Мараги, — ответил Тэр-Аветис.

Военачальники ожидали, что Бек соберет старейшин Армянского Собрания для рассмотрения предложения шаха. Но Бек, судя по всему, не намерен был советоваться с ними. Особенно беспокоился спарапет. Какое будет решение Бека? Неужели он согласится и пошлет свои войска на помощь шаху? Неужели? Нет, он не сделает этого. Но ведь Бек не обменялся с ним ни словом о предложении шаха.

Прошли назначенные три дня.

Вновь собрались в том же зале Армянского Собрания. Привели шахских посланников. Они вошли в зал, поклонились Беку и, сложив руки на животе, стали ждать. Старейшины Собрания, военачальники, мелики в торжественной напряженности, затаив дыхание, ждали, пока заговорит Бек. Тот с невозмутимым спокойствием долго глядел на бахрому разостланного под его ногами ковра и наконец, подняв голову, негромким, но уверенным голосом сказал:

— Мы с радостью и удовольствием приняли посланцев шаха Тахмаза, великий посол…

У хана заблестели глаза. Ряды военачальников беспокойно шевельнулись. Спарапет нахмурил брови. «Неужели Бек решил…» — с горечью подумал он. Но повелительный голос Бека прервал его мысли.

— Военный союз для двух наших государств выгоден особенно сейчас, когда османская гиена подняла свою голову и угрожает нам. Но известно ли великому послу, что мы заключили союз с русской императрицей и обязались объединить наши силы против врагов России? Мы получили также послание Абдулла паши, который обещает воздержаться от военных действий против нашей страны в том случае, если мы не будем ему мешать стать владыкою Персии. Мы отказали Абдулле в сговоре, и результатом отказа явилась Марага.

Бек остановился, тяжело вздохнув. От острой боли в ране у него искривилось лицо, он слегка побледнел. Военачальники забеспокоились. Но Бек решительным движением выпрямил плечи и более внушительным тоном продолжал:

— Наши сердца наполнились радостью, когда мы прочли письмо шаха. Мы готовы вступить с вами в военный союз!..

Посол от радости сделал шаг вперед и низко поклонился Беку.

— О, Давид-Бек хан, во всей вселенной не найти другого такого мудрого властелина, как ты.

Бек не смотрел на своих. Он знал, что радости посла они не разделяют. А спарапет, наверное, услышав его слова, проклинает себя за то, что приехал в Алидзор, и думает вновь покинуть его.

Подняв голову, он посмотрел на сияющего от радости хана и продолжал:

— Мы согласны присоединить свои войска к армии шаха…

В рядах меликов пронесся тревожный шепот.

— Тэр Давид-Бек, — послышался глухой, дрожащий голос спарапета.

Бек, будто не услышав ни шепота меликов, ни слов спарапета, продолжал:

— Я согласен стать соратником шаха Тахмаза, достойнейший хан… — И, сделав небольшую паузу, прибавил: — Но с условием. Пусть прежде шах Тахмаз со своим войском перейдет Аракс и придет в нашу страну, чтобы помочь нам отвоевать у турок Ереван и Нахичеван. Когда же, по милости божьей, совместными усилиями мы изгоним их из Нахичевана и из Араратской долины, тогда мы двинемся на Исфаган. — И, обратившись к военачальникам, спросил: — Так ли, братья военачальники?

— Так! — с бурной радостью ответили все, и громче всех прозвучал голос спарапета.

Хан мгновенно побледнел, его уста дрожали, колени подгибались.

— Но шах не может оставить у себя в тылу Мир Махмуда и прийти к вам со своим войском, великий князь, — сказал он. — Это опасно для трона.

— А как же могу я, оставив турок у нас в тылу, со своим войском пойти на Исфаган? — ехидно улыбнувшись, сказал Бек. — Ведь это вдвойне опасно. Как только мы покинем нашу страну, турки ворвутся в Сюник и в Тавриз. Это ясно и ребенку.

— Шах мыслит неполезное, достойнейший посол. Или вам неведомо, что воевать против двух врагов невозможно, — вмешался спарапет. — Мир Махмуд сейчас не очень опасен. Он потерял голову в дворцовых распрях. Сейчас опасны нам турки. Надобно покончить сначала с турками, потом двинуться на афганца. Только так можно спасти трон Тахмаза, иначе он вовсе его потеряет.

Послы онемели. Будто не замечая их растерянности, Давид-Бек продолжал:

— Сообщите молельне вселенной — шаху Тахмазу, что я буду ждать его с войском на пограничной черте наших стран, в ущелье Аракс у моста в Джуге. Пусть пожалует к нам, и мы заключим союз вечного братства и двинемся на турок. Вот наш ответ милосердному шаху.

Бек поднялся. Все, даже Шейх Уль Ислам, поняли, что Бек хитро отклонил предложение шаха.

В тот же день Мовсес дал понять персидским послам, что пора им вернуться в свою страну.

До Аракса послов провожал только Есаи с одной сотней.

Под ступенчатым подножием трона, перед полулежащим на дорогих коврах и львиных шкурах шахом Тахмазом стоял Тахмаз Кули Надир хан и рассказывал о результатах своего посольства.

— Армяне нас приняли неохотно, солнцеликий мой шах. «Меня русская царица призывает, — сказал князь армян Давид-Бек. — Я получил послание из Стамбула». Почти целый месяц нас продержали взаперти. Взамен наших щедрых даров он не дал даже пятака твоим погонщикам мулов.

— Что еще? — вставая и пятясь к трону, спросил шах Тахмаз.

— «Я стану соратником шаха только при условии, — сказал он, — если шах во главе своего войска придет в нашу страну, чтобы вместе с нами пойти против засевших в Нахичеване и Ереване турок».

— Я?.. Чтобы я пошел к гяуру-армянину? Унизился? — яростно крикнул шах. — Да как он посмел отвергнуть мое предложение! Гм!.. Понимаю… он хочет поднять меня против турок, услужить русским, облегчить им дело… Понимаю… О!.. Шайтан, шайтан… Откуда у этого гяура столько ума? — Схватив своими костлявыми пальцами хана за ворот, он в бессилии крикнул: — Верблюд! Осел! Не сумел обмануть гяуров? Подкупить меликов?

— О!.. Тень аллаха. О! Милосердный владыка, — опустившись на колени, трепещущим голосом произнес хан. — Это какие-то другие армяне, другие!.. Все обещал, но…

— Убирайся! — прохрипел шах.

Хан торопливо выкатился из зала.

Падающая звезда

Первый снег выпал в конце ноября. Ночью. Проснувшись утром, алидзорцы увидели улицы и крыши домов покрытыми белым саваном. Но уже утренние лучи солнца растопили снег. Стены домов намокли, на улицах появились лужи.

Но ни яркий солнечный день, ни приятная бодрящая свежесть, которую принес с собою первый снег, не радовали алидзорцев. Все уже знали, что здоровье Давид-Бека резко ухудшилось, что открылись его старые раны и что состояние его с каждым днем становится все безнадежнее… Встречаясь на улицах, люди прежде всего спрашивали:

— Как Бек?

— Мало надежды, — следовал ответ.

На базаре, в лавках, на улицах люди разговаривали вполголоса. Женщины, приникнув друг к другу, говорили тревожным шепотом у родников и в церквах. Старухи молились, призывая всемогущего на помощь: «Иисусе Христе, возьми нашу жизнь и отдай ему, пожалей нас». Даже дети и те были охвачены горем. Мовсес, закрыв на время свою школу, день и ночь находился у постели Бека.

Убедившись в неминуемости смерти Давид-Бека, Мхитар пригласил всех меликов и князей в Алидзор. Многие из них приехали со своими женами. В храме святой Богородицы архиерей Оваким справлял по утрам и вечерам молебны.

В доме Бека никто не засыпал. Старый агулисский хирург не отходил от постели больного… Приближенные Бека, с надеждой следившие за каждым шагом знаменитого хирурга, не увидели в его глазах ничего утешительного.

Пополудни в последнюю субботу ноября Бек почувствовал себя лучше. Он велел позвать к себе меликов и военачальников. Мовсес понял: наступают последние часы жизни Бека, он хочет проститься с друзьями и близкими.

Приглашенные молча, обнажив головы, заполнили комнату больного. Возле Бека сидели его двоюродный брат — военачальник Бали, мелик Парсаданян и хирург. В углу у входа, съежившись, стоял Согомон. Бек лежал на широкой деревянной кровати. Седые волосы обнаженной головы небрежно рассыпались по подушке, руки бессильно лежали на одеяле. Его исхудалое, иссиня-бледное лицо и печальные, но необыкновенно добрые глаза все еще светились благородством и величием.

Когда один за другим все его соратники целовали ему руку, в углах впалого рта больного обозначилась мягкая улыбка.

— Бог призывает меня в свою небесную обитель, — сказал он медленно, когда все уже были возле него. — Пришел мой час расставаться с этим обремененным страданиями миром. Ухожу — довольный всеми вами.

Согомон всхлипнул. Из глаз мелика Егана полились неудержимые слезы. Бек, услышав глухой шум рыданий дорогих ему людей, сказал, чуть приподняв голову и оглядев стоящих:

— Не нужно ни слез, ни рыданий. Не нам плакать. Время проливать слезы миновало. Плачут слабые, бессильные. Мы же теперь сильны, как никогда. Мы оттеснили врагов нашей родины силой своей и единством. Свершилось то, что веками считалось невозможным…

Умолк. Казалось, силы покидают его. Сделав знак, чтобы подали воды, он выпил неторопливо и тихим голосом продолжал:

— Слушайте, дорогие мои! Я позвал вас, чтобы сказать свое последнее слово. Завоеванная кровью свобода не будет долгой, если ослабнет дух борьбы и пошатнется наше единство. Единство — источник всех наших благ, разлад же — источник зла и раздоров, убивающих доброе дело. Помните всегда: наши предки теряли свои царства и свое могущество всякий раз, когда правители народа не ладили между собою, когда исчезали единство и любовь друг к другу. А враги, разделив нас на части, превращали в разоренные и послушные им стада. Ныне вы, с помощью всевышнего, свободны от этого убийственного зла. Находите и беспощадно истребляйте тех, кто попытается заразить вас пороком раскола. Это — первое мое слово. Затем, не верьте льстивым врагам, прикидывающимся друзьями, чтобы ввести вас во искушение. Довольно! Мы слишком часто бывали обмануты льстецами…

Бек снова умолк. Попытался подняться. Спарапет и хирург подложили ему под спину подушки. Мелики, задержав дыхание, смотрели на него. «Кого он назовет своим преемником?» — думал мелик Бархудар.

— Откройте окно, — попросил Бек. — Вот так! Оставляю вам нашу страну, дорогие мои. Берегите ее, зорко охраняйте ее рубежи. Держитесь крепко за русских. Россия — звезда нашей надежды, армяне… Враги помешали, не дали ей прийти к нам на помощь, но она придет. Не слушайте неразумных, сеющих семена недоверия к России, не упускайте блага. С Персией будьте тверды и неуступчивы. У нее надломлен хребет, она сейчас не опасна для нас. Наш смертельный враг — Стамбул, коварный султан. Это хищник, кровожадный и беспощадный. Если над нашей несчастной нацией, не приведи господь, когда-нибудь еще разразится беда, то знайте: его зачинщик он. Не верьте деспоту, никогда не верьте. Наш народ, горная наша страна — преграда перед ним, на его завоевательном пути на север. Мы помешали турецкому султану идти на Дербент и отвоевать его у русских. Значит, крепко охраняйте наши горы, чтобы они всегда преграждали путь врагу, тогда русские будут рядом с нами. Наступит час, поверьте мне, они придут к нам…

Он глубоко вздохнул, усталым взглядом молча оглядел всех стоящих возле него знакомых и близких ему людей, и по его лицу снова прошла бледная улыбка.

— И перед тем, как уйти от вас, скажу вам, дорогие мои братья, последнюю мою заповедь. Дорожите войском нашим, держите его всегда в готовности. Нам необходимо постоянное войско. Сделайте так, чтобы у нас было двадцать знамен и под каждым знаменем по тысяче воинов постоянной службы, — только тогда наш народ сможет жить и трудиться спокойно. Никогда не распускайте войска. Не робейте перед врагом, покажите ему, что у вас острые когти и твердая воля к свободе…

Голос Бека ослабел, последние слова он произнес с трудом. Дыхание стало тяжелым, прерывистым. Он опустил голову на подушку и закрыл глаза. Мелик Бархудар едва не крикнул: «Скажи, кому завещаешь власть, Давид?!» — но сдержался.

Лекарь попросил всех выйти. Около Бека остались только спарапет и епископ Оваким. А во дворе, казалось, все жители Алидзора и войско тесным кольцом окружили дом Давид-Бека. Они тревожным взглядом смотрели на меликов, один за другим выходивших из дома. Никто не разговаривал. Одни плакали. Другие, опустившись на колени на мокрую землю, молились. В углу просторного балкона, в черных одеяниях, с заплаканными глазами, стояли жены меликов и военачальников. Среди них были Сатеник с Вард-хатун, Гоар с женой и матерью Пхиндз-Артина.

Вечером, когда садилось солнце, из комнаты Бека тихо вышел епископ Оваким. Он простер руки в сторону столпившегося народа и дрожащим голосом громко произнес:

— Плачь, народ армянский! Ты осиротел, твой спаситель и столп страны твоей, Давид-Бек, вознесся в небеси. Пала непоколебимая твердь. Угас огонь надежды нашей.

Ждавшая в безмолвии огромная толпа вдруг застонала, заколыхалась… Тысячи людей опустились на колени. Застонали церковные колокола. Дома опустели. Солнце угасло над Капуйтджигом, и нагорье погрузилось во мрак…

Никогда в Алидзоре не собиралось столько народу.

Несмотря на наступившие холода, из всех сел нагорья, из посадов и городов тысячи людей спешили в Алидзор. Казалось, пришел сюда весь армянский народ, чтобы проводить в последний путь своего великого вождя, попрощаться с человеком, который пронесся как ураган по родной стране и очистил ее ото всех заклятых врагов.

На городской площади, на рынках, в пригородных лесах и ущельях собралось множество народа. Пришли из самых отдаленных гаваров страны, даже с берегов Севана, из Васакашена, Кашатахка, Ордувара. Прибыли воевода Арцаха князь Ованес-Аван, мелик Джраберда Мирза, военачальники Хачена Тархан и Еган, мелик Варанды Багр. Прибыл даже городской голова Шемахи мелик Айтказ и много других знатных людей. Из-за болезни не смог приехать католикос Есаи Асан Джалалян. Он прислал на похороны Бека шесть епископов и тридцать монахов.

Был мрачный, пасмурный день. Серые низкие облака покрыли все небо. Снег в ущельях растаял, отступив к горным вершинам.

Площадь перед кафедральным собором Алидзора и ведущие к ней узкие улицы были в этот день заполнены толпами людей. Они ждали окончания панихиды в соборе. Начавшаяся на рассвете церемония помазания тела Бека и укладывания в гроб длилась до полудня. Наконец из главных дверей собора потянулся лес хоругвей, факелов, крестов, знамен и икон. Многочисленные иноки в белых церковных рубашках, с непокрытыми головами, напевая заупокойные молитвы, двинулись к площади. Толпа раздвинулась, образовав узкий проход. За иноками шли ученики школы Мовсеса в черных рясах.

Траурное шествие открыли семьдесят священников, кадивших ладаном. Они шли медленным, размеренным шагом, раскачивая металлические кадила и распевая молитвы. Вслед за ними вынесли гроб с телом Бека, окаймленный черными лентами. Его несли высоко на руках Мхитар, князь Ованес-Аван, мелики Бархудар, Тархан, Багр, Шафраз, Тэр-Аветис и сотники Есаи и Товма.

За гробом в подобающих случаю одеждах, расположившись по старшинству, шли двенадцать епископов. Высокую церковную знать возглавлял епископ Оваким. Несколько позади, расположившись также по старшинству, следовало более ста священников в ризах. Четверо из них несли высоко над гробом траурно украшенный балдахин.

Два седых воина несли перед гробом шлем и шапку Бека. Несколько иноков, пятясь, кадили ладаном, направляя благоухающий дым на тело Бека. Монотонной грустью звучали псалмы.

Похоронная процессия, пройдя площадь и несколько узких улиц, подошла к городским воротам, волна за волной вышла из них и направилась к знаменитому монастырю Ваганаванку, в ограде которого покоились цари Сюника.

Алидзорский полк «Опора страны» в боевом снаряжении следовал за траурной процессией. На шапках, на концах копий и ружей воинов были привязаны черные ленты. Долголетний и единственный слуга Бека, Согомон, вел под уздцы убранного черными парчовыми ремнями высокого коня Бека, над ушами которого колыхались два красных султана, а с подпруги спускались, почти касались земли шесть разноцветных кистей. Казалось, и конь был печален. Время от времени он грустно ржал. На пустом седле он нес лишь золототканый плащ Бека и его черную бурку.

— Мы свою надежду несем хоронить, Товма, — сказал глухим голосом Есаи шедшему рядом спутнику.

— Да, да! — простонал Товма. — Бек был нашей гордостью. Теперь осиротели!..

Колокольный перезвон, доносившийся из сел, расположенных в ущелье, становился все сильнее. Весь Сюник, Арцах, все селенья и деревни страны в этот час оплакивали свою невозвратимую потерю.

Процессию замыкала пехота. Воины шли с непокрытыми головами, медленным шагом, они вели под уздцы двенадцать черных коней, на седлах которых были сложены одежда, оружие, щит, кольчуга и тот меч, который стал символом воинской доблести Бека и великих ратных дел. Каждого коня, держась за его стремена с правой и с левой стороны, вели два воина в черной одежде, с обнаженной грудью. Четыре сотника на красных бархатных подушках несли купельный крест Давид-Бека, перстень, подаренный католикосом Гандзасара, ленты и рыцарские регалии, полученные от грузинских царей за воинские заслуги.

Среди воинов, ведших коней, находились также ученики Нагаша и Агарон. Роскошь похоронной процессии наполнила сердце юного Агарона страхом. Все было настолько величественно, что он время от времени невольно крестился.

Громче всех раздавался душераздирающий плач Зарманд. Она неистово била обеими руками по своему окровавленному лицу, по голове. Раздирали себе лица и сопровождающие ее крестьянки. От их безудержных воплей и криков, многократно повторяющихся громким эхом, гремело ущелье. Казалось, вместе с ними скорбит вся горная страна, одетая в увядшие цвета поздней осени.

Когда траурная процессия вышла из ущелья и достигла небольшой равнины, Зарманд и окружавшие ее плакальщицы вдруг распустили свои длинные полотняные пояса и, выйдя вперед, затеяли странную пляску. Они делали какие-то безумные движения, раздирали груди, били себя по голове и истошно кричали:

К ним присоединились десятки крестьянок ближних деревень. Рыдания, неистовый пляс и вопли огромной толпы женщин ошеломили всех. Даже пожилые крестьяне и воины оцепенели от ужаса. Женщины кружились как вихрь, беспрестанно били себя в грудь, царапали лица и повторяли охрипшими голосами:

Ужас охватил всех. Испуганное духовенство прекратило свои псалмы. Монахи, растерявшись, не знали, что предпринять. Смятение охватило и епископов.

— Язычники! — гневно взревел епископ Оваким и, подняв посох, подошел к Мхитару. — Видишь? — укоризненно спросил он.

— Успокойся, преосвященный, — ответил тихо Мхитар.

— Язычник подымает голову, а я должен умолкнуть и терпеть? — разгневался старец.

— Но сейчас не время размахивать посохом над язычниками, преосвященный, будь благоразумен, сделай вид, что не замечаешь. И пусть каждый по-своему почтит память усопшего.

Старец в бессилии умолк. От бешенства у него нервно тряслась борода. Тем временем женщины, взявшись за руки, продолжали траурную пляску, выражая свою великую скорбь. Религиозный экстаз плакальщиц вскоре заразил и мужчин. Сначала крестьяне, затем многие из воинов, среди которых были Цатур, Семеон, Вецки Маргар, выскочили из рядов и, ворвавшись в кольцо женщин, пустились в языческий пляс. Они выражали свою скорбь еще более дикими криками и движениями. Они рычали, как взбешенные быки, хватая руками землю, посыпали себе головы, рвали бороды, били камнями в грудь. Окровавленные, они бросались на землю перед гробом и, снова посыпая землей головы, кричали:

Этот ужасный языческий обычай траурного шествия, к счастью, длился недолго. Монахи уже готовились напасть на нарушителей церковного обряда. И Мхитар уже был бессилен сдержать гнев епископа Овакима, который, размахивая посохом, кричал:

— Гоните лукавого… Язычник снова поднял голову. Проклятый бес, преследуйте его…

Закончив свой обряд, язычники, окровавленные, изодранные, тяжело дыша и испуская стоны, вновь присоединились к шествию. Никто из них не вытирал кровь с лица и груди, не стряхивал грязь с одежды. И их все еще горящие от экстаза глаза и омытые кровью лица внушали ужас. Умолк и Оваким. Священники начали заупокойную молитву Маштоца. Крестьяне смотрели со злорадством, ведь они уже совершили свой ритуал, от которого они были насильно отрешены уже многие столетия, но следы которого сохранялись еще в затерявшихся в скалах и темных лесах деревнях.

Солнце клонилось к закату, когда траурная процессия достигла Ваганаванка. Купол монастыря был наполовину разрушен. На уцелевшей части все еще высился медный крест, который собственноручно водрузил на храм в 1293 году епископ-летописец Степанос Орбелян.

В ограде монастыря стояли крестообразные надгробные камни на могилах царей Сюника. Трава вокруг них завяла. Земля осела, и многие из них покосились. Однако высеченные на них надписи, покрытые зеленым слоем мха, сохранились.

У могилы царя Смбата была вырыта яма, которая должна была принять останки Давид-Бека — великого создателя новой государственности армян. Два могильщика-крестьянина стояли с лопатами в руках возле горки черной земли и печально смотрели на вырытую ими яму. Недалеко от ямы рос куст шиповника, на хилых ветках которого сохранилось лишь несколько зеленых листьев.

Разноголосый хор священников и иноков еще раз пропел заупокойную Маштоца, затем несущие на руках гроб Давид-Бека остановились на паперти храма. Инок Мовсес громко произнес:

— «Отверзните мне врата!..»

Двери Ваганаванка медленно открылись, и процессия вошла в храм. Здесь у восточной стены, на месте сошествия, был приготовлен высокий, обитый черным бархатом постамент со ступенями. Бережные руки близких Беку военачальников и меликов опустили гроб. По обе стороны постамента стояли большие и малые серебряные подсвечники с зажженными восковыми свечами. На грудь усопшего положили старинное евангелие.

Отслужив панихиду, боевые соратники Бека вынесли гроб с его телом и поставили возле вырытой ямы. Скопившийся на отлоге горы и в примыкавших к храму ущельях народ в немом молчании следил за погребальной церемонией. Лучи осеннего солнца, постепенно прорвав серое облачное покрывало небес, озарили ярким светом разрушенный купол Ваганаванка, надгробные камни и серые ветви свисавшего над бездной инжирного дерева. Несколько лучей упало на застывшее, мраморное лицо Давид-Бека. Людям показалось, что навек закрытые глаза их любимца излучили свет.

Послышался глухой старческий голос епископа Овакима, совершающего похоронный обряд. Толпа с обнаженными головами плотно окружила могилу, раздался истерический плач женщин.

— Горе нам, братья, великое горе. Неужели мы отдадим земле нашу надежду и спасителя нашего? — неожиданно крикнул спарапет и повалился наземь к гробу…

Когда он встал, лицо его было грозно. Подняв высоко голову, он громовым, решительным голосом произнес:

— Клянемся перед твоим святым прахом, звезда нашей судьбы Давид-Бек, что до последнего нашего дыхания будем бороться за спасение страны нашей. Клянемся!..

— Клянемся!.. — воскликнули все, и ущелье загремело от десятков тысяч голосов.

— Что ни один чужестранец не приблизится к твоей святой для нас могиле, Давид! Клянемся!

— Клянемся!..

Гроб опустили в яму.

Раздался пушечный залп из Алидзора. Вслед за ним еще один прощальный залп дал стрелковый полк. Епископ Оваким освятил землю могилы и накрест посыпал ею гроб. Все знамена склонились. Печально звучали псалмы.

Ушел в небытие Давид-Бек. Ушел, выполнив великую клятву. Он открыл своему народу дорогу к свободе. Ушел с надеждой в душе, что наслаждающаяся плодами независимости и мира частичка армян и преданные общему делу и исполненные единой воли военачальники и мелики продолжат и завершат его дело.

Когда с наступлением вечерней мглы народ покидал кладбище, вдруг удивительно яркая звезда сорвалась и, оставляя на темной синеве неба огненную линию, упала на зубчатые силуэты Капуйтджига.

Прошло две недели со дня похорон Давид-Бека, однако мелики, в ожидании новых событий, все еще оставались в Алидзоре. Предстояло избрание нового Верховного властителя. Недовольные спарапетом старейшины по ночам тайно навещали друг друга с целью угадать намерение другого. Ждали, пока спарапет созовет совет.

Но велико было их удивление, когда спарапет, собрав всех, неожиданно попросил немедленно отправиться в пограничные крепости, разместить войска в западных гаварах.

— В такую стужу турок не решится приблизиться к нашим горным перевалам, тэр спарапет. Какая необходимость выводить войска из зимних стоянок? — попробовал возразить мелик Бархудар.

— Решится! — сказал спарапет. — Весть о смерти Бека, несомненно, обрадовала Абдуллу. Он воспользуется тем, что мы подавлены великой потерей, и появится неожиданно на наших перевалах. Нужно держать в готовности войско на рубежах страны.

И он потребовал исполнить его волю.

Мелики вынуждены были покориться. Они готовились к отъезду, но никто еще не успел покинуть города, как поступил письменный указ Мхитара, которым он требовал от меликов отныне платить войскам жалованье из личных средств. Это уже было совершенно не по душе меликам, и они пошли жаловаться Тэр-Аветису.

— Мхитар наступает нам на горло! — в бессильной злобе восклицали они. — Испокон веков мы платили войску из казны. Почему же теперь он хочет ограбить нас, оставить без гроша?

— Держите языки за зубами, лучше будет, — сказал мрачно Тэр-Аветис. — Если вода не будет течь, — завоняет.

Мелики не поняли, на что намекает тысяцкий. Они продолжали выражать свое недовольство друг другу, но от самого спарапета скрывали накопившуюся в сердцах обиду. Роптали, что он самовольничает, не созывает Верховного Собрания, не спрашивает их мнения. Затаенная издавна вражда против него вновь подняла голову. Особенно недовольны были потомственные мелики. Сегодня спарапет гонит их из Алидзора, заставляет раскошелиться, а завтра, как знать, до какой беды он их доведет. Больше всех возмущался мелик Бархудар. Он не мог спокойно наблюдать за тем, как спарапет стремится стать Верховным властителем. Не Мхитар, сын рамика, должен возглавить страну, а, скажем, Тэр-Аветис, ведущий свою родословную от великого Проша, или князь Ованес-Аван, или почему бы на этом месте не быть ему самому?

Но свою желчь Бархудар изливал лишь перед сыном — сотником Миграном. Он опасался раньше времени открывать свои тайные замыслы. Ведь Верховного властителя должно избрать Великое Армянское Собрание. А они… Ах это Собрание… Войско и народ сгрудятся и будут кричать: «Мы хотим властителем Мхитара!..» Что ты можешь поделать, кому заткнешь рот? Военачальники и мелики также, нет сомнения, присоединятся к спарапету, а его, Бархудара, задушат в собственном замке. Кто придет ему на помощь? Батали Султан хан, который боится даже собственной тени, или же едва удерживающийся на собственном шатающемся троне шах Тахмаз? Никто. И Бархудар чувствовал себя одиноким.

А тем временем спарапет выдвигал перед меликами одно за другим всё новые требования. Хотя он видел, что внешне мелики одобряют его действия, но чувствовал, что некоторые из них, особенно Бархудар и агулисский городской старшина Муси, преисполнены вражды к нему.

Мелики со своими войсками покинули Алидзор. Задержался только мелик Муси, который по просьбе Мхитара, отправив свои войска, остался в Алидзоре, чтобы посоветоваться со спарапетом по торговым делам. Спустя несколько дней Мхитар вывел из города и отправил в ущелье Вайоц и Алидзорский полк «Опора страны».

Город остался без войска.

Но Мхитар заранее продумал свои действия. Он хорошо знал, что недовольные им мелики могут сговориться и, воспользовавшись удобным случаем, ворваться в оставшийся без войска Алидзор и учинить там расправу.

Втайне ото всех, даже от тысяцкого Тэр-Аветиса, он готовился подавить возможный мятеж. С этой целью он тайно отправился во дворец Пхиндз-Артина. Отослав самого Артина надолго в Шемаху по торговым делам, Мхитар поселился в доме оружейного мастера Врданеса и его подручного Владимира Хлеба. В оружейной мастерской, на медных рудниках и в плавильнях Пхндзакара работало уже более трехсот рабочих. Мхитар тайно вооружил их захваченным в Мараге оружием, разделил людей на десятки и поставил под начальство Врданеса.

— Будь в любой день и час готовым по моему приказу явиться в Алидзор, — строго предупредил он Врданеса. — Нависает опасность, и беда может нагрянуть неожиданно и в любое время.

Но и это было не все, что предпринял Мхитар.

Существовала еще большая группа людей, силу и возможности которых до сих пор не приходило никому в голову использовать. Это — городское население Алидзора: красильщики, кожевники, кузнецы, гончары, люди других ремесел и масса мелких торговцев, которых становилось с каждым днем все больше и больше в этом новооснованном городе.

Спарапет решил привлечь на свою сторону и эту силу. Пригласив к себе старост ремесленных общин, сказал:

— Нашим знатным меликам не по душе рост и обогащение вашего города. Подумайте, братья, о вашей безопасности.

И недовольные меликами горожане охотно согласились вооружиться и быть готовыми ко всякой неожиданности. Чтобы упрочить свою связь с горожанами, Мхитар пообещал способствовать процветанию ремесел, уменьшить налоги и раздать оружие тем, кто его не имеет. Затем, с согласия горожан назначив над ними военачальником инока Мовсеса, велел ему немедля и тайно вооружить и обучить людей.

Только после благополучного разрешения этих своих планов Мхитар почувствовал себя в безопасности. Между тем неосведомленные враги спарапета радовались, что он удалил из Алидзора все войско, и энергично продолжали действовать.

Спокойствие Мхигара и тайные действия его врагов серьезно беспокоили инока Мовсеса. Как-то раз он сказал Мхитару:

— Не намерен ли ты вернуть войско в Алидзор, тэр спарапет?

— Что, зреет мятеж? — мрачно спросил Мхитар.

— Какой мятеж? — побледнел Мовсес. — Я этого не знаю, не дай бог. Но хочу сказать, что близится день созыва Армянского Собрания. Могут…

— Не избрать меня Верховным властителем, — продолжил его мысль Мхитар. — В этом твое сомнение? Может случиться. Ну и что? У армянского народа немало мудрых полководцев.

— Не говори, тэр спарапет. Каждый хорош на своем месте. Чую недоброе, не могу не высказать его. Мелик Муси три раза тайно посетил Тэр-Аветиса.

— О чем они говорили? — стал серьезнее Мхитар.

— Моему слуге не удалось подслушать их беседу.

— Ты велел обезглавить его? — гневно спросил Мхитар.

— Кого? Слугу? Боже упаси, — ответил испуганно Мовсес. — Он верный человек. Подозрение грызет душу. Предчувствую подлое. На рынке какой-то бакалейщик проговорился, будто бы епископ Оваким, мелик Муси и, не верится мне, Тэр-Аветис не желают тебя Верховным властителем.

— А народ хочет?

— Народ на твоей стороне и войско — тоже, но…

— Подозревать Тэр-Аветиса я запрещаю, — решительно произнес Мхитар. — Но не удивлюсь, если этот беззубый Оваким предаст меня даже туркам. Также и мелик Муси. Да и кто я для них?.. — воскликнул он. — Сын безземельного рамика, раба… В моих жилах не течет кровь сюникских царей. Я не выходец из рода Орбелянов, как епископ Оваким. Не дворянин и не княжеский отпрыск. Раб я, рамик…

— Не говори, тэр спарапет, — умолял Мовсес дрожащим голосом. — Гнев твой неуместен, приди в себя, могут услышать.

— Пусть слышат и узнают истину. Пусть народ и войско, пусть знают все…

— Может быть, ты вернешь в Алидзор полк «Опора страны», может, призовешь мелика Багра или хотя бы Дзагедзорский полк? — посоветовал Мовсес. — Это испугает злоумышленников, и они примолкнут. У нас мало сил.

— Отозвать войско и перед турками открыть ворота в нашу страну? Рехнулся ты, что ли? — произнес Мхитар, раздраженно расстегнув кафтан. Но затем, успокоившись немного, мирно произнес: — Иди, делай свои дела, навостри ухо. Будь осторожен, надлежаще вооружи ремесленников и не подавай никому виду, что знаешь уловки недругов.

Мовсес удалился. Долго Мхитар не мог успокоиться. Больше всего он вознегодовал против мелика Муси. Как бы он хотел притащить его на площадь и обезглавить, но этого сделать было нельзя, ибо такой поступок нанес бы тяжелый удар по единству, дал бы повод другим недовольным меликам размежеваться и действовать против него. У мелика Муси есть защитники и единомышленники. Его дядя — городской голова Шемахи. Он запретит доступ в свой город сюникским купцам. Откажет в продаже оружия и пороха. А Тэр-Аветис? Нет, подозревать его не следует. Пусть встречается с Муси, в этом нет ничего предосудительного. Возможно, он тоже хочет вызнать у мятежника его намерения? Да, видимо, начинается неизбежное. Нужно только быть хладнокровным, не спешить, схватить врага в тот момент, когда он пожелает выйти из логова вместе со своими приверженцами и покажет свою гнусную рожу…

Только тогда.

И Мхитар был убежден, что это время не за горами…

До созыва Армянского Собрания оставалась лишь одна неделя.

Алидзор готовился к выборам Верховного властителя. Ходили темные слухи, нарастали кривотолки. Мовсес приносил тревожные вести, что мелик Муси уже долгое время держит у себя сына мелика Бархудара — Миграна, что он не перестает посещать тайно Тэр-Аветиса. Но Мовсес сообщал и радостное, то, что алидзорцы твердо стоят за Мхитара.

Ночью перед воскресеньем, когда Мхитар задумчиво шагал в своей комнате, дверь тихо открылась, и несмело вошел Горги Младший. Спарапет удивленно повернулся к нему.

— Тэр мой, она хочет видеть тебя, — прошептал телохранитель.

— Кто? — спросил Мхитар, предчувствуя неприятное.

— Гоар.

— С-сс! — спарапет приложил руку к губам и тревожно посмотрел на завешенную тяжелыми шторами дверь в глубине комнаты, которая вела в покои его жены, Давида и Цамам. Он знал, что Сатеник еще не спит. Затем, на цыпочках подойдя к Горги, шепнул: — Скажи — не время, пусть удалится.

— Но она уже здесь, за твоими дверями.

— Боже мой… — растерянно произнес Мхитар и снова взглянул на дверь в комнату жены. — Скажи, пусть удалится, пусть… — Но он не успел договорить. Через плечо Горги он заметил стоявшую в дверях Гоар и вздрогнул, подобно жертве, увидевшей своего палача.

— Успокойся, — поспешила предупредить Гоар. — Не чувство привело меня сюда. Оно убито твоей рукой. Я приехала предупредить спарапета. Великая опасность угрожает тебе, Мхитар. И ты не волен не выслушать меня…

Брови Мхитара насупились, рука невольно сжалась в кулак. Забыв о существовании соседней комнаты, он пристально смотрел на Гоар, переодевшуюся старушкой.

— Заговор? — спросил он наконец.

— Да.

— Говори.

Шторы на двери смежной комнаты еле заметно заколебались, однако ни Мхитар, у которого все потемнело в глазах, ни задыхающаяся от волнения Гоар не заметили этого. Лишь Горги понял, что кто-то подкрался к шторам. Он хотел предупредить своего повелителя, но, подумав, что там может находиться лишь Сатеник, успокоился.

— Недоброе затевают против тебя мелик Муси и брат вероотступника Давида Татевского, монах Гарегин, — взволнованно сказала Гоар, не глядя на Мхитара. — Заговорщики хотели привлечь на свою сторону моего отца и брата, но это им не удалось. Они не смогли также сделать своим соучастником и Тэр-Аветиса.

— А почему твой отец и брат или Тэр-Аветис не сообщили мне об этом? — спросил Мхитар.

— Мелик Муси не решился предлагать им открыто, — ответила Гоар. — Проверь сам. Но знай: он вызвал из Агулиса свой полк, который сегодня утром должен быть здесь. Святой отец Гарегин также снарядил тысячу своих людей… Они идут из Татева… Заговорщики решили расправиться с тобой… Боже мой, ну что же ты стоишь как вкопанный, Мхитар! Опаздываешь, спеши!..

— Да, поторопись, пока не поздно, — послышался голос Сатеник. Шторы отодвинулись, и она вошла в комнату. — Я слышала, Гоар, — сказала она с волнением. — И рада, что у тебя в груди бьется благородное сердце. Торопись, Мхитар, пока еще не поздно. У тебя нет здесь войска, ты одинок. Пока твой полк прибудет из Шахапуника, они… О милостивый господь! Мои дети!.. Торопись, собери друзей своих, предупреди мятеж. — Сатеник требовательно посмотрела на мужа. Казалось, что и она сама готова тотчас же броситься на любое опасное для жизни дело.

— Спеши, тэр спарапет, — более спокойным, но умоляющим голосом сказала Гоар. — Уезжай в Дзагедзор или в Пхндзакар, спасай свою жизнь…

Между тем, к удивлению Гоар и Сатеник, Мхитар, казалось, и не реагировал на тревожные вести. Он был спокоен и хладнокровен, на его лице застыла ироническая улыбка.

— Пошлем гонца в Мегри, за военачальником Константином, — посоветовал Горги Младший.

— Поздно, — наконец вымолвил спарапет.

— О боже! — вскричала Сатеник. — Покарай нас. Неужели мы сами губим свое счастье? Нет, не покидай Алидзора, Мхитар. Пусть свершится воля всевышнего. У тебя достаточно мужества встретить врага здесь, прикажи закрыть городские ворота. Будем сражаться.

— Но только без паники, — сказал спокойно Мхитар. — Идите к себе и ждите конца горестных событий.

Горги Младший помчался во владение Пхиндз-Артина, чтобы сообщить оружейнику Врданесу о случившемся. Мхитар же вызвал Мовсеса. Узнав о заговоре, он возмутился, но не потерял присутствия духа, поспешил в город поднимать своих людей.

Спарапет велел всем, кто находился у него дома, вооружаться. Агарон сокрушался, что его «полк юных» остался в Дзагедзоре. Ах, если бы ребята были здесь! Он, как тень, неотступно следовал за отцом. Предстоящее «дело» воодушевляло юношу.

Взяв с собой сына и четырех своих телохранителей, Мхитар под покровом темноты отправился в дом, где жил мелик Муси. У входа в покои мелика они бесшумно сняли стража и, зарядив пистолеты, открыли дверь в комнату мелика.

Муси сидел на тахте с непокрытой головой. При свете трехсвечового подсвечника лысина его блестела. Увидев спарапета и направленные на него пистолеты, мелик в испуге грохнулся на пол. Тяжелый каблук спарапета тут же наступил Муси на руку.

— По какой дороге идет твое войско?

— Пощади меня, псом твоим стану! — завопил Муси. Он понял, что рухнуло все, обмануть уже не удастся. Кто же предал?

— Говори, подлый изменник, по какой дороге идет твое войско? — прокричал спарапет. — Отвечай, если хочешь жить… — Холодное дуло пистолета коснулось виска лежащего на полу Муси. — Ну?

— Скажу, тэр спарапет, псом твоим стану, — целуя сапоги Мхитара, говорил Муси. — Только поклянись, что не убьешь меня, поклянись! Виновен я, нечестивый святой отец Гарегин сбил с пути истинного меня, осла такого. Рабом твоим стану, пощади, поклянись, что пощадишь?

— Клянусь святой гробницей Давид-Бека, — произнес спарапет.

Несколько успокоившегося, но все еще дрожащего мелика Муси посадили на тахту.

— Войско направляется по дороге из Чавндура, — наконец заклацал зубами Муси. — Три тысячи человек. Сейчас они, должно быть, подходят к реке Вохчи. Я так велел.

— Они знают, зачем идут в Алидзор?

— Знают сотники.

— Назови их.

— Мирза, Черный Акоп, Севум, Барсег. Они — соучастники, а войско — нет. Ах! Ах! Что за бес попутал! Ах! Святой отец Оваким…

«Нужно немедля арестовать сотников, а войско задержать у реки Вохчи, — мгновенно решил спарапет. — Медлить нельзя». Мхитар потребовал чернила и бумагу.

Еле сдерживая дрожь руки, мелик Муси стал писать под диктовку Мхитара: «Наши дела идут хорошо, дорогие мои. Отправляюсь к Пхиндз-Артину, он также с нами. Оставьте войско у реки Вохчи, а сами приезжайте поскорее ко мне на совещание. Спешите».

Муси подписал, запечатал письмо большой родовой печатью и вручил спарапету. Тот велел снарядить двух гонцов: одного отправить с письмом Муси к его сотникам, а другого в замок Пхиндз-Артина с приказом оружейнику Врданесу обезоружить сотников и, заковав их в цепи, привезти в Алидзор.

Мелика Муси заключили в тюрьму. Затем спарапет велел арестовать и святого отца Гарегина. С него сорвали монашескую одежду, остригли бороду и под пыткой заставили назвать имена всех его соучастников. Затем арестовали и их.

Еще не рассвело, когда Мовсес выстроил вооруженных ремесленников перед дворцом Армянского Собрания. Разгневанная толпа мастеровых была готова выполнить любое приказание спарапета. Мхитар велел им идти навстречу движущимся из Татева мятежным воинам и разоружить их.

Город проснулся раньше обычного от топота конских копыт и шума снующих воинов. Народ потянулся к площади. Оружейники Врданес и Владимир Хлеб привели в Алидзор свой отряд. Они вели четырех избитых агулисских сотников; в полдень доставили в Алидзор и обезоруженных, привязанных друг к другу веревками монастырских воинов.

На площади против церкви соорудили виселицы. Ополченцы Врданеса и Мовсеса оцепили площадь. На вороном коне, в доспехах и в сопровождении телохранителей, прибыл спарапет Мхитар. Он был мрачен. Не сходя с коня, остановился перед церковью, снял шлем и, перекрестив лицо широким жестом, громко произнес:

— Алидзорцы! Среди нас нашлись люди, которые, оскорбив святую могилу Давид-Бека, изменили его святому делу. Они продались османским пашам и готовили заговор против Армянского Собрания и против нашей страны.

— Проклятие! Проклятие! — зарычала толпа.

— Они задумали отдать нашу страну туркам.

— У-у… — загудела площадь.

— Стремились к власти, к почету.

— Теперь они их получат, тэр спарапет! Воздай им.

— Если бы благодаря милости всевышнего их заговор не был раскрыт, они тайно привели бы турок в Алидзор. Изменники не должны жить на нашей земле.

— Смерть, смерть!

Спарапет подал рукой знак. Затрубили трубы. Воины погнали заговорщиков к виселицам. Их тут же в присутствии народа стали допрашивать. Упорствующих избивали. Когда привели монаха Гарегина, вся площадь в ужасе на минуту окаменела. Избитый, окровавленный, без бороды, он еле стоял на ногах. Однако держался спокойно и, непрерывно осеняя себя крестным знамением, отвечал на все вопросы.

Чувство отвращения вызывал мелик Муси, который, лежа на земле, ползал то к ногам Мхитара, умоляя его о пощаде, то к Врданесу, который безжалостно хлестал его.

Допрос заговорщиков продолжался до вечера.

Первым на подмостки виселицы подняли монаха Гарегина. Когда ему на шею надевали петлю, он крикнул:

— Я достоин этого, братья. Молитесь о спасении моей души, — и собственноручно поправил на шее веревку.

Затем одного за другим повесили агулисских сотников. Мелик Муси в беспамятстве лежал у ног сидевшего на высокой скамье спарапета. Когда к нему подошел палач, чтобы подтащить его к виселице, Горги Младший что-то шепнул ему на ухо. Палач привел мелика в чувство, уложил ничком на щебень и, нанеся двадцать пять ударов прутьями, уволок Муси в тюрьму. Не избежали кары и монастырские воины. Они разделили участь Муси.

Спустя два дня из Татева пришла весть о скоропостижной кончине епископа Овакима. Спарапет отказался сам и запретил своим людям ехать на похороны.

Ночью, взяв с собой Горги Младшего и палача, Мхитар навестил мелика Муси в городской тюрьме. Агулисский богач, сжавшись в углу сырого подвала, дрожал от холода и от страха. В клятву спарапета он не верил. Какой властитель исполняет свои обещания?

— Я исполню свое обещание лишь в том случае, если ты признаешься в одном, собака, — став над головой мелика, произнес спарапет. — Скажи, ты бывал в доме Тэр-Аветиса?

Горги держал высоко в руке горящий факел. Палач стоял у двери с топором в руках в ожидании приказа спарапета. Муси зарыдал охрипшим голосом. На его лице и распухших губах виднелись следы побоев и крови.

— Нет, нет! — затряс он головой. — Тэр-Аветис не был с нами. Если бы он согласился со мной, теперь бы ты был в цепях, на моем месте, тэр спарапет. Не подозревай своего верного друга. Я не сообщал ему своего намерения, не доверял ему…

— А был ты у него?

— Был.

— Сколько раз?

— Три раза, ночью.

«Правду говорит», — подумал Мхитар, вспомнив слова Гоар. Затем он заставил мелика рассказать о подробностях его беседы с Тэр-Аветисом. Муси поклялся, что Тэр-Аветис не был соучастником задуманного им и монахом Гарегином заговора.

— Нет, он не изменник, милосердный тэр, не верь никому, кто скажет другое, не верь. Ни он, ни сотник Мигран, ни Бархудар, ни один из них не был с нами. Я уговаривал их склонить тебя к миру с турками, к тому, чтобы ты согласился стать подданным султана, закончить эту кровопролитную и безнадежную войну.

— Это ты мог сказать мне самому, — прервал Мхитар.

— Ты жестокий и упрямый человек, тэр спарапет, ты подозреваешь даже близких, а меня мог принять за подкупленного султаном человека. Я боялся тебя. С Тэр-Аветисом говорил только об этом. Больше ни о чем. Свидетель господь.

Спарапет вздохнул облегченно. Он был рад, что его долголетний друг и соратник Тэр-Аветис не связан с заговорщиками.

— И теперь ты посоветовал бы мне идти на поклон к султану, покориться ему? — спросил он.

— Да, тэр мой, — не сразу ответил мелик. — Пойми, Мхитар, у нас нет другого выхода. Турки сильнее нас. Не сегодня-завтра они добьются своего. Напрасно мы упорствуем, надо покориться, чтобы жить.

— Покорение спасет только тебя и твою казну. А народ обречет на гибель. Ты купец и думаешь только о спасении своей шкуры и своего богатства. А народ, наш народ, может выжить, только отстаивая свою независимость, только объединив силы, чтобы противиться врагу. Другого пути нет.

Спарапет вышел из камеры. Он приказал тюремщику больше не пытать мелика. Облегчить его положение, а также давать ему раз в день горячую пищу.

После его ухода тюремщик и палач пожали плечами и удивленно переглянулись.

По крутым перевалам и снежным дорогам горкой страны в Алидзор съезжались богатые и мелкопоместные мелики, старшины городов и военачальники. Долгожданное Армянское Собрание было назначено на середину зимы. Приехали многочисленные купцы, главы ремесленных общин. Кроме того, каждое село послало в Алидзор по одному из десяти мужчин в качестве своих представителей в Армянском Собрании. Таким же правом представительства пользовались и войска.

На площади Алидзора все еще стояли столбы виселиц, на которых продолжали раскачиваться трупы заговорщиков. Перед старейшинами Армянского Собрания Мхитар сказал:

— Изменники понесли достойную кару. Только мелик Муси оставлен на ваш суд.

— Ты должен был повесить и его вместе с монахом Гарегином, — сказал гневно Ованес-Аван, не скрывая своего возмущения.

— Я не могу превысить свои права, — ответил спарапет. — Мелик Муси член Совета старейшин Армянского Собрания, племянник могучего и богатого шемахинского паронтэра и сам паронтэр Агулиса и наследственный мелик. Судьбу его решайте сами.

— Он должен быть повешен, — заметил кривошеий мелик Бали. — Вон столбы еще стоят, и не поздно.

— Не горячись, шурин мой. Куда мы придем, если без конца будем вешать людей? — стремясь сдержать возмущение, произнес Тэр-Аветис.

Мхитар встревожился: неужели он, уверенный в непричастности Тэр-Аветиса к заговору, ошибается? Неужели эта подлая тварь Муси обманул его? Иначе почему же Тэр-Аветис встает на защиту предателя? Мхитар посмотрел на своего друга, пытаясь уловить его взгляд.

— Сегодня же нужно повесить предателя, — продолжал разгневанный Бали. — Вы забыли его первую измену? Не он ли коварно убил моего отца?

— Тебя ослепила жажда мести, — снова упрекнул Тэр-Аветис. — Что Муси не ангел небесный, мы все знаем. Он прожужжал мне уши своими настойчивыми советами покориться турку и сложить оружие. Но это его заблуждение. Надеюсь, со временем поймет, исправится. Он совершил тяжкое преступление, это верно. Но мы не должны поколебать основы единства, на которых стоит наша страна.

— Значит, простить, миловать преступника? — не уступал Бали.

— Да, простить, сохранить ему жизнь и на этот раз, но строго наказать, взыскать крупный штраф.

Тэр-Аветис не смотрел на спарапета. Был недоволен им. Если спарапет уверен в предательстве Муси, почему же он не повесил его? Кого он боится? Не скрывает ли он от него свою истинную цель? Подумав об этом с неприязнью, он сказал:

— Пусть сам спарапет решит судьбу мелика Муси. Я буду согласен с ним. Должна же воля кого-то одного быть для нас непреклонной. Это должна быть воля спарапета.

Мхитар облегченно вздохнул. Нет, Тэр-Аветис дорожит нашим единством, только потому хочет, чтобы пощадили мелика.

Мелика Муси привели из тюрьмы, снова допросили, даже избили перед старейшинами и, наложив на него большой штраф и лишив прав военачальника, заставили поклясться на евангелии в своей верности.

Его оставили в Алидзоре.

Армянское Собрание проходило на большой площади Алидзора. Мелики и военачальники со своими свитами и знаменами заняли место перед кафедральной церковью, а представители гаваров и воинских стоянок столпились на площади. Отряды Мовсеса и Врданеса окружили территорию Собрания. Народ умолк.

Старейший из старейших мелик Багр поднял знамя Давид-Бека, все еще окаймленное траурной лентой, и крикнул удивительно звонким голосом:

— Слушай, о скорбящий народ армянский, дом твой был в трауре. Но настал день, когда ты, народ гайкский, почтив достойно память своего великого сына, должен сбросить траур.

Он опустил знамя. Трое воинов в черных одеждах сорвали со знамени черные ленты.

— Пусть здравствует Дом Армянский! — раздались громкие голоса среди войска и народа.

— Пусть здравствует! — загремела площадь.

— Пришло время выбрать преемника Давид-Бека. Кого вы хотите своей свободной волей избрать Верховным властителем, скажите?

Воцарилась тишина. Казалось, вдруг все онемело. У Мхитара дрогнуло сердце, но в этот же миг раздался голос многотысячной толпы:

— Мхитара!..

— Спарапета Мхитара!

Высоко подняв голову, с радостной улыбкой на лице, Тэр-Аветис оглядел толпу. А люди продолжали выкрикивать одно и то же: «Мхитар!..» Тут же он заметил, что мало кто из стоящих возле него сановных лиц произносил это имя. Нахмурившись, он вдруг крикнул во все горло:

— Мхитара!.. Да здравствует Верховный властитель Мхитар!.. — и сильным движением вытолкнул вперед спарапета. Затем схватил у мелика Багра знамя Давид-Бека и втиснул его в руку Мхитару. После чего опустился на колени, поцеловал бахрому знамени и снова выкрикнул: — Да здравствует Верховный властитель Мхитар…

— Да здравствует! — прогремела площадь.

Старейшины последовали примеру Тэр-Аветиса. Вся площадь опустилась на колени. Продолжал стоять лишь мелик Багр. Он торжественным движением протянул Мхитару саблю Давид-Бека, и над затихшей толпой пронесся его голос:

— Будь мощью и опорой страдающей нации армянской!

— Будь!..

Мхитар, поцеловав холодную сталь сабли и шелк знамени, громко произнес:

— Клянусь…

— Утешься, о скорбный народ… — дрожащим от волнения голосом крикнул мелик Багр и, подняв Мхитара с колен, поцеловал его.

Все старейшины и военачальники, соблюдая степень старшинства, обнимались с Мхитаром. Когда настала очередь мелика Муси, он, обняв Мхитара, прошептал:

— Забудь старое, тэр Верховный властитель. Человеку не мудрено ошибаться. Забудь!

— Забуду, — сказал искренне Мхитар.

Зазвучали военные трубы. Весело зазвенели церковные колокола. Мхитар велел раздать военачальникам и сотникам подарки, те, в свою очередь, приказали своим казначеям выдать воинам деньги.

В честь новоизбранного Верховного властителя Тэр-Аветис устроил пир в своем доме. В числе многих высокопоставленных гостей были также начальники ополчения. Женщины с завистью смотрели на Вард-хатун. Даже Гоар не без зависти любовалась ее блистательным нарядом. Жена тысяцкого была в голубом архалуке с двадцатью четырьмя бриллиантовыми пуговицами на груди, с золотыми сурмами на рукавах и с широким золототканым поясом. Не скрывая на миру своей гордости, она порхала по многочисленным комнатам, отдавала приказания прислуге, шутила с гостями, стараясь быть всем приятной и желая удивить всех своим остроумием. Однако в ее, порою неуместных, шутках спарапет чувствовал легкую желчь.

За столом занимали места по старинной традиции — на одной стороне женщины, на другой — мужчины.

Мхитару не нравилось странное поведение Тэр-Аветиса, который не отходил в тот вечер от него. Пытался всячески угодить ему, исполняя роль некоего виночерпия при нем. Будто они и не были давнишними друзьями, между которыми всегда существовала простая, непринужденная близость.

После нескольких тостов завязалась оживленная беседа.

— Теперь можно часть войска отпустить домой, — заметил мелик Шафраз. — Турки больше не отважатся пойти на нас. Мы им выбили зубы. Рамики недовольны, братья, некому пахать землю, иные молодицы не больше одной ночи после свадьбы успели поспать в объятиях мужей.

— Это так, верно говоришь, — подтвердил Мхитар, сочувственно глядя на Шафраза. Ему хотелось знать, кто еще заражен настроением Шафраза.

— Из каждых трех воинов отпустим двух домой, — ободренный сочувствием Верховного властителя, продолжал Шафраз. — Пусть пойдут займутся своим хозяйством, а то меликские доходы оскудели.

— Оскудели!.. — повторил Мхитар, но на этот раз таким тоном, что все насторожились. Шафраз недоумевающе посмотрел на Мхитара. — Да, да, а как же?! — продолжал Верховный властитель голосом, полным издевки. — Если не распустим войско, откуда будем брать поборы и налоги, чем умножим свое богатство, чем будем наряжать своих жен, невесток, дочерей? Уборы каждой из них равны жалованью целого полка.

Он встал, опорожнив единым духом кубок, и, вытянув, как меч, свою руку в сторону владетеля Сисакана, сказал:

— Ты, мелик Шафраз, храбрый человек, это известно и богу. Но меня удивляет твое отчаянное желание распустить войско. А как мы убережем нашу страну, если распустим его, как?.. Покойный наш Давид-Бек мечтал освободить Ереван, Нахичеван, сердце Армянской земли — Араратскую долину, Карс, Лори… Теперь волею судьбы сделать это должны мы. Я намерен создать еще десятитысячное постоянное войско, а ты предлагаешь распустить и существующее? Где твой разум?

— Страна может держаться только на постоянном войске, — подтвердил князь Баяндур.

— Довольно кичиться победами при Мараге и Варанде, — повысил голос спарапет. — Османия сильна, грозна. Отрубить ей лапы мы можем, только имея большое, постоянное войско. Знайте же: если турки возьмут еще Сюник и Арцах, то на землю Армянскую ляжет навечно надгробный камень.

На минуту воцарилось тяжелое молчание.

Тогда Сатеник начала приводить примеры из истории Армении. Получалось, что независимы и победоносны были те из царей, которые имели большое и постоянное войско.

— Пожертвуем всем, но сохраним войско. Сильному и бог помогает, — сказала она. — Если мы напряжем усилия, не только двадцати, но и тридцатитысячную армию сумеем вооружить и содержать.

Слова тикин Сатеник произвели сильное впечатление. Это задело самолюбие Вард-хатун. В ней зашевелился червь зависти. Но этим не кончился триумф Сатеник. Она встала, оглядела царственным взглядом мужчин и сказала:

— В стране нашей двести тысяч дымов. Известно ли вам это? Если из каждых четырех дымов возьмем на содержание всего одного воина, то мы сможем иметь пятидесятитысячное войско, Пятьдесят тысяч!.. Пятьдесят знамен! Почему не пойти на это, мужи армянские?

— Для содержания такого войска нужны деньги, тикин Сатеник, — простонал мелик Еган. — А где их взять, нет их.

— Есть, — ответила тикин уверенно. Она взяла стоявший в середине стола поднос с сушеными фруктами, ссыпала фрукты на скатерть и начала срывать с себя серьги, пуговицы с рукавов, кованный золотом пояс — все это бросила на поднос. — Нет для нас лучшего украшения, чем свобода нашей страны! — сказала она взволнованно. — Я передаю Армянскому Собранию свои драгоценности. Не забывайте, что турки готовятся к новой войне с нами! Можем ли мы допустить, чтобы снова лилась кровь, разорялась страна наша? Кому нужны наши украшения, если у нас не будет сил противостоять врагу?

Никто не ожидал, что дело дойдет до этого. Даже Мхитар неодобрительно посмотрел на жену. Женщины, онемев от неожиданности, широко открытыми глазами смотрели на Сатеник, которая освобождала пальцы от тяжести колец. Вард-хатун багровела от зависти и гнева.

Первой примеру Сатеник последовала Зарманд. Отвязав пояс и сорвав с него серебряные украшения, она бросила их на поднос. Хотя жены меликов и военачальников были недовольны Зарманд, но откладывать дальше было зазорно. Гоар, вынув из ушей крупные серьги, тоже бросила их на стол.

— Пожертвуем и мы наши украшения, чтобы жила страна, — не то со злобой, не то искренне сказала она и стала срывать с рукавов тяжелые драгоценные пуговицы.

Вард-хатун, надутая и недовольная всем происходящим, с такой силой сорвала с платья бриллиантовые пуговицы и золотой нагрудник, что послышалось, как пополз шов.

Мужчины, казалось, все еще находились в смятении, они молчали, видя благородные поступки их жен. Сатеник, снова поднявшись, спокойно и величаво поставила перед спарапетом тяжелый поднос с драгоценностями.

— Прими наш дар, — сказала она весело. — Завтра мы, женщины, разъедемся по стране и соберем новые пожертвования. Чтобы умножалась сила страны нашей.

— Да будет благословен час твоего рождения! — с чувством произнес князь Баяндур и, схватив ее руку, поцеловал. — Будет, будет жить наш народ, имея таких матерей…

Все были в приподнятом настроении. И никто не хотел больше сидеть за пиршественным столом. Одна только Вард-хатун чувствовала себя оскорбленной. Хоть бы все это случилось не в ее доме, не сегодня.

Гости вскоре разошлись. Вард-хатун проводила тикин Сатеник до лестницы и вернулась назад. Войдя в опустевший зал, она глазами разъяренного коршуна осмотрела столы. Молодая служанка, убиравшая посуду, выронила из рук серебряное блюдце. Вард вздрогнула, подбежала к растерявшейся служанке и выместила на ней скопившуюся злобу.

— Руки отвалились, сукина дочь! — крикнула она вне себя и нанесла служанке звонкую пощечину. — Убирайтесь отсюда, вон… Негодные…

Служанка и слуги скрылись тотчас же, а в дверях показался Тэр-Аветис.

— Что ты взбесилась? — мрачно упрекнул он.

— Это ты бешеный, ты! — вскричала Вард-хатун, топнув ногой. — Беспомощный, глупый человек. Жена твоя обесчещена, опозорена, понимаешь? Эта чернильная мумия разыгрывает коронованную царицу… Жена Верховного властителя… Распоряжается в моем доме!..

— Успокойся, Вард, — подойдя к ней, мягко произнес Тэр-Аветис. — Да, Сатеник супруга Верховного властителя, и подала она хороший пример.

— Змея она! — крикнула Вард, посиневшая от злости. — «Верховный властитель»! Зачем же ты носишь шапку, если посадил на голову сына рамика? Твои деды и ты происходят из рода Проша, а я из рода Мелик Парсаданянов. Я, я должна была быть первой госпожой в стране Армянской! Ты!..

— Вард… Вард!.. — сердито крикнул Тэр-Аветис. — Опомнись, Вард, перестань!

— Не перестану! — вскипела жена. — Ты должен был стать Верховным властителем, ты! Мхитар вырвал из твоих рук власть!.. Погоди, дождешься… Когда-нибудь будешь раскачиваться на виселице подобно святому отцу Гарегину. Сын рамика доберется и до тебя…

Еле сдерживая слезы и задыхаясь от злобы, она поспешила в свою половину.

«И как угадывает мои мысли эта женщина?» — подумал Тэр-Аветис, застыв, словно прикованный, у стола. Уж очень горьки были слова жены.

«О… господи, отврати зло. Избавь меня от преступных мыслей!..»

На следующий день, когда женщины собрались отправиться в разные концы страны для сбора пожертвований, Вард-хатун велела передать Сатеник, что не может выйти из дома.

Но и тикин Сатеник не удалось отправиться в гавары.

Прибывший из Гандзасара гонец принес трагическую весть о кончине ее дяди католикоса Есаи Асан Джалаляна. Тикин Сатеник тут же упала в обморок. Когда ее привели в чувство, она закрылась в своей комнате и горько оплакивала дядю. На другой день в сопровождении Мхитара и группы меликов и духовных отцов она отбыла в Гандзасар.

В стране снова наступил траур.

После кончины Давид-Бека потеря католикоса Есаи была новым тяжелым ударом для страны.

Мхитар оставался в Гандзасаре недолго.

Похоронив католикоса, он вместе с женой и приближенными сразу вернулся в Алидзор. Упорные слухи о том, что турки готовятся возобновить войну, серьезно беспокоили его.

Весна, полностью завладев равниной, постепенно добиралась до вершин гор. В ущельях созревала тута. Наступившие жаркие дни предвещали знойное лето.

Тикин Сатеник, еще не сняв с себя траурной одежды, отправилась в гавары исполнить свое намерение. С ней поехала и Гоар. Вард-хатун осталась дома, сославшись на болезнь.

В Алидзор прибыла бежавшая из Персии группа армянских купцов, которые сообщили, что армия Абдулла паши взяла Тавриз, вынудив шаха Тахмаза бежать в Хорасан. С собой шах успел взять только шесть тысяч своих воинов. Турки, получив большую помощь от Англии и Франции, вновь окрепли. Они оснастили свою армию европейским оружием, у них служат сотни английских офицеров.

С падением Тавриза для армян создалась новая ситуация. Туркам удалось сомкнуть кольцо. Тахмаз был хотя и слабой, но все же преградой перед османцами. Султан до падения Тавриза долгое время был вынужден действовать против армян и против персов. Теперь, после полного поражения Тахмаза, армянское войско осталось в одиночестве против огромной турецкой армии. Надежды на помощь не было. Да и откуда она могла прийти?

Весть о падении Тавриза произвела на армянских Меликов тягостное впечатление.

— Остались одни-одинешеньки, — сказал мелик Бархудар, придя к Мхитару.

— А разве до сих пор кто-то помогал нам? — перебил его князь Баяндур. — Были одинокими и остались такими. Бог милостив…

Мхитар долго выслушивал собравшихся в его доме военачальников. Пользуясь молчанием Мхитара, они горячо спорили, давали советы. Некоторые считали лучшим выходом пойти на уступки туркам. Найти с ними общий язык, послать человека к паше. Другие энергично возражали против этого.

Спор продолжался долго. Наконец Мхитар встал и протянул руку в сторону Тэр-Аветиса. Тот вскочил с места и покорно стал ждать.

— Приготовься отправиться в Тавриз, — сказал решительным тоном Мхитар. — Выезжай завтра. С тобою будут Мовсес и сотник Есаи. Бери с собой также двух воинов.

— Да как же это? — недоуменно воскликнул Тэр-Аветис. — Поехать к врагу и дать ему понять, что мы опасаемся его?

— Вести переговоры с неприятелем — вовсе не означает проявить слабость. Это не новость.

— Да, да! Попытаемся, что тут такого?.. — вмешался мелик Бархудар. — Может быть, и найдем общий язык с пашою и отведем его от мысли идти на нашу страну.

Мхитар одобрительно взглянул на Бархудара.

Хотя Бархудар и был преисполнен ненависти к Мхитару, хотя он и не желал его первенства, но ему была по душе твердая позиция Мхитара — сохранить в независимости созданное в Сюнике и Арцахе государство. Будучи самым богатым меликом Сюника, Бархудар хорошо понимал, что только при родной власти он сможет удержать свое меликство. Он знал также, что как он, так и другие мелики лишатся родового наследства, как только страна попадет под власть османцев. В завоеванных странах султан уничтожал родовые княжества и передавал их земли своим пашам. Вот почему Бархудар был готов на всякие жертвы, лишь бы страна сохранила свою независимость.

Тишину вновь нарушил излишне громкий голос Тэр-Аветиса.

— Поехать — поеду, властитель, — сказал он, заметно обиженный. — Но что скажут отцы церкви, народ?.. «Идете к туркам? Может, хотите веру нашу продать, дабы головы свои спасти?» — скажут они. Вот в чем опасность. Они не одобрят наш поступок.

— А я и не жду одобрения духовных отцов, — с притворным спокойствием ответил Мхитар. — Народу нужен мир, а как мы добьемся его, это не дело святых отцов. Наши церковные сановники всегда стремились сами вести торги, и не по той ли причине нас всегда враги водили за нос. Довольно! Судьбу нашей страны должны решать не отцы церкви, а мы сами.

— Эчмиадзин покорился турку! — воскликнул князь Баяндур. — И не виновны ли в этом святые отцы в Эчмиадзине, Тэр-Аветис?

Мелики понимали, что Тэр-Аветис, так же как и любой из них, считает для себя унизительной порученную миссию. Но они знали также, что Мхитар не уступит.

— Хорошо! Поеду! — вздохнул тысяцкий. — Но что я должен вымаливать у турок?

— Почему вымаливать? — удивился Мхитар. — Разве не мы побеждали в битвах с ними? Умолять не о чем. Твоя цель — разузнать, что думают турки, какая у них сила военная. Как посланник победившей страны, ты вправе требовать у Абдуллы немедленно вернуть завоеванный ими Эчмиадзин и Ереван. Требуй настоятельно, чтоб он не подумал, будто, захватив Тавриз и окружив нас с четырех сторон, может праздновать свою победу. Отправляйся и еще раз напомни им о Мараге и Варанде.

— Это уже другое дело, — вздохнул несколько облегченно Тэр-Аветис. — Если так, то, конечно, достойная миссия. А я думал, что должен отправиться к паше, подобно нищему с протянутой рукой.

Решение Мхитара было неожиданным и для меликов. Их самолюбие было задето тем, что Мхитар не посоветовался с ними, не спросил, кого направить с посольством. Почему он пренебрегает старейшинами и только повелевает, возмущались они. Но некоторым из старейшин, среди которых был Мовсес, нравилась решительность Мхитара. «Кто-то должен повелевать», — думали они.

Мхитар приказал военачальникам не покидать города и пошел отдыхать. Было за полночь. Слышался одиночный лай собак. Хмурое небо бледно освещалось редкими звездами.

Один у друга, другой у врага

Мхитар решил послать посольство также в Баку, к главнокомандующему русской армией генералу Голицыну, чтобы добиться помощи у русских. Главою посольства он назначил князя Баяндура, помощниками — мелика Багра из Варанды и Нагаш Акопа. Последнему это высокое поручение было не по душе, однако он не стал возражать Верховному властителю. Переехав из Эчмиадзина в Алидзор, Нагаш намеревался приступить к созданию своей мастерской, но смерть Давид-Бека помешала этому.

О кончине своего благодетеля он узнал по пути в Алидзор. Он посетил могилу Бека и всю ночь оплакивал потерю великого человека. Нагаш хорошо понимал, что теперь ему уже не следует думать о скором осуществлении своей мечты. Близилась новая война, и вряд ли Мхитар найдет время и средства, чтобы помочь ему.

И вот мрачный и расстроенный Нагаш Акоп в составе посольства князя Баяндура спустился с армянского нагорья в Муганскую низменность.

Августовское солнце скрылось за горизонтом. Синева сумерек окутала безбрежную равнину. Игра предвечерних красок оживила на миг художника, но это продолжалось недолго. В тумане исчезли раскаленные дневным зноем небольшие песчаные холмы. На мохнатых листочках степных колючек появились капельки влаги. С Кавказских гор пронесся над степью теплый ветер.

Уже шестой день, как армянское посольство продвигалось по знойной Муганской степи к морю. В мертвой пустыне не было ни единого живого существа. Лишь с наступлением сумерек высоко в небе парили горные орлы да из-под колючих кустов выползали одурманенные зноем змеи.

Привыкшие к горной прохладе армяне томились под огненными лучами раскаленного солнца и только в вечерние часы, почувствовав некоторое облегчение, начинали оживленно разговаривать, вспоминали родные края, близких.

Они ехали уже шестую ночь напролет. Нагаш Акоп, проявляя удивительную осведомленность в дороге, ехал впереди.

— До побережья осталось немного, — сказал он в полночь князю Баяндуру, — на рассвете увидим море.

— Слава богу, проехали благополучно.

— Бога будем славить потом, когда вернемся домой живыми. Никто не может представить, что нас еще ожидает в том обиталище зла. Муганская степь кишмя кишит разбойниками. Правда, воины конного разведывательного полка русской армии, что создал еще покойный Петрос ди Саркис Гиланенц из армянских всадников, когда преследуют разбойников, то проникают в самую глубь пустыни.

— А велика ли эта армянская конница? — спросил Баяндур.

— Вначале была малочисленна, потом пополнилась армянами, пришедшими из Арцаха, Тифлиса, с Северного Кавказа. А с джугинским купцом Петросом ди Саркис Гиланенцем я был знаком лично. Мужественный и благородный человек, и хоть ростом не выдался, но казался красавцем. Русский царь многим обязан ему. Только пал Саркис в одном из сражений. Мир праху его…

— Аминь!

— Ныне в отряде более полутора тысяч всадников. Гиланенца теперь заменяет его помощник — Агазар ди Хачик, храбрый арцахский юноша, любимец русской императрицы.

Много любопытного рассказал Нагаш Акоп об армянской коннице. Князь с интересом слушал его. Мерцающие на сером небе звезды постепенно тускнели в предрассветной мгле. Пустыня становилась таинственной, страшной. Князь Баяндур приказал зарядить ружья. Каждую минуту можно было ожидать непредвиденного.

В рассеивающейся мгле вспыхнул слабый огонек и исчез. За песчаным холмом раздался вой степного волка. Послышался клекот коршуна. Мертвая пустыня подавала признаки жизни.

— Подъезжаем, — сказал художник.

Лошади, почуяв прохладу моря, зафыркали. Вдруг из-за холма выскочила группа всадников и, подскакав к посольству, преградила ему путь. В предрассветной дымке различались их треугольные шлемы, белые панталоны и оружие.

— Стойте! Кто вы? — спросил один из них по-русски.

— Мы армяне, — не замедлил ответить Нагаш Акоп тоже по-русски, — едем к полковнику Агазару ди Хачику.

Всадники удалились. Но не прошло и минуты, как над степью прозвучал звук трубы и словно из-под земли выросло около двухсот всадников, которые выставленными копьями окружили послов.

Князь Баяндур приветствовал воинов на родном языке. Убедившись, что пришельцы действительно армяне, солдаты удивились сначала, затем опустили копья и, уже не соблюдая боевого строя, приблизились к ним.

— Вы армяне? — радостно воскликнул один из офицеров.

— Армяне, — ответил князь.

Офицер быстро спешился, подошел к князю и отдал ему честь непривычным для князя образом. Посольские люди с удивлением и любопытством смотрели на воинов. Им казалось, что это не солдаты, а царские телохранители. Офицер, пропустив вперед посла, проводил его в свой лагерь. Уже светало. И как только лучи восходящего солнца коснулись пустынной степи, сразу стало жарко.

Князь Баяндур внимательно разглядывал сопровождающего его сотника. Ему показалось, что он где-то видел этого чернобородого, с густыми нависшими бровями и со строгими и добрыми глазами мужчину.

Сотник, заметив вопросительный взгляд князя Баяндура, спросил его громко:

— Не можете вспомнить меня, князь Баяндур?

— Не скрою, — признался князь. — Как будто знакомы мы с тобой. Но вспомнить не могу.

— Много прошло времени, князь. Я из Тифлиса, сын Кузаненц Парсадан бека — сотник Таги. Был десятником в полку Давид-Бека в Мцхете.

— Вспомнил! — радостно воскликнул Баяндур. Затем, вздохнув, добавил: — С твоим отцом не раз подымал чару. Он часто навещал покойного Давид-Бека. Приходил с сазандарами, гусанами. Пировали вместе. Давно на русской службе?

— Четвертый год. По просьбе светлой памяти Петроса ди Саркис Гиланенца вступил в армянскую конницу.

— Жалеешь?

— Нет, князь. Надеемся освободить Армению, вернем в Ереван армянского царя, но…

— Что «но»… или потеряли надежду?

— Пока нет. Дай бог силу вашей деснице. Никто из нас не потерял надежды на то, что великая императрица когда-нибудь прикажет прийти к вам на помощь, мы ждем.

— Дай бог!

Сотник Таги хотел еще что-то сказать, но умолк, заметив, что князь не склонен продолжать беседу и смотрит вдаль. Жара становилась все более невыносимой. В полдень передохнули возле колодца. Напоили коней и продолжили путь.

К вечеру добрались до лагеря армянской конницы. Он состоял из нескольких десятков шатров. Над куполом среднего шатра реяло царское знамя с двуглавым орлом. Посреди лагеря был разведен костер, готовился ужин. Кони, энергично потряхивая головами и отмахиваясь хвостами, отбивались от назойливых степных оводов. В тени шатра с царским знаменем, устроившись на седле, офицер чистил пистолет. Таги сказал князю Баяндуру:

— Это полковник Агазар ди Хачик.

Заметив подъезжающих всадников, последний поднял голову, и его задумчивое лицо просветлело. Увидев армянское знамя, он поспешно заткнул пистолет за пояс и встал. Таги спрыгнул с коня и не успел отрапортовать своему начальнику, как тот спросил:

— Из армянских военных они?

— Да, господин полковник, — ответил Таги. — Приехали из Армении, князь Баяндур.

— Князь Баяндур! — вскричал удивленно полковник и поспешно взял под уздцы его коня. — Пожалуй, князь, мой бедный шатер к твоим услугам. Ковры бы постелить под вашими ногами, но мы живем как волки в этой проклятой степи, что поделаешь!..

— Наши ноги привыкли к шипам и камням, полковник.

— Истинно, — вздохнул Агазар. — Да поможет господь. — Его крупные глаза увлажнились, голос задрожал. Сдержав волнение, он обратился к собравшимся возле шатра воинам: — Ну, львы мои! С армянских гор к нам орлы прилетели в гости, приветствуйте их.

Солдаты, окружив гостей тесным кольцом, стали радостно обниматься с прибывшими. Воины Агазара, все как один, были чернобородые, с загорелыми лицами, хорошо одетые и вооруженные. Глаза их подернулись тоской и печалью. Они с уважением и почтительностью смотрели на приехавших к ним соплеменников.

— А как страна наша, князь? — спросил несмело пожилой солдат.

— Цела, ценою крови нашей, — ответил Баяндур.

— Да будет с вами божья благодать, — сказал тот же солдат каким-то виноватым голосом. — И мы проливаем кровь свою за страну Армянскую волею всемогущей императрицы российской.

— Да будет непоколебим трон северной царицы, — сказал князь.

Солдаты Агазара расседлали у прибывших армян усталых коней, накормили их и, отведя гостей в свои шатры, завели оживленные беседы. Агазар, устроив у себя князя Баяндура, пригласил также Нагаш Акопа и мелика Багра. После скромного походного ужина он поинтересовался о дели посольства. Баяндур ответил, что по велению Верховного властителя Мхитара они прибыли просить у русского генерала помощи.

— Заняв Тавриз, турки с трех сторон окружили нашу страну. Вот-вот бросятся на нас. Мы нуждаемся в помощи императрицы.

— Цель добрая, — сказал тихо полковник и отвел глаза, не выдержав пристального взгляда князя. Он хорошо знал, какими усилиями держатся его сородичи в своих горах. Ему были известны все обращения и мольбы, посланные армянскими князьями к царскому двору, равно как и обнадеживающие ответы бояр и великих князей. Но вместе с тем он знал и то, что в настоящее время императрица по многим причинам не может послать войска в Армению. Опытный воин, он знал наперед, что армянское посольство и на этот раз вернется с пустыми руками, но не хотел заранее разочаровывать послов.

— Пора спать, братья, — сказал он. — Завтра предстоит долгий путь. Отправимся рано утром. Я поеду с вами к генерал-фельдмаршалу князю Долгорукову. Отсюда один день пути. Долгоруков — добрый и честный человек, что-нибудь да сделает.

Накрывшись бурками, они легли на разостланное в шатре сухое сено. За шатром в непроглядной темноте слышалось ржание коня и тихие протяжные звуки солдатской песни, затем степь погрузилась в глубокую тишину.

Полковник Агазар ди Хачик привез армянское посольство в Сальян. Этот захолустный степной городок в вечернем мраке имел жалкий вид. Там и тут едва вырисовывались верхушки минаретов. Рынок и лавочки были закрыты. На безлюдных улицах время от времени встречались русские дозорные.

Ставка генерал-фельдмаршала помещалась в полуразрушенной крепости. На ее единственной уцелевшей башне колыхался русский флаг.

Войсковое соединение драгун было расположено среди развалин, в круглых низеньких шатрах, сшитых из кусков войлока и разноцветного тряпья. Вокруг шатров, беспокойно потряхивая головами, стояли могучие обозные и артиллерийские лошади.

Послов у входа в лагерь встретил десятник с еле пробивающимися усами. Он тепло поздоровался, сказав, что генерал моется в бане, отвел их и полковника Агазара в какое-то наспех отремонтированное здание, где стены еще пахли известкой.

Послы почистили свои одежды, умылись невкусной колодезной водой и стали ждать. Генерал принял их в небольшой, освещенной факелами комнате. Был он высокого роста, с округлым лицом, без парика. В парадной форме. Слегка увядшие, покрасневшие после бани щеки и прилипшие к голове золотистые волосы подчеркивали преклонность возраста.

— Кто вы? — спросил он строго, хотя и знал, кто они такие.

Агазар ди Хачик перевел его вопрос.

— Мы послы армянского Верховного властителя, спарапета Мхитара, — ответил князь и низко поклонился.

— А!.. — радостно воскликнул генерал. — Вы из Армении? Только не надо поклонов. Ах! Армения!.. Храбрый, мужественный народ… Венценосные головы должны склоняться перед вами, вы достойны этого. Россия в восторге от вашей доблести. Как страна, войско, Мхитар?

— Турки теснят, генерал!

— Да, — покачал головой генерал и, обняв за талию князя и мелика Багра, посадил их возле себя, помолчал, опустив долу мрачный взгляд. Агазару ди Хачику было известно, что генерал Долгоруков и поныне упорно требует у русского двора ввести в Армению войска. — Турки теснят, — повторил с болью генерал и, повернувшись к Баяндуру, продолжал: — Теснит и Европа, князь! Это она возбудила турок как против нас, так и против вас. Это она воспрепятствовала шаху Тахмазу принять нашу помощь. Потому мы и не смогли войти в ваш Ереван и грузинский Тифлис. Не пустили!.. На севере шведский король строит против нас козни. Заполонил море судами. Англия с согласия Турции пригнала свой флот в Азов. Петр не был виноват, поверьте, князь, не был виноват, но… — Он помолчал с минуту, считая, видимо, неуместным продолжать свою мысль. — Но так не останется, держитесь…

— Будем держаться, — вздохнул князь Баяндур. — Одни… до последнего воина. Мы не сложим своего оружия. И пусть кара божия падет на виновных в пролитии нашей крови…

Слова князя заметно взволновали генерала. Чтобы скрыть свои чувства, он поспешно встал и, повернувшись к понуро стоящему у двери адъютанту, велел подать ужин.

— Вашу просьбу вы должны сообщить генералу Голицыну, князь. Он мой начальник и повелитель. Я завтра провожу вас к нему.

— Умоляем, генерал, убедите императрицу помочь нам, — сказал Нагаш Акоп. — Вся надежда на вас. Весь народ Армении вот уже много лет ждет прихода русских.

— Это верно, — подтвердил мелик Багр. — Если императрица отправит к нам две-три тысячи войск, мы будем довольны.

Выслушав их, Долгоруков сказал:

— Я многих убеждал в надобности ввести войска в Армению, готов еще раз обратиться с вашей просьбой. Я напишу императрице.

Принесли ужин. Армяне с удовольствием поели русский хлеб с острым, но приятным запахом. Многое здесь было непривычно, ново для них. И чай, который денщик, наливая из огромного медного самовара в китайские чашки, подавал им, и медовая брага, и огромный кусок свиного сала, что, отрезая тонкими ломтиками, охотно ел генерал. Говорили о событиях в Персии, о Турции, вспоминали Давид-Бека. Генерал высказал свое восхищение по поводу сражений в Варанде и Мараге, затем похвалил конницу Агазара. Но он явно избегал вести разговор о миссии, с которой прибыли армяне.

На рассвете следующего дня армянское посольство в сопровождении генерала Долгорукова и казацкой сотни выехало в Баку. Дорога шла по песчаному берегу моря. Раскаленный от знойного солнца песок, казалось, обжигал копыта коней. Ехали молча. По дороге не встречалось ни сел, ни обработанных земель. Слева простиралась огромная степь, справа — серое, застывшее море.

После четырехдневной утомительной дороги по мертвой местности посольство наконец добралось до Апшеронского полуострова. Здесь уже все было по-другому. Природа не радовала глаз.

— Удивляюсь, что вы нашли хорошего в этой пустыне? Присохли к ней, вместо того чтобы идти в нашу страну, — сказал Баяндур генералу.

— Это ворота в вашу страну и в Персию.

— Остановились у ворот и не входите в дом.

Генерал не ответил. Это не оскорбило князя, поэтому он продолжал, казалось, размышлять вслух:

— Если наши переговоры с генералом Голицыным ничего не дадут, тогда впору считать, что нет у нас друзей на всем белом свете.

— И будете правы, — ответил Долгоруков.

— Вся надежда на вас, генерал, — продолжал князь. — Нам известна ваша любовь к армянам. Вы опытный и мудрый полководец. Скажите, почему Россия не объединяется с нами, чтобы вместе противостоять туркам?

Долгоруков мягко улыбнулся.

— Вы вправе упрекать нас, — сказал он. — Армяне сделали много для нашей империи. Пять лет подряд, проливая кровь, вы отражаете нашествие турецких армий, которые, завладев вашей страной, конечно, двинулись бы на нас. Но Петра нет… Упала обуздывавшая турок рука. Существует к тому же кровавый Константинопольский договор, князь.

— Выходит, волею обстоятельств мы должны быть перебиты? — укоризненно спросил Баяндур.

— Не приведи господь, — вздохнул Долгоруков.

— Мы открываем вам путь в Константинополь и к Средиземному морю, — горячился князь, — а взамен просим лишь… Не забывайте нас в трудный час.

— Ведомо мне, дорогой князь, и, может, больше других, с каким упорством наш милосердный император Петр отстаивал интересы Армении и Грузии. Он требовал, чтобы султан признал независимость и нейтральность двух ваших стран. Желал блага вашему народу. Но, повторяю, англичане и французы, преследуя иные цели, угрожали ему войной. Сложная обстановка.

— Европа всегда была недружелюбна и к вам и к нам! — воскликнул Баяндур.

— Да, причину ваших бед вы должны искать во взаимоотношениях Европы с Россией, — сказал сочувственно Долгоруков. — Я всегда восхищался мужеством вашего народа, князь. Волею всевышнего, иначе невозможно объяснить, как вы можете устоять против столь могущественного врага.

— Не вы один восхищаетесь, генерал. Но одной песней, как бы она сладка ни была, пахарю не вспахать поля. Нужна помощь.

— Это верно, — согласился генерал и снова помрачнел.

Что он мог поделать, если судьбою этого небольшого свободолюбивого народа вертят государи могущественных европейских стран, желая помешать России проникнуть на юг через Кавказские горы.

Князь Долгоруков отвел послов в главную ставку русской армии, расположенную на берегу моря, близ Баку. Узкая проселочная дорога шла по холмистой, покрытой жалкой растительностью земле, среди бесчисленных луж с загрязненной нефтью и мазутом водой. Здесь жара была особенно невыносимой. Солдаты лагеря, спасаясь от зноя, купались в море или, томимые лихорадкой, лежали в тени шатров. Невдалеке зияла огромная яма, предназначенная для захоронения умерших от лихорадки солдат.

В море полукругом стояло множество военных кораблей.

Худощавый, с коротко остриженными усами капитан, пришедший встречать Долгорукова, клацая зубами, доложил, что главнокомандующий Голицын два дня назад уехал в Решт и просил генерала приехать туда.

— Лихорадит? — сочувственно спросил Долгоруков, видя, как мучается капитан.

— По-гибаем в этом про-клятом аду!

Стаи комаров носились в воздухе. Армяне, привыкшие к чистому, прохладному горному воздуху, брезгали и страшились этих ядовитых пискунов.

Долгоруков решил переночевать в Баку и на другой день морским путем, вместе с посольством, отправиться в Решт. Большинству членов армянского посольства впервые приходилось путешествовать по морю. Все, кроме Нагаш Акопа, заболели морской болезнью. Они страдали от недомогания и рвоты. Баяндур проклял день, когда он поднялся на это судно. И только Нагаш Акоп, стоя на палубе, пристально вглядывался в морскую даль.

Мрачные и морщинистые морские просторы оживляли лишь чайки. Резко вскрикивая, они камнем бросались вниз и снова взмывали. Справа по берегу тянулись пески — беспредельные и мертвые. Матросы-гребцы сопровождали свои размеренные движения заунывной песней. Хотя армяне не понимали слов, но чувствовали тоску по родине, которую изливали в песне эти светловолосые люди с круглыми лицами.

В Решт приплыли через два дня. В честь прибытия генерала русские суда, стоящие в бухте, произвели артиллерийский залп. Несмотря на вечерние сумерки, вдали отчетливо видны были синие минареты и высокий купол армянской церкви. Армяне повернулись в сторону церкви и перекрестились.

— Здесь ловят изумительную рыбу — осетра — крупную, нежную, как сливочное масло, — глядя на Решт, сказал Нагаш Акоп. — Славятся и местные ковры.

— Благодарные жители в знак уважения преподнесут тебе лучший ковер, брат Нагаш, — пошутил мелик Багр.

— Я уже получил свое, — вздохнул художник, — и не пожелаю никому из вас того, что этот город дал мне.

К судну причалила лодка с морскими офицерами, которая и доставила генерала и послов на корабль главнокомандующего с имперским флагом на флагштоке. Князь Голицын, толстяк с маленькими глазками и густыми бакенбардами, встретил Долгорукова на палубе, холодно и небрежно оглядел прибывших с ним чужестранцев.

— Это армянское посольство, ваше сиятельство, — доложил Долгоруков. — Прибыли к нам из Армении.

Генерал, заметно нахмурив брови, легким движением головы приветствовал гостей и, отвернувшись, заговорил с Долгоруковым. Следившие за ними армяне поняли, что последний призывает Голицына проявить внимание и вежливость к ним, но Голицын только морщил лицо.

Холодное, даже презрительное отношение Голицына к послам уязвило князя Баяндура. Он никогда не чувствовал себя таким униженным. Но смолчал. Да и что он мог поделать?..

Главнокомандующий приказал одному из офицеров устроить армян, а сам с Долгоруковым вошел в свою каюту.

— Зачем вы привезли их ко мне? — опускаясь на мягкий диван, недовольно спросил он.

Долгоруков достал длинную трубку — подарок императора Петра после сражения при Нарве. Трубка эта прямо-таки колола глаза многим высокопоставленным офицерам, вызывая их зависть. А Долгоруков всякий раз, доставая ее, как бы говорил: «Знайте: это трубка Петра Великого. Он вынул ее изо рта и подарил мне». Выпустив из-под красивых усов струю дыма, он сказал:

— Вам не кажется, князь, что мы оскорбляем память покойного императора Петра?

— Чем? — удивленно спросил Голицын.

— Тем, что предоставляем армян прихоти судьбы, — почти крикнул Долгоруков. — Будь жив император, мы теперь находились бы на берегах Евфрата. Но он ушел, и его трон достался бабе.

— Князь! — вскричал испуганно Голицын и с опаской посмотрел на дверь.

— Да, да, — не уступал Долгоруков. — Померкла слава России. Это не секрет. Почему ее величество императрица скармливает нас комарам? Почему не отдает приказа войти в Армению? Боится? Напрасно. Союзные нам армяне выставят тридцать тысяч войск. Они нас будут кормить, одевать. А императрица делает худшее. Она оставила армян одних против турок. Это неподобно…

— Бог ты мой!.. — вскричал, дрожа от страха, Голицын, теребя пухленькими пальцами кудрявые колечки парика. — Какие у тебя мысли, мой дорогой!

— У меня мысли человека, честно служащего России, князь. Достаточно нам отправить восемь-девять тысяч стрелков в Армению, и армяне за неделю возьмут Ереван.

— Может быть, удастся им взять, а может быть, и нет, — пожал плечами Голицын. — Но это не наше дело. Мы только исполнители, милый мой. Есть сенат, есть императрица. И, наконец, ты напрасно балуешь этих армян.

— Они доверились нам, и мы обязаны помочь им. Есть божий суд. Не будь их, турки погнали бы нас с берегов Каспия. Пять лет они служили нам щитом…

— Не знаю! Не ведаю, — тоном обремененного заботами человека произнес Голицын. — Что ты предлагаешь, милейший?

— Я уже сообщил в Петербург мое мнение. Напишите и вы императрице. Здешними войсками распоряжаетесь вы. Напишите, пусть разрешат нам отправиться в Армению.

— Не могу! Не могу! — вскочил с дивана Голицын и начал нервно шагать по узкой каюте. — Я этого не смею сделать. Тебе многое неизвестно, милостивый государь. — Он стал перед Долгоруковым и вздохнул: — Ты плохо знаешь распутную женщину, именуемую дипломатией. А я зна-ю!.. Да! Петр желал присоединить к своей империи Армению и Грузию. Его привлекали не эти пески, а торговые пути, проходящие через Армению. Но не вышло!.. — Он покачал головой. — Не вышло!.. Когда я с великим послом Неплюевым был в Константинополе, французский посол де Бонак пришел на наш корабль и с наглой улыбкой предложил нам немедленно отказаться от нашего намерения и не пытаться приблизиться к границам Армении и Грузии. «В противном случае мы поможем султану, — пригрозил он, — и напустим на вас шведов». Теперь ты понял, с чем связан армянский вопрос? Та же лиса де Бонак заставил турок не признавать заключенного нами с шахом Тахмазом договора. Рука об руку с де Бонаком действовали английский посол, Венеция и австрийский резидент. Они подкупили турецких визирей, чтобы султан ни в чем не уступал нам и ввел бы свои войска в Армению и Грузию. Английский посол сказал султану: «Воюйте с Россией, в Европе они не имеют ни одного союзника. Воюйте, а мы и датчане тоже готовимся напасть на Россию». Вот как, душа моя. Они дали султану деньги, оружие, припасы, суда и пушки…

— Но ведь Англия и Франция враждуют между собою? — спросил огорченный услышанным Долгоруков.

— Да, они грызут друг другу горло. Но когда нужно оттеснить Россию и напустить на нас врагов, они делаются друзьями, объединяются против нас.

— Несчастные армяне! — воскликнул Долгоруков.

— Да, им счастье не улыбается. А как близко было их освобождение.

— В своих горах они стеною стоят перед огромными турецкими армиями, быть может, не зная, кто кладет могильную плиту на их счастье. Неужели такой древний, благородный народ должен пропасть, став жертвой европейских волков?!

— Спаси боже!.. — прошептал Голицын.

Оба долго молчали.

— Какой же все-таки дать ответ армянским послам? — спросил наконец Долгоруков. — Они приехали с верой, с надеждой.

— Не знаю! — пожал плечами Голицын. — Может быть, посоветовать поехать в Петербург и пасть к ногам императрицы?

— Хоть вы примите их, князь, скажите им что-нибудь ласковое, обнадеживающее.

— Обнадеживающее!.. — усмехнулся Голицын. — Велика милость! Скажу. Но какая польза? Поверят ли? Обнадеживающим словом не преградишь путь врагу. Нет, не могу хитрить, притворяться. Лучше чем-нибудь помочь им. Подумаем. Может быть, дать им оружие, деньги или сотню драгун.

Долгоруков взглянул на Голицына с надеждой. Чем же еще вправе помочь этот мрачный, тучный генерал? Хорошо и то, что это обещал, только бы сдержал слово! Ведь право в руках венценосцев, а генералы, какими бы высокопоставленными ни были, они лишь только исполнители монаршей воли. Не более.

Русские генералы дали роскошный обед в честь армянского посольства. Голицын пришел на обед в полной генеральской форме, в которой он обычно представлялся императрице. По его распоряжению с палубы флагманского корабля произвели пушечный залп по открытому морю. На флагштоке рядом с имперским знаменем с двуглавым орлом было поднято знамя Армянского Собрания. Духовой оркестр исполнил военный марш.

Генералы усадили князя Баяндура между собой, под знаменами, полотнища которых шелестели от предвечернего теплого ветра. Как бы внимательны и заботливы ни были генералы к князю Баяндуру, горечь в его душе не унималась. С чем он вернется в родную страну? Спокойно ли там или османские армии уже ворвались в ущелье? Поведет ли он с собою хотя бы небольшую силу или вернется с пустыми руками? Эта мысль не давала Баяндуру покоя, и только из вежливости он пробовал русские блюда и иногда пил водку.

— Пусть армянский князь чувствует себя как в доме друга, как у родных братьев, — с приятной улыбкой сказал, обращаясь к нему, Голицын. — Мы, русские, никогда не оставим вас, армян, без помощи. Сегодня недруги спутывают наши ноги цепями, чтобы мы не шли в вашу страну. Но, поверьте мне, эти цепи рано или поздно будут разрушены, не продержатся долго, и мы придем вам на помощь.

— Боюсь, что будет поздно, — сказал Баяндур.

— Это не пустые слова, сиятельный князь, — продолжал Голицын. — Условия, которые создали враги двух наших народов, неблагоприятны. Но верю я, что это будет продолжаться недолго, и мы придем, чтобы изгнать из вашей страны турецких захватчиков. Придем, свидетель господь!..

— Но и теперь мы не отпустим вас без ничего, — сказал Долгоруков, решив воспользоваться данным вскользь обещанием главнокомандующего дать армянскому посольству оружие, деньги и отправить с ними в Армению сотню драгун. Нужно было его поставить перед совершившимся фактом, пока он не отступил от обещания. Долгоруков взглянул на Голицына и, не заметив на его лице недовольства, продолжал: — Мы вверим вам сотню русских солдат, досточтимый князь. Они помогут обучать ваших воинов и будут воевать против наших общих врагов. Кроме того, дадим вам деньги и оружие — ружья, сабли. Вооружите ими народ. Держитесь, пока наступит день, когда мы сумеем добраться до ваших гор.

Нагаш Акоп заметил, как хмурое лицо Баяндура постепенно светлело. Рад был и он сам. Все же они вернутся на родину с чем-то.

— Да, это так, великий князь, — обращаясь к Баяндуру, сказал Голицын. — Мы с фельдмаршалом Долгоруковым решили дать вам сотню драгун. Затем две тысячи ружей, столько же сабель и штыков, порох и деньги. Поверьте, это все, чем мы в состоянии помочь властителю Мхитару и вам. Свидетель бог, большего сделать в настоящее время мы не можем.

Баяндур обнял обремененные тяжелыми эполетами плечи слегка захмелевшего князя Голицына.

— Благодарю, ваше сиятельство, — произнес он с воодушевлением. — Мы так и знали, что вы не отошлете нас с пустыми руками. Мы знали…

Спустя два дня армянские посланники тем же морским путем вернулись в Баку. Их сопровождал фельдмаршал Долгоруков. Пришлось снова, меся пески пустыни, верхом добираться до Сальяна. В лагере русской армии фельдмаршал сам выбрал драгун, которые должны были поехать в Армению, велел увязать тюки с оружием и боеприпасами, мешки серебряных монет и, погрузив на обозных лошадей, отправить в стоянку конницы Агазара ди Хачика.

Отдохнув день в лагере армянской конницы, Баяндур намеревался двинуться в путь ночью, в прохладе. Однако еще днем, когда обед, устроенный Агазаром ди Хачиком в честь прибывших в его лагерь генерала и посла, был в разгаре, он неожиданно поднялся и велел своим готовиться в путь. Затем, обратившись к фельдмаршалу, произнес:

— Отпусти нас, князь, нам пора. Мы безмерно довольны вами.

Долгоруков встал и, не прощаясь, сказал:

— Потерпи немного, дорогой князь, я хочу еще кое-чем порадовать тебя.

— Да порадует вас господь, князь! — взволнованно произнес Баяндур. — Навеки останемся признательным вам народом.

Долгоруков приказал Агазару ди Хачику выделить из своих всадников триста человек.

— Пусть они вместе с драгунами отправятся в Армению. Никто не обвинит нас за это. Они армяне, пусть отправятся защищать свою родину. Это их право и долг. Исполни, полковник.

Приятная неожиданность глубоко взволновала Баяндура. Его глаза слепили слезы радости. Доволен был также Агазар ди Хачик.

Когда вскоре по распоряжению генерала перед шатром выстроилась вся армянская конница, к ним дрожащим от волнения голосом обратился князь Баяндур:

— Братья, вашей родине угрожает опасность. Согласны ли вы отправиться вместе с нами в Армению, чтобы защищать нашу священную землю, наших детей?

— С радостью! — раздались голоса из рядов.

Добровольцев оказалось много. Но выбрали всего триста человек.

Начальником над ними назначили армянина из Кафана капитана Абдалмаса и сотника Таги.

Полностью вооружив отряд и обеспечив его провиантом, передали в распоряжение Баяндура.

Князь был в веселом настроении. И как ему было не радоваться. Его миссия увенчалась успехом — он вел с собою четыреста хорошо вооруженных и обученных воинов. Это, несомненно, укрепит веру его соотечественников в то, что императрица не забыла их и придет к ним на помощь.

Когда солнце склонилось к закату, отряд Баяндура вышел в путь. Фельдмаршал и полковник вместе со старшими офицерами конницы проводили их. Они расцеловались с князем Баяндуром.

— Да хранит вас бог, князь, — сказал на прощание Долгоруков. — Передайте мой братский привет князю Мхитару и его доблестным воинам. Знайте, что мы никогда не забудем вас, ваши услуги русской империи. Я буду еще и еще раз просить императрицу, чтобы она отправила меня вместе с моим войском в вашу страну. Счастливый путь!

— Благодарю, князь, — сердечно ответил Баяндур. — Я сообщу Мхитару и нашему народу о вашей искренней любви к нам. Во имя Христа прошу вас, князь, не переставайте объяснять царице, что мы нуждаемся, ждем ее милостивой помощи.

Они обнялись. Долгоруков оставался на месте, пока армянские посланцы и конный отряд не исчезли в туманной дымке.

Уже с дальних подступов к Тавризу можно было отчетливо видеть огромное скопление турецких войск. Бесчисленные, беспорядочно разбитые по всем окрестностям города, вплоть до его дальних холмов, шатры из черного войлока, знамена, табуны лошадей и скота, снующие повсюду вооруженные аскяры — все это оставило тяжелое впечатление у армянских послов, направляющихся к туркам для переговоров.

— Боже мой, где они набрали столько войска? — прошептал инок Мовсес. — Неисчислимы как песок.

Было за полдень. Сотни столбов дыма, поднимавшиеся из лагеря к небу, еще больше сгущали окутавший Тавриз туман. Время от времени густые облака пыли то там, то тут закрывали горизонт — это возвращались из набегов конные отряды. В эту пору дня особенно шумно вскрикивали в небе, кружась над лагерем, сотни хищных птиц.

Посланцы Армении невольно остановили своих коней. Они с тревогой и грустью смотрели на эту гигантскую серую массу вооруженных людей, которых злая воля султана направляла на их страну.

Тэр-Аветис, глубоко вздохнув, первым отвел взгляд и велел находившемуся рядом Есаи распустить знамя Армянского Собрания. Сгрудившись, посольство двинулось вперед. Когда они въезжали в лагерь, их тотчас же окружили вооруженные копьями аскяры. Есаи инстинктивно потянулся к сабле, но тут же отвел руку. В не меньшей тревоге был и Тэр-Аветис. «Эти бешеные фанатики могут растерзать нас», — подумал он. Но, собравшись с духом, громко крикнул: «Салам» — и сообщил, что они «эльчи»[74] и едут к великому паше.

— Приехали покориться, эрмени? — сказал, хихикнув, похожий на негра огромный турок в остроконечной папахе.

— Вести переговоры, — ответил Тэр-Аветис и попросил дать им дорогу.

По узким переходам среди бесчисленных шатров их подвели к Ереванским воротам Тавриза. Сотни воинов, муллы, дервиши в рубищах, толкая друг друга, входили и выходили через открытые ворота.

Посланников оставили невдалеке от ворот, у роскошно убранного шатра какого-то паши. Над ним торчало знамя из зеленого бархата с вышитым золотом полумесяцем. Вход охраняли два янычара, к ногам которых были привязаны два огромных, черных как смола пса.

Армянам не позволили въехать в город. На всю ночь их оставили под открытым небом и только на следующий день, после утреннего намаза, разрешили въехать в ворота. Пока под палящим зноем, минуя пыльные, зловонные улицы, доехали до дворца шаха Тахмаза, где восседал Абдулла паша, наступил полдень. Но страданиям их еще не пришел конец, они только начались, когда им сообщили, что паши нет в городе и неизвестно, когда он вернется.

Посланников разместили во дворе армянской церкви и словно забыли о их существовании. Первые дни они обходились оставшейся в хурджинах пищей, затем пришлось за невероятно высокие цены доставать пропитание и себе и коням. В городе оставалось лишь небольшое число армянских семейств. Но аскяры так обобрали их и персов, что они, спасаясь от голодной смерти, вынуждены были продавать даже своих детей.

Уже двадцать дней никто не приходил к армянским посланникам. И вот как-то вечером Тэр-Аветис, вышедший из терпения, велел готовиться к отъезду. Утром, подняв знамя своей страны, они направились к Ереванским воротам. Но уже на городской площади их догнало несколько высокопоставленных служащих двора.

— Куда вы спешите, армяне? Паша уже вернулся и сегодня вас примет, — сказали они, вежливо раскланиваясь.

Тэр-Аветис, поняв, что его решимость подействовала и Абдулла его сегодня действительно примет, стал нарочно упрямиться и уступил только после того, как турки несколько раз просили прощения за невнимательное отношение к нему.

— Если сегодня сераскяр не примет нас, мы вернемся к себе, — сказал он угрожающе.

Их отвезли в шахский дворец, накормили, пригласили в дворцовую баню выкупаться. После полудня советник паши Мурад-Аслан посетил их и сообщил, что сераскяр готов принять армянских послов.

Тэр-Аветис, Мовсес и Есаи надели подобающие случаю доспехи и пошли в сопровождении Мурад-Аслана.

— Никак, еврей? — кивая в сторону советника, тихо спросил у Мовсеса Есаи.

— Как знать, может быть, вероотступник-армянин, — ответил тот.

Мурад-Аслан еле заметно улыбнулся. Когда они подошли к покоям сераскяра, он остановился и напомнил, что посланники обязаны снять оружие.

— Мы посланники не побежденной страны, нам нечего снимать оружие, — бросил небрежно Тэр-Аветис.

Мурад-Аслан улыбнулся снова и, оставив их в передней сераскяра, ушел. Войдя в приемную, у самой двери он низко поклонился Абдулла паше, который с Ялгуз Гасаном, Коч Али и еще с несколькими военачальниками ожидал армянских посланников.

— Послы не желают сдать оружие, — сказал Мурад-Аслан.

— Ого! — пробурчал стоящий возле паши Ялгуз Гасан. — С какой же целью приехали гяуры? Разоружить силой.

Абдулла нахмурил брови и, приподняв руку, сказал:

— Пусть входят с оружием.

Тэр-Аветис вошел твердым шагом, с высоко поднятой головой. За ним медленно переступил порог Мовсес, затем Есаи — непринужденной, дерзкой поступью. Все трое с почтительным достоинством поклонились Кёпурлу Абдулла паше.

— От армянского Верховного властителя, самодержавного владыки Большого и Малого Сюника, Агулиса, Гохтана, Гегаркуника и Нахичевана и от старейшин Армянского Верховного Собрания привет тебе, гордости рода Кёпурлу, Абдулла паша, слава о храбрости которого известна во многих странах, — стальным голосом произнес Тэр-Аветис и снова поклонился, и снова только Абдулле.

Турецкие военачальники, явно уязвленные невниманием армянских посланников к ним, беспокойно зашевелились на своих местах. Ялгуз Гасан смотрел на Тэр-Аветиса тигриным взглядом. Затем он медленно перевел глаза на гордо стоящего Есаи и вздрогнул. Не его ли меча на поле Мараги он счастливо избежал, вовремя пришпорив быстроходного коня?..

Между тем Есаи с любопытством обозревал великолепный дворец персидского шаха, в котором ныне восседал турецкий сераскяр. Ему чудилось, что он попал в какой-то сказочный мир. Непривычная посольская одежда стесняла его движения, оружие давило своей тяжестью. Окна с разноцветными стеклами лили в зал радужный свет. Подставка на львиных лапах поддерживала огромное зеркало в золотой раме, в котором Есаи отражался во весь рост рядом с Мовсесом. С трудом догадался, что это он сам и есть. На высоких бронзовых треножниках стояли позолоченные светильники. На стенах висели диковинные картины, которые захватывали все его внимание, и ему, простодушному крестьянину, с трудом удавалось подавить возглас удивления. Но больше всего его интересовал сам Абдулла паша с мясистой большой головой на сильных плечах, его исполинский рост. В черных глазах Абдуллы словно гнездились змеи. Жидкая бородка начиналась от ушей и заострялась на подбородке, подобно копью, чтобы вонзиться в сердце собеседника. Есаи улыбнулся про себя, вспомнив, что и этот грозный паша еле спасся от его меча в сражении на поле Мараги. Он обязательно снял бы его тыквовидную голову, если бы тот не бросился в реку… Удрал! Доведется ли когда-нибудь встретиться снова?

— Что велел сообщить мне армянский Верховный властитель? — услышал Есаи голос паши и оглянулся.

— Наш венценосец и наша гордость желает тебе и твоему войску здоровья, — ответил спокойно Тэр-Аветис. Есаи удивился: как может Мхитар желать здоровья этому паше? — Мы не хотим, чтобы войско султана, да поместит его господь рядом с собою, воюющего с нашими и вашими врагами — персами, напрасно проливало кровь в наших горах, как это случилось в Варанде, при Мараге и под Ереваном.

Тэр-Аветис, бросив взгляд на пашей, заметил, как они нахмурились. Он знал, что задевает их раны, обрадовался и продолжал спокойным тоном:

— Наш властитель и мы хотим мира, хотим прекратить кровопролитье. Пусть каждый из наших народов живет для себя.

— А если властелин вселенной султан прикажет мне вступить в вашу страну? — спросил сераскяр.

— Ты уже был у нас, достойный паша. Твое войско вновь будет уничтожено. И от этого выиграет бежавший в сторону Хорасана шах Тахмаз, — ответил Тэр-Аветис.

— Ты предсказатель или посол? — не вытерпел и вмешался Ялгуз Гасан.

Тэр-Аветис сделал вид, что не слышит его, и продолжал прежним тоном:

— Мы пришли говорить с вами голосом благоразумия, чтобы не загремели громы войны.

— Покоритесь нам — и восторжествует благоразумие, — сказал Абдулла.

— У нас нет намерения покоряться кому бы то ни было.

— Ты хочешь побить нас своим языком? — снова заговорил Ялгуз Гасан паша.

Абдулла косо посмотрел на него. Тэр-Аветис, не глядя на пашу, злобно бросил:

— Пусть почтенный паша не забывает настоящих битв.

Абдулла призадумался. Конечно, он мог приказать сейчас же сжечь послов на костре, но благоразумие военачальника сдерживало его. Он знал, что победить армянское войско в сражениях трудно. Они будут сражаться до последнего воина. Значит, нужны другие средства, иным способом нужно сломить силу врага.

— Почему вы противитесь нам, раз эти земли не ваши? — спросил строго паша. — Разве вам неизвестно, что страны, расположенные по эту сторону от слияния Куры и Аракса, переданы нам?

— Известно, — ответил Тэр-Аветис, — но никто не имеет права исконные земли одних отдавать другим. Это земли наших предков.

— Сила не спрашивает о правах!

— О правах не спрашивает разбойничья сила.

Лицо Абдуллы стало свирепым.

— Вы непокорный народ! — бросил он зло. — Мы не нравимся, а гяуров-русских за руку тащите к себе и направляете на нашу страну. И после этого требуете мира? От голоса султана содрогается Европа, а вы отважились противиться его воле? Не пропадете ли вы бесследно?

— Бог дал каждому право защищаться. Мы и делаем это, — ответил Тэр-Аветис.

— Аллах дал также право убивать противников.

— И это верно.

— Кончим… Что же еще вам угодно? — взмахнул рукой Абдулла.

— Мы не покорность свою приехали выразить вам, сераскяр, и не хотим войны. Я приехал требовать, чтобы ты вернул нам Нахичеван, Ереван, Лори и увел свое войско из этих городов. Тогда мы будем жить в мире и дружбе.

Паша громко расхохотался.

— Хороший у тебя аппетит, посол. Ха-ха-ха!.. Не забывай, что великий султан всех поднебесных стран послал меня свершить его суд над вами, чтобы отныне ни один армянин не брался за саблю, которая дарована аллахом только нам. А ты явился требовать у меня Ереван и Нахичеван? Глупец… Отправляйся, посол, и скажи своему князю, что из вас останется жив лишь тот, кто станет передо мной на колени и будет боготворить султана, когда я с огнем и мечом вступлю в вашу страну.

— Я передам, паша, — ответил спокойно Тэр-Аветис. — И встретим мы вас достойно… Только не с поклоном…

— Мы сталью заставим вас поклониться.

— Наши зубы привыкли крошить сталь.

— Кончено! — поднял руку паша.

Армянские послы покинули дворец. Когда они пересекали большую площадь Тавриза, там собралось множество турецких аскяров. Стоя на седле, какой-то мулла кричал:

— Не бойтесь неверных христиан! Крепко держа в руке священный меч Али-Зульфугар и с криками «О аллах», «О Магомет» бейте и уничтожайте их!

— Полай, полай, — сказал тихо Тэр-Аветис. — Придет конец вашей славе.

— Я знаю этого муллу, — сказал вдруг Есаи.

— На самом деле? — улыбнулся Мовсес.

— Да, да, клянусь крестом, — воодушевился Есаи. — Это тот самый мулла, которого сотник Товма взял в плен. Но Мхитар отпустил его. Тогда он присмирел, как кошка, а теперь поглядите каков.

— В пустом ущелье лиса — лев, — сказал Тэр-Аветис. — Интересно, сколько армян он загубил в Тавризе. А мы его отпустили на волю.

Войдя в ограду армянской церкви, Тэр-Аветис велел готовиться к отъезду. Он был доволен собою, тем, что с честью выполнил свой долг и высоко держал достоинство своего государства перед кичливыми турецкими военачальниками.

Но в душе он чувствовал какой-то горький осадок. На кого он поднимал голос? Кого запугивал? Какую великую державу он представлял? И какая могучая сила стоит за его спиной? От центра Европы до Арабской пустыни все занято турецкими янычарами. Послы европейских стран опускаются на колени во дворце султана. «Бедный мой народ. Зачем было тебе обнажать меч против кровожадного зверя, чтобы теперь грозило тебе уничтожение? Откуда у тебя эта дерзость? Тебе бы гнуть шею и язык держать за зубами. Кто твой покровитель? Ты дал себя обмануть и стоишь теперь одинокий перед ненасытным зверем. Сидел бы ты в своих горах, не отнимая руку от сохи и серпа… Восстал, не стерпел. Ну, хорошо. А потом? Чего достиг? Ты видел, что они сделали с твоими Ереваном, Лори, Нахичеваном? Не лучше было бы сидеть покорно в своем доме, сохранить кое-как свою веру и свой язык, чем заноситься, а затем падать под ноги слонов?»

Тэр-Аветис содрогнулся от своих мыслей, но в то же время он впервые отчетливо почувствовал, что начатое им дело чревато тяжелыми последствиями. Куда заведут их дерзость и упрямство? Выдержат ли? До каких пор? Хватит ли сил?

Он печально посмотрел на ожидающих его во дворе церкви Мовсеса, Есаи и двух воинов, сопровождавших посольство. Несколько аскяров на улице громко смеялись. Тэр-Аветису показалось, что это смех жестокой судьбы армян. Впервые этот стальной человек почувствовал себя подавленным и бессильным. Что может сделать храбрость против могучей силы врага?

Кончался день. Тэр-Аветис велел накормить коней, чтобы выехать затемно. Сердце сжималось, оно не предвещало доброго. Кто знает, какие козни сейчас готовят против них турки…

Он вошел в келью, где жил несколько недель в ожидании приема. Хотел позвать Мовсеса, чтобы не быть одному, но из угла кельи вдруг вышел тот самый знатный турок, который утром отвел его к паше и, как будто насмехаясь, с большим, чем полагалось, старанием приветствовал его.

— Не удивляйся, тэр посол, — заговорил он ласковым голосом. — Меня послал владыка моей головы, сераскяр, утешить тебя.

Тэр-Аветис вздрогнул от неожиданности. Нечто страшное таили в себе маленькие, узкие глаза этого человека, которые хотя и улыбались, но, казалось, готовы были растерзать того, на кого они смотрели. Он еще более удивился, когда увидел свою убогую келью совершенно преображенной. Стены, пол, голые дотоле, были покрыты дорогими коврами и шелком, на тахте лежали подушки.

— Ты изумлен, тэр посол, — с прежней мягкостью сказал турок, — но чего не бывает в этом бренном мире? Все эти почести оказал тебе великий паша. Ты ему очень понравился. Это скромные дары от паши, наслаждайся ими…

— Но откуда явился ты сюда? — гневно спросил Тэр-Аветис.

— Это неважно. Все дни, которые ты проводил здесь, я денно и нощно следил за тобой. Я слышал каждое твое дыхание. Так было нужно, иначе наши янычары растерзали бы вас. Я охранял тебя и твоих людей.

«Засада», — быстро промелькнуло в голове Тэр-Аветиса, и он посмотрел с гневом на незваного гостя. Последний торопливо поклонился и вышел в дверь в глубине кельи. Но не успел Тэр-Аветис опомниться, как турок вернулся со слугой, несущим на голове поднос с ужином. Вскоре показался и другой слуга, который принес жареную индейку на серебряном блюде. Они поставили пищу и кувшин вина на низкий столик, стоящий возле тахты, и тут же удалились.

Турок закрыл дверь, зажег свечу и движением руки пригласил Тэр-Аветиса сесть. На дворе воцарилась тишина. Только время от времени слышалось ржание коней.

— Меня зовут Мурад-Асланом, тэр посол, — проговорил, садясь, турок. — Я один из тех, кто пользуется доверием султана, и имею честь быть советником Абдулла паши. Будем друзьями.

— Иногда не плохо подружиться и с врагами, — с иронией сказал Тэр-Аветис, садясь на низенький стул против Мурад-Аслана.

— О!.. Говоришь языком пророка, тэр посол. Если бы все враждующие друг с другом народы на земле подружились бы, то и солнце улыбалось бы сладко над несчастными созданиями бога. Выпьем, тэр посол, — дружески сказал он, наполнив чаши. — Вино знатное.

Не дожидаясь, пока выпьет посол, он осушил чару и, отрезав индюшачью ножку, начал с аппетитом объедать ее.

— Насколько мне известно, истинные мусульмане не пьют вина, тэр советник, — поставив на стол пустую чару, заметил Тэр-Аветис.

— Да, это так, но это установлено для мусульман, а я христианин. Не удивляйся, брат, я армянин.

— Армянин? — почти закричал Тэр-Аветис. — Какой армянин, если служишь у турок?

— Не торопись, тэр посол, — Мурад-Аслан сделал рукой знак успокоиться. — А вы разве не пошли к русскому царю, чтобы стать его слугами. Не так ли? Да, теперь у армянина нет иного выхода, как служить чужим. А кто будет хозяином — персиянин или турок, не все ли равно?

— Одно дело христианин, другое — магометанин, — возразил Тэр-Аветис.

— Вздор, — рассмеялся Мурад-Аслан. — Такой умный человек, как ты, не должен рассуждать как последний поп. Ты будь покорен, и господин твой будет ласково смотреть на тебя. Не христиане ли, англичане и франки, продали вас?

Тэр-Аветис не нашел ответа. Он выпил еще чару вина. Советник оказался знающим и опытным человеком.

— Вот властелин Мхитар отправил тебя сюда. Ты его слуга и выполняешь его волю… — продолжал тот.

Тэр-Аветис незаметно вздрогнул. «Слуга Мхитара», — подумал он с гневом. И когда поднял голову, заметил притаившуюся в уголках рта собеседника насмешливую улыбку. «Эта собака угадывает мою мысль», — с горечью подумал он.

Мурад-Аслан продолжал:

— На Западе христиане возносят Мхитара за его ратные дела. Может быть, среди всех армян и впрямь нет другого мужа с такой хитростью и умом. Я истинно радуюсь этому. Но мы отклонились от нашего разговора. Не нам, простым смертным, дано осуждать поступки великих людей. Пей вино. Ты, наверно, думаешь, что я не честный армянин. Нет, брат мой, и мне хотелось бы, чтобы Мхитар стал царем всей Армении и чтобы это царство раскинулось от Куры и Аракса до Евфрата и южных гор моря Бзнунянц.

— Если это так, то почему не отказываешься служить туркам и не вступаешь в войско своего народа? — спросил Тэр-Аветис.

— Гм!.. Я делаю больше, чем вы. Слушай, тэр посол, ты и твой повелитель Мхитар… — Кашель прервал его.

«Твой повелитель Мхитар» — снова эти слова задели Тэр-Аветиса. «Чем он мой повелитель?»

— …Твой повелитель Мхитар, — подавляя кашель, продолжал Мурад-Аслан, — и все мелики — вы в заблуждении. Ты слышишь? Вы слепо толкаете армянский народ к гибели.

— Мы хотим спасти Армению.

— Это бред. Чем вы хотите ее спасти? Кто вам поможет, кто? Простаки. Идете подставлять свои голые шеи турецкому ятагану, которому под силу разрушить весь мир, от востока до запада.

— Выходит, по-твоему, нет нам спасения? — спросил, наклонившись, Тэр-Аветис.

— Есть!

— Какое?

— Покориться сильному. Сложить оружие и пасть к ногам султана. Только в этом случае народ будет цел.

— Этого никогда не будет.

— Это слова твоего повелителя Мхитара, а не твои. Не заблуждайся, мудрый человек. Пойми полезное. Даже великие державы страшатся стамбульского полумесяца. А вы обнажаете меч против него. Поймите же, этим вы обрекаете на гибель ваш, и мой, с горстку народ.

Помолчав немного, он продолжал:

— Я человек дела, тэр посол. Поговорим о деле.

— Ты пришел с поручением от паши?

— Устами паши с тобой говорит сам султан Ахмед. Поверь, я обращаюсь к тебе с дружеским чувством. Отойди от этого сумасшедшего рамика.

Тэр-Аветиса словно дубиной ударили по голове. Он хоть и понял, от кого предлагают отойти, но спросил строго:

— От кого отойти?

— Не притворяйся наивным, я говорю о твоем повелителе Мхитаре.

— Замолчи, не то…

— Не щетинься, — сказал зло Мурад-Аслан. — Я передаю тебе слова султана Ахмеда. Пока ты был заключен в этой келье, паша отправил к стопам султана человека по поводу переговоров с тобой. Значит, слушай. Ты будешь пашой — наместником Сюника, а если пожелаешь, католикосом Эчмиадзина. Ведь я знаю, ты был духовным сановником… Это раз. Твоя страна избежит резни. Это второе.

— Цена?

— Избавиться от Мхитара и покориться султану.

— Изменник! — подскочил Тэр-Аветис и протянул растопыренные пальцы к Мурад-Аслану. — Я разорву тебя!..

— Потерпи, — сказал удивительно спокойным голосом Мурад-Аслан. — Будь благоразумен, тэр посол! Мои слова никто не слышит. Твои люди в другой келье. Вот предложение султана: или мир, если будет уничтожен Мхитар, или война. Судьба армянского народа положена на чаши этих весов! Обдумай и дай ответ. Счастливо оставаться…

Мурад-Аслан направился к потаенной двери.

— Постой! — крикнул ему вслед Тэр-Аветис. — Прикажи проводить меня немедленно. Сейчас же.

— Благословен твой путь, — ехидно улыбнувшись, сказал отступник. — Не забывай о сказанном мною.

Через шесть дней армянские посланники подъехали к Алидзору. Всю дорогу Тэр-Аветис думал о предложении Мурад-Аслана. Гнев и возмущение против этого продажного пса, осмелившегося думать, что он продаст Мхитара, не покидали его.

«Бесстыдный отступник!» — повторял он и решил обо всем рассказать Мхитару.

Спарапет встретил его у городских ворот. Тэр-Аветис соскочил с коня и крепко обнял его.

За обедом, рассказав подробно о миссии, он хотел было сообщить также и о подлом предложении Мурад-Аслана. Но решил отложить до вечера, рассказать во время ужина. Во время вечерней трапезы он опять не решился расстаться со своей тайной и оставил это на следующий день. Однако и на следующий день и последующие дни он так и не нашел в себе силы рассказать Мхитару то, что было известно только ему.

Но он не забыл о словах Мурад-Аслана. По ночам стал плохо спать, ворочался в постели, вздыхал. Страшная мысль стала точить душу этого железной воли и стойкости человека.

А следующие одно за другим горестные события способствовали этому.

Действует стальной кулак

Алидзор лихорадочно готовился.

Не было уже никакого сомнения, что турки вскоре начнут большое наступление.

Мхитар сумел создать еще три полка регулярного войска, в каждом по тысяче оруженосцев. Тикин Сатеник еще раз объехала гавары и, собрав среди населения пожертвования, передала их в распоряжение Армянского Собрания.

Вновь собранные полки разместили на постой в крупных монастырях. Это вызвало недовольство духовных отцов. В знак протеста они босиком и в лохмотьях пришли в Алидзор и шумно протестовали перед дворцом Армянского Собрания. Мхитар приказал избить их и выгнать из города. Двух самых крикливых вардапетов лишили духовного сана. Отцы церкви приумолкли и стали покладистее…

Почти ежедневно из армянских и населенных армянами грузинских гаваров прибывали в Алидзор беженцы. Приходили не только ограбленные и до предела притесненные турецкими пашами крестьяне, но и лишившиеся своей власти мелики и тавады[75].

Мхитар встречал их с распростертыми объятиями и отправлял в отряд оружейника Врданеса. Часто он сам отводил беженцев во дворец Пхиндз-Артина и оставался там целыми днями. Это давало повод злословам говорить, будто Мхитар завел с красавицей женой Пхиндз-Артина любовные шашни.

Как-то раз, когда Мхитар с почестями отвез к Пхиндз-Артину бежавших из Тифлиса трех армянских меликов и одного грузинского тавада, Вард-хатун сказала мужу:

— Спишь, что ли? Слышал, с какими людьми веселится Мхитар в доме Пхиндз-Артина?

— Какое мне до этого дело? — недовольно отмахнулся Тэр-Аветис. — Бездомные люди, дает им приют.

— Гм, — скрипнула зубами Вард, — «дает приют»… Раскрой глаза, наивный человек! Это князья, бежавшие из Тифлиса и Лори. Мхитар намерен оделить их деревнями и назначить военачальниками.

— Пусть назначает, — буркнул Тэр-Аветис.

— Он их назначит вместо тебя, вместо родовитых меликов, а вас будет держать как слуг. Знай это!

— Довольно! — крикнул Тэр-Аветис. — Всю душу мне вымотали, все жилы из меня вытянули. Хватит! Конец! Не хочу, нет!..

И, словно спасаясь от огня, выскочил из дома. Он невольно направил шаги к церкви. Впервые после тридцатилетнего перерыва у него появилось страстное желание помолиться в церкви.

Был час утреннего богослужения.

Церковь была полна верующими. Увидев Тэр-Аветиса, священники смутились, спутали псалмы. Тэр-Аветис зажег свечу, стал на колени перед алтарем и долго, под удивленными взорами всех, молился.

Он покинул церковь с чувством утери чего-то дорогого. Ему казалось, что от сердца отделяется, уходит сокровенное, что его когда-то светлый путь закрывается густым туманом.

В сопровождении телохранителей, с группой бежавших из Тифлиса военачальников, Мхитар спускался в ущелье Багац. Дорога шла через прилипшее на крутом склоне горы селение Бех. Никто не встречал Верховного властителя, хотя уже рассвело и дорога отовсюду просматривалась. Это было неожиданно и странно. Мхитар, Мовсес и военачальники еще больше удивились, когда на плоской крыше первого дома заметили большой костер, около которого никого не было. Вскоре они увидели, что костры горят и на крышах других домов. Мхитару почудилось недоброе.

— Что это значит? — мрачно спросил он ехавшего рядом Мовсеса.

— Сам не понимаю, — ответил Мовсес.

— Может, гневаются крестьяне, тэр Верховный властитель, — заметил один из тифлисских беженцев. — У нас такие огни на крышах зажигают в знак протеста против турецких пашей или персидских ханов. Недобрая примета.

Когда спустились в ущелье, у сводчатого родника увидели собравшихся жителей деревни. Они молча и сосредоточенно стояли в ожидании спарапета. От толпы отделились три старика и, подойдя к Мхитару, протянули ему по общипанной курице. Обомлевший от неожиданности и позора Мхитар вырвал из рук старцев непонятное подношение и отбросил его собакам.

— Здравствуйте, бехцы, — в сердцах обиженно и необычно громко приветствовал он крестьян. — Благодарю за общипанных кур. Такой высокой чести не удостоился ни один вступивший в Армению сельджукский султан, монгольский хан, персидский шах или турецкий паша. Угодили мне… Но будьте добры сказать, зачем вы развели огонь на крышах? Вы что — язычники?

— Считай как хочешь, — рассерженно ответил один из стариков. — Разумей так: мы горим, как дрова, брошенные в эти костры.

— А куры? Насмехаетесь надо мной?.. — крикнул Мхитар.

— Знай также, что мы подобны этим общипанным курам.

Мхитар нахмурил брови, вынул из стремени ногу и, спрыгнув с коня, развалистой походкой подошел к притаившейся толпе.

— Кому принадлежит это село? — хрипло спросил он.

Люди молчали. Он переспросил гневно:

— Спрашиваю: вы чьи? Онемели, что ли?

— Мы люди Тэр-Аветиса, — ответило несколько человек.

— Врете! — загремел Мхитар. — У Тэр-Аветиса нет деревни.

— Есть, милостивый князь, есть… наше село не является, правда, его вотчиной, но принадлежит ему. Оно — приданое его жены, Вард-хатун.

— Ну и что же? — вырвалось у Мхитара невольно.

— Что сказать!.. Горим в огне, погибаем в пасти змеи. Послал нам бог нынче недобрый урожай, но все же мы не роптали, убрали хлеб, а как закончили, то и пришли надсмотрщики Вард-хатун и все, что у нас было, до последнего зернышка отобрали. Корыта наши пусты, мельницы стоят, голодаем всем миром. Увидели, что ты едешь, решили жаловаться, к ногам твоим пасть. Помоги, спаситель наш, не дай умереть с голоду…

Впереди толпы стояли полунагие, исхудалые, с голодными глазами дети. За их спинами, скрестив руки и с глубокой печалью на лицах, — женщины. Большинство мужчин были босы, рваная, много раз залатанная одежда еле прикрывала их худые, костлявые тела. Мхитару казалось, перед ним стоят не люди, а привидения.

«За моей спиной грабят, терзают беззащитных людей, а я…» — с горечью и гневом подумал он и, сев на камень, опустил голову, чтобы не видеть этих страшных существ. Старики, осмелев, стали перед ним. Мовсес, закрыв глаза, качал головой: всюду та же нищета, те же голодные, полуголые люди. Чем все это кончится?

— Гневайся, если угодно, повелитель наш, тэр Мхитар, — заговорил один из стариков. — Угодно: всем селом соберемся в хлеве, — сожги нас. Вырвешь с корнем и зуб и зубную боль. Бездомные мы и без хозяйства, голодны и голы, а впереди зима.

— Погибнем! — вскрикнула какая-то женщина и, растолкав окруживших старика крестьян, оказалась перед Мхитаром. — Ты, Мхитар, взял моего мужа в Варанду — и загубил его там. Малых детей оставил сиротами. Теперь пришли надсмотрщики Вард-хатун и, избив меня как собаку, унесли весь хлеб. Да еще изругали меня неслыханными словами, бесстыжие, мало им показалось. Взяла я своих сироток и встала перед весами. Взвесьте, говорю, нас, берите, сколько вам угодно пудов; если не хватит, пойду выкопаю из могилы отца своего, принесу сюда его кости. Но не взяли, им пшеница нужна, на что мы им.

После этих смелых слов крестьяне, набравшись храбрости, еще теснее окружили Мхитара. Говорили, перебивая друг друга, шумели, махали руками, иные даже тянули Мхитара за плечи.

— Тихо, рамики! Дайте расскажу Мхитару, что было сегодня ночью! — кричал один. — Черная туча нависла над нами, благодетель наш. Только запели петухи, как заметили на кладбище огонь. Испугались мы, собрались толпой, пошли и — что же увидели? Аракел наш, мой сосед, с женой вырыли могилу, уложили в нее живых детей своих и готовились заживо схоронить их, убить, стало быть. А для себя приготовили другую яму. Развели там костер и хотели броситься в огонь, сгореть. Успели мы вовремя, не позволили. Вот. А что было им делать? Дети на глазах умирают от голода…

— Мы также ищем могилы… нет у нас больше сил платить бесконечные подати! — кричали с разных сторон.

Мхитар, закрыв рукою глаза и опустив голову, молчал. Плачет, что ли?

— Или бери под свою защиту, или мы все уйдем…

— Куда? — встрепенулся Мхитар.

— Туда, где найдем хлеб. Поступим, как протоиерей Мехлу, разгромим все и уйдем…

— Да! — поднялся Мхитар. — Так бежал и мой отец от голода и несправедливости… Думаете, обрел хлеб и справедливость? Как же! Был голоден, голодным и умер на чужбине. Куда вы уйдете, несчастные?.. Где теперь Мехлу? Нет его… Выдумано это, все ложь… Где найдете справедливость, добро?.. Их нет. И не было. Несите свой крест, пока наступит день справедливости. Расходитесь по домам, — несколько успокоившись, продолжал он. — А того, кто посмеет покинуть нашу страну, прикажу обезглавить. Повешу вместе с детьми, знайте это. (Послышались глухие вздохи.) Знайте также, что на моей земле никто не должен умереть с голоду. Я дам вам хлеба, помогу.

Крестьяне недоверчиво переглянулись. Огорченный этим спарапет велел выделить людей и вьючную скотину, чтобы доставить пшеницу из Алидзора. Это уже подействовало. Нахмуренные, испуганные лица бехцев просветлели. Однако снова из толпы вперед пробрался бородатый старец со впалыми, но живыми глазами и дрожащим голосом заговорил:

— Зачем нам хлеб из Алидзора, милостивый наш властитель? Мы не хотим быть никому в тягость. Если у тебя есть хлеб, отдай своему войску, а нам верни хотя бы половину того, что добыто нами, мы проживем и, прежде чем благодарить господа, вознесем благодарность тебе. Наш хлеб вон там, — он протянул руку в сторону церкви. — Отняли у нас надсмотрщики Вард-хатун и сложили его в церкви. Триста вьюков. Повезут в Агулис, чтобы продать и купить для Вард-хатун драгоценности. Говорят, Вард-хатун подарила свое золото войску, осталась без украшений. Верни нам наш хлеб, если можешь. Твое пусть останется тебе.

Мхитар направился к церкви. Толпа последовала за ним. Топот коней и людской гомон разбудили спящих у церкви надсмотрщиков. Увидев Мхитара, они опешили.

— Откройте двери, а сами убирайтесь! — крикнул на них спарапет.

Когда испуганные надсмотрщики поспешно распахнули двери церкви, Мхитар, обращаясь к толпе, сказал:

— Выносите мешки, берите ваш хлеб. Повелеваю: с сегодняшнего дня вы больше не принадлежите Вард-хатун. Ваше село с сегодняшнего дня свободно… Каждый пусть берет столько пшеницы, сколько отняла у него Вард-хатун.

Оцепеневшие от неожиданности и радости крестьяне сначала не решались перешагнуть порог церкви и удивленно смотрели друг на друга. Затем вдруг все вместе, толкаясь, набросились на мешки. Надсмотрщики убежали.

Мхитар отошел от церкви, вскочил на коня и поскакал по ущелью. Он был мрачен, как потерпевший в бою поражение полководец, который спасается бегством. Конь несся стремительно. Но время от времени он сдерживал бег и поворачивал морду к отлогим лугам, где паслись кобылицы.

Был яркий осенний день. Под теплыми лучами солнца ущелье наполнилось всеми цветами радуги. Своей пышной красотой и нарядностью природа, казалось, призывала к веселью, к радости. Но Мхитар не замечал этого. Случай в селе Бех не давал ему покоя. Занятый созданием новых полков и подготовкой войска к предстоящим боям с грозным врагом, он не знал, что в стране не все благополучно и что под кажущимся внешним спокойствием таится глубокое недовольство народа. Правда, иногда в глазах некоторых меликов и военачальников, покорно исполняющих все его приказания, он замечал неискренность, подозрительную холодность, но не придавал этому серьезного значения. Чего хотят эти чернобородые, грубые и черствые люди, одичавшие, озлобившиеся в бесконечных войнах? Больше всех его огорчал Тэр-Аветис. Почему он не обуздал свою жену, которая за спиной Армянского Собрания обрекла на голод целое село? А может быть, не только село Бех находится в таком положении?

Мхитар решил обследовать все гавары. Есть ли еще голодающие деревни?

К вечеру, когда мгла начала окутывать землю, вдали показался серый красивый замок Пхиндз-Артина, окруженный высокими, стройными тополями. Уставший, жаждущий отдыха Мхитар погнал лошадь. Заехав во двор замка, он остановился у хижины оружейников и, не постучавшись, открыл дверь. В еле освещенной масляной лампадой комнате он с трудом разглядел сидевших у низенького стола Врданеса и Владимира. Жена Владимира разливала в глиняные миски похлебку. На коленях Врданеса резвился рыжий, кудрявый ребенок. Неожиданное появление Мхитара крайне удивило всех. Врданес снял с колен ребенка.

— Мир дому этому, — бодро приветствовал спарапет.

— Милости просим, пожалуй, властитель наш, — торопливо вставая, сказал Врданес и поклонился.

— Помешал я вам, простите, — сказал Мхитар и, повернувшись к жене Владимира, смущенно стоявшей с деревянной поварешкой в руках, добавил: — Добрый вечер, хозяйка. Да будет у вас всегда полная чаша. — Он поднял с пола ребенка. — Ну, храбрец, отдашь ли ты мне свой ужин?

— Боше нет, — смело сказал ребенок.

— Кто съел — ты или кошка?

Ребенок засмеялся. Мхитар ущипнул его за щеку.

— О, шалун, сразу видно, что огонь.

Мхитар передал ребенка матери.

— Бог да сохранит его. Пусть не увидит он тех горестей, которые небо послало нам, — сказал он.

— Аминь, — произнесли супруги.

Позвали Пхиндз-Артина. Пришли и тифлисские князья. Расселись кто на чем мог. Артин чувствовал себя уязвленным тем, что спарапет остановился не у него. Он несмело пригласил его в свой дом, но Мхитар замахал рукой.

«Опять в нем проснулся бес», — со страхом подумал владетель рудников. Его огорчало не только это. Мхитар беседовал с оружейниками просто, по-дружески, а с ним обращался важно, сердито, не говорил, а приказывал.

«Верховный властитель, а балует рамиков и каких-то беглецов, — с негодованием думал он. — А я ведь — владетель медных рудников и плавилен Кафана; богаче меня нет человека в стране. Другие готовы на коленях пробираться ко мне. А этот… О боже мой! Всем прощает, всех балует, а со мной разговаривает, как с последним слугой. Сотники полка „Опора страны“ пьют с простыми воинами, этого он не видит. Пьяные воины разнесли в Шнгере ворота женского монастыря… Когда пожаловались спарапету, он только улыбнулся. Как повесил святого отца Гарегина, стал преследовать духовных отцов. Даже не поехал на похороны епископа Овакима. Клялся купец, побывавший в доме Мхитара, что видел, как тот целовался с язычником…

Конец света, — продолжал размышлять со страхом Артин. — Цурцы и тондракийцы[76] разрушат церкви, а меликов и купцов сожгут в кипящей смоле. Ну почему все так изменилось? Этот бес Мхитар угадывает даже мысли людей», — с ужасом думал Пхиндз-Артин…

После короткого отдыха, оставив тифлисцев в доме оружейников, Мхитар в сопровождении Мовсеса и нескольких сотников покинул замок Пхиндз-Артина. Ехали всю ночь. Рассвет застал их в ущелье Каварта. Здесь воздух был пропитан запахом жженой серы, а вода в речушках и лужах отливала ржавчиной, всюду на камнях виднелись следы красной извести.

— Все эти горы насквозь из меди, — произнес ехавший рядом с Мхитаром Мовсес. — Какое богатство! Если бы в каждом ущелье устроить рудники и плавильни, можно было бы добывать сто тысяч пудов меди в год. Тогда могли бы содержать даже пятьдесят тысяч постоянного войска…

— Сделаем, — вздохнул Мхитар. — Минует турецкая опасность, сделаем и это.

— Медь наша отменная. В Венеции из нее отливают памятники.

С тоской и горьким сожалением глядел Мхитар на меденосные скалы. Под ногами лежало беспредельное богатство, а пользоваться им не могли. Когда же получим возможность жить спокойно? О господи…

Вдруг лошади шарахнулись. Мовсес едва удержался в седле.

— Какой там черт пугает коней? — спросил он тревожно.

— А ты посмотри, — усмирив своего коня, ответил спарапет.

В дорожной пыли ползло какое-то странное существо.

— Иисусе… господь милостивый, — прошептал Мовсес испуганно.

Мхитар сошел с коня. Спешились и остальные. По каменистой дороге, кряхтя и фыркая, полз обезображенный человек, скорее бесформенный комок мяса. Когда подошли ближе, все остолбенели. Комок оказался безногим мужчиной. Застарелые рубцы чернели подобно черепашьему панцирю. На култышках образовались наросты с палец толщиной, как на спине буйвола, годами таскавшего ярмо. Измазанное грязью тело покрыто ссадинами и шрамами. Пальцы на одной руке неподвижно согнуты. Волосы на голове походили на войлок, и невозможно было установить, какого они цвета — пепельного, белого или желтого. Опухший живот и нижнюю часть тела еле укрывала рваная тряпка — единственная одежда несчастного.

— Избавь, господи! — вновь воскликнул испуганный Мовсес. — Эй, человече, остановись!

Но комок мяса продолжал ползти. Мовсес нагнулся и осторожно тронул его за плечо.

— Брат, остановись и выслушай меня, — попросил он.

— У-у-у-у-йди, — зарычал увечный.

— Куда же ты идешь? — отстраняясь, спросил Мовсес.

— Убить… утопить…

— Кого?

— Зло, зверя, который сожрал мои ноги и сердце… Отойди! Съем, укушу. Нету, нет его, нет человека божьего. Есть зверь. И господь — его попечитель. — Он остановился, сел на обрубки ног, затем, отбросив упавшие на лоб волосы, уставился узкими, едва видимыми глазами на стоящих перед ним людей. — Идете туда, терзать оставшихся? Идите. Да, там еще есть, не всех растерзали. В плавильнях Каварта есть покойники, которые еще движутся. Пхиндз-Артин не сожрал, не прикончил всех, достанется и вам, идите…

— Юродивый? — спросил Мхитар.

— Нет, — шепотом ответил Мовсес. — Я, кажется, догадываюсь. Эй, человек, ты из рудников Каварта?

Человек, выпучив глаза, змеем посмотрел на него.

— Хи-хи-хи, — скривил он опухшие губы. — Из рудников? Там ад, преисподняя. Из ада нет выхода. Говорят, спасение принесет только сын рамика Мхитар. Но где он? Кто убил утешителя[77] нашего? Мелик Муси и Пхиндз-Артин убили солнце, луну, лишили рудокопов воды, оставили только медную жилу, чтобы сосать, пить вместе с нашей кровью… Это они убили Мхитара, чтобы мы не нашли выхода из рудников, сгнили бы там. Иду задушить Пхиндз-Артина. Посторонись, дай дорогу. Задушу… задушу… — И он попытался ползти дальше, но Мовсес снова остановил его:

— Постон, брат, кто сказал, что Мхитара убили?

— Садаэл[78]. Да, Садаэл с палящим бичом в руках. Бич… У-у… Не вкушали вы его? О, о… Он распух от крови, от нашей крови, Садаэл кормит нас кнутом. Это он сказал, что нет Мхитара. А мы ждали его, сына рамика. Убили… Зарезали нашу надежду.

Он зарыдал. Воины с ужасом смотрели на этого несчастного человека. Он заговорил снова, ударяя в грудь кулаком.

Мхитар нагнулся над ним:

— Я Мхитар, брат мой, опомнись, скажи, кто ты?

— Врешь! — замахал калека здоровой рукой. — Мхитара нет. Его, как Рушана, распяли на скале Хуступ. Не то взошло бы солнце, взошло бы… Не то нас не пожирали бы Пхиндз-Артин и Садаэл. Всевышний, дай место возле себя надежде армян Мхитару.

Долго, терпеливо уверял спарапет, что он и есть Мхитар. Подтвердили это Мовсес и воины. Наконец калека, широко раскрыв глаза, посмотрел на Мхитара и, с трудом выпрямившись, прильнул головой к его груди.

— Постой, я слышал когда-то сердце Мхитара. Я узнаю его по сердцу. Молчи, сейчас… — сказал он и, подняв руку, приложил ухо к груди Мхитара. На его заросшем лице вскоре появилась улыбка.

— Он! — крикнул увечный и здоровой рукой обнял Мхитара. — Да, это ты, спаситель наш!.. Я узнал тебя, ждал, что придешь и вызволишь нас из могилы. Эй, люди, это он… пришел… Берегите, защищайте нашего Мхитара! — хриплым от рыдания голосом не переставал кричать он и ударил кулаком о камень. — Рушан не распят, он не умер, нет… Раздвинется гора Хуступ, вырвется из нее пламя, и выйдет Ваагн в облике Рушана. Выйдет и скажет мне, рабу Ованесу: «Будь свободен, по желанию своему».

Воины завернули его в бурку и посадили на коня. Искалеченный человек то рыдал, то громко и странно смеялся, то, успокоившись, рассказывал страшные были о жизни рудокопов Каварта.

— Без света они, во мраке кромешном! — кричал он как сумасшедший. — Тринадцать лет назад продал меня мелик Пхиндз-Артину. Загнали под землю, и больше не видел я солнца. Добывал медь, чтобы из нее изготовили подсвечники, а сам, лишенный света, тосковал по нему. Рудники Артина отняли у меня ноги…

Приехали в Кавартские рудники.

Там и здесь, у подножья скал, покрытых хилыми кустами шиповника и высохшей травой, виднелись зияющие пасти подземных проходов к медным рудникам.

Из домика, построенного на скорую руку, у одного из проходов, доносился душераздирающий крик. Подъехав к домику, спарапет быстро сошел с коня и открыл дверь. В полумраке, спиной к двери, стоял, раздвинув ноги, быкоподобный мужчина. Кряхтя и ругаясь, он избивал бичом распростертого человека.

— Ослиное отродье… Сукин сын… Куда девался ползун? Где ты был, подох, что ли, когда увели его, а? Получай, твою мать… Получай!..

На тахте сидела молодая женщина. Она спокойно ела сушеный инжир и посмеивалась, слушая неистовые крики лежащего на сырой земле несчастного. Увидев входящего Мхитара, женщина удивленно заморгала своими красивыми глазами, а затем ощетинилась и, сжавшись в углу, завизжала. Быкоподобный верзила, почувствовав неладное, обернулся. Мхитару показалось, что перед ним стоит не человек, а сатанинское отродье с огромной головой, кривым, свернутым к уху красным носом и с налитыми кровью глазами.

Секунды две он гневно смотрел на незваного гостя и не то в сердцах, не то от страха заревел:

— Кто ты?

— Это он, Садаэл! — крикнул испуганно калека. — Берегитесь его, о ужас… Он, Садаэл! Отойди от него, Мхитар, сейчас он растопчет и тебя…

Великан схватил выроненную плеть, но в это время Горги Младший приставил копье к его голой, густо заросшей груди:

— Признай властителя своего, собака!

Плеть вновь выпала из рук чудовища. Он узнал Мхитара, медленно опустился на колени и, протянув вперед руки, прохрипел:

— Не казни меня, тэр Верховный властитель. Я лишь надсмотрщик Пхиндз-Артина, выполняю его волю.

— Истязая людей?! — гневно крикнул Мхитар.

— Таково веление моего господина.

Мхитар отвернулся и вышел. Воины подняли валявшегося на земле полуживого человека и стали приводить его в чувство. Скорчившаяся в углу молодая женщина вдруг, как кошка, прыгнула в окно и скрылась… Надсмотрщик на коленях следовал за Мхитаром, умоляя о пощаде.

— Садаэл!.. О злой дэв! Час возмездия за Рушана наступил! — не переставал орать калека.

По тропинке, ведущей от шахт к плавильне, шли навьюченные корзинками с медной рудой мулы. Завидев Верховного властителя и его воинов, погонщики мулов пали ниц. Мхитар с неудовольствием посмотрел на них и крикнул:

— Вставайте, передо мною ползают только враги! — Затем, когда гнев несколько остыл, велел надсмотрщику показать ему медные рудники. Тот испуганными глазами посмотрел на него и, поклонившись до земли, сказал:

— Не смею, тэр властитель, опасно для твоей милости…

Но Мхитар уже вошел в подземный проход. Погонщики, оставив своих мулов, зажгли факелы и побежали за ним. Сырые, с медными вкрапинами стены при свете факелов казались багровыми. Со стен падали тяжелые капли воды. Сырой, спертый воздух захватывал дыхание. Сгибаясь, надсмотрщик продвигался вперед, предостерегая Мхитара от ухабов и груд камней. После долгого пути наконец остановились в сравнительно просторной рудничной яме. Из глубины доносились звон цепей и тяжелое дыхание людей.

— Дайте больше света, — сказал Мхитар, не видя ничего в полутьме.

Когда зажгли новые факелы, перед взором Мхитара открылась тягостная картина. Человек двадцать полуголых, похожих на привидения рудокопов, напрягая костлявые тела, падая и вставая, таскали из глубины тяжелые корзины с породой и опорожняли их у входа в яму. Подойдя поближе, Мхитар заметил, что они все прикованы длинной цепью к скале. Были закованы в цепи и руки, но так, чтобы несчастные могли таскать корзины. Заметив пришедших, рудокопы стали хором петь, вызвав крайнее удивление Мхитара. Пещера гремела от хриплых, озлобленных голосов. Но ни Мхитар, ни Мовсес, ни воины не могли понять их песни.

— Перестаньте! — приказал Мхитар. — Зачем поете?

Закованные умолкли и широко раскрытыми глазами смотрели на него. Мхитар повторил свой вопрос.

— От счастья, — ответил один из рудокопов. — Так велено. Запел бы и ты, если бы отведал удары господина Гедеона. Как не петь? Разве не видишь нашего счастья, это же рай? — словно излив душу, добавил он.

Мхитар, бросив гневный взгляд на надсмотрщика и протянув руку в сторону темной ямы, спросил:

— И там есть люди?

— Есть, камень добывают оттуда, — ответил тот запинаясь.

— Спустимся вниз.

Подбородок надсмотрщика задрожал.

— Не ходи, милостивый властитель, там совсем опасно, — стал умолять он дрожащим голосом, бросившись в ноги Мхитару.

Мовсес, Горги Младший и другие тоже просили спарапета не спускаться туда. Но Мхитар взмахнул рукою и вошел в доставленную снизу большую корзину.

— Спускайте, — приказал он решительным голосом.

В корзину вошли Горги, надсмотрщик и три воина. Один из закованных засмеялся так, что устрашился даже Горги. Ему показалось, что они спускаются в глубину ада, а рудокопы, что смотрят на них, — это черти, выползшие из загробного мира.

Подвешенная на канате огромная корзина медленно опускалась. Горги закрыл глаза. В густом мраке слышались скрип корзины и какие-то неопределенные голоса, доносившиеся, казалось, из могил. Когда корзина коснулась земли, надсмотрщик что-то крикнул. Тотчас же к ним подошли с масляными светильниками два человека, похожие на пещерных людей. Они заросли настолько, что волосы доставали до бедер и прикрывали наготу. Показались еще десятка два таких же существ с остроконечными ломами в руках; глаза их выражали одновременно и ненависть, и испуг, и любопытство к людям, прибывшим «из светлого мира». Когда Мхитар приблизился к ним, они испуганно шарахнулись в стороны, звеня цепями и что-то выкрикивая, скрылись в темноте пещеры.

— Это ад, — глухим голосом произнес Мхитар.

— Все они были приговорены к смерти, — объяснил надсмотрщик. — Их купил мой хозяин. Пусть желают ему здравия, что живут до сих пор.

— Кто приговорил к смерти?

— Церковь и мелики. Это язычники, тэр Верховный. Последыши Мехлу, которые не признают ни законов, ни бога. Они оскверняли крест, бежали с монастырских земель, от меликов. Их схватили и продали моему хозяину, Пхиндз-Артину.

— Много их?

— Двести человек еще живы.

— А умерших?

— Много… Здесь все умирают. Никто отсюда не выходит живым.

— Собери всех сюда.

Надсмотрщик приложил ко рту ладони и крикнул. Затем еще раз, сильнее. Наконец из мрака стали выползать дрожавшие от страха скелетообразные существа. У Мхитара было такое ощущение, будто в его череп вбивают гвозди. Никогда не видел он ничего более ужасного. Несчастные были с клеймеными лбами, с вырванными ноздрями.

— Кто ты? — указывая пальцем на стоящего перед ним, спросил Мхитар.

Тот что-то пробормотал.

— Безъязыкий он, — объяснил надсмотрщик. — Восемь лет назад святой отец Гарегин собственной рукой отрезал. Удивляюсь, как жив еще. Тут долго не протянешь.

— Подымите всех наверх, — приказал Мхитар.

— Милостивый властитель, — брякнулся на колени надсмотрщик, — хозяин тогда вместо них меня заточит сюда, пожалей, не делай этого, у меня дети.

— Подыми всех наверх, — с трудом сдерживая гнев, повторил Мхитар и стал ждать, пока не сняли со всех рудокопов оковы и не подняли обреченных наверх.

Последним вошел сам в корзину и велел надсмотрщику также покинуть яму. Когда вышли на свет, Мхитар почувствовал, что голова у него кружится и в глазах мутнеет. Высвобожденные рудокопы целовали землю, камни, ползали в пыли и грязи перед домиком, горько рыдали. Мхитар не в силах был смотреть на эту щемящую душу картину, отвернулся и попросил воды.

— Спаситель, ведь говорил же я, что придет спаситель наш, — беспрестанно выкрикивал калека, подползая и целуя то одного, то другого рудокопа.

Мхитар приказал отвезти всех рудокопов в замок Пхиндз-Артина.

— Скажите, что я буду у него через десять дней. И повеление мое — лечить, кормить и привести в божеский вид всех этих людей. Коль прибуду и увижу хоть одного больного, горе ему. Ступайте!

На шею быкоподобного надсмотрщика привязали камень и столкнули истязателя в заброшенную шахту. Безногий калека, ползая вокруг ямы, швырял вниз камни и визжал от удовольствия.

Десять дней, не зная ни сна, ни отдыха, Верховный властитель разъезжал по гаварам. Внезапно появляясь то в одной, то в другой деревне и объявляя тревогу, проверял боевую готовность местных отрядов. Был суров и беспощаден. В двух деревнях велел избить старшин и десятников, не сумевших вовремя собрать отряды. В другом месте поощрил проворного десятника, подарив ему свою бурку. Он упорно отказывал сельским старшинам, которые приглашали его к себе, и довольствовался скромной пищей своих телохранителей.

Его неожиданное появление в гаварах напоминало людям о том, что опасность еще не миновала и что турки, вероятно, снова готовятся пойти войной.

Разъезжая по деревням, Мхитар, однако, не забывал то, что увидел в рудниках Каварта, и каждый раз, когда он вспоминал несчастных рудокопов, кровь вновь и вновь закипала в его жилах. Прежде чем вернуться в Алидзор, он решил заехать в замок Пхиндз-Артина. Его встретили оружейники.

— Где хозяин дома и почему он не встречает меня? — спросил спарапет.

— Нет его здесь, тэр Верховный властитель, — сказал Врданес.

— Убежал? — Кровь ударила в голову Мхитара.

— Да, тэр наш, в тот день, когда ты выпустил из рудников несчастных, Артин со страха места себе не находил. Взял ночью жену и детей и скрылся.

— Куда?

— В Алидзор. Страшится тебя.

Мхитар долго молчал, заскрежетал зубами. Затем велел позвать рудокопов. Они явились. Все были одеты в суконные архалуки и лапти из буйволиной кожи и заметно поправились.

— Ну? — подавляя улыбку, спросил Мхитар.

— Были мертвы, воскресли! — крикнули рудокопы. — Да ниспошлет господь вечный покой вашим усопшим. Видишь, стали вроде как люди.

— Этого мало. Я еще сдеру шкуру с Пхиндз-Артина. А теперь вот что, братья мои. Вы теперь свободны и вольны располагать собой. Вы больше не рабы, понимаете?

— Умножь господь твою жизнь! — хором крикнули рудокопы.

— Но нам нужна медь, вы сами знаете. Вы должны вернуться в Кавартские рудники. Но работать будете не так, как заставлял Пхиндз-Артин. В Каварте для вас построят дома и будут сытно кормить. С утра отправитесь в рудники, а в полдень вернетесь домой. И каждую неделю станете получать деньги за вашу работу. В ущельях Каварта я вам выделяю землю и разрешаю жениться. Только добывайте как можно больше меди. Согласны?

— Согласны! — единодушно ответили рудокопы.

— Пусть кто-нибудь из вас будет старшиной, изберите и судью, чтобы они вели дела вашей общины. А если возникнут споры, приходите ко мне. Согласны ли с этим?

— Согласны, — снова единодушно ответила толпа рабочих.

До поздней ночи оставался Мхитар с рудокопами, помог им избрать старшину и судью, условился, как будут сдавать руду владельцам правилен, сколько должны получать за каждый пуд. Старый рудокоп, бежавший из Лори, помог Мхитару своими дельными советами.

Только перед рассветом Мхитар вернулся в Алидзор, твердо решив наказать Пхиндз-Артина. Стражники, заметив его, затрубили в трубы. Раздвинулись ворота, и навстречу спарапету выбежал сотник Товма. «Опять он», — нахмурив брови, подумал Мхитар. Червь зависти снова проснулся в нем. Стоило ему увидеть Товму или Гоар, как старая, казалось, давно зарубцевавшаяся рана давала о себе знать щемящей болью. «Надо удалить его хотя бы из Алидзора. Но ведь преданно служит». Неохотно ответив на приветствие Товмы, Мхитар задал ему два-три отрывистых вопроса и направил лошадь к дворцу.

У входа во дворец его ожидали князь Баяндур, Тэр-Аветис и мелик Багр. Все трое низко поклонились ему. Мхитар, мимоходом ответив на их поклон, быстро поднялся по ступеням…

Войдя в небольшой зал старейшин Армянского Собрания, он отдернул от окна штору, постоял немного, любуясь восходящим над горами солнцем, затем, круто повернувшись, уставился на входивших вслед за ним военачальников.

— С сегодняшнего дня рудники Каварта будут принадлежать Армянскому Собранию, князья, — решительным голосом медленно произнес он. — Пхиндз-Артин творит там беззакония, которым мог бы позавидовать даже людоед Ленк-Тимур.

Затем он велел Мовсесу написать об этом указ. На лицах военачальников и князей появилась улыбка, они были довольны решением Мхитара, потому что завидовали Пхиндз-Артину, который накопил огромное богатство.

Подписав указ, Мхитар поднялся и перевел взгляд на Тэр-Аветиса.

— Ты, оказывается, имеешь собственную деревню, а я и не ведал об этом, брат мой, — сказал он с иронией.

— У меня нет деревни, есть у моей жены, — ответил Тэр-Аветис. — У меня лишь два богатства: несчастная наша страна и верность тебе.

Мхитар опустил глаза. Он понял, что Тэр-Аветису уже известно происшедшее в деревне Бех и он обижен на него. Спарапет хотел было послать за Вард-хатун, но тут же передумал и решил поговорить с нею потом, наедине.

— В Бехе люди убирают с голоду, — упрекнул он Тэр-Аветиса.

— Знаю. Я наказал старшину этого села, — невозмутимо ответил Тэр-Аветис. — Он висит теперь на площади села.

— За излишнюю строгость и жестокость с крестьянами? — спросил Мхитар.

— За то, что не сберег мое имущество.

— Жестокий! — воскликнул Мхитар и тяжело опустился в кресло.

— Я хозяин своего добра, и никто не должен вмешиваться в мои семейные дела, — глядя в окно, недовольно сказал Тэр-Аветис.

— Ведь гибнут от голода наши люди, где твоя совесть, Аветис? — спросил Мхитар сокрушенно.

Тэр-Аветис усмехнулся. Князь Баяндур, Багр с беспокойным вниманием следили за перебранкой двух друзей и предчувствовали недоброе. Но не смели вмешиваться в их разговор, попытаться примирить их, ибо знали, что оба упрямы и своенравны.

— Совесть моя чиста, Мхитар, — спокойно ответил Тэр-Аветис. — Верно, руки мои покрыты кровью. Но это лишь кровь наших врагов, и господь простит мне. А не простит — тоже не беда, ибо я чист перед моим народом и вправе требовать даже от всевышнего не вмешиваться в мои домашние дела. Я и впредь буду преданно служить нашей отчизне, дабы спасти от гибели хотя бы последние её крохи…

Все умолкли. Мхитар, упираясь подбородком в ладонь, лишь часто моргал. Тэр-Аветис больше всего обиделся на то, что Мхитар дал свободу крестьянам Беха, не спрашивая его. Он не гнался ни за славой, ни за богатством, лишь бы не оскорбляли его самолюбия, не попирали его права.

— Воля твоя, — медленно подняв голову, обиженно произнес Мхитар. — Но знай, — резко добавил он, — и уведомь об этом мою сестру Вард-хатун, что село Бех принадлежит отныне Армянскому Собранию.

— Знаю, знает и она. Слышали о твоем наезде туда.

Военачальники с приметным недовольством переглянулись. «Куда это тянет Мхитар? — с горечью подумал мелик Багр. — Завтра он отнимет и мою деревню, передаст Армянскому Собранию». Он откашлялся, глотнул слюну. Ему вдруг показалось, что перед ним не Мхитар, а кто-то чужой. Все молчали. Молчал и Мхитар. Сидел неподвижно, задумчиво уставившись в пол. И только на виске жилка стала дергаться заметнее.

— Ну? — наконец поднял он голову. — Чего молчите, будто все в рот воды набрали? Говорите же… Я знаю, о чем вы думаете. А вот крестьяне села Бех восстали. На крышах среди белого дня зажгли костры. Преподнесли ощипанных кур. Бесчестие неслыханное, понимаете? Они умирают от голода. И это — когда нависла опасность. Спрашиваю вас — пойдет ли против врага голодный шинакан?![79] Нет, не пойдет. Зачем ему идти, если мы вырываем у его детей последний кусок хлеба. В рудниках Каварта гнули спины не люди — скелеты. Известно ли это вам, почтенные князья? Нет! Пхиндз-Артин заставляет людей работать в подземелье до тех пор, пока не испустят дух…

Слова бессильны были облегчить душу Мхитара. Он был полон негодования.

— Артина давно нужно было наказать, — заговорил князь Баяндур.

— Монастыри торгуют людьми, знаете ли вы об этом? — продолжал спарапет. — Артин покупает осужденных церковью и бросает их навечно в свои рудники.

Слушая Мхитара, Тэр-Аветис все больше и больше удивлялся. Чувствовалось, что он искренне страдает.

— Мир так устроен, его не изменишь, — сказал он с грустью. — Но Артина следует наказать строжайше.

Мхитар приказал привести Пхиндз-Артина. Мелики облегченно, с нескрываемой радостью вздохнули: наконец-то самый богатый в стране человек будет наказан. Не могли переносить этого разбогатевшего, пресыщенного ходжу. Они с мечом в руках сражаются с врагом, а он в это время копит горы золота, жрет плов с куропатками и наслаждается в своем роскошном замке.

Но Тэр-Аветиса мучали и другие мысли. Внешне он казался спокойным, и трудно было угадать, что его тревожит. «Не сегодня-завтра османские полчища хлынут в нашу страну, а спарапет, вместо сплочения сил, дает повод для раздора, — думал он. — А пострадает народ. О его судьбе должно думать прежде всего». Он повернулся к Мхитару, чтобы высказать это, но тут в дверях показались тикин Сатеник, Гоар и мать Пхиндз-Артина — все в черных одеяниях и со слезами на глазах. Мхитар вздрогнул от неожиданности.

— Зачем пришли? — обращаясь к жене, гневно спросил он.

Женщины опустились на колени у дверей. Мать Артипа протянула вперед руки.

— Убей меня, всемогущий властелин, но не казни моего сына… — сквозь рыдания произнесла она.

— Утихомирь гнев свой, Мхитар… — нежным, но решительным голосом сказала тикин Сатеник. — Прости Артина, он раскаялся, как истинный христианин. Не обрати в сирот его детей, не обрекай его жену раньше времени носить черное вдовье покрывало.

Она умолкла и опустила голову, не в силах больше смотреть на гневное, напряженное лицо мужа, на его искрящиеся от злости глаза и дергающиеся руки. Военачальники, стараясь не глядеть на рыдающих жен, молчали.

— Вставайте! — загремел Мхитар так, что все вздрогнули, удивленно посмотрели на него: «Не сошел ли он с ума?» — И убирайтесь вон… Горе стране, над правителями которой будут властвовать женщины… — произнес он в ярости.

Но в это время шумно открылась дверь, и воины, втащив полуживого Артина, бросили его под ноги Мхитара. Мать Пхиндз-Артина вскрикнула и упала без чувств. Артин, судорожно цепляясь и тяжело дыша, произносил какие-то непонятные слова. Из-за двери слышался плач его жены и детей.

— Уймись, Мхитар, небесная кара настигнет тебя! — выкрикнула тикин Сатеник. — Услышь мольбу этих несчастных.

— Выведите их, — указывая рукою на женщин, приказал воинам Мхитар.

Тикин Сатеник вскочила с гордым достоинством, подняла вместе с Гоар мать Артина и увела ее.

— Пощади, властитель наш, я собака твоя, — целуя сапоги Мхитара, умолял Пхиндз-Артин.

Цепь необычных, неожиданных событий настолько потрясла Мхитара, что ему казалось, что он видит все это во сне, что все это кошмар, какая-то сумасшедшая игра. Почувствовав кого-то у своих ног, он с отвращением отодвинулся, и в этот миг кошмар рассеялся, уступив место суровой действительности.

— Позовите палача, — вытерев холодный пот на лбу, глухим голосом приказал он.

Палач не заставил себя ждать. Вошел одетый в красное детина и, не ожидая приказания, заученным движением, как человек, хорошо знающий свое дело, оторвал от земли лишившегося чувств Пхиндз-Артина, поднял его, как дети с отвращением подымают грязного щенка, и посмотрел на Мхитара:

— Здесь или?..

Мхитар исподлобья глянул на военачальников. Ему не трудно было угадать, что все они желают, чтобы Артин был обезглавлен. Наивные люди! А кто будет добывать медь, лить пушки, пополнять оскудевшую казну Собрания? Какими глазами посмотрит он тогда на суровую, но справедливую Сатеник и на гордую тигрицу Гоар?

— Уведи, — глухим голосом приказал он палачу. — Придет в чувство, всыпь тридцать горячих и таскай по улицам, чтобы все плевали ему в лицо. А потом, когда соберется с силами, приведешь ко мне.

Пхиндз-Артина увели. Ушли также военачальники. Мхитар послал Горги к палачу:

— Скажи ему, чтобы отхлестал полегче, убьет собаку. И чтобы по городу не водил.

Услышав это, Мовсес мягко улыбнулся и незаметно вышел. Он был доволен снисходительностью Верховного властителя. Всех не обезглавишь, не перебьешь. Разве другие — Бархудар, Шафраз Сисаканский, паронтэр Муси, даже не гоняющийся за богатством Тэр-Аветис — менее жестоки, чем Артин? Так было, так и будет. Что может поделать один Мхитар против укоренившегося веками порядка? Ничего… И лучше, если бы он старался не замечать этого или делал бы вид, будто не видит. И вспомнил слова древнего поэта:

Ищет правду, справедливость… Существуют ли они?.. Кто их даст, кто допустит?..

Тэр-Аветис вернулся домой раздраженный. Его злило поведение Мхитара, который с каждым днем становился все более властным, самовольным, перестал с ним советоваться, ни во что не ставил старейшин, выносил решения один, наказывал кого хотел, кого хотел — миловал. И жена встретила его немилостиво:

— И мою деревню отнял твой Мхитар, а ты молчишь, как перепуганный ребенок.

— Перестань, не хочу, не трещи, — махнул рукой Тэр-Аветис.

— Почему я должна перестать, — не уступала жена, — молчать, чтобы он сел мне на голову, этот сын голодранца, чтобы он завтра лишил меня моего наследства, оставил без куска хлеба. Этого не будет, нет! И вы еще называете себя мужчинами? Перед кем гнетесь, горе вам! Где это слыхано, чтобы рамик стал князем, правителем?

— Да замолчи ты наконец, — вновь замахал руками муж. — Может, ты и права. Но не время сейчас, пойми. — И, вздрогнув от своих же слов, подумал: «А какого времени я жду?» — Замолчи, не время для семейных ссор. Это повредит нашему делу, замолчи, — добавил он более спокойно, довольный тем, что нашел причину оправдаться.

Но Вард-хатун не могла успокоиться. Она ненавидела Верховного властителя, оскорбившего ее своим решением.

Через неделю Мхитар принял Пхиндз-Артина.

— Чтоб прежнее не повторилось! — сказал он сурово. — Вина твоя велика. В другой раз пощады не жди.

— Да, властитель мой, — простонал Артин. — Грехам моим нет прощения.

— Ступай домой. Будь благоразумным, выполняй волю своего властителя и удостоишься милости его.

Пхиндз-Артин попятился, беспрестанно кланяясь и повторяя слова благодарности.

Оставшись наедине и вспомнив пережитое, он горько зарыдал. Ни один персидский хан или турецкий паша так не оскорбил его, как это сделал соплеменник. Душа его жаждала мести. «Ищешь справедливости, Мхитар? Напрасно. Наживешь врагов. Знай это!» — злобно думал он.

Между тем Мхитар был доволен, что окончил дело миром.

Зачем приходит весна

Весна 1729 года выдалась ранней. Уже в начале марта снег повсюду растаял, реки стали полноводными, просохли дороги и земля покрылась нежной зеленью. Но весна не принесла радости армянскому народу. Она приманила журавлей и ласточек, нивы весело зашумели, но весенний ветер донес и дым горевших в западных гаварах поселений, и звон оружия турецких армий.

Пусть бы затянулась зима, пусть бы оставались закрытыми дороги, лишь бы не видеть черных масс османцев с поднятыми копьями, несущихся лавиной на мирно курящиеся села и живущие в вечной тревоге города.

Кому нужна эта весна, несущая с собою смерть и разорение?

Готовясь к отражению турецкого нашествия, Верховный властитель Мхитар велел всем меликам и военачальникам со своими семьями и войсками перебраться в Алидзор. После зимней тишины и спокойствия город оживился. Отряды меликов разместились в постоялых дворах, на рынках и в крепостных казармах, а их семьи поселились во дворце Армянского Собрания. Все это было сделано Мхитаром преднамеренно. Держа у себя войско и семьи меликов, он предупреждал их возможную измену и заставлял быть покорными.

Оставил он на своих местах лишь паронтэра Агулиса мелика Муси, мелика Сисакана Шафраза и владетелей Джраберда и Гюлистана. Со своими войсками они должны были охранять границы страны. Правда, Мхитар не был уверен в преданности и верности мелика Муси, но сотник Товма со своим хорошо обученным войском, которого он собирался отправить в Агулис, должен был в случае необходимости обуздать паронтэра. Кроме того, Мхитар был рад представившемуся поводу отправить подальше от Алидзора Гоар и самого Товму.

Весь день с улиц и переулков Алидзора подымался теплый пар. Таяли под грудами мусора остатки льда, грязные потоки текли к городским воротам.

По одному из переулков, ведущих к расположению полка «Опора страны», шел погруженный в свои мысли Тэр-Аветис. Как предводитель объединенного войска, он часто навещал полки и дружины ополченцев. И делал это тем более охотно, что желал как можно меньше находиться дома и слышать бесконечные упреки Вард-хатун.

При встрече с ним алидзорцы снимали шапки и почтительно кланялись. Он отвечал им легким кивком головы и продолжал шагать медленно, с высоко поднятой головой. Серебряные ножны его тяжелой сабли временами ослепительно сверкали, отражая лучи солнца. Ничто, казалось, не привлекало внимания Тэр-Аветиса. Не чувствовал он даже опьяняющего весеннего воздуха. Взгляд его выражал глубокую печаль и озабоченность. Его беспокоила судьба родной страны и народа.

«Турецкий султан снова поднимает против нас свои армии. Устоим ли? До каких пор может малочисленный народ своими слабыми силами противостоять опасностям, отражать бесконечные нападения врагов? Одинокое дерево, каким бы оно стойким и жизнеспособным ни было, может противостоять урагану день, два, но в конце концов и оно погибнет. Мы подобны этому одинокому дереву. Да, будем биться в одном сражении, в другом, возьмем верх в десяти сражениях. А потом?.. Враг скопил войска в Тавризе, Гандзаке, в Нахичеване. А что мы имеем?» Он горько усмехнулся. И как ни старался Тэр-Аветис отогнать от себя мысль о том, что сопротивление может иметь трагические последствия для его народа, это ему не удалось. «А может быть, действительно следует покориться султану, дабы избежать бедствия? Ведь Мурад-Аслан обещал не разорять страну, если мы примем власть султана. То же самое обещал и паша. Сдержат ли турки свое обещание?

А Мхитар… Этот твердо убежден в спасении, если весь народ подымется против врага. Весь народ, а сколько его осталось? И до каких пор можно сопротивляться? Не подтолкнем ли к гибели последние крохи несчастного народа, пока еще уцелевшие в своих высоких горах? Разве не безумство сопротивление? А что, если покориться султану, пожертвовать собственными поместьями, несколькими знатными родами, платить дань султану, чтобы спасти народ?»

Эти мысли беспрестанно мучили Тэр-Аветиса с тех пор, как он возвратился из Тавриза. Однако он никак не мог решить, как ему быть, по какому пути идти, что делать, чтобы спасти народ от уничтожения.

Он не раз вспоминал Мурад-Аслана, вздрагивал от отвращения, плевался. «Неужели я сверну с пути, предам… Нет, никогда не быть этому». Но тут же начинал спорить про себя с Мхитаром, князем Баяндуром, с другими сторонниками спарапета. «Нет, дорогие, я не трус и не себялюб. Я голову свою положил на алтарь отечества. И не желаю стать ни Верховным властителем, как бы ни подстрекала меня к этому моя честолюбивая жена, не стремлюсь и к богатству. Спасти народ свой, который уже стоит на пути к гибели, — вот единственное, к чему я стремлюсь».

Тэр-Аветис очнулся от тяжелых мыслей, когда услышал звуки труб, донесшиеся из лагеря полка «Опора страны». Он инстинктивно выпрямился, снял остроконечную шапку и ставшим привычным в последнее время размашистым движением руки перекрестился. Подбежавшие сотники отдали честь.

— Как войско? — спросил он, стараясь владеть собою.

— Всегда готово исполнить твой приказ, — гордо ответил один из его помощников, статный, массивный, будто осколок скалы, военачальник Адам из Багаберда.

— Вели дать сигнал тревоги.

Раздалась барабанная дробь. Из ближайших домов, из наспех построенных возле городских стен времянок и конюшен войско высыпало на узкую, но длинную площадь. Воины суетились, поправляли одежду, вешали на себя мечи, подымали копья. Висевшие на боках воинов длинные сабли, ударяясь концами о камни, звенели. Выведенные из конюшен кони, опьяненные весенним воздухом, неудержимо ржали.

Полки построились согласно строгому порядку. Все совершилось быстрее, чем можно было ожидать. Это понравилось Тэр-Аветису. Воины, готовые тотчас же выполнить приказание полководца, сосредоточенно и мужественно глядели на него из-под глубоко надетых на голову папах. Рядом со старыми седобородыми воинами стояли молодые с черными как смоль волосами и бородами. Были и такие, у которых над губой едва пробивался черный пушок.

Оруженосец привел коня Тэр-Аветиса. Вороной конь становился на дыбы, бил передними ногами о землю, ржал серебристо и огненными глазами оглядывал покорно выстроившихся в рядах лошадей. Белоногий, с длинным черным хвостом, с белой звездочкой — знаком военной доблести его хозяина — на лбу. Златотканая попона свисала до колен. Узнав своего хозяина, конь выпрямил шею и попятился так резко, что оруженосец повис на уздечке.

— Успокойся, дружок, — ласково произнес Тэр-Аветис и погладил голову коня. Тот смиренно положил морду на плечо хозяина. Тэр-Аветис скормил своему другу горсть кишмиша и неожиданно для всех ловко вскочил в седло. Оруженосец отошел. Изготовившийся конь взвился на дыбы, но Тэр-Аветис, энергично натянув повода, пригвоздил его к месту. Крик восторга раздался среди войска.

— Наш тысяцкий не стареет, — вскинув густые брови, сказал пожилой воин молодому всаднику. — Все так же легко вскакивает в седло, как и тридцать лет тому назад.

— Этот конь был тогда у него? — несмело спросил молодой воин.

— Дурак! — посмеялся над ним пожилой. — Разве под Тэр-Аветисом устоит столько какая-либо лошадь?

Тэр-Аветис выехал к центру площади, подал знак, чтобы полки образовали полукруг. Когда колонны перестроились, он приподнялся на стременах и раскатистым, громоподобным голосом спросил:

— Сыты ли ваши кони, храбрецы?

— Крылаты!.. — загремело на площади.

— А мужественны ли вы сами?

— Жертвенники земли Армянской.

— Жертвенники…

Радостное волнение охватило Тэр-Аветиса. Сердце наполнилось безграничной гордостью. Ему казалось, что он один, вот с этим полком, мог бы разбить всю османскую армию. Еще с бо́льшим волнением оглядел он следующий, Дзагедзорский полк. В нем он получил первое боевое крещение, вместе с храбрецами этого полка он не раз врывался в ряды врагов, побеждал и радовался, удостаивался славы и воинских почестей. Вглядываясь в смуглые лица доблестных воинов, Тэр-Аветис видел, что их всех томит какая-то глубокая тоска. Не тоска ли по оставленным в далеких краях семьям лежит на их обожженных горными ветрами лицах!

— Здравствуйте, отважные дзагедзорцы! — подавляя волнение, крикнул Тэр-Аветис.

— Да живет земля Армянская! — единым духом выкрикнули воины.

— Сыты ли ваши кони, храбрецы?

— Крылаты!..

— А мужественны ли вы сами?

— Клянемся постоять за землю родную.

Объехав все полки и поприветствовав их по установленному порядку, Тэр-Аветис сошел с коня и стал беседовать с воинами. С детской наивностью и непосредственностью он восторгался, когда малорослый воин показывал, как он может усыпить товарища, или когда другой воин прокалывал губу большой иголкой, так что не чувствовал никакой боли и при этом не шла и кровь. Но радость Тэр-Аветиса шла от печали, была радостью страдающего. Тяжелое горе не переставало томить его сердце.

Все они — и бесстрашные его сотники, и храбрый и остроумный военачальник Адам, и умный, изящно одетый Гиджи, и этот обаятельный низенький воин, — все обречены на гибель. Они, он уверен, будут сражаться до последнего вздоха, падут, со славой окончат свою жизнь. Но что даст их гибель?.. Войско будет истреблено, турки ворвутся в страну, перережут всех. Погибнет народ, когда-то великая, могучая страна будет стерта с лица земли, исчезнет язык, народ армянский…

Нет, этого допустить нельзя. Нужно искать, найти выход. Обмануть врага, хитрить, бросить ему в пасть несколько жирных кусков, пожертвовать чем-то, быть может, одним-двумя городами, унижаться, лицемерить, лишиться чести, но спасти народ, спасти от неминуемой гибели.

Весь этот и следующий день Тэр-Аветис не покидал лагерь, провел с воинами.

Лес кончился. Отряд поднялся на голую вершину горы. Снег здесь только начинал таять. Усталые, взмыленные лошади с трудом преодолевали дорогу, вьющуюся на краю бездны. Впереди отряда ехали рядом супруги — сотник Товма и Гоар. С вершины горы показалась узкая долина Аракса.

— Скоро прибудем на место? — спросила Гоар.

— К вечеру, дорогая, — ответил муж. — Тебе холодно? Возьми мой плащ. — Он с нежностью посмотрел на жену. — Возьми, здесь холодно. — Он сорвал с себя плащ и попытался набросить его на плечи жены.

— Не надо, — со скрытым неудовольствием отвела она руку мужа. — Мне не холодно, просто хочу поскорее увидеть, что это за такой хваленый город Агулис. В дни Мараги не успела в нем побывать.

Отряд медленно следовал сзади. Кони фыркали, роняли клоки серой пены.

Начали спускаться в ущелье. Вскоре снежные вершины остались позади. Чем ниже, тем солнце грело сильнее. Вначале показались рассеянные по чернозему бесчисленные подснежники, потом из-под зазеленевших кустов шиповника улыбнулись высокие, синие, как горизонт на рассвете, фиалки. А еще ниже, на берегах озорных, полноводных ручейков, под плакучими ивами благоухала повилика. Чудесна долина Аракса ранней весной.

Вот и Агулис, город армянских купцов, город роскоши и богатства. Еще издали манили взор горевшие золотом купола его церквей и монастырей среди цветущих садов. А вблизи — дома с длинными, на весь фасад, балконами, украшенными колоннами и инкрустацией.

Перед большими городскими воротами агулисцы остановили отряд Товмы. Нахмурила красивые брови Гоар. Она чувствовала себя задетой тем, что агулисцы не узнали знамени мужа, на котором, намекая на свою судьбу, она своею рукою вышила орла и растерзанную лань.

— О вашем приезде мы должны доложить нашему паронтэру, — сказали холодные и невозмутимые агулисцы.

— А мы кто, турки или персы, чтобы жариться на солнце? — не стерпела Гоар.

— Таков порядок, — грубо ответили ей.

Больше двух часов заставили ждать под солнцем. Товме, оскорбленному до глубины души, хотелось, чтобы мелик Муси вовсе не принял его. Вернется, пожалуется Мхитару. Тогда уже несдобровать негостеприимному мелику.

Но вскоре открылись городские ворота. Гоар так стремительно проскочила, что чуть было не задавила караульных. При этом еще посмеялась над ними. Сотни агулисцев с любопытством смотрели с балконов и окон на пхндзакарцев, которые с шумом проезжали по мощеной булыжником улице. Особенно любопытствовали женщины, в необычных для Гоар платьях с вырезом, с накинутыми на головы вместо покрывала чекиле[80].

Гоар понравились широкие окна агулисских домов с цветами в вазах на подоконниках и апельсиновые деревья в кадках, которые уже были вынесены из комнат на балконы.

Замок мелика Муси находился на краю обрыва, рядом с известным агулисским крытым рынком драгоценных камней и сушеных фруктов, что стоял на пятидесяти колоннах. Мелик встретил Товму и его супругу на сверкавшем разноцветными стеклами балконе своего замка.

— Без меры счастлив, что ко мне в гости приехали дети моего брата, великого мелика Бархудара — непревзойденная Гоар и ее храбрый муж сотник Товма, — сказал паронтэр, улыбаясь и запахивая полы полосатого монгольского халата. — Пожалуйте, дорогие мои, в дом — ваш дом…

Две молодые служанки взяли Гоар под руки и повели ее в комнату для омовения. Мелик велел своим сотникам разместить воинов Товмы в служебных комнатах, но Товма попросил выделить для своего полка другое место.

— Мои буяны не привыкли жить в домах, тэр паронтэр, — сказал он. — Они обленятся там. Лучше, если предоставить нам место под открытым небом, мы люди привычные.

— Воля твоя, дитя мое, — покачал плешивой головой паронтэр.

Воинов разместили во дворе монастыря святого Товмы, находившегося невдалеке от города. Сотник остался у мелика на ужин с тем, чтобы потом перебраться в лагерь и жить с женою в шатре, вместе с своим полком.

Комната омовения ошеломила Гоар своей роскошью. Она едва не вскрикнула от восторга, но сумела скрыть свое удивление и непринужденно подошла к умывальнику. Огромные зеркала, занимавшие стены от пола до потолка, отражали трепетный свет масляных ламп. Служанки помогли ей умыться под краном, подали полотенце. Вытираясь, Гоар взглянула на круглые стенные часы, что мягко и размеренно отбивали молоточком время. Перед одним из зеркал, на мраморном столике, были расставлены шкатулки из слоновой кости и золота с булавками, шпильками и гребешками. Гоар привычно и ловко привела в порядок волосы и одежду, понюхала флаконы и, выбрав благовоние по вкусу, обрызгала свою одежду. Обернувшись, она увидела у дверей, разукрашенных инкрустациями из слоновой кости, трех очень похожих друг на друга и почти одного возраста девушек.

— Наша мать просит тебя пожаловать к ней и обрадовать ее своим посещением, — сказали они, низко поклонившись, и подошли, чтобы поцеловать Гоар руку.

— Что вы делаете, дорогие мои, не нужно, — взволновалась Гоар и отняла руку. — Не нужно, милые мои.

— Мы много слышали о тебе, — заговорили дочери мелика. — Женщины и девушки Агулиса обожают тебя, госпожа Гоар. Слышали о твоих подвигах на Марагском поле. А сегодня мы видели, как ты ездишь на коне.

— А вы не умеете ездить верхом?

— Нет.

— Если пожелаете, научу, — сказала Гоар и величественно и гордо пошла вперед.

Ее вели по роскошно обставленным коридорам и комнатам. В этом доме все было необыкновенно красиво и богато. Разостланные на полу ковры, казалось, были сотканы из живых цветов, и было жалко ступать на них. Ни одна из бесчисленных комнат не повторяла другую своим убранством и цветом. Как ни старалась Гоар подавить свое восхищение, это ей не удавалось. Зависть все больше и больше подымалась в ее честолюбивом сердце.

Наконец шедшие впереди служанки остановились и, раздвинув окаймленные золотой бахромой тяжелые шторы, открыли какую-то дверь. Из комнаты послышалась нежная музыка. Вдруг какое-то черное существо охватило колени Гоар. Она едва не вскрикнула от испуга. Оказалось, что это была ручная обезьянка. Служанка слегка ударила черную обезьянку и отпихнула ее.

— Моя мать очень любит эту обезьянку, — смущенно объяснила одна из дочерей мелика. — Алик — большая шалунья. Такое вытворяет, что… Отец привез ее из Индии. Она не кусается. Не напугала она тебя, дорогая госпожа?

— Я наказываю всякого, кто встает на моей дороге, — сердито сказала Гоар. Девушки сконфузились. Прощающе улыбнувшись им, Гоар перешагнула порог, ступила на цветастый ковер и одним взглядом охватила утопающий в роскоши и насыщенный благоуханием свечей и ладана огромный зал. Затем перевела глаза на женщин, которые сидели на высокой тахте с многочисленными разноцветными подушечками.

— Добрый вечер агулисским дамам. Мир вам!

— А тебе радость, — ответила восседавшая на высокой подушке в центре госпожа Гайкандухт. — Пожалуй, дорогая госпожа Гоар.

Все, кроме хозяйки, встали. Горделивой походкой прошла Гоар вперед, слегка поклонилась дамам, поцеловала руку хозяйке. Гайкандухт обняла гостью.

— Хоть и утопает в роскоши мой дом, но с твоим приходом он стал еще наряднее, — сказала она взволнованно. — Хоть и достойна я хорошего гостя, но горжусь, что навестила ты меня. Я не знаю в мире более благодетельной, более очаровательной и более храброй женщины, чем ты. Сядь около меня, дочь моя, и раздели с нами нашу радость. Ты видишь тут всех знатных дам Агулиса. Они пришли, чтобы с нами вместе праздновать именины моей старшей дочери. Добро пожаловать…

Она усадила гостью справа от себя, на пуховой подушке. Гоар, чуть прищурившись, оглядела важно и торжественно сидящих дам. Среди них было много пожилых женщин в голубых архалуках и темных шелковых платьях, полы которых они подоткнули под колени. Золототканые фаты и лобные повязки с двенадцатью золотыми монетами украшали головы. Сверху накидывалась легкая вуаль, которая, спускаясь волнами, ложилась пышной пеной на цветы ковра. На груди у женщин сверкали бесчисленные бриллиантовые пуговицы, а золотые бубенчики на обшлагах издавали приятный звук, когда кто-нибудь двигал рукой.

С особым любопытством Гоар рассматривала наряды молодых женщин. Ее удивило, что они были с непокрытыми головами и с распущенными волосами, которые ниспадали на голые плечи. Гоар впервые видела женщин с обнаженными плечами. Их высокие, белые шеи, казалось, сверкали под ярким светом. Все они носили различной формы красивые серьги.

— Ты утомилась в пути, моя голубка? — дружески сказала госпожа Гайкандухт, осторожно беря руку Гоар.

— Я привыкла, — ответила гостья.

— Хвала твоему мужу.

Гоар обратила внимание на двух юных гусанов, сидевших неподвижно на низенькой тахте между большими окнами.

Служанка пронесла высоко над головой серебряный поднос, опустила его и поставила перед Гоар небольшую бутылку душистого вина, золотую чашку, похожую на распустившийся цветок колокольчика, и сушеные фрукты на серебряных тарелках.

— Пей, голубка, — ласково сказала госпожа Гайкандухт, наполнив вином чашку гостьи, — гохтанское вино приятно и полезно.

Гоар взяла чашку и, держа ее перед собой, низким голосом произнесла:

— Я желаю здоровья и много радостей имениннице.

Сидевшая напротив девушка поднялась и, скрестив на юной груди обнаженные руки, поклонилась.

— Это моя Егине, — сказала с гордостью госпожа Гайкандухт. — У нее ум что море и скромность ягненка. Сегодня ей исполняется четырнадцать лет.

— Да живет она счастливо, не ведая зла и боли, — пожелала Гоар.

— Аминь, — откликнулись дамы.

Гусаны заиграли на своих инструментах. Одна из девушек взяла в руки лежавшие на подушке бубны и стала ударять по ним тоненькими пальцами. Егине, подняв голову и осторожно ступая по ковровым цветам, начала танцевать.

А Гоар, глядя на это нежное, порхающее подобно бабочке создание, с ужасом подумала: «Боже мой, завтра это беззащитное существо может попасть в руки туркам, и какой-нибудь аскяр завладеет ею и растопчет, как растаптывают валяющуюся на дороге лилию». Она вздрогнула от собственной мысли, налила себе вина и, подняв чашку, упавшим голосом произнесла:

— Достопочтенная госпожа и милые мои сестры! Выпьем за наших храбрых мужчин — защитников отечества нашего. Вселяйте в них своей нежностью и красотой силу и мужество, чтобы ни один враг не смог коснуться ваших покрывал. Поддерживайте верность святому единству и сплочению, если не хотите, чтобы вы оказались обесчещенными.

Старые женщины, вытирая слезы, всхлипывали. Музыка умолкла. Танцевавшая Егине вернулась на свое место.

— Не забывайте, что враги рядом. И не ждите от них добра, — продолжала Гоар. — Следите за вашими мужьями, братьями, чтобы они не сбились с пути верности и преданности Армянскому Собранию и Верховному властителю Мхитару. Значит, выпьем за тех наших мужчин, которые честь своей родины ставят выше собственного благополучия и даже собственной жизни.

— Аминь! — произнесли растроганные женщины.

— Поклянемся же закрыть наши двери и наши сердца перед теми, кто отступит, предаст родину, кто изменит своему народу. — Гоар выпила, затем окинула взором агулисских женщин и гордо села.

Все, опустив головы, долго молчали. Гоар вглядывалась в цветные стекла противоположного окна, на котором искусный художник изобразил сказочных птиц и букеты фиалок. Фиалки были словно живые, и чудилось ей, что они вот-вот сорвутся со стекол и рассыплются по полу. Эти чудесные цветы напоминали Гоар берег реки Трту, где Мхитар впервые обнял ее и где он приколол ей сорванную в расщелине скалы фиалку — свой первый подарок. Гоар закрыла глаза, погрузилась на мгновение в приятные воспоминания, но тут же встрепенулась и, вдохнув полной грудью, поднялась.

— Играйте, братья гусаны, — сказала она, бросив озорной взгляд на музыкантов. — Я хочу танцевать, хочу забыть навеки, забыть его… весь мир, мое горе… надвигающуюся опасность.

Ритмы стремительного танца заполнили зал. Гоар встряхнула головой и, выпрямившись, пошла удивлять своей неистовой пляской присутствующих. Из-под ее короткого кафтана временами сверкали позолоченные ножны кинжала. Она бурно веселилась, восторгая именитых женщин Агулиса.

А ночь между тем уже окутала ущелье Аракса.

Гоар осталась в доме мелика Муси. Ей безмерно нравились хозяйские дочери, особенно нежная и приветливая Егине. Большую часть времени она проводила с ними. Спала в комнате Егине. На пятый день неожиданно сообщили, что ее хочет видеть Нагаш Акоп. Гоар не отказала художнику в просьбе, хотя и близко не знала его. Нагаш явился с холстом и в сопровождении молодых учеников. Вежливо поклонившись, он сказал:

— Твое имя стало любимо в нашей стране, госпожа Гоар. По просьбе нашего Верховного властителя я пришел написать твой портрет. Надеюсь на благосклонность…

Чувство гордости охватило Гоар, но она старалась не показать своего волнения.

— Ты говоришь, по велению Мхитара? — спросила она.

— Да, — ответил художник. — Я с радостью выполню просьбу нашего повелителя. Тем более что она справедлива. Ты достойна этого.

Желание Мхитара было неожиданным. «Не забыл, значит, любит, — подумала Гоар, — может, так же горячо, как раньше. Хочет иметь при себе мой портрет. Пускай будет, как желает он».

Она грустно вздохнула.

— Неужели я достойна твоей кисти, Нагаш Акоп? В нашей стране много знатных женщин и княгинь, а я жена простого сотника и вряд ли буду в состоянии вознаградить тебя за твою большую работу.

— Позволь возразить тебе, милая Гоар, — очарованный ее искрящимися глазами и волевым лицом, ответил Нагаш. — Не только повеление Верховного властителя привело меня сюда. Ты совершила то, что мало кому удается в нашей стране. Твоя заслуга огромна перед народом. Ты преданный воин родины, и это вдохновляет меня. Человек славен своими делами, будь он рамиком, царем, мужчиной или женщиной. Я хочу написать твой портрет для будущих поколений, чтобы видели армянские девушки и женщины тот огонь любви к отчизне, которого так много в сердце твоем, отданном народу.

«Или Мхитару?» — проглатывая давящий горло комок, подумала Гоар. Ее утешало и безмерно радовало то, что Мхитар хочет именно ее портрет оставить «будущим поколениям». И снова нахлынули воспоминания. Между тем Нагаш Акоп, открыв кожаную суму и разложив краски, готовился приступить к работе. Гоар рассеянным взглядом следила за его движениями.

— Я согласна, — наконец улыбнулась она, обратившись к художнику.

С этого дня Нагаш Акоп начал писать ее портрет.

Никогда еще в Джраберде не собиралось столько народа и войска.

Неделю назад сюда приехали Верховный властитель Мхитар и тысяцкий Тэр-Аветис. После избрания Верховным властителем Мхитар впервые посещал северные гавары Армении. Он решил побывать в Гулистане, Джраберде и Хачене, чтобы проверить состояние войска, разведать силы засевшей в Гандзаке османской армии, узнать о намерениях турок.

Услышав о его прибытии в Джраберд, из окрестных сел и крепостей спешили туда толпы крестьян со своими жалобами, недовольством и просьбами.

После обильного дождя небо еще было покрыто черными тучами, и казалось, что оно своими краями упирается в вершины гор. Еще задолго до рассвета жалобщики столпились на тесной площади Гандзасара. Телохранители Мхитара охраняли порядок, успокаивали людей.

— Потерпите, сельчане. Придет Верховный властитель, выслушает ваши жалобы и всех справедливо рассудит, — говорили они.

К рассвету все переулки, крыши соседних с площадью домов были заполнены крестьянами и войском. Глашатай, забираясь на крышу то одного, то другого дома, зычным голосом звал:

— Соберись на площади, народ армянский! Есть дело, важное дело, со-берись.

— Снова война? — с беспокойством спрашивали крестьяне.

— От турецкого сераскяра прибыл посол, — отвечал им глашатай.

— Прямо к нам, в Джраберд?

— Нет, он приехал в Алидзор, но оттуда привезли его к Верховному властителю.

— Эге! И зачем он приехал!

Со стороны меликского дома послышались звуки труб и показалось знамя Армянского Собрания. Мхитар в сопровождении князя Ованес-Авана, меликов и военачальников прибыл на площадь и, поднявшись на кровлю низенького дома, тепло приветствовал войско и народ. Он был в хорошем настроении и казался выше ростом и величавее. Справа от него стал Тэр-Аветис, мрачный, озабоченный, слева — князь Ованес-Аван, с длинными усами и широкой выпяченной грудью. Затем, в порядке старшинства, стали все прибывшие в Джраберд мелики.

— Слушайте меня, джрабердцы, — подняв руку, твердым голосом крикнул Мхитар. — Сейчас мы выслушаем посла Кёпурлу Абдулла паши.

Раздались медные звуки труб. Сотник Есаи, который привез посла из Алидзора в Джраберд, сделал знак туркам, чтобы они поднялись на кровлю. Послы были в широких темно-красных штанах с нашитыми сзади кожаными латками, в ярких атласных кафтанах с короткими рукавами, расшитыми красными полумесяцами. Головы были покрыты плоскими фесками с торчащими на них бычьими хвостами. Выбритые и смазанные маслом круглые лица турок блестели.

Посол, отвесив Верховному властителю легкий поклон, гордо застыл с пренебрежительной улыбкой на толстых губах.

— Ого!.. Видать, петух с большой навозной кучи, — достаточно громко поделился своим впечатлением какой-то крестьянин.

— А шея-то, что жернов. Хи-хи!..

— Ну, говори, с чем пришел. Вот народ, который ответит тебе, — сказал Мхитар послу, широким жестом показывая на заполнивших площадь людей.

Прибывший с послом переводчик сделал шаг вперед и, переломившись надвое, перевел слова Верховного властителя. Посол бросил хмурый взгляд на запруженную площадь.

— Я привез вам, армяне, беспрекословное повеление победоносного Кёпурлу Абдулла паши, — произнес он визгливым голосом, затем, достав из-за пазухи свиток, протянул его Мхитару. — Паша требует, чтобы вы, подданные султану армяне, припали к его стопам и поцеловали концы его башмаков.

Толпа загудела. Возгласы негодования покатились волнами и перешли в общий гул — злой, угрожающий. Посол умолк, приняв позу победителя; переводчик вздрогнул от страха.

Тэр-Аветис смотрел на толпу пронзительным взглядом. «Безумцы. Спятили с ума и стар и млад, — покачивая головой, подумал он. — Вместо того чтобы найти общий язык с врагом, умалить его гнев, сами бросаются на обнаженные им мечи».

Мхитар, прочитав послание паши, состоящее из одних ругательств и угроз, передал его Есаи и, повернувшись к послу, спокойно спросил:

— Что еще хочет паша?

— Он требует, чтобы ты распустил свое войско. Это — первое. Уплатил дань султану за семь лет. Это — второе. И чтобы ты открыл дорогу непобедимым войскам султана, позволил им пройти беспрепятственно через твою страну в Баку и Дербент, чтобы наказать гяуров рыжей Москвы. Это — третье. Или ты исполнишь эти повеления, или же мы придем в твою страну и не оставим там ни одного живого существа.

Народ снова загудел.

— Вырежь ему язык, тэр Мхитар, — потрясая кулаком, угрожающе крикнул снизу Цатур. — Они хотят подати за семь лет. Как бы не так, держи карман шире!

— Дай его нам, тэр властитель, мы мигом расправимся с этим волком.

— Никакой дани, никакой уступки!

Со всех сторон раздавались возмущенные голоса крестьян и воинов. Тэр-Аветис от гнева кусал губы. А когда кинутый кем-то из толпы грязный трех угодил в лицо посла, тысяцкий нервно подошел к Мхитару и сказал:

— Укроти этих зверей.

— Укроти сам, если можешь, — недовольно ответил Мхитар.

— Играют с огнем, пустоголовые, — пробормотал Тэр-Аветис, но Мхитар уже не слушал его. Он подошел к послу.

— Слышишь, ага посол? — показав рукой на разбушевавшихся людей, сказал он. — Их воля. Вернись к себе и скажи сераскяру, что мы не должны ему дани и не допустим, чтобы через нашу страну он пошел на русских. Передай наше требование, чтобы отвел войска от наших границ и освободил Нахичеван и Ереван, если хочет жить в мире и добром соседстве с нами.

Мхитар и мелики поспешно спустились с кровли. Один из сотников велел своим войскам оградить послов, чтобы разъяренная толпа не растерзала их.

Спустя неделю Есаи со своей сотней доставил посла на берег Аракса.

— Вот граница нашей страны, тэр посол. Теперь ты можешь перейти реку и отправиться к своему паше, — сказал он, сойдя с коня.

— Пойду, чтобы вернуться вновь, — бросил посол.

— В нашей стране много ям, в которых мы сможем зарыть ваши головы, — ответил спокойно Есаи. Затем он достал из-за пазухи письмо паши Мхитару и приказал послу открыть рот.

Тот уставился на него глупым, изумленным взглядом.

— Открой рот, ну… — повторил Есаи.

— Зачем? — встревожился посол.

— Чтобы хорошенько услышать мой ответ.

Турок отказался. Есаи подмигнул своим воинам. Двое из них схватили посла за руки, отвели их назад и, упираясь коленом в его спину, стали тянуть назад. У турка затрещали кости.

— Аман! — замычал он. — Пустите. У меня открыт рот!

Скомкав письмо, Есаи сунул его в рот послу.

— Ешь!

Вспотевший от стыда и страха посол сжевал бумагу и проглотил.

— Теперь проваливай, — сказал Есаи под веселый хохот воинов. — Отвезешь своему паше то, что поел. Таков наш ответ.

Павшего в сражении на Мараге военачальника Паки заменил его брат, старший сын мелика Бархудара — сотник Мигран. В свое время Давид-Бек назначил его начальником алидзорского гарнизона и командующим крепостным войском. И он был доволен. Однако Мхитару не нравился этот недоверчивый, замкнутый и молчаливый человек. Вернувшись из Джраберда, он снял его с поста и отправил в алидзорский ополченский отряд сотником. Злой и коварный по природе, Мигран чувствовал себя оскорбленным и униженным. Он ненавидел Мхитара, однако прикидывался довольным и улыбался Верховному властителю. Особенно бесился он, когда Мхитар оказывал почести его противнику, сотнику Товме, разрешая ему и нищему сотнику Есаи бывать на посольских приемах и на советах старейшин, и когда почтительно и с уважением разговаривал с простыми мастеровыми Врданесом и Владимиром Хлебом, а его, сына достойнейшего, родового мелика Бархудара, и видеть не желал. Он никогда не забывал оскорбления, которое Мхитар нанес его роду много лет назад, приказав на виду у всех высечь его и отца розгами. Более того, он принудил отца, мелика Бархудара, породниться с беглым рамиком Туринджем, выдав Гоар за его сына Товму.

А теперь ненависть Миграна к Мхитару умножилась. Порою ему казалось, что Верховный властитель чувствует это. «Знай, отродье рамика, я никогда не прощу тебе», — злорадно думал Мигран про себя в такие минуты.

Как-то раз он заговорил об этом при Тэр-Аветисе. Мхитара в Алидзоре не было. Тысяцкий вызвал его по какому-то делу. Они оставались одни. Тэр-Аветис был чем-то озабочен и сердит. Но Миграна усадил возле себя и даже сам ему налил кофе. Китайская лампа освещала комнату тусклым светом. Глаза Тэр-Аветиса будто горели. На дворе завывал осенний ветер. Мигран, неожиданно наклонившись к хозяину дома, тихо сказал:

— Я обесчещен, тэр тысяцкий. Он смешал меня с грязью.

— Кто? — строго спросил Тэр-Аветис.

— Известное дело. Сын рамика. Верховный властитель! Наш господин, наш владыка, повелитель, — вскипел Мигран и так потянул ворот своего кафтана, что отлетели круглые золотые пуговицы. — Я сойду с ума, если так будет продолжаться. Я…

— Тсс! — таинственно предостерег его Тэр-Аветис. — Как ты осмеливаешься! Башки лишиться хочешь, надоела она тебе?

— Да, да, — задыхаясь от гнева, произнес Мигран. — Пусть снесет, этого и желает сын голодранца. Если не сегодня, так завтра прикажет отрубить мне голову. Разве он потерпит? Меня сровнял с землей. Я не стою мизинца его любимца, пройдохи Товмы.

— Эге!.. — после долгого хохота и вскидывания руками выговорил Тэр-Аветис. — Где тебе до Товмы!.. Или до этого Есаи. Они, братец мой, опора Мхитара, надежда страны, а ты что?..

— Я раб и дурак, если терплю все это, — ответил Мигран, ударив себя в грудь.

Тэр-Аветис встал и презрительным, уничтожающим взглядом посмотрел на Миграна.

— Я с корнем вырву твой язык, если еще раз осмелишься лаять на Верховного властителя, — сказал он грозным голосом, — несчастная тварь. Ты ради своей подлой душонки готов поступиться интересами страны, так, что ли? Я собственными руками задушу каждого, кто осмелится нанести вред нашей несчастной родине. Да, да! Знай это, паршивая лиса. Встань! Вот так!.. Под угрозой страна, народ армянский. А ты не можешь забыть старьте обиды, жаждешь мести. Вон турки идут саранчой, чтобы сожрать нас. Надо искать спасение, найти выход, выход!.. — крикнул он исступленно, в ярости топнув ногой. — Свое или чужое, князь или рамик, обиду, честь, семью свою, жену, детей — все, все сейчас надо забыть, думать только о спасении страны, — продолжал он, тяжело дыша.

— Покориться — одно осталось, — неожиданно произнес Мигран.

Тэр-Аветис схватил его руку так, что у того чуть не треснула кость.

— Кто сказал, что это единственный выход? — прошипел он гневно сквозь зубы.

— Сам убедился в этом. Или должны покориться султану, или погибнуть… Поди, слыхал, что говорил в Джраберде посланник паши: «Мы придем в вашу страну и не оставим ни одной живой души в ваших гнездах». Слыхал ведь, тэр тысяцкий!

— Да, — хрипло ответил Тэр-Аветис, отпустив его руку.

— И эчмиадзинский католикос советует покориться султану. А вы оскорбили посла, бросили ему в лицо истлевший трех. А этот нищий Есаи надругался над послом самым дерзким образом, принудил его на берегу Аракса съесть письмо паши. Потерпит ли это властелин всех стран, султан?.. Он пошлет на нас столько войска, сколько в море песчинок, и мы погибнем, от нас не останется и пепла.

«Значит, не один я понял это, — слушая его, подумал Тэр-Аветис. — А выход? Да, единственное спасение — покориться. Пусть часть народа будет уничтожена, уведена в плен, но большая часть уцелеет; не погаснет огонь армянского очага». Ему захотелось сказать Миграну, что и сам думает так, что он даже готов менять веру, принять ислам, дабы спасти народ, но сдержал себя и, показав рукой на дверь, сказал строго:

— Уйди со своими дьявольскими мыслями. И чтобы больше рта не раскрывал, не то разрублю и тебя и твоих детей. Уйди.

Он закрыл лицо обеими руками, а когда открыл глаза, Миграна уже не было.

На дворе неистовствовал теплый весенний ветер.

Золотистый конь, мерно покачивая головой, взбирался вверх по тропинке. Горги Младший ехал в селение Аза навестить сестру. Легко и радостно было на душе. Пышная зелень леса, колыхающаяся на тихом ветру, трава, яркие горные цветы — казалось, все звали, манили его в свои объятия. Как бы хотелось ему взять хорошо отточенную косу, сбросить с себя амуницию и косить вот эту траву, поваляться в ней и ночью долго смотреть на звезды, слушая веселую перекличку лесных сверчков.

Он вспомнил отца. Вместе ходили в поле косить хлеба. Отец работал от зари до наступления темноты. И когда последний сноп улаживали на коня и уходили, отец благоговейно опускался на колени на краю нивы и целовал землю.

— Пусть пойдет впрок твой дар, сестра моя!

И он повелевал сыну делать то же самое, благодарить землю, дарующую им хлеб.

— Пусть не гневается наша кормилица.

Лошадь шла медленно. В хурджине, перекинутом через седло, Горги Младший вез подарки сестре, зятю, сватам. Как обрадуется Маро, увидя его. И оттого, что он доставит радость сестре, приятно щекотало в горле.

Он поторопил коня. Вечером доедет до ущелья Цав, переночует у знакомого гончара, а на рассвете продолжит путь.

Спустя два дня показался возвышавшийся среди тополей церковный купол Аза, завиделись желто-красные воды шумного Аракса. На берегу было расположено старое кладбище с хачкарами и могильными плитами. Брызги долетали порою до одного из покосившихся хачкаров и смывали с него вековую пыль.

У аробщиков, встреченных на краю села, Горги узнал, где дом свата Гичи. Аробщики поклонились ему. Он хотя и удивился, но был польщен. И с благодарностью вспомнил слова Мхитара, подарившего ему перед отъездом из Алидзора роскошную одежду: «Едешь к сватам, оденься понаряднее».

Проехав мимо покосившейся изгороди и гигантского тутового дерева, он остановил коня во дворе дома сватов. Старый пес бросился ему наперерез, но не то со страха, не то из почтения не залаял. Горги спешился, хотел было уже крикнуть кого-нибудь, но тут из сада выбежала его сестра… Узнав брата, от радости растерялась, выпустила из рук уголки фартука, и на землю посыпались пучки зеленого кресс-салата и киндза.

— Брат! Горги! — вскрикнула Маро. Она стремительно бросилась в объятия брата и прижалась головой к его широкой груди.

— Маро!.. Маро!.. — только и мог выговорить Горги.

В воротах показался сват Гичи, которого Горги помнил еще с тех пор, когда он продавал в их деревне вино. Освободившись от объятий сестры, он подошел к виноторговцу.

— Эге!.. Сват! — воскликнул Гичи. — Добро пожаловать. Наконец-то ты вспомнил о нас. Ну, слава богу! Как поживает мать? Сам как?

— Мать шлет вам низкий поклон.

Они подали друг другу руки. Маро не двигалась с места. От прилива чувств она словно забыла, что должна делать, и только изумленно смотрела на брата.

— Поздравляю, невестушка, с приездом брата, — сказал ей свекор и, обращаясь к Горги, добавил: — Во всем Аза одна Маро и есть, о ней только и разговору.

Горги был польщен. Он обхватил сестру за плечи, и они направились к одноэтажному просторному дому. Переваливаясь, приковыляла свекровь — маленькая, сморщенная старушка, обняла и поцеловала Горги.

— Благословен твой путь, — приветствовала она голосом, который, казалось, исходил из иголочного ушка. — Бедная моя невестушка все глаза проплакала. Все по тебе страдает. Осуши ее слезы. Порадуй дитя.

Гичи оттолкнул ногой торчавшую перед ним собаку и повел гостя к стоявшей на балконе тахте. Маро разостлала на ней ковер, принесла две подушки. Горги восторгался сестрой. Она выросла, пополнела. Но взгляд, как и прежде, оставался покорным, затуманенным печалью. Гичи и гость уселись.

— А где же наш зять, что же он не показывается? — спросил Горги, лишь бы что-нибудь сказать.

— Уехал в Мегри, приедет в конце недели. Там у нас замужняя дочь. Родила сына.

— Поздравляю вас!

— Спасибо тебе. — Гичи обратился к старухе и к Маро: — Ну, чего уши развесили? Разведите тонир, да поскорее. Ты, дорогой сват, посиди, а я пойду зарежу барашка. — Сказал и поднялся с места.

— Не надо, сват.

Гичи замахал рукой:

— Ну, ну! Я сносил больше рубах, чем ты, я знаю, что мне делать. Если скука берет, пойдем со мной.

Зарезали барашка. Собака слизала загустевшую кровь и потащила к изгороди кишки. Гичи просунул вертел меж сухожильями задних ляжек, свесил барашка в раскаленный тонир, закрыл его каменной плитой, залепил края и, скатав из глины несколько шариков величиной с орех, положил их на крышку.

— Эй, хозяюшки, присматривайте за тониром, — поручил он женщинам. — Как только высохнут шарики, скажите мне. Мы идем в погреб за вином.

Горы по ту сторону Аракса заалели, узкая полоса заката мелькнула на вершинах и померкла. Солнце, опустившись на Малый Масис, подтягивало свои фиолетовые косы, чтобы отправиться на покой, Аракс засверкал на миг и закутался в голубой туман. Только изредка слышался его шум. Два аиста, шурша крыльями, сели на верхушку тополя.

Когда на балконе зажгли свет, Гичи достал из тонира обжарившегося барашка. Пришли соседи, родственники. Они здоровались с Горги и поздравляли хозяев. Затем усаживались на тахту и начинали бесчисленные расспросы.

Гичи разливал золотистое вино, все чокались с почетным гостем, затем каждый, сказав какую-нибудь здравицу, медленно, с наслаждением осушал чару. Больше всех пил Гичи. Когда заговорили о турках, он поднял голову к небу и воскликнул:

— Господи, всели им в душу тоску, чтобы вернулись они обратно в свои дома, в свою страну. Что они потеряли здесь, что ищут? И по ним ведь плачут близкие. Отведи их, господи, подальше от наших ворот и домов.

— Аминь! — вздыхали азанцы.

До полуночи ели и пили.

Утром, когда Гичи повел коня Горги на водопой, тот позвал Маро и ее свекровь и достал из небогатого хурджина подарки. Сестра таяла от восторга. Старуха без конца благословляла Горги. Вернувшемуся свекру Маро с радостной улыбкой на лице положила на колени подарки брата — материю на архалук и бухарский мех.

— Бог да воздаст тебе сторицей, сын мой! — взволнованно поблагодарил Гичи.

За стол завтракать сели только мужчины. Большая деревянная миска была чуть не до краев наполнена мясным отваром, другая — душистым дымящимся мясом. Гичи накрошил в миску с отваром лаваш, помешал, посыпал перцем, нарезал чеснок и, весело подмигнув Горги, сказал:

— Ну, посмотрю, как ты умеешь есть. — И, зачерпывая полную ложку, он начал есть, заливая жиром подбородок и ворот рубашки.

— Что говорят в Алидзоре? — спросил Гичи.

— О чем?

— О турках.

— А что говорить? Будет война — повоюем.

— Как это — будет? Война за порогом. Боюсь, что султан доберется и до наших скал, и пропадем ни за что.

— Мхитар вешает трусов, сват, — пошутил Горги.

— Я знаю это лучше тебя. Не шути. Я не трус и не за себя боюсь. Султан ждет нашего конца, хочет вырвать армян с корнем. Вот откуда страх. Ты близкий Мхитару человек, скажи ему, пусть, если может, держит турок подальше от нас.

— Пойдут войной — все равно набьем им морду.

— Не говори, сынок, — вздохнул Гичи. — Не каждый день река приносит бревна.

Вошел сосед Гичи, поклонился хозяину дома и его гостю, выпил стоя стакан водки. Попросил, чтобы Гичи и Горги пожаловали к нему сегодня в гости. По старинному обычаю, приехавших к кому-нибудь издалека гостей крестьяне по очереди приглашали к себе и одаривали небольшими подарками. Подумав об этом, Горги встревожился. Он мог пробыть здесь всего два дня. И кому из приглашающих может он отказать, чтобы не обидеть?!

В служебной комнате Верховного властителя, освещенной двумя свечами и лампадой, находились князь Баяндур, Тэр-Аветис и еще несколько военачальников. Только что из Джраберда прибыл запыхавшийся и запылившийся гонец, староста Чалаби, и сообщил тревожную весть о том, что князь Ованес-Аван потерпел поражение у Гюлистана. Мхитар знал, что всего несколько дней назад турецкое войско, получив пополнение из Гандзака, неожиданно вступило в Арцах. Доносили также, что князь Ованес-Аван, объединив свои силы, ведет неравный бой с врагом. Почти одновременно расположившиеся в Нахичеване и под Одзнасаром турецкие войска двинулись и к Сюнику. Хотя они не начали активных действий против сюникцев, однако принудили Мхитара думать о защите двух гаваров сразу. И Мхитар приказал послать в Арцах на помощь князю Ованес-Авану полки Дзагедзора и Чавндура. Однако не успели они еще выступить из своих гаваров, как прибыл старшина Чалаби и привез известие о поражении арцахцев.

Теперь уже нечего было думать о помощи. Арцах пал. Не сегодня-завтра Абдулла паша двинется на Сюник.

— Значит, случилась беда, Чалаби? — переспросил Мхитар.

— Хуже, чем беда, — простонал Чалаби. — Арцах пал. Турки ворвались в Гандзасар. Нет больше Арцаха, тэр властитель!..

— А вы спали или были мертвые, а! — вдруг крикнул Мхитар, гневно уставившись на гонца.

— Мы сражались, — ответил гордо Чалаби. — Сам знаешь, тэр властитель, что турок было в сто раз больше. За одну ночь вырезали всех мужчин в Гандзаке и, опустошив его, пошли на наши сигнахи. В первый день мы перебили многих. Но паши бросили в бой новые полки. Сорокатысячной саранчой напали на нас. За два дня перебили половину, только их все прибывало. Бессильны были мы обороняться с четырех сторон. Вот и вошли они в Арцах. Большая сеча была под Гандзасаром. У нас пали девять из десяти. И исполнилась воля лукавого. Теперь раздирают Арцах.

«Вот они, плоды безумного сопротивления, — подумал с горечью Тэр-Аветис. — Арцах раздирают! Вчера Ереван, Лори, Нахичеван, сегодня Арцах, завтра — очередь наша. Сопротивляться!.. Гм…»

— А что стало с князем Ованес-Аваном? — спросил он у Чалаби.

— Еле избежал плена. Удалился в страну русских. Взял с собой сотника Тархана, остатки полка и двести семейств из своих сел.

— Предал!.. — крикнул Мхитар. — Изменил князь… Если спасся, почему не приехал сюда?

«Какая там измена? — с горечью подумал Тэр-Аветис. — Безумие противостоять с горсточкой войска огромной армии».

— Бедный, обманутый народ, — продолжал отчаиваться Мхитар.

— Теперь мы остались совсем одни, — тихо произнес Тэр-Аветис, слегка прищурив глаз. На его устах заиграла непонятная улыбка… Вспомнив слова священного писания: «Близок час измены», он почему-то ужаснулся. — Нам бы тоже следовало удалиться к русским, — медленно продолжал он. — Ушли бы, наказав народу покориться туркам. Не погибли бы всем миром. Потерпели бы, пока бог не пожелал бы нам добра. А так обрекаем на гибель весь армянский народ.

— Не каркай, — погрозил пальцем Мхитар. — Постыдно слышать такое из твоих уст. Кто умеет воевать, тот уцелеет. Тысячу лет жили так. Смелые живут, а не пропадают. Погибают трусы. У нас еще есть сила, есть войско и оружие. Мы еще можем раздробить туркам зубы и отбить у них охоту идти на Сюник. Будьте готовы, и да не лишит вас бог мужества.

Военачальники долго обдумывали, что еще можно предпринять против неминуемого бедствия. Было ясно, что война уже на пороге. Разошлись поздней ночью.

Тэр-Аветис вышел из дома Мхитара, охваченный отчаянием и непреодолимой тревогой. Падение Арцаха вынуждало его действовать. Оно окончательно убедило его, что сопротивление приведет лишь к неминуемой гибели. Нужно спасти народ, спасти любой ценой, хотя бы ценою своей жизни, гибели жены, детей, веры, потери славы и доброго имени, которое он приобрел в кровопролитных сражениях на протяжении тридцати лет. Но как сделать первый шаг? Мхитар не согласится покориться султану. А он, Тэр-Аветис, никогда не подымет на него руку. Не приведи господь!.. Что же предпринять, как отвести бедствие, которое, подобно грозовой туче, приближается к родному дому?.. Тэр-Аветис был хорошо осведомлен о происходящем в соседних странах. В Тавризе уже давно восседал полновластным владыкой Кёпурлу Абдулла паша и когтями впивался в Персию. Персидские же ханы, поклявшись действовать совместно с Давид-Беком, ныне покорились Абдулла паше. Потерпели поражение Грузия, Гандзак, Арцах. Пала Шемаха, и турки вот-вот двинутся на русские гарнизоны, что на берегу Каспийского моря…

Большой Сюник охвачен со всех сторон огнем.

Долго ли он устоит?

Погруженный в эти тяжкие мысли вернулся домой Тэр-Аветис. На половине жены еще горели светильники. Жена не спала. Вот уже несколько дней он не встречался с ней, находясь постоянно среди войска, в казармах, в конюшнях. Подумал было отправиться к жене, чтобы развеяться, дать наставления медлительному и тучному сыну, но, охваченный мучительными раздумьями, направился к себе в комнату, здесь он чувствовал себя свободно со своими мыслями и горестями.

Слуга открыл дверь. Тэр-Аветис вошел в насыщенную ладаном комнату и от удивления остановился. Возле лампады с ладаном, сложив на груди руки, стоял сотник Мигран. Увидя хозяина дома, он низко поклонился.

— Чего спрятался? — спросил строго Тэр-Аветис.

— Я пришел сюда не прятаться, а к тебе в гости, милостивый тэр, — ответил спокойно Мигран и снова поклонился.

— Назвался гостем в надежде, что я отвечу: «Гость от бога, хозяин — осел гостя»?[81] Не так ли? — спросил Тэр-Аветис. — Не бог, сатана прислал тебя сюда. — Он посмотрел с отвращением на подобострастное лицо Миграна, на его маленькие и дерзкие глаза, и ненависть к нему перешла в настоящее бешенство. Но, вспомнив, какие вынашивает мысли старший сын мелика Бархудара, решил, что тот может пригодиться ему, и, сдержав гнев, сказал: — Добрый вечер, сотник Мигран. Садись. Что нового?

— Это я жду от тебя новостей, — улыбнулся Мигран. — Ты же идешь от Верховного властителя.

— Мог узнать от отца.

— От отца? — усмехнулся сотник. — Он заблуждается больше всех. Надеется, что будет создано армянское царство и что его попросят стать царем, хи-хи!..

— Верит?

— Еще как!.. «Турки упразднят меликства, — говорит мой помешанный. — Захватят наши земли, нас уничтожат. Лучше уж опять наша армянская власть». С ним нельзя говорить откровенно.

«Эта бычья голова уже считает меня заговорщиком? Своим единомышленником? — подумал Тэр-Аветис и вздрогнул. — Когда я стал им? Кто сказал?» Он грузно опустился на тахту и, стараясь казаться спокойным, предложил гостю садиться.

— Что вы решили? — с дерзкой смелостью спросил гость, продолжая стоять.

— О чем? — грозно спросил Тэр-Аветис.

— Арцах пал.

— Ну и что же?

— Черед за нами.

— Ничего не поделаешь. Да свершится воля всевышнего.

— Турки никого не пощадят, вырежут до последнего слуги. — Мигран стал перед Тэр-Аветисом на колени. — Послушай, тэр тысяцкий: ты последняя наша надежда. Только ты можешь спасти нас. Вдолби в голову этому рамику, что другого спасения нету, пусть он пойдет с повинной к султану, пока не поздно. Паша ждет этого…

— Откуда ты знаешь? — хрипло спросил Тэр-Аветис.

— А? — растерялся Мигран. — Узнал, он ждет.

Тэр-Аветис, яростно схватив сотника за ворот кафтана, спросил:

— Признавайся, откуда ты узнал, что паша ожидает…

— Отпусти! Сейчас скажу. Человек агулисского мелика Муси здесь, в твоем доме, дай позову.

Тэр-Аветис отшвырнул его. Мигран еле увернулся, чтобы не удариться головой о стену. Вытер рукавом выступивший на лбу холодный пот и спросил:

— Привести?

Тэр-Аветис не шевельнулся. Мигран вышел и тут же вернулся в сопровождении какого-то священника в черной одежде. Священник произнес с порога:

— Мир дому сему…

Тэр-Аветис с минуту испытующе смотрел на него. От удивления у него округлились глаза. Затем встал, медленно подошел к священнику и неожиданно расхохотался… Миграну почудилось, что тысяцкий сошел с ума, и хотел было перекреститься, но не мог поднять руку, пальцы словно окаменели.

— Из какого гнезда птица? — обратился Тэр-Аветис к священнику.

Тот с притворным спокойствием ответил:

— Я из Агулиса, милосердный тэр.

— Ха, ха!.. — снова засмеялся Тэр-Аветис. — Как это тебе удалось долететь до нас на своих вороньих крыльях так, что наши орлы не заметили тебя?

— И я хочу стать орлом.

— Для этого нужно иметь орлиное сердце и орлиные крылья.

— Я обладаю ими, тэр тысяцкий.

— Возможно, и обладал. — Тэр-Аветис снова острым взглядом смерил стоявшего напротив ненавистного человека. — Возможно!.. Но твои турецкие хозяева подрезали тебе крылья. Кёпурлу Абдулла паша твоими мягкими крыльями подтирает свой зад.

Священник с ужасом уставился на могучую фигуру Тэр-Аветиса. Понял, что тот узнал его с первого же взгляда. Скрываться смысла не было. Поэтому он сложил руки на груди и, опустив голову, произнес:

— Моя шея под твоим мечом тоньше волоса, тэр тысяцкий, делай что хочешь, но и выслушай меня.

— Ха-ха-ха!.. — с издевкой смеялся Тэр-Аветис. — Священник!.. Из Агулиса… Да! Пожалуй, святой отец! Коршун! — крикнул он. — Ты не знал, продажная душа, что никакая турецкая лиса не может обмануть меня? А-а, Мурад-Аслан, думал, проведешь, не узнаю? — Он схватил бороду отступника и скрутил ее, фальшивая борода осталась в его руке. Он хлестнул ею по гладкому, будто куриным салом смазанному лицу Мурад-Аслана и процедил сквозь зубы: — Ты пришел покаркать над моей страной, ворон! Продал душу и в ус не дуешь. Реки крови армян Еревана и Нахичевана, видно, не утолили твоей жажды, а?

Сотник Мигран от удивления беспрестанно моргал глазами, словно их выедал едкий дым. Он не мог понять, что происходит с Тэр-Аветисом и с этим «священником Казаросом, членом братии монастыря святого Тадея», которого послал мелик Муси. Почему с такой легкостью сорвалась его борода, не причинив ему никакой боли? Почему у него на лице не показалось ни капли крови?

— Если бы ты не узнал меня, я все равно сам бы сказался, тэр тысяцкий, — уже не таясь, заговорил лжесвященник. — Да, я Мурад-Аслан. Мы старые знакомые. Успокойся, мужественный человек. Трезво рассуди и выслушай разумный и полезный голос провидения.

Тэр-Аветис умолк на минуту, затем сел и движением руки пригласил сесть и гостя. Мигран напряг слух. Долго никто не произносил ни слова. Тэр-Аветис, обхватив голову руками и полузакрыв глаза, напряженно думал. Мигран затаил дыхание. Лишь Мурад-Аслан с виду казался спокойным.

— Выкладывай, посмотрим, чего хочет твой хозяин, — наконец заговорил тысяцкий и выпрямился.

— Он посылает свое приветствие армянам, старым и малым.

— А еще? — заскрежетал зубами Тэр-Аветис. — Я знаю цену его привету.

— Абдулла паша ждет с терпением, чтобы вы, владыки Сюника, пошли к нему и покорились султану.

— Какова цена?

— Вечная дружба между вами и султаном. Паша поклянется на коране, чтобы ни один волос не пал с вашей головы. Пощадит народ.

— А не то?

— Не то все вы будете обречены на смерть. Паша придет в вашу страну. Теперь руки у него развязаны. Арцах пал. Шемаха и Гандзак принадлежат султану. Нахичеван и Ереван — тоже. Вы в клещах.

Тэр-Аветис не задал больше ни одного вопроса. Не говорил также Мурад-Аслан. Мигран еле сдерживал гнев. «Почему ты не соглашаешься, несчастный?.. На кого возлагаешь надежду?..»

Тэр-Аветис встал, поднял с пола помятую фальшивую бороду Мурад-Аслана и швырнул ему на колени.

— Иди с сотником Миграном. Он найдет тебе место, где даже мыши не почувствуют твоего запаха. Жди моего приказа. Идите!

Спустя неделю Тэр-Аветис проводил Мурад-Аслана. Даже Мигран не узнал, о чем они договорились.

Сокрушаются первые ворота

Наступил день возвращения.

Накануне вечером Горги Младший сказал Гичи, что утром он уезжает. Сват был огорчен, даже слегка обиделся.

— Не хочешь дождаться возвращения зятя?

— Не сердись, сват, дело воинское, должен вернуться, — ответил Горги.

Сестра нагрела воду, чтобы обмыть брату и свекру ноги. После ужина Гичи снял лапти, вытряхнул из них пыль, ударяя ими о край тонира, и, усевшись на опрокинутой бочке, погрузил ноги в деревянную лохань, полную горячей воды.

Помыв ноги, Горги попросил сестру постелить ему на сене, что на кровле. Гичи, завернувшись в одеяло, уже храпел на тахте… Мохнатая кошка, устроившись на его груди, удивленно разглядывала длинные усы, которые шевелились.

Когда Горги собирался лечь, сестра робко взялась за пояс брата.

— Так завтра ты уезжаешь, Горги? — с тоской спросила она.

— Да, дорогая Маро, уезжаю.

— Когда еще доведется свидеться?

— Как знать? Как-нибудь с матерью приеду.

— Сбылось бы скорее… — Сестра обняла брата и заплакала. — Сердце чует недоброе, Горги. Ослепнуть бы мне. Оставил бы ты военную службу. Сыграли бы свадьбу!..

— Придет и этот день, Маро-джан, не спеши.

Сестра ушла. Тоска охватила Горги — по дому, по недавнему беззаботному детству. И захотелось позвать Маро, сказать ей, что ему и самому опротивела воинская служба, что и он хочет вернуться в деревню, к матери, растить хлеб. Но сделал только шаг, повернулся, лег на сено, отбросил одеяло и, сложив руки под головой, погрузился в думы… На небе виднелись лишь редкие звезды. Вдали, в стороне Масисов, горизонт время от времени освещался яркими вспышками молний. Аракс дремал в своей камышовой колыбели. Лаяли одиноко собаки. На краю села среди ночной тишины раздалась запоздалая песня поливальщика. Горги Младшему почудилось, что издали за ним следят чьи-то глаза. Айшэ ли это, или звезды так печально смотрят на него? Благоухание сухой травы одурманило его, и сон смежил глаза…

Вдруг со стороны Аракса, где прилипли к камышам крайние дома деревни, раздался визг дворняги. Чей-то душераздирающий крик пронзил воздух. Небо осветилось внезапно вспыхнувшим пожаром.

Горги проснулся, и первое, что он увидел в темноте, были промчавшиеся по улице всадники. «Кто такие?» — с тревогой подумал он и подскочил к краю кровли… Небо осветилось еще одним пожаром. Вопя и крича, бежали обезумевшие, полуодетые сельчане. Со стороны реки раздались выстрелы. «Турки», — пронеслось в голове Горги, и он спрыгнул с кровли. На балконе сестра упала к его ногам.

— Беда, Горги!

— Вставай! — крикнул брат. — Бери оружие, скорее!

С вилами в руках, без шапки вышел с гумна Гичи. На поясе у него висела сабля.

— Скрывайтесь! — приказал он невестке и старухе и направился с Горги к воротам.

Теперь пожары вспыхивали повсюду. Мчавшиеся по улицам всадники швыряли факелы в стога, бросали их в деревянные постройки. Другие врывались в дома, в погреба, в конюшни…

— Война началась, сынок, — казалось, безразлично произнес Гичи. — Ты беги, спеши в Алидзор.

— А вы?! — ужаснулся Горги..

— С нами все уже кончено!.. Мы пропали. — Гичи застонал. — Бери сестру и беги, жалко вас…

Горги торопливо оседлал коня, надел оружие и шлем, вскочил в седло и выехал на улицу. Турецкий всадник с горящим факелом в руках приблизился к дому Гичи. Из-под пшатового дерева выскочил Гичи и воткнул вилы турку в бок… Конь отскочил, однако Горги успел схватить его за уздцы.

— Садись на коня, скорее, — поторопил он свата, увидев мчавшихся на них пять-шесть аскяров.

Гичи вскочил на коня, вынул саблю и, крикнув: «С нами сила крестная!» — бросился на турок. Горги видел, как он разрубил плечо одному турку. «Есть еще сила в его руке», — подумал он и сильным ударом свалил с коня другого аскяра. Турки стали отступать, Гичи, преследуя их, гнал дальше от своего дома.

Вслед за конниками и факельщиками с оглушительным ревом и криками в село ворвалась основная масса турецкой армии. Начался погром. Аскяры выбивали двери, окна, врывались в дома, убивали защищающихся мужчин, бросали в огонь детские колыбели, хватали девушек и подростков и, привязав их к своим коням, угоняли в рабство.

Гичи и Горги сражались у ворот. Более пятидесяти пеших турок старались проникнуть во двор. Они набрасывались с копьями на обороняющихся.

— Бей, сват! — кричал обезумевший Гичи.

Турки, разрушив изгородь, ввалились во двор… Горги налетел на них в надежде защитить сестру, но другая группа окружила его… Гичи не удалось подоспеть на помощь, его прижали к стене. Он успел спрыгнуть с коня на кровлю погреба и оттуда стал забрасывать камнями осаждающих. Они с воплями отбежали назад.

Послышался бой барабана. По улице медленно и торжественно проезжала большая группа всадников. Впереди, в роскошной одежде ехал паша, равнодушный к окружающей резне. Вдруг Гичи, воспользовавшись минутным замешательством аскяров, быстро спустился вниз, стал на колени посреди улицы, поднял руки к небу и крикнул:

— Пощади человеческие создания, о милосердный паша! Вот мы всем селом покоряемся вашему султану. Пощади!

Паша даже не взглянул на него. Гичи продолжал громко молить о пощаде, пока кто-то не воткнул копье в его спину… Гичи повалился под конские копыта.

Сраженный копьем, рухнул наземь конь Горги. Но, не теряя присутствия духа, отважный воин продолжал неравный бой. Отступая назад, он упал в канаву, но тотчас же вскочил и, отбивая непрерывные удары десятков янычаров, вышел на улицу. Его спасали броня и крепкий шлем.

Торжественно проезжавший паша, взглянув на Горги, улыбнулся.

— Берите живым этого храбреца, он воин, — приказал паша.

Несколько телохранителей достали арканы и двинулись на Горги. Аркан, свистя, готов уже был обвиться вокруг его шеи, но Горги успел перерезать саблей веревку, но тут же другая веревка захлестнула смельчака. «Хотят взять меня в плен», — пронеслось молнией в голове Горги, и это еще более взбесило его.

— Стойте!.. Не убивайте! — услышал он голос паши.

Горги не успел взглянуть в последний раз на дом свата, где он оставил сестру и ее добрую свекровь. Веревка сжала горло, в глазах потемнело. Он только почувствовал, что его волокут по дороге…

Рассвело.

Аза напоминало пылающий тонир. Огонь пожирал дома, виноградники, людей. Турки поспешно выгоняли из огня и дыма коров и овец, вытаскивали мешки с пшеницей, ковры, паласы, котлы, тащили детей и девушек. Спешили отнять у огня свою добычу.

За селом, на высоком берегу Аракса, у шатра, разбитого в тени развесистой туты, стоял Бекир паша и смотрел на горевшую деревню. Он был недоволен действиями своих янычаров.

— Все сожгли, дети шайтана. Не было приказано. Предали огню такое богатство… Свиньи! Неверные!.. — ругался он, топая ногой.

Перед шатром на ковре сидела молоденькая женщина с золотистыми волосами и удивительно белым лицом. Она часто доставала из коробочки флакон с благовонием и подносила к носу, чтобы заглушить веющий из села запах гари.

Чуть поодаль, к стволу абрикосового дерева, был привязан Горги. Хотя он и задыхался в крепко стягивающих его веревках, но держался дерзко и непокорно. Только порою взглядывал на сидящую на ковре красавицу. У ее ног находилась чернокожая служанка.

На холмике поставили складное кресло, в которое сел паша.

Войско выходило из села: полк за полком проходили перед пашой. Воины были нагружены добычей, они вели с собою пленных детей и девушек. Приблизившись к паше, каждый воин бросал к ногам паши самые дорогие вещи из добычи. Одного из каждых трех детей также оставляли людям паши. Остальных вели, чтобы продать следовавшим за войском работорговцам.

У ног паши образовались горы из кусков шелка, цветной кожи, одежды, мехов, медной посуды. Золотые украшения и серебро кидали в большой котел. Горги, затаив дыхание, следил за действиями турок. Он видел, как один из аскяров бросил в кучу синюю шелковую материю, которую он привез в подарок Маро. Другой поднес паше бухарский мех, подаренный им Гичи…

— Маро, сестренка моя! — в отчаянии зарычал он, представив, какая страшная участь постигла ее. Опустив голову, он горько зарыдал… А когда открыл глаза, то с удивлением заметил, что рядом с ним сидит на корточках чернокожая служанка красавицы.

— Моя госпожа желает знать, христианин ли пленный? — оглядываясь по сторонам, тихо спросила чернокожая.

— Да, христианин, к несчастью, — невольно ответил Горги.

— И моя госпожа — христианка, русская. Но ты не признавайся, пленный. И будь покорен. Не то убьют тебя, жалко. — Она приложила палец к губам и исчезла так же внезапно, как и появилась.

После того как паша получил свою часть священной добычи, он сошел с холма. Красавица вошла в шатер. Паша ступил на ковер, на котором сидела красавица, и уселся на складное кресло. Велел привести пленного. Горги бросили к его ногам.

— Я видел, как отважно сражался ты с моими янычарами, гяур! И решил сохранить тебе жизнь. Чего ты упорствовал, зная, что пришел твой последний час? — спросил паша, внимательно рассматривая его.

— Я защищал мою сестру, — ответил Горги.

— Аффарим[82], — улыбнулся паша. — Я люблю таких храбрецов, свидетель аллах. Ты будешь моим конюхом и удостоишься почестей, если будешь благоразумен.

— Я хочу умереть, — сказал спокойно Горги.

— Почему? — удивился паша. — У христиан ведь нет души, они не попадут в рай. Для гяура двери в рай закрыты. Зачем же умирать, расставаться с радостями земной жизни? Удивительно!

Паше подали шербет.

— Где войско вашего Мухитар паши? — спросил он.

— В Алидзоре.

— Далеко?

— Нет. Дорога проходит через поле Мараги… — ответил Горги.

— Ты языкастый! — усмехнулся паша. — Все тычете нам в глаза Марагу, хи-хи-хи!.. Много у Мухитара войска?

— Сколько листьев в лесу.

— Но есть огонь, который может пожирать леса. Сегодня годовщина смерти моего отца, гяур. Сегодня я решил не проливать крови. Довольно и той, которую пролили вчера и сегодня ночью, чтобы ангелы пророка умастили благовонными маслами душу моего покойного отца. Завтра ты поведешь меня в Алидзор. Завтра тебя обрежут и сделают магометанином. Такова моя воля. — Он вошел в шатер.

Горги вновь привязали к дереву. Один из прислужников паши поставил перед ним мутную воду в собачьей миске.

— Лакай, чтобы не умереть от жажды, — прошипел слуга и бросил ему в ноги вонючий конский хвост. — А это твоя еда. Возблагодари Магомета, что жив. Завтра совершат над тобой обрезание и обратят в веру Магомета.

— Иди ты… со своим Магометом, — бросил Горги.

Слуга вытаращил глаза:

— О Магомет, о Али! — заикаясь, произнес он и схватил Горги за горло.

Но в этот момент из шатра выскочила чернокожая служанка и кинулась на слугу, начала ругать его:

— Самый могущественный и самый справедливый паша вкушает любовь моей маленькой госпожи и запрещает в час своего наслаждения производить беспорядки. Слуга Байрам, удались! Не мути чистый миг наслаждения моего владыки, чего не можешь искупить даже своей кровью. Удались!

Слуга ушел, скрежеща зубами. Горги невольно расхохотался.

Чернокожая женщина уселась перед шатром караулить, чтобы «самый могущественный и самый справедливый паша» мог насладиться спокойно любовью «маленькой госпожи»…

Над Агулисом спускался вечер. Мирно курившийся город готовился уже ко сну, когда со стороны села Дашт, обдавая пылью запоздавших в садах крестьян, помчался в город Горги Младший. Увидев его, горожане тревожно переглядывались.

Подскакав к замку паронтэра мелика Муси, Горги соскочил с седла на ступеньки лестницы и, испугав дочерей паронтэра, побежал по роскошно убранным коридорам. В доме поднялась суматоха. В одном из коридоров Горги встретился лицом к лицу с меликом Муси.

— Куда ты несешься, скотина? — рассердился мелик, останавливая запыленного десятника. — Кто разрешил тебе войти сюда?..

Из соседней комнаты вышли городские купцы, среди которых Горги узнал только владельца шелкоткацкой мастерской ходжу Хачика. Увидя высокого запыленного десятника без шапки и оружия, купцы почувствовали недоброе.

— Кто разрешил тебе? — сердито переспросил мелик.

— Турки приближаются к твоему городу, тэр мелик! — тяжело дыша, воскликнул Горги.

У мелика Муси округлились глаза, купцы тотчас же окружили десятника. Его ввели в приемную мелика, где недавно мирно беседовали о своих торговых делах.

— Ты зловещий ворон? — дрожащим от ужаса голосом спросил паронтэр.

— Я был в селе Аза, — сказал Горги. — Ездил повидаться с сестрой. Вчера ночью десятитысячное войско Бекир паши перешло Аракс и вступило в нашу страну. Аза разграбили и сожгли. Мужчин вырезали, женщин и детей забрали в рабство. Бекир паша разбил лагерь на берегу Аракса и ждет прибытия Абдулла паши с его армией, чтобы двинуться на Агулис… Бедствие, господа ходжи, спасайтесь. Верьте мне, я десятник Горги, телохранитель Верховного властителя Мхитара.

Ошеломленные ходжи словно онемели. У мелика Муси дрожали руки, он дышал отрывисто, задыхаясь. Уставившись немигающим взором в десятника, он не знал, что сказать.

— Будьте мужественны, ходжи. Час испытания настал, крепостные стены вашего города неприступны, и войско ваше отважное, — послышался вдруг звонкий голос Гоар.

Все обернулись в ее сторону. Ее нахмуренное, спокойное лицо выражало решимость. Мелик Муси зло посмотрел на нее. Пребывание в его доме этой женщины было неприятно мелику и держало его в постоянном беспокойстве.

— Я рад, что мужество не покидает тебя, милая Гоар! — подавляя ненависть, сказал Муси. — Но было бы хорошо, если бы ты пошла молиться, колокола призывают. А наша молитва испорчена.

— Дайте мне оружие и одежду, — попросил Горги Младший. — Я должен немедленно отправиться в Алидзор.

Ему дали оружие и одежду. Быстро оделся, перекусил стоя и, найдя Гоар у дочерей мелика, спросил ее:

— Где Товма?

— Он со своим отрядом находится в монастыре, — ответила Гоар, и ее глаза наполнились слезами. — Ах, Горги, что они с тобою сделали!

Дочери мелика зарыдали.

— Что я?.. — горько вздохнул Горги. — Слава богу, еще жив. Село Аза предали мечу. Сестру мою!.. — Рыдания прервали его речь…

— Ах, несчастная девушка, — простонала Гоар. — А как спасся ты?

— Чудом, — вздохнул Горги. — Меня взяли в плен. Бог помог, в этот день Бекир паша наслаждался любовью с одной из своих жен. Меня, связанного, оставили возле его шатра. Ночью чернокожая служанка госпожи перерезала мои путы и подвела одного из коней паши, дав возможность бежать.

— Чернокожая?.. — удивилась Гоар.

— Да, ее госпожа христианка, русская. Служанка сказала, что она дала обет спасти из рук своего повелителя сорок пленников-христиан. Я был сороковым. И на этот раз мне повезло. Что передать Мхитару?

Гоар слегка вздрогнула, зарделась, как молодая невеста, но, переборов волнение, подняла голову и промолвила мечтательно:

— Пусть знает, что он всегда в моем сердце и что я не забуду его до самой могилы. — Она долго молчала и наконец, взяв Горги за плечи, добавила уже спокойным голосом: — Скажи Мхитару, чтобы не оставил нас одних… Здесь есть люди, которые могут продать нас. Поезжай и привези Мхитара, Горги!.. Я боюсь, что никогда больше не увижу его… Иди. Нет, погоди, поезжай сначала к моему мужу, поговори с ним, да хранит тебя бог.

Горги ушел. Гоар долго стояла молча. Кто-то обнял ее сзади. Она обернулась — это была Егине, испуганная, дрожащая от страха.

— Турок захватит нас в плен!.. — всхлипывая, сказала она.

Сердце Гоар щемило от жалости к этому прекрасному и беспомощному созданию.

Она обхватила тоненькую талию девушки.

— Не плачь, дорогая, — сказал она. — Бог милостив, будем защищаться. Мхитар не оставит нас без помощи. Придет!

Она взяла Егине за руку и вышла. Продолжая жить с Егине в ее комнате, она почти все свое время проводила с нею и лишь дважды ездила в монастырь, чтобы повидаться с мужем. Она привязалась к Егине, полюбила ее и даже поведала ей тайну своего сердца. Они переписали песни Нагаш Овнатана и часто по ночам, сидя в полутемной комнате, тихо напевали их. Девушка не замечала слез Гоар, которые она проливала, вспоминая о своей неудавшейся любви…

Была поздняя ночь. Раздеваясь, Гоар долго глядела на себя в зеркало. Снова память вернула ее в проведенные с Мхитаром счастливые дни на берегу реки Трту. Она легла в постель, укрывшись легким покрывалом. Егине смотрела на нее зачарованная. Гоар напоминала ей покоящуюся на облаках нимфу…

Через верхнюю часть окна виднелся кусок неба с двумя яркими звездами. Звезды порою улыбались, порою же покрывались лоскутком черного облака. Полная тревог ночь! Что принесет утро? Это известно одному богу…

Гоар только закрыла глаза, как Егине разбудила ее.

— Заговор! — шепнула девочка.

— Что? Кто? — вздрогнула Гоар.

— Тсс!.. Ходжи. Вставай!

Гоар быстро оделась.

Дрожавшая всем телом Егине повела ее в смежную пустую комнату, а оттуда в небольшой чулан, пропахший старой одеждой. Сквозь щель виднелась тоненькая полоска света. Обе прилипли к стене. Слышался чей-то низкий голос:

— Нужно пасть к ногам паши, покориться султану. Султан не чинит зла торговым людям. Дадим золото, сокровища, мирно вручим город паше и спасем его от разорения.

Другой сказал еще что-то, но Гоар не удалось расслышать.

— Я сам пойду и паду к стопам паши, — энергично продолжал первый. — Наш друг Мурад-Аслан находится у Абдуллы, он нам поможет.

— Нужно спешить, пока не поздно. — Гоар узнала голос мелика Муси.

— Да, нужно спешить, иначе успеют сообщить Мхитару, и он натворит беды.

Они стали говорить шепотом. Гоар удалось уловить лишь отрывистые слова.

— Окружить… Товма… Паши… Хорошим подарком… Гоар…

— Нет, я не согласен, — возразил кто-то громко. — Это измена. Я сообщу…

Но его голос прервался тотчас же.

У Гоар потемнело в глазах. Схватив руку Егине, пошатываясь, она вернулась в спальню.

— Беги, Гоар, скорей. Сейчас они придут за тобой… — шептала Егине, обнимая ее. — О! Господи! Я как чувствовала! Человек с женским голосом — торговец драгоценностями. Я еще не спала и слышала, как этот дэв прошел к отцу. У него гадкий сын, хотят меня обвенчать с ним. Я подумала, что он пришел за этим, тогда я тихо, чтобы не разбудить тебя, вышла отсюда, пошла в чулан и стала подслушивать… Моя мать часто подслушивала оттуда тайные разговоры отца. О господи! Нас продают туркам…

— Тихо, теперь молчи, — попросила Гоар. — Покажи, откуда я могу бежать.

Она надела свою кольчугу, шлем и, открыв окно, бесшумно спрыгнула в сад. Затем обняла Егине, осторожно спустила ее с окна. Девушка ослабла от страха, еле передвигала ноги. Подошли к садовой стене.

— Вот сюда, — показав дверцу в стене для протока воды, сказала Егине и убежала обратно.

А в это время в сопровождении телохранителя вошел в замок мелика Муси сотник Товма. Не зная о заговоре, он приехал посоветоваться с паронтэром о защите города. Горги сообщил ему весть о приближении турок. По тому, что перед ним тотчас открыли ворота, он понял, что мелик не спит. Оставив коня и телохранителя у крыльца, Товма быстро поднялся наверх и вошел в полутемный коридор. Но не успел он сделать и двух шагов, как сильный удар тупым орудием по голове свалил его на пол. Он попытался встать, но ему скрутили руки. Как во сне, услышал он голос мелика Муси:

— Ведите в острог.

Товма очнулся в темнице. Лязгая цепями, которыми были скованы руки и ноги, он встал и направился к двери. Она была заперта. Кто-то схватил его за колено.

— Товма, дорогой… И ты попался в ловушку?

Это был ходжа Хачик. Товма узнал его по голосу.

— Ходжа, а тебя за что? — спросил Товма.

— Лиса! Провел. Позвал, чтобы обдумать, как защитить город. Пришел, справился о тебе. Ответили, что послали за тобой. Предатели, задумали сдать город турку. Я воспротивился, пригрозил. Ударили по голове, сковали цепями. О-хо!.. Сказали, что я пес Мхитара. Не один Муси, все ходжи города заговорщики… Горе, горе бедному моему городу…

Ходжа Хачик зарыдал. Товма, словно окаменевший, застыл на месте.

Пробираясь по темным извилистым улицам, оглядываясь то и дело назад, Гоар наконец достигла ворот монастыря апостола Товмы.

— Откройте, я Гоар… — еле переведя дыхание и стуча кулаками в тяжелую дверь, крикнула она. — Враг приближается, откройте.

Стражники открыли ворота и впустили госпожу…

— Бейте тревогу, разбудите всех. Где мой муж?

Воины выскакивали из келий, из конюшен, из шатров.

Все были полуодетые, босые, но вооружены. Услышав тревожный голос Гоар, прибежал Горги Младший:

— Что случилось?

Гоар едва узнала его.

— Где мой супруг? Позовите его!

— Он только что отправился к мелику Муси.

— Ах, боже мой, он погиб! — вскрикнула Гоар и ударила себя по голове. — Мелик Муси изменник, он убьет его!.. Нас предали. Вооружайтесь! Укрепите монастырские ворота. Они скоро придут сюда, готовьтесь.

Весть о предательстве была настолько неожиданной для воинов, что они сначала словно остолбенели. Но когда прошли первые минуты и раздался сигнал тревоги, все бросились на свои места. Каждый знал, что ему следует делать при чрезвычайных обстоятельствах. Во мраке раздавались короткие приказания десятников, лязг оружия. Часть воинов с ружьями поднялась на стены. Другая подкатывала и приставляла к воротам надгробные плиты. Гоар и Горги поднялись на боевую башню. И тут, снизу, из-за крепостных стен, послышались звуки трубы. Кто-то во все горло крикнул:

— Эй, пхндзакарские безумцы, слушайте, что приказывает наш господин!..

— Ваш господин — продажный пес, — ответила Гоар.

— Дочь мелика Бархудара! — крикнул снизу мелик Муси. — Выслушай мое доброе слово. Прикажи этим безумцам сложить оружие и выйти из монастыря. Клянусь евангелием, что всем, в том числе и заключенному у меня твоему супругу Товме, дам свободу. Идите, куда пожелаете.

— Не верьте! — донесся из садов женский голос. — Они обманут вас. Не верь, Гоар!..

Гоар узнала голос Егине.

— Даем вам время до утра, — снова крикнули снизу, — или сдайтесь и удалитесь из нашего города, или всех предадим мечу. Товму сожжем.

Грохот падающих камней, брошенных с высоких стен монастыря, заглушил угрозы мелика Муси. Перепуганные заговорщики укрылись в ближних садах, где им уже не угрожала опасность. Осажденные поняли, что мелик Муси не выпустит их из монастыря, пока не сдаст город туркам.

Опираясь на тяжелый посох, из церкви вышел престарелый епископ — высохший старец, который, казалось, явился из загробного мира. С ним была монастырская братия — три монаха и несколько иноков. Епископ дрожащей рукой осенил крестным знамением растерянно стоявших воинов и произнес еле слышным голосом:

— Пастырь могущественный, пастырь добрый и извечный, посмотри и посети свое стадо Христово, которое собралось в твоем доме и ждет твоего милосердия! — Он обратился к Гоар и, повысив, насколько мог, голос, сказал: — Не пугайся, дочь моя, прославившая свое имя в деле при Мараге! Вот мы с тобою. Вдохни храбрость в людей своих и, изгнав страх из сердца своего, найди путь спасения.

— Но пока мы найдем этот путь, собака Муси сдаст город туркам, — до удивления спокойно сказала Гоар.

Старец покачал головой.

— Принесите мне керон![83] — воскликнул он. — Я удержу мелика от тропы измены.

— Напрасно это, — безнадежно выговорил Горги Младший. — Он уже продал нас.

Преосвященный ушел, окруженный своими людьми. Слабый свет керона, словно кровью, окрашивал его путь. Воины и монахи спустили его со стены на веревках. В садах на минуту поднялась суматоха. Послышалось грозное проклятие епископа, и снова все стихло…

Кровавый свет керона больше не был виден…

Гоар вместе с Горги и десятниками полка осмотрела стены и боевые башни монастыря, подбодрила воинов и, спустившись со стены, сказала:

— Отныне я ваш военачальник. С помощью всевышнего мы выйдем из этого проклятого города.

— Воле твоей будем верны, — сказали единодушно десятники.

Гоар вошла в храм. Там коленопреклоненно молилось все монастырское духовенство.

— Встаньте, духовные отцы, — ее голос стозвонно пронесся под сводами храма. — Не молитвы спасут нас от меча неверных. Покажите потайной ход вашего монастыря.

Монастырь апостола Товмы, как многие армянские средневековые монастыри, имел потайной ход. Это обрадовало Гоар. Однако радость ее была недолгой. Монахи сообщили, что паронтэр знает о существовании подземного хода и его люди, конечно, уже караулят у его наружного выхода.

Пока Гоар и Горги Младший ломали головы над тем, как спасти полк, рассвело. Из садов раздались выстрелы. Снова показался мелик Муси и стал требовать открыть ворота монастыря. Осажденные ответили ружейным огнем и потребовали предоставить возможность преосвященному вернуться в монастырь. Снизу показали отрезанную голову епископа, посаженную на длинный кол.

День прошел в тревоге. Однако агулисцы не решались штурмовать крепкие стены монастыря. Знали, что взять его не легко, и потому предпочли ждать прихода турок.

Отряды мелика Муси держали под наблюдением три стены монастыря, а четвертая, та, которая выходила в сторону ущелья и под которой открывалась глубокая бездна, была свободной. Гоар решила воспользоваться этим. Она велела пробить дыру в стене и всех находящихся в монастыре людей спустить на веревках в ущелье. Чтобы отвлечь внимание осаждавших, велела монахам беспрерывно звонить в колокола, а воинам — стрелять из ружей, кидать камни — всеми средствами держать в напряжении изменников.

Горги Младший вместе с отрядом воинов рушили стену, между тем агулисцы продолжали издеваться над осажденными.

— Эй, пхндзакарские дикари, выдайте нам вашу красавицу госпожу, и мы выпустим вас целыми и невредимыми! — кричали они.

— А не хотите ли вы ослиных хвостов, чтобы повесить их на носы ваших жен? — отвечали сверху.

— Погибнете, безумцы! Мы подарим паше вашу красивую Гоар, и вы будете спасены.

— Погодите! Разрушим это змеиное гнездо, так что от вашего города уцелеет лишь его черное название. Погодите!..

Мелик Муси вернулся из-под монастыря взбешенный. Велел привести Товму и ходжу Хачика и позвать кузнеца.

Когда обреченных ввели в просторный двор, в центре которого в окружении предателей — купцов и военачальников, расставив ноги, стоял мелик Муси, многие невольно ахнули от ужаса. Казалось, несчастные только что чудом вырвались из когтей кровожадного зверя. Обнаженная грудь Товмы была окровавлена, левая рука беспомощно висела, голая спина покрыта синими подтеками. И все равно, несмотря на это, он шел с поднятой головой. Но старый ходжа Хачик был не в силах стоять на ногах. Этого почтенного человека раздели догола, ему переломали пальцы, отрезали ухо.

Состояние Товмы и ходжи Хачика потрясло даже некоторых купцов. Воины мелика, окружавшие двор, помрачнели. Многие из них видели Товму при Мараге и жалели его. Невозмутим был лишь мелик Муси. Он надеялся кровью сотника и ходжи выслужиться перед пашой. Сделает все, преподнесет Абдулле драгоценнейшие дары, оделит пленными, вручит ему ключи от города, дабы смягчить его и спасти город от разгрома.

Увидев обреченных, кузнец понял, зачем позвали его. Он побледнел, выпустил из рук мешок с инструментом и начал креститься.

Ходжу Хачика поставили на колени перед меликом. Товма же, широко расставив ноги, чтобы не упасть, взбешенным взглядом уставился на мелика. Тот в страхе отвел глаза и сказал:

— Слушай, сотник Товма, будь разумен, иди и убеди своих разбойников сложить оружие и предаться моему милосердию.

— Я не предатель и подчиняюсь воле лишь одного человека — Верховного властителя Мхитара, — ответил Товма, с трудом раскрывая распухшие, окровавленные губы.

— Здесь я властитель! — заорал мелик. — Или подчинись моему приказу и спаси себя и жену, или отдам в руки палачу.

— Делай что хочешь, изменник, — ответил спокойно Товма. — Я жалею, что тебя, собаку, не повесил в первый же день моего прибытия сюда.

— Ты осмеливаешься… — взбесился мелик.

— Но будешь повешен. Еще ни один предатель не избежал веревки.

— Кузнец! — рассвирепел Муси. — Кузнец, подковать собаку!

Кузнец распростерся перед ним.

— Прости, во имя Христа, тэр мелик! — взмолился он. — Я не могу, нет! — И он заплакал.

По знаку мелика кузнеца выкинули за ворота. Призвали палача. Палач в красной одежде швырнул Товму наземь, задрал ему ноги, приложил подкову к пятке и вбил молотком гвоздь…

Подручный палача и трое слуг еле удерживали Товму под своей тяжестью. Он мычал, метался, стараясь вырваться. Но тщетно. Вскоре он потерял сознание…

Пришла очередь ходжи Хачика. Он был в полуобморочном состоянии; пришел в себя, когда стали вбивать первый гвоздь в его пятку. Зарычал, как бык, которого режут, хватал зубами землю.

Вдруг с балкона послышался истошный крик госпожи Гайкандухт. Мелик Муси вздрогнул от испуга.

— Ты наложил проклятие на мой дом, предатель! — крикнула она, царапая ногтями лицо, голову, обнаженную грудь. Дочери, стоящие рядом, безудержно рыдали.

— Уйди, гриф развалин… — крикнул Муси яростно.

— Ты продаешь страну нашу, отступник! — разнесся над городом крик несчастной женщины. — Иуда!

— Удалите их, — приказал мелик.

Залитые кровью его глаза на миг остановились на бездыханно лежащих у его ног Товме и ходже Хачике. Он содрогнулся от собственного преступления, но не раскаялся. «Нет, иначе нельзя, — словно оправдываясь, подумал он, — как же еще спасти город… Это единственное средство».

Слуги побежали к балкону. Госпожа Гайкандухт, протянув руки в сторону монастыря, хриплым голосом выкрикнула:

— О святой апостол! Услышь мой голос! Я проклинаю отступника мелика Муси. Пусть гиены сожрут его подлую душу…

Слуги попытались схватить ее, но она вырвалась, подбежала к перилам балкона, обернулась, безумным взглядом посмотрела на мужа и закричала страшным голосом:

— Мой грех и грех этих невинных мучеников да падет на твою голову, палач!..

Слуги старались остановить ее, но Гайкандухт взобралась на перила балкона и бросилась вниз… Девочки с криком кинулись было за своей матерью, но слуги оттолкнули их.

— Ох! Святая богородица, о боже… — ахнули многие из свидетелей этой страшной картины.

Мелик Муси почернел с лица, как уголь. Посиневшие губы судорожно подергивались. Молоток ходил в руке ходуном. Все ожидали, что Муси лишится сейчас рассудка. «Принес!.. Первую жертву для спасения города принес я, — эта мысль молнией пронеслась в его голове. — Пусть видят все, что я не щажу и своих. Пусть видит сам паша, пусть насытится зверь». В бешенстве, охватившем его, он со всего размаху опустил молоток на голову распростертого у его ног ходжи.

— Смерть всем, смерть! — заорал он исступленно. — Пусть насытится зверь!.. Пусть берет!.. Перережу, уничтожу всех! Не смейте перечить мне, мне!.. Принесу еще жертвы, чтобы жил Агулис!

В полночь Горги Младший сообщил Гоар, что путь к бегству открыт. На приготовленных заранее длинных веревках пхндзакарцы начали спускаться в глубокое, безлюдное ущелье…

Едва рассвет коснулся вершин Сюникских гор и солнце начало подбирать росинки с трав и цветов, как отряд Гоар взошел на вершину горы. Отсюда открывался вид на Аракс, над которым подымалась к небу бело-голубая пелена тумана.

Утомленные ночным бегством воины попадали на мокрую траву, устремив горестные взгляды на оставшийся за монастырским холмом вероломно преданный врагу Агулис. Со шлемом в руках молча стояла Гоар. В этот миг она напоминала богиню, перед которой распростерлись рыцари, пришедшие из далеких мест поклониться ей. Но богиня заговорила человеческим голосом:

— Слушай, Товма, если ты жив, слушай меня, а если тебя уже нет, то пусть земля донесет мои слова. Клянусь этим священным рассветом, что я отомщу за тебя. Отомщу!.. — Из ее больших усталых глаз упало несколько слезинок…

А там, на краю горной долины, по дороге, ведущей к Агулису, ползла черная нескончаемая масса…

— Турки приближаются к Агулису, — сказала с горечью Гоар и надела шлем. — Пойдем, братья, мы еще вернемся в этот город…

Воины встали.

Равнодушное к человеческим преступлениям солнце продолжало свой путь к зениту.

Мелик Муси велел запереть трех дочерей и двух маленьких сыновей, не прекращавших горько плакать по матери, и, приказав без его разрешения никуда их не выпускать, вместе с богатыми купцами города поспешил навстречу туркам. В знак добровольного покорения они шли с обнаженными головами и расстегнутыми воротами. Их слуги несли на больших подносах дорогие дары. Двое подталкивали искалеченного, но еще не утратившего мужества сотника Товму. Несколько безоружных воинов мелика вели двенадцать отборных коней под золототкаными попонами и среброковаными седлами, к которым было приторочено по ружью с серебряными прикладами.

Выйдя за город, купцы спустились по засыпанной галькой дороге к селению Дашт. Турецкая армия продвигалась медленно, наползая волнами, разливаясь будто половодье, вытаптывая виноградники, нежные побеги шелковицы, хлопковые гряды.

Ходжи, никогда не видевшие такого количества турецких войск, невольно содрогнулись. Впереди на вороных конях, покачивая пиками с надетыми на них отрубленными человеческими головами, двигался авангардный полк, распространяя зловоние.

— И ваши головы будут торчать на этих копьях, изменники, придет час! — собрав силы, крикнул сотник Товма.

Его заставили замолчать.

Впереди головного полка под сенью красных, желтых и черных знамен ехал на белом коне Кёпурлу Абдулла паша. Сераскяра сопровождали одиннадцать пашей, старший войсковой мулла и Мурад-Аслан. Агулисцы ускорили шаги. Приблизившись к пашам, они простерлись в дорожной пыли и стали наперебой выкрикивать:

— Добро пожаловать, милостивый наш господин Абдулла паша. Мы пришли по велению наших сердец проводить тебя в наш дом, чтобы стать твоими слугами.

Абдулла подъехал прямо к голове мелика Муси и подозвал Мурад-Аслана.

— Который мелик Муси? — спросил он с усмешкой.

— Тот, кто лежит под твоими чистыми ногами, — ответил Мурад-Аслан.

— Пусть встанет.

Мелик Муси поднялся.

— Есть ли порядок в твоем городе, досточтимый мелик Муси? — спросил паша.

— Все на своем месте, всепобеждающий и всемилосердный господин, — ответил Муси. — Все мы, и стар и млад, ждем тебя, чтобы дать отдых твоим стопам на наших головах. Мы наказали мятежников, очистили от них город и вот добровольно вручаем тебе одного.

Купцы протянули паше обремененные дарами подносы. На одном из них они принесли головы ходжи Хачика и престарелого епископа…

— Это головы тех мятежников, которые воспротивились нам, когда мы хотели послать тебе ключи нашего города, великий паша! — объяснил Муси. — Но мятежники получили достойную кару.

— Машалла!.. — погладил усы Абдулла. — А что это за связанная собака? — показал он плетью на Товму.

— Он один из любимых сотников Мхитара, — поклонился мелик. — Мятежный человек. Вручаем твоему суду.

— Хорошо! — улыбнулся паша. — Пусть наши муллы сделают из этого храбреца слугу Магомета. Отдайте им.

Когда все подарки были вручены, ходжи, взявшись за уздечки коней, повели пашей в город. Дорога от городских ворот и до дворца мелика Муси была устлана коврами. По обе стороны дороги, на коленях, согнувшись до земли, стояли горожане и сложившее оружие войско Агулиса. Ворота домов были закрыты, окна завешены.

Турецкие аскяры, разорившие и разграбившие множество городов и сел, смотрели хищными глазами на красивый Агулис, о богатстве которого слышали легенды. Они начали было хватать разостланные на улицах ковры, вырывать их друг у друга. Но слуги паши избили их и отняли добычу. Воины сердились на сераскяра — на то, что он не велит начать священный грабеж. Юзбаши с трудом сдерживали их.

Мелик Муси привел пашей к своему дворцу. Абдулла в присутствии ходжей приказал военачальникам воспретить войску грабить и беспокоить агулисцев.

В честь паши купцы устроили роскошный пир. Они уплатили назначенную пашою дань и взяли на себя обязательство удовлетворить все потребности войска, пока оно будет стоять в Агулисе.

— Мы с любовью исполнили твою волю, справедливейший паша, но только не разоряй уже принадлежащий султану наш город, — попросили они.

— Я знаю, что нахожусь в доме моих друзей, и их честь дорога мне, — успокоил Абдулла паша. — Будьте спокойны: за вашу безопасность отвечаю своей головой.

Паши всю ночь провели в пиршестве, развлекаясь и бесчинствуя со служанками мелика Муси. Купцы делали вид, что не замечают этого и того, как паши и главный мулла войска засовывали в карманы серебряные тарелки, ножи, вилки и чаши.

Рассеивался голубой туман. Наступало утро в Алидзоре. Над ущельем парил пробудившийся орел. Со склона горы, покрытого редким лесом, неслась песня пахаря… С балкона своей комнаты тикин Сатеник с тоской смотрела на извивающуюся по ущелью дорогу.

Неделю назад Мхитар спешно отправил Агарона к начальнику гарнизона Ернджака с распоряжением укрепить крепость и усилить надзор за действиями турецких войск, засевших в Нахичеване и в опустевших армянских деревнях, расположенных вокруг Одзнасара. Отец настрого приказал сыну не задерживаться в Ернджаке и, собрав сведения, немедленно возвращаться в Алидзор. Однако прошла уже неделя, а Агарона все не было. Мхитар ходил разгневанный.

— Оба вы упрямые и непослушные, — сказал он супруге. — Почему сопляк прохлаждается там? Ведь я велел ему пробыть не больше одного дня…

Сатеник тайно отправила человека в Ернджак, чтобы вызвать спешно сына домой, и теперь с нетерпением ждала его возвращения. Она знала, что Мхитар не простит сыну его поведения, накажет, изобьет. В последнее время он стал несдержанным и жестоким, часто сердился, ругался даже из-за пустяков. Военачальникам не давал покоя, не позволял уходить из казарм домой. Со всеми говорил повелительно и не желал слушать никаких советов.

«Ах, боже мой, чем все это кончится?» — думала с горечью Сатеник, ломая пальцы.

Дорога оставалась пустынной. Не было видно ни одного всадника.

Дверь на балкон тихо скрипнула. Сатеник обернулась и увидела стоявшую на пороге полуоткрытой двери Цамам.

— Агарон приехал, — сообщила девушка равнодушно; казалось, она была чем-то недовольна.

— Слава богу! — вздохнула с облегчением Сатеник. — Где он, почему не идет повидать меня?

— Переодевается, он в грязи и… пьяный… Смотреть противно…

— Неужели, — забеспокоилась госпожа. — Он пьяный? С каких это пор он пьет?

— Не знаю. Когда мы были на охоте возле Навса, он тоже напился.

Тикин заметила в ее глазах непонятную горечь. Она чувствовала, что с этой всегда веселой, неунывающей и смелой девушкой приключилось неладное. Но что? Пытаться узнать бесполезно. Все равно Цамам не скажет. Если бы могла, сказала бы сама.

— Пойдем, — сказала Сатеник и почти побежала в комнату сына.

Агарон стоял посреди комнаты и кричал на слугу, который не мог отыскать в платяном сундуке нужную ему рубашку.

— Я раздроблю тебе скулы, развалина! — кричал Агарон. — Ослеп, что ли?

Увидев вошедших в комнату мать и Цамам, Агарон крепко сжал губы, исподлобья сердито взглянул на мать. Он был бледен. Лицо обросшее.

— Ты только что приехал? — не желая возбуждать и без того раздраженного сына, спросила мать.

— Да, — недовольно ответил сын. — А что?

— Ты кажешься усталым, дитя мое, — погладила его волосы мать; она почувствовала острый запах вина, но ничего не сказала.

— Ты так меня заторопила, словно в доме покойник, — заговорил злобно сын. — Лошадь до смерти загнал, мчал как сумасшедший. А тут все живы. Зачем звала?

— Тебе было хорошо в Ернджаке? — спросила мать.

— Да уж. Пировали днем и ночью. Пили как жаждущие верблюды. Ха, ха, ха… Из Шорота привозили гусанов.

— Ради создателя, не говори отцу ничего, — испуганно предупредила мать. — О боже, почему так наказываешь нас? Ты нехорошо делаешь, что пьешь, дитя мое. Не дай бог, узнает отец… Он и без того гневается на тебя. Умойся, побрейся и выспись. Пусть отец не видит тебя в таком виде. Сейчас я пришлю цирюльника.

Мать убедила сына лечь и вышла вместе с Цамам. Послала за цирюльником, настрого приказала слуге не отходить от дверей комнаты и никого не пускать к Агарону.

Мхитар еще не успел повидать сына и пробрать его за задержку в Ернджаке, как ему сообщили, что из Агулиса приехали Гоар и Горги Младший. Предчувствуя недоброе, он выскочил в переднюю. Гоар и Горги скорбно стояли рядом.

— Мелик Муси изменил, сдал Агулис Абдулла паше, — медленно и гневно начала Гоар. — Коварно захватили моего мужа. Мы еле вырвались.

— Когда? — глотнул слюну Мхитар.

— Два дня назад. Сейчас турки в Агулисе.

Мхитар окаменел, даже не моргал и словно не дышал.

Изумленно глядел на скорбную Гоар. «Началось, — думал он, — распускается клубок заговоров. Куда все это поведет?.. И снова ошибся. Должен был обезглавить мелика Муси, когда он находился у меня в руках». Но тут же Мхитар очнулся от тяжелой вести, он попросил Гоар пойти к Сатеник, а Горги Младшему велел немедленно созвать военачальников.

Мхитар никак не мог простить себе, что оставил мелика Муси в живых. Ведь чуяло сердце, что изменит. Да, он чувствовал, но почему упустил? Почему побоялся нарушить единство, почему испугался находящегося в Шемахе дяди мелика Муси? Нужно было уничтожить его. Но еще больше грызла другая боль. Несомненно, мелик Муси не один. Иначе почему ходжи Агулиса не пресекли заговор? Нет, этот несчастный народ наказан богом и не вправе жить свободно, — с горечью думал он.

Мелики и военачальники пришли.

— Готовьтесь двигаться в сторону Мегри, — сказал Мхитар. — Агулис пал. Турки ворвались в нашу страну.

— Они не ворвались, тэр Верховный властитель, их пригласили в наш дом, нас предали, — сказал со злобой мелик Бархудар.

— А кто вынуждал меня простить изменника, когда он был в моих руках? — закричал Мхитар. — Вот она, цена снисходительности.

Свершилось неизбежное.

Ночью, когда мелик Муси, вернувшись от Абдулла паши, собрался лечь спать, раздался крик женщины, доносившийся со стороны крытого рынка. Голос взывал о помощи. Муси вышел на балкон. В центре города, возле рынка, царило ужасное смятение. Спасаясь от янычаров, выбегали из домов полуголые женщины, дети. Рынок горел, горели прибазарные дома. Город был освещен заревом пожара. Из верхних кварталов также послышались крики и рыдания людей. Вскоре все ущелье загудело от воплей обреченных на ужасные бедствия людей… Муси понял, что началось неотвратимое — погром Агулиса…

Охранявшие дворец слуги, разыскав Муси, с ужасом рассказали, что янычары врываются в дома, убивают людей, не щадят даже младенцев. Хватают все, что попадается под руку.

Мелик Муси вздрогнул. Хотя он и знал, что турки рано или поздно покажут свое лицо, но все же надеялся на обещание паши и не думал, что это произойдет так скоро. Выбежав из своей комнаты, Муси ринулся на половину сераскяра. Три янычара преградили ему дорогу, но рассвирепевший мелик прорвался в его спальню.

— Проснись, сераскяр! — закричал он, забыв всякую осторожность.

Паша, который спал одетым, вскочил.

— Что случилось, мелик, почему ты дрожишь? — спросил он строго.

— Не будь клятвопреступником, паша, твое войско начало резню в городе.

— Неужели? — спросил с деланным удивлением паша. — Я им запретил.

— Посмотри. Город в огне, и отсюда слышны крики людей, — настаивал мелик. — Запрети сейчас же. Знай, победоносный паша, если Агулис будет разгромлен, ни один город, ни одно село не откроет перед тобой своих дверей. Стар и млад встанут против тебя. А падение Агулиса еще не падение Сюника.

Паше хотелось разрушить и предать огню Агулис, но предстояли еще тяжелые сражения, нужно было взять другие города и крепости. В самом деле, разгром Агулиса настроит враждебно склонных к покорности армянских богачей, выведет народ из терпения.

Паша приказал поселившимся в доме мелика военачальникам прекратить грабежи и беспорядки. Затем разослал по городу своих телохранителей, чтобы исполнить приказ.

Только невероятными усилиями удалось остановить резню. Мелик Муси утешился тем, что город будет спасен. «Сохраню, спасу мой город», — повторял он самодовольно.

Утром, выйдя в город, он заметил на улицах и во дворах трупы. Сгорело четыре дома. «Отдали один город, чтобы уберечь сто, — думал он. — Теперь надо убедить пашу вывести войска из Агулиса».

Во время завтрака Абдулла утешил мелика и сочувственно покачал головой.

— Свидетель аллах, что я накажу смутьянов, — побожился он. — Ты пришел вовремя, брат, а то могло быть поздно…

— Разоряя города и села, ты возбудишь против себя народ, милосердный паша! — сказал Муси. — Кто же тогда поверит мне или тебе, кто добровольно сдаст свой город или свое село. Избегай погромов, паша, если хочешь завоевать Сюник.

— Сожалею о случившемся этой ночью, брат мой, — льстиво сказал паша. — Но слава аллаху, что вовремя прекратили бедствие, что смутьяны не тронули тебя и твоего дома, что живы твои дети. Клянусь сосудом, которым совершает намаз пророк, что из твоего богатства не убудет и нитки.

Эту свою клятву паша исполнил. Мелик Муси остался доволен, что сумел спасти свое имущество и город. Были довольны и другие купцы.

В тот же день, к вечеру, турки, захватив с собою награбленную прошлой ночью добычу и многочисленных пленных, вышли из города и расположились лагерем на берегу Аракса — в открытом поле. Абдулла паша послушал мелика Муси, высказавшего опасение, что Мхитар может неожиданно явиться и обложить город.

Последними из города вышли паша и муллы. За главным муллой, привязанного длинной веревкой к седлу его осла, волочили Товму. Распухший, обессилевший от пыток и страданий, он закрывал глаза, шепча лишь слова проклятий. Когда подошли к группе пленных девушек, Товма, услышав их рыдания, открыл глаза и, с трудом шевеля губами, спросил:

— Сестрички, во имя бога, скажите, где Гоар из Пхндзакара?

— Она убежала, спаслась со своими воинами, — ответили они.

На обезображенном лице Товмы обозначилась горькая улыбка. Глубоко вздохнув, он сказал себе: «Теперь я готов с радостью нести крест мученика. Моя Гоар свободна. Моя Гоар…» Он заплакал.

Остановились на берегу Аракса. Товма понял, что пришел его конец, и это вдруг восстановило его утраченные силы. Главный мулла уселся под деревьями на шелковом агулисском ковре. Слуги принесли и бросили к его ногам потерявшую сознание молоденькую девушку с золотистыми волосами. Она была в одной прозрачной рубашке, с обнаженной грудью. Товма отвернулся от несчастной. Мулла укрыл ее шелковым одеялом, рукоделием агулисских женщин, и с постным выражением на морщинистом лице обратился к Товме:

— Слушай, гяур, говорю в последний раз: если не хочешь сейчас же подохнуть, отрекись от своей скверной веры и обратись в нашу.

— Мой бог — мой народ. Я не предам его, — ответил Товма.

Столпившиеся возле шатра турки гневно заворчали.

— Ведите, — приказал главный мулла.

Товму увели. Ни зверские пытки, ни угрозы не сломили дух и железную волю мужественного сотника.

Когда увидели, что он остается твердым в своей вере, саблей отрубили ему руки, швырнули Товму наземь и забили камнями насмерть.

Пожар в нашем доме

Стопятидесятитысячная армия Абдулла паши, оставив за собой Агулис, двинулась в глубь Сюника. Передвигалась медленно, осторожно, с трудом преодолевая узкие горные проходы, застревая в лабиринтах глубоких ущелий. Мелкие боевые отряды армян закрывали порою единственные проходы в теснинах. Внезапно нападая из приютившихся в расщелинах сел, каждое из которых представляло собой небольшую естественную крепость, армяне заставляли турок терять дни и недели. Не было дорог. Туркам пришлось оставить орудия на берегу Аракса. Абдулла паша был взбешен.

— Что за проклятая страна! — кричал он на не отходившего от него мелика Муси. — Нет ни дороги, ни даже пяди равнины.

— Потерпи, милосердный паша, — обнадеживал Муси, — Алидзор недалеко. Возьмешь его и обезглавишь эту горную страну. Силы армян невелики. Как только падет Алидзор, мелики покинут Верховного властителя и явятся к тебе.

Войско роптало. В деревнях, взятых ценою больших жертв, оно не находило ни пищи для себя, ни корма для лошадей и скота. Покидая свои дома, крестьяне оставляли лишь голодных собак и кошек. Турки со злости разоряли дома, вытаптывали виноградники, уничтожали сады, сжигали посевы.

Днем туркам еще было терпимо. Но как только наступала ночь, внезапно, невесть откуда, появлялись армяне и врезались в растянувшееся по узким ущельям войско. Казалось, что армяне возникали из мрака и с рассветом исчезали. Передовые отряды армии порою погибали все без остатка.

— Они изведут все мое войско! — отчаивался паша.

— Не терзайся, — кланялся ему мелик Муси. — Если ты решил покончить с Мхитаром, то обязан взять Алидзор.

В июле турки окружили городок Мегри. Но, несмотря на десятидневные непрерывные штурмы, взять его не смогли. С высоких неприступных стен осажденные лишь вызывающе смеялись над турками, били из пушек, бросали горящие смоляные лохмотья. Паша попытался обмануть мегринцев. Послал двух мулл для переговоров с ними.

Муллы поклялись на коране, что сераскяр не причинит городу никакого вреда, если осажденные сложат оружие и подчинятся ему. Военачальник мегринцев Константин вырвал у мулл коран и на глазах у всех бросил его в помойку, а самих велел повесить на крепостной стене.

По совету мелика Муси Абдулла паша оставил под Мегри десятитысячный отряд и по берегу Аракса повел армию в Алидзор.

Алидзор был готов к обороне. Мхитар оставил во всех замках и крепостях, расположенных на пути турецкой армии, — от берегов Аракса до Алидзора — небольшие гарнизоны и, обеспечив их продовольствием и боеприпасами, приказал активными действиями, не покидая крепости, притягивать к себе внимание турецких войск. Он решил не давать Абдулле сражения в открытом поле, а стараться расчленять его армию на части, заманить турок в глубь страны и навязать им длительную войну в горах. Создавались ополченские полки, в которые вступали даже люди, никогда не бравшие в руки оружия. Вооружались вилами, лопатами, тяжелыми дубинками.

— Станем за нашу землю, — говорили они друг другу. — Отгоним турок или умрем и навсегда избавимся от ниспосланного господом наказания.

Привязав за спиной маленьких детишек, женщины убирали на полях созревший урожай. Опустели шелкомотальные и полотняные мастерские, медные рудники, потухли огни в кузнечных горнах, остановились гончарные круги. Все ушли на войну.

В Алидзор прибыл с двумя сотнями своих крестьян престарелый мелик Пхндзакара Туриндж. Узнав о гибели Товмы, старик не заплакал. Пошел в церковь, распростерся на каменных плитах и долго молился о спасении души сына. Затем роздал бывшие при нем деньги нищим и пошел искать невестку.

Он нашел ее со своим отрядом у входа в ущелье реки Вохчи, где она, вместе с другими ополченскими отрядами, по распоряжению Мхитара совершала налеты на врага, затрудняя его продвижение.

Гоар бросилась в объятия свекра.

— Пришел отомстить за сына, отец? — спросила она, с жалостью смотря на обессилевшего старика.

— За всех, дочь моя, за всех нас, — простонал старик. — Пришел к тебе на подмогу.

Невестка и свекор больше не говорили о Товме. Увешанная оружием, облаченная в броню, загоревшая на солнце и горном ветру, посуровевшая Гоар была похожа на истинного воина. «Господи боже, какие дни сподобил ты нас увидеть», — думал старик, удивленно следя, как воины послушно исполняют все ее приказания.

Отряд Гоар расположился на склоне ущелья, среди густых зарослей ежевики и шиповника. Как только наступила темнота, Гоар приказала готовиться к выступлению. Она вскочила на своего вороного коня, взглянула на клячу свекра и усмехнулась:

— Э-э… отец, и зачем ты привел сюда эту несчастную кобылу?

— Да уж так, — смутился старик. — Лучших коней я отправил в Алидзор, осталась только эта…

— Ничего, — улыбнулась невестка. — Отнимем у турок.

По крутым тропам спустились к Араксу. Пробирались почти ощупью. Скоро дошли до безлюдной деревни. Посланные заранее лазутчики сообщили Гоар, что крупное соединение турецких войск расположилось на берегу реки Вохчи, среди шелковичных тутовых деревьев.

— Мелик Муси с ними? — спросила Гоар.

— Нет, госпожа! Изменник находится у паши, в Чавндуре.

— Не беда… Рано или поздно попадется в руки…

После короткого отдыха снова пустились в путь.

Из расщелины горы Егвард показался полумесяц, залив ущелье серебристо-желтым светом. Увидев внизу, на берегу реки Вохчи, тлеющие костры турецкой армии, Гоар сказала своим десятникам:

— Готовьтесь. Нападем внезапно. Наведем панику и перерубим всех. Знайте, на другом берегу реки стоят в засаде полки Есаи и Зарманд. Сигнал к нападению дадут они: три раза прокричит сова. Не забудьте!

Десятники ушли. Гоар села на камень и положила на колени обнаженную саблю. Она устала, броня сжимала полную грудь, шлем давил на голову, ноги ныли… Но она старалась забыть усталость. Думала о Мхитаре. Была обижена на него. Изменился, стал безразличным, даже не подошел, не утешил по поводу гибели мужа. Избегает ее. И это сейчас, когда она чувствует себя такой одинокой, когда ей так хочется поговорить с ним, облегчить свое горе. До каких пор будет продолжаться это страдание? «Смерть, лишь смерть положит конец моим мучениям», — часто повторяла про себя Гоар и искала смерти в сражениях…

Огни на берегу реки потухли. Месяц уже склонился над горой Гегва. Приятная ночная прохлада нагоняла дремоту… Сон одолевал Гоар, когда с противоположного склона ущелья послышалось уханье совы. Гоар поднялась и поспешно поправила доспехи. Крик повторился вновь. Она подошла к своему коню и ловко взлетела в седло. Когда «сова» ухнула в третий раз, Гоар взмахнула саблей.

— За мной… — тихо скомандовала она и понеслась к тлеющим кострам… Через несколько минут отряд был уже на берегу реки.

В турецком лагере поднялась суматоха.

— Гяуры! — кричали стражники.

Спавшие у костров аскяры вскочили и бросились к вспугнутым лошадям. Мимо Гоар пробежало какое-то черное существо. «Во имя моего Товмы», — Гоар опустила саблю на голову бежавшего.

— О Магомет! О Али! — кричали турки в панике.

Немногим удалось найти своих лошадей. Внезапное ночное нападение вызвало переполох. Не могли установить боевого порядка. Армяне налетели с трех сторон. Пешие шинаканы мелика Туринджа кололи копьями, вилами, били длинными острыми лопатами. Одному из турецких отрядов удалось все же принять боевой строй. Однако с другого берега реки нагрянули ополченцы Есаи и Зарманд и тут же смяли турок.

Началась рукопашная схватка. Армянские ополченцы мелкими отрядами появлялись внезапно то в одном, то в другом месте, наносили удары и так же внезапно отходили… Турки не выдержали ночного боя, бросили свой лагерь и в панике отступили к Араксу. Ополченцы преследовали их некоторое время и только на рассвете прекратили бой. Вернулись, сняли брошенные турками шатры, собрали оружие, коней и поднялись в горы. Гоар приказала не оставлять в живых ни одного пленного. Даже раненых. На отнятой у турок гнедой лошади ехал теперь старый Туриндж. Восхищенно смотрел он на невестку. «Меликское звание больше пристало ей, — думал старик. — Какой из меня мелик!..»

С восходом солнца ополченцы уже достигли лесистых гор. Гоар решила остановиться здесь и ждать нового приказа Мхитара.

Но Мхитар прибыл сам и привел с собой почти все свое войско. В Алидзоре он оставил Тэр-Аветиса всего с тысячей воинов и вооруженными горожанами. Твердо полагаясь на неприступность Алидзора, Мхитар удалился оттуда, чтобы задержать Абдулла пашу в лесах и ущельях, затянуть войну до наступления суровой горной зимы. Зимою Абдулла не сможет рассчитывать на помощь, и армяне окончательно перебьют его армию. В числе войска Мхитара со своими полками были мелик Бархудар, бежавший из Дизака в Сюник мелик Еган, а также князь Баяндур.

Пополудни армия Верховного властителя достигла подножия Гехануйша. Мхитар никого не поздравил: ни Есаи, ни Зарманд, ни даже Гоар, которая ждала хотя бы улыбки его после успешного боя. Едва передохнуло войско, едва покормили лошадей, как он приказал двигаться дальше. Сев на лошадь, обратился к ополченцам:

— Что сказать вам, братья! Сами видите, что ворог опять ворвался в наш дом. Но пусть не пугает вас его дикое рычание. Помните, мы защищаем свой дом, свою землю. Помните также, что мы веками отстаивали наше право на жизнь, сопротивляясь бесчисленным врагам. Кто умеет противостоять, тот будет жить. Вновь поднялись мы на защиту своей земли с верой в победу. Всем народом стали мы перед опасностью и победим. Примером может служить вам совершенное вчера. Мужеством и отвагой одолели вы врага, в десять раз превосходящего. Продолжайте днем пребывать в укромных местах, а в ночных боях показывайте врагу свой неукротимый дух и силу десниц своих. Мужайтесь. Кроме этого оружия, нет у нас другой защиты. Господь да будет с вами!

Помахав рукой, он простился с ополченцами и, пришпорив коня, повел свою армию в сторону Чавндура.

Наступила ночь, но Мхитар, не давая отдыха своим войскам, спешил нагнать армию Абдуллы. Высланные вперед лазутчики сообщили, что пятидесятитысячная турецкая армия занимает всю долину Чавндура и что паша, по всему видно, поведет ее вверх по реке. Мхитар собрал военачальников и, не сходя с коня, разъяснил им свою мысль.

— Я беру с собою две тысячи пятьсот всадников, — сказал он. — Спущусь по горам Егварда в долину Аракса и с правого крыла обрушусь на центр армии Абдуллы. Вы же во главе с князем Баяндуром спускайтесь вниз по ущелью и нападайте на турок с фланга. Запрещаю завязывать бои днем. Только ночью. Днем таитесь в лесах и ущельях. Укрыться, слава богу, у нас есть где. После короткого удара сейчас же отходите, чтобы напасть снова. Разрушайте дороги и мосты. Держите связь с отрядами ополченцев Есаи и Гоар. Не упускайте из виду рамиков, не оставляйте их одних, иначе сдеру с вас шкуру.

Незаметно вздохнув, он оглядел безмолвных военачальников. Сердце сжалось. Чувство тоски вдруг охватило его. О смерти которого из них узнает он по возвращении? На мгновение закрыл глаза и затем, подняв голову, продолжал:

— Наша цель — не дать врагу без потерь подойти к стенам Алидзора, нужно задержать его до наступления зимы. Только так нам удастся уничтожить армию спесивого Абдуллы. Доброго вам здоровья…

— Доброго пути, властитель. До встречи, — взволнованно ответили военачальники.

Мхитар уехал. Военачальники понимали, что он избрал единственный и правильный план ведения войны против огромной армии. К этому способу армяне прибегали еще со времен Давид-Бека.

Мхитар стремительно повел свою конницу в сторону темных гор Егварда. Но когда уже достаточно удалился от основной армии, вдруг круто повернул вправо и направился в сторону Мегри. Воины полка «Опора страны» удивились такому его решению. Ведь они должны были идти на армию Абдуллы.

Переправившись через реку, Мхитар пустил коня вскачь.

Есаи и Зарманд повели свой полк в большое село Гайлакал, которое со скалистого выступа господствовало над подступами к реке Вохчи. Кругом царила мертвая тишина. Из ердиков не поднимался приятный дымок. Жители села, покинув свои дома, переселились в горы.

Ополченцы решили ждать появления врага в небольшом ущелье, заросшем ореховыми деревьями.

Наступила ночь. Одна из восхитительных ночей горного Сюника. Казалось, объятые тишиной, спали Гайлакал, мельница под орешником, лес. Лишь низвергающаяся в ущелье речка, ударяясь о скалы, беспрерывно шумела, нарушая тишину. Полная луна, подобно стыдливой невесте, временами показывалась из-за облаков и, на минуту улыбнувшись, вновь пряталась под облаками, золотя их разбросанные клочки. Перед рассветом Есаи приказал раздать воинам пищу.

— Жаль, что нет вина, — вздохнул Семеон, положив на колени свою порцию хлеба, сыра и горсточку вареных бобов. — Вот бы выпил…

— Ну, опять за свое! — произнесла Зарманд. — А плова с изюмом не хочешь?

— Почему бы и нет, — вздохнул Семеон. — Пасхальный плов — одно удовольствие.

— Придет турок, он покажет тебе такой пасхальный плов, что навеки забудешь его вкус.

— Пусть идет, — махнул Семеон. — Что мне терять, мое бренное тело? Пускай гибнет. А вот за тобой поохотятся. Народишь им бесенят…

Только что пробудившиеся от сна и начавшие протирать глаза шинаканы захохотали.

— Заткнись, каланча, — обиделась Зарманд. — Если всяк станет лаять подобно тебе, тогда и впрямь все армянские женщины попадут в полон.

— Не сердись, сестра, — мягко сказал Семеон. — Хоть раз нужно и пошутить, ведь люди мы.

Позавтракав, прислонились к камням, стали ждать. Неприятель не появлялся. Одни, сидя, снова начали дремать. Другие забрались в расщелины скал, притаились среди скрученных корней ореховых деревьев. Не было настроения ни шутить, ни разговаривать. В напряженном томительном ожидании забывалось все мирское.

Есаи, приставив копье к дереву, сел возле Зарманд. Впервые ему захотелось быть рядом с нею, положить голову на ее колени, смотреть на ее доброе загорелое лицо. Вот она свесила голову на грудь и дремлет… Не мог понять, откуда взялось у него это желание. Удивлялся, как оно вдруг родилось в нем. Впервые посмотрел на нее как на женщину, которая не только могла воевать, но и обладала особым женским обаянием. Пожалел ее, эту с растрескавшимися руками женщину… Ему показалось, что он чувствует даже ее запах. Что это было за благоухание? Неужели она хранит за пазухой сушеные лилии? Сердце Есаи затрепетало, и он едва сдержался, чтобы не нагнуться и не поцеловать колено Зарманд.

Лучи солнца коснулись верхушек гор. В кустах зачирикали белобоки, повеял приятный аромат дикой ежевики. Свесившийся со скалы куст шиповника слегка покачнулся, и на папаху спавшего под ним воина скатились капельки росы. Есаи долго смотрел на шиповник. Скрученные корни куста спускались по склону до земли и входили концами в нее. Это были те питательные жилы, благодаря которым куст зеленел, распускал белые цветы, напоминавшие собой зажженные свечи в зеленых подсвечниках.

Есаи то смотрел на корень шиповника, то переводил взгляд на неподвижно сидевшего под ним Семеона. И чудилось ему, будто извилистые, серые жилы на шее Семеона были тоже корнями шиповника. Что-то суровое было в лице этого вечно бездомного бродяги, и оттого оно казалось одновременно страшным и жалким. «Вот уже пять лет, как воюет этот несчастный человек, — подумал Есаи. — Но что он заработал? Только две раны и похвалу Мхитара. Давали ему клочок земли, не взял: кто ее будет обрабатывать и когда? И вот воюет — преданно и самоотверженно. А турки, персы? Зачем они воюют? Разве мало на свете земли? Вон ее сколько — от восхода до захода солнца. Хватит на всех. Пусть живут, наслаждаются благами земли, не убивая друг друга. К чему эта ужасная бойня? Даже красавица Гоар пошла воевать. Зачем она пошла? Защищать родину? Где она, эта родина? Разве позволяют армянину иметь родину? Армянин… Какой несчастный народ. Живет на камнях, но и это хотят отнять у него. И почему другие имеют родину, а армянин не должен ее иметь? Монах Мовсес говорит, что и у нас была великая родина. Где она, кто ее отнял, почему отнял, почему? Если отняли, почему не возвращают!..» — так думал Есаи и не мог найти ответа.

Горячие лучи солнца разогнали сон у дремавших воинов. Они подходили и усаживались вокруг Есаи и Зарманд. Явился и одноглазый гусан Етум. Есаи вспомнил, как много лет назад он выругал Етума за то, что тот пел у свинопасов грустные, щемящие душу песни. В то время не думал он, что наступят дни, когда и его сердцу будут милы тоскливые песни гусана. Раскаялся, сердце сжалось.

Гусан достал из кожаного мешка залатанный саз и стал бренчать. Игра хватала за сердце, люди слушали молча, каждый думал о своей печали. Вдруг молодой беженец отбросил вилы, которые держал в руке, попросил у гусана саз и, энергично ударяя по струнам, запел:

«Ах, бедное, несчастное мое дитя!» — вспомнив дочь, глубоко вздохнула Зарманд и всплакнула. Горги рассказал матери, что приключилось с Маро. «Не знаю, убита она или увели в плен», — сказал он.

— Еще раз, а ну еще раз, Паргев! — просили певца сюникцы.

Зарманд утерла глаза.

— Слабое у тебя сердце, Зарманд, — покачал головой Семеон.

— Ах, потеряла я свою Маро, брат Семеон, голубку свою, — произнесла Зарманд. — Этот, такой же молодой, лишился своего родного крова, скиталец. Да померкнет свет в очах того, кто сделал его скитальцем…

— Да, детей наших губит турок нещадно!.. — взволновался Семеон. — А у кого нет горя, сестра? Да сохранит господь сына твоего. У тебя сын еще есть, а мне каково… Мы пришли всем миром, всем родом-племенем, чтобы, как птица феникс, броситься в огонь. Пусть я сгорю, издохну, лишь бы жила страна, страна…

Спели и другие воины. Печальна, тосклива была песня крестьян-шинаканов, но звучал в ней великий протест, суровый стон, наполнял душу тоской и гневом…

Песня шинакана прервалась. Лазутчики, посланные к берегам Вохчи, привели пленного турка. Помрачнел, нахмурил густые брови Есаи. День был такой тихий и песня такая трогательная, что казалось, нет в мире врагов, что вот сейчас они поднимутся и пойдут косить поспевшие хлеба.

Пленника бросили к ногам Есаи. Сотник пристально посмотрел на лазутчиков, потом на турка.

— Поймали этой ночью, — рассказывали воины. — По берегу реки мы дошли до турецкого лагеря и схватили.

У пленника было жирное лицо и большой нос. Глаза, налитые кровью. Бритая голова блестела подобно желтой тыкве. На поясе висел небольшой мешочек из козьей кожи, в нем он держал воду. Был у турка еще и другой мешочек, из красной материи. Есаи сорвал его и сунул в мешочек руку, вытащил оттуда ереванские гребни, персидскую золотую монету, позолоченные агулисские серебряные ложки, серьги, на которых еще оставались ссохшиеся кусочки мяса. Глаза Есаи помутились. Он не выдержал, ударил ногой пленного.

— Хоть бы мочки не рвал, зверь! — крикнул он в бешенстве.

Турок рукавом стер с лица кровь. Зарманд выхватила у Есаи серьги, поднесла к глазам. «Не моя ли Маро носила их?» Содрогнулась от этой мысли.

— Волк, зверь… — крикнула она и швырнула наземь серьги, зарыдала.

— Кто ты? — спросил турка Есаи.

— Можешь спрашивать, но я ничего тебе не отвечу! — бросил турок.

Его вздернули за ноги на дереве. Побили. И турок не выдержал, закричал:

— Скажу, только отпустите…

Турок рассказал, что Абдулла паша решил взять город Алидзор и вырезать там всех армян. Сообщил, сколько войска в их армии и когда они двинутся по ущелью Вохчи.

— Вон как, хотите нас вырезать? Покончить с нами? — сжавшись от злости, спросила Зарманд.

— Вы гяуры, — ответил турок, — поэтому вы не имеете права жить. Страшные муки ожидают тех, кто не примет ислама. Мы режем вас, чтобы двери рая открылись перед нами…

— Сейчас я раскрою перед тобой двери этого рая, ступай и блаженствуй там, — спокойно сказал Есаи и потащил турка к краю скалы.

Некоторые из шинаканов отвернулись. Гусан Етум поспешно удалился. Зарманд застонала. Поставив турка на краю скалы, Есаи пронзил его копьем. Турок упал. Побледнев, Есаи отвернулся, посмотрел на своих.

— Жалеете, да?.. — крикнул он, задыхаясь. — Ненавидеть врага — и того вы не умеете. А видели серьги в его мешке? Почему не сжалился он, когда насиловал девушек, резал детей, вырывал с мясом серьги? Отпустить надо было, так, что ли? Отпустить, чтобы потом вонзил меч в мою грудь? Чтобы наполнил кровью колыбель моего внука? Да? Кто жалеет врага, тот собственными руками перерезает горло своему сыну.

Он сбросил в бездну распластавшегося на краю скалы турка.

— Ступай! — гневно и как будто рассерженный на кого-то закричал Есаи. — Убиваю тебя не на пороге твоего дома, не у твоего очага, не у края твоей нивы. Ты принес смерть, смерть и получай.

Он отвернулся, сел рядом с онемевшими товарищами, руки его дрожали, глаза были полны жалости. «Мы не убийцы, — говорил он себе. — Будь мы ими, мы не дошли бы до такого состояния!» Долго не мог успокоиться. То и дело поглядывал на скалу, где только что лежал сраженный им турок. «Кто сделал меня его убийцей, кто? Зачем? Был тружеником, мирным человеком. Стал зверем. О господи боже…»

Перед заходом солнца на багровом горизонте показались клубы пыли. Первым заметил Есаи. «Идут, вот они. Идут, чтобы отнять у нас эти оставшиеся скалы. Идут, чтобы зарезать моего внука, вырвать мочки ушей моей невестки. Убить меня, Семеона, Зарманд! Ну, если так, тогда идите… Посмотрим…» Ему показалось, что он высказал свои мысли вслух. Удивленно взглянул на Цатура. Слышал ли он? Что скажет? Но Цатур приник к камню и, раскрыв рот, смотрел на медленно приближавшееся облако пыли. Казалось, он слился с замшелым камнем, превратился в скалу. Недавно жалел пленного, а теперь сам готов броситься на турок. Жалко стало Есаи старого друга. Пожалел от всего сердца. «Станет ли когда-нибудь на ноги этот полуголый, всегда одинокий и голодный Цатур? Будет ли иметь свой дом или уже в эту ночь падет под ударом турецкого ятагана и не найдется никого, кто бы насыпал на его могилу горсточку земли? Вот он идет, всепожирающий враг, безжалостный, разоряющий, жаждущий крови».

— Приготовьтесь! — крикнул он.

Подобно гигантской морской волне, грозно надвигалась черная масса иноязычной, иноплеменной армии. Паргев спросил удивленно:

— Что это, дядя Есаи?

— Турок идет, — ответил Есаи.

— Турок? — глотнул слюну Паргев. — Турок крылатый?

— Нет, ползущий, как и мы. А кружат над ним хищные птицы. Земля, по которой проходит турецкая армия, опустошается. Падали ждут. Как увидишь на небе стаи ворон, знай — идут турки.

— Вах, вах, — удивился парень, которому впервые приходилось видеть столько войска. — Как саранча!

— Саранчу тоже можно уничтожить, — мрачно сказал Есаи.

— Страшно, — пробормотал Паргев.

Из засады армяне напряженно следили за ползущим по ущелью войском.

Наступила ночь. Турецкая армия скучилась в узкой долине.

Воины принялись пожирать награбленную по дороге пищу. Затем армия, самодовольная и самоуверенная, кичащаяся своей силой и тем страхом, который она распространила вокруг себя, постепенно отошла ко сну. Дым бесчисленных костров, запах пота и навоза засмрадили воздух. Помутнели, стали кровавыми воды горной речки от брошенных в нее внутренностей забитых животных. Бездомные, одичавшие собаки, волки и шакалы осторожно подбирались к своей наживе.

И вот уже выползли из засады ополченцы. Двинулись полки князя Баяндура, мелика Бархудара, военачальника Бали, мелика Егана.

Есаи повел своих людей по берегу реки, между кустами и камнями. Где-то в вышине вспыхнул огонь и потух. Это князь Баяндур давал сигнал для общего нападения…

— С богом! — крикнул Есаи и бросился вперед. Он опустил тяжелый меч на голову полусонного, вскочившего из-под бурки турка. Тот упал, издав блеющий вскрик. Поднялась суматоха. В лагере затрубили. Но не успел враг опомниться и понять, откуда нанесен удар, как ополченцы отошли, чтобы напасть с другой стороны. В темноте турки не могли разобраться, где чужие и где свои.

Всю ночь ущелье грохотало от криков нападающих, ржанья лошадей и стона раненых. А когда рассвело, армяне исчезли бесследно…

— Откуда появляются они? Куда исчезают? Шайтаны это или люди? — кричал от ярости Абдулла паша.

Мелик Муси пытался успокоить его.

— Это последние вздохи умирающего, могучий паша, — говорил он, склонив голову и скрестив на животе руки. — Скоро их силы растают, как весенний снег.

— Тает моя армия, — бесновался паша. — Посмотри на трупы.

— Нужно спешить, солнцеликий паша. Возьми Алидзор, и все усмирится.

Как мог паша спешить в этой горной стране, где нет ни дорог, ни мостов, ни равнин? Громоздкая армия в узких ущельях, растянувшись как нитка по краям стремнин, проходит едва четверть пути, который она должна была пройти за день. А тут еще неуловимые армяне устраивали засады в каждом ущелье, за каждой скалой. Турки несли большие потери от неожиданных ударов легких, подвижных частей Мхитара.

Но тем не менее турецкая армия тяжело и медленно продвигалась к Алидзору, оставляя за собою груды обглоданных костей и трупы.

Дни Бекир паши проходили в беззаботных пиршествах. Его десятитысячная армия, с трех сторон обложив Мегри (с четвертой стороны были отвесные непроходимые скалы), засела в садах и огородах. Осажденные мегринцы почти не беспокоили его. Только иногда выстрелят раз-другой из пушек. Берегли боеприпасы. Ниоткуда паше не грозила опасность. Сераскяр с главными силами застрял в глубине Сюника. Армяне вели там против него тяжелые и неравные бои, и, по-видимому, им было не до осажденного Мегри.

Аскяры Бекир паши днем обжирались в мегринских садах тутой и абрикосами, купались в Араксе, а ночью спали как убитые. От безделья и жадности у них раздувались животы. Занимались перепродажей приведенных из Агулиса пленных женщин. Многие из них, не выдержав мук, умирали. Но тем сильнее вцеплялись аскяры друг в друга из-за оставшихся в живых.

Вскоре в лагере появились перешедшие Аракс со стороны Персии распутные женщины. Наведывались коробейники продавать разную мелочь, приходили скупщики пленных детей, чтобы продать их в Стамбуле.

Бекир паша оставался безразличен ко всему этому. Рассиживая в своем роскошном шатре с молоденькой девушкой на коленях, он, по обыкновению, пил холодный шербет и слушал песни дервиша, стоявшего на коленях у входа в шатер.

Войско не испытывало недостатка в пище. Палатки были полны добычи, вокруг лагеря паслись захваченные стада овец и крупного рогатого скота, и кони были сыты.

Турки ожидали, пока сераскяр возьмет столицу армян, чтобы двинуться затем к Каспийскому морю, во владения земли Российской.

— В стране рыжего московского царя возьмете столько сокровищ и пленных, что потомки семи ваших поколений, возлежа на боку, будут вкушать и не исчерпают всего, — уверяли солдат муллы.

Сильная августовская жара не смягчалась, даже когда солнце склонялось к западу. Зной стоял и по ночам, не было ветра, деревья не шелестели.

Этот день также прошел в знойной духоте. Только солнце село, как вся утомленная жарой армия уснула. Аскяры то и дело бегали к реке, пили теплую воду и не могли утолить жажды.

Наступила полночь. Сытые, откормленные лошади, спокойно дремавшие рядом с лагерем, вдруг забеспокоились, стали ржать, рыть передними ногами землю, дергаться на привязи. Даже старые жеребцы не удержались… Часовые насторожились. Они заметили какие-то черные массы, спускающиеся по склону ущелья. Топот и ржание взбесившихся лошадей разбудили аскяров. На шум вышел из шатра и Бекир паша.

— Что за шум? — спросил он сгрудившихся в темноте воинов.

— Вроде с горы спускается стадо, — ответили ему.

Паша внимательно всматривался в темноту. Несколько аскяров побежали в ту сторону, откуда надвигалась черная масса, и скоро вернулись.

— Лошади, паша, — сообщили ему.

— Какие лошади?

— Неоседланные, без хозяев. Может, спускаются на водопой.

Зажгли факелы. Действительно, со склонов ущелья неслись на лагерь ошалелые табуны лошадей. Мчались с бешеной быстротой, ржа, налетая друг на друга, словно спасались от какой-то страшной опасности. Через несколько минут обезумевшие лошади ворвались в лагерь…

— Это кобылицы, остановите их! — кричал Бекир паша. — Ловите их арканами, скорее, а то наши кони сейчас взбесятся.

Аскяры побежали, чтобы задержать кобылиц, но было поздно. Укротить их уже никакая сила не могла. Почувствовав кобылий запах, несколько тысяч жеребцов турецкого лагеря сорвались с привязей и с остервенением бросились вперед… Поднялась адская суматоха. Тысячи кобылиц, разрушая палатки, убивали копытами растерявшихся полусонных воинов, со страшным ржанием носились с одного конца ущелья в другой, увлекая за собой возбужденных жеребцов. Аскяры не могли найти своего оружия, поймать свою лошадь. Старались спасаться от одичавших животных. От страха быть растоптанными многие взбирались на деревья, прятались среди камней.

Бекир паша понял, что случилось непоправимое, и рвал на себе волосы. Несомненно, что армяне пригнали табун кобылиц, чтобы взбесить жеребцов, разорить лагерь… Он был убежден также в том, что затеявший эту хитрость противник находится поблизости в засаде и с минуты на минуту нападет на лагерь. Бекир паша достал рог, чтобы подать боевой сигнал, но в эту минуту три лошади разом врезались в его шатер и сорвали его с места. Из шатра послышался душераздирающий женский крик. Паша ударил саблей несущуюся мимо лошадь. Она упала, вновь поднялась и исчезла во мраке.

— Угоните лошадей, перебейте их! — с пеной у рта кричал паша. — Где моя лошадь, где?!

Но и его арабский скакун, сорвавшись с привязи, смешался с другими, и кто знает, где гонялся сейчас за кобылицей? Турки попытались было колоть копьями обезумевших лошадей, но из этого ничего не получилось.

Опасение Бекир паши оправдалось. Со склонов ущелья, замыкающих с двух сторон узкую долину, вскоре стали стремительно спускаться армянские полки.

— Армяне нападают! — с трудом отыскав пашу, сообщили ему телохранители.

— Какие армяне, откуда? — посинел паша, хотя сам предсказывал это.

— Спускаются со склона горы. Регулярное войско, паша! — кричали турки. — Это они напустили на лагерь кобылиц. Осажденные вышли из города. На правом крыле страшная резня. В лагере паника, шайтан, шайтан!..

— Коня! — невольно крикнул Бекир паша.

Смятение особенно усилилось, когда раздался неизвестно чей крик:

— Абдулла потерпел поражение, мусульмане… Спасайтесь от Мхитара!..

Усилия некоторых турецких военачальников установить воинский порядок оказались тщетными. Обезумевшие лошади продолжали рушить лагерь.

Началось бегство…

— Бейте их! — кричал с коня Мхитар.

Турки, спасаясь, бросались к единственному выходу — к ущелью Аракса. Человеческая масса смешалась с обезумевшими табунами и бросалась к Араксу… Армяне настигали и рубили бежавших в панике турок.

Впереди Горги Младшего выскочил толстый турок, кинулся в виноградные кусты, упал, вновь поднялся и побежал. Горги смутно различил его шлем, занес саблю и ударил, но промахнулся. Турок отскочил и поднял пистолет. Заметив блеск направленного на него оружия, Горги мгновенно соскользнул под живот лошади. Раздался выстрел. Лошадь повалилась на бок, Горги прыгнул на спину турка и вцепился пальцами ему в горло. На помощь Горги пришли два других воина, и вместе они связали врага…

Спаслись только те турки, которым удалось переплыть Аракс и выйти на персидский берег. Число их было, однако, невелико. Берега реки Мегрет были покрыты бесчисленными трупами. Несколько сот турок сдались в плен. Раненые стонали в предсмертной агонии. Бились головами о землю, дергали ногами сраженные лошади, пока не издыхали с тяжелым храпом.

— Где мы похороним столько околевших? — спрашивали друг друга армяне.

Горги Младший, привязав веревкой пузатого пленника к поясу, тащил турка за собой. Пленник от бессилия скрежетал зубами. Он был закован в броню из синей дамасской стали, спина была покрыта кольчугой. Синего цвета были и его шлем, латы и набедренники.

— Что это ты поймал, Горги? — шутили воины полка «Опора страны».

— Редкостный зверь угодил мне в руки, — небрежно ответил Горги.

Из-за виноградного куста выглянула дрожащая от страха женщина из Агулиса, вгляделась в пойманного турка и, не стесняясь того, что была полунагой, набросилась на него, вцепилась костлявыми пальцами и закричала:

— Отдай мне мою дочь, зверь, дочь мою! Ой, люди, задушите эту собаку. Это окаянный Бекир паша. Это он отнял мою дочь, ах… — И упала без сознания.

Горги Младший внимательно посмотрел на своего пленного, и на лице его появилась ироническая улыбка.

— О-о, значит, Бекир паша? — удивился Горги. — Ну, бей себя по голове, нет больше твоей армии…

Мхитар велел захоронить трупы турок, поймать лошадей и собрать добычу.

Затем, взяв с собой военачальника Константина и его войско и оставив в Мегри только один отряд, спешно направился к Алидзору.

Третьего сентября, потеряв в пути половину своих войск в бесчисленных столкновениях с небольшими отрядами армян, турецкая армия наконец дошла до Алидзора. Несмотря на потери, армия Абдулла паши все еще представляла грозную силу и насчитывала в своих рядах около семидесяти тысяч воинов. Немногочисленные армянские отряды, долгие месяцы изматывавшие турецкую армию, были вынуждены укрыться за надежными стенами столицы. В последний раз Мхитар дал туркам сражение в долине реки Вохчи, у Большого Сгнаха, после чего отошел к ущелью Гегва. Наскоро созвав совет военачальников и меликов, он объяснил свой дальнейший план войны.

— Вместе с полком Тэр-Аветиса я остаюсь в Алидзоре, — спокойно сообщил он. — Мы будем защищать Алидзор и удержим его хоть три года. Ты, князь Баяндур, вместе с меликом Бархударом и меликом Шафразом отойдите к гавару Цгук. Паша обязательно пошлет на вас свои отряды. Вам надо заманить их в ущелье Воротан и уничтожить. Потом возьмете с собой гарнизон Вайоцдзора, Шахапуника и крепости Воротан и нападете с тыла на осадившую Алидзор армию паши, пусть он бьется с двух сторон.

Это было начало того плана Мхитара, по которому армия Абдулла паши должна была быть побеждена и в конце концов вышвырнута из Армении.

Военачальники одобрили план Верховного властителя. Необходимо беспокоить с тыла осадившего Алидзор Абдулла пашу, отрезать пути, по которым могла быть послана ему помощь, теснить его бесконечными атаками, пока не наступит суровая зима Сюника.

Князь Баяндур, мелик Бархудар и мелик Шафраз отправились со своими войсками в Каджаран, чтобы двинуться оттуда к Цгуку. Мхитар заперся в столице.

Алидзорцы, так же как и Верховный властитель, не сомневались, что их город, на неприступных горах, может держаться долго и что никакими силами турки не сломят его сопротивление. Алидзор был обеспечен продовольствием, достаточно боевых припасов имело войско, а его защита находилась в руках такого опытного и бесстрашного человека, как Верховный властитель Мхитар.

Однако расчеты Мхитара не во всем оправдались. Абдулла не послал в Цгук войск для преследования князя Баяндура. Вкусив горечь тяжелых битв, которые велись в труднодоступных горах Сюника, он не стал расчленять свою армию. Решил сначала покончить с Алидзором и только после этого преследовать удаляющихся небольшими отрядами на север армян.

Алидзор был осажден с трех сторон. С четвертой высились неприступные скалы. Османская армия заняла находящиеся ниже Алидзора ущелья и горные долины. Убедившись в том, что Абдулла не намерен преследовать Баяндура, Мхитар послал в Татев гонца с приказанием князю Баяндуру спешно собрать войско и идти на осадивших Алидзор турок.

Но этому плану также не было суждено осуществиться.

Только выступил из Татева со своими отрядами князь Баяндур, как ему доставили весть, что большое турецкое войско со стороны Араратской долины вошло в Вайоцдзор. Баяндур этого не ожидал. Помрачнело его морщинистое лицо, насупились и нависли над усталыми глазами брови. «Неужели господь отвращает от нас свое чело!»

Военачальники окружили спешившегося Баяндура. Какое вынесет решение этот сидящий на замшелом камне мудрый пожилой полководец? Мелики не знали, какой подать совет. Наконец Баяндур встал.

— Садитесь на коней! — приказал он решительно. — И не жалейте их. Через два дня мы должны быть в Вайоцдзоре. Если до нашего прихода турки выйдут оттуда и дойдут до плато Акунка, остановить их уже будет невозможно. Едем, бог в помощь…

— А Алидзор, князь? — мрачно спросил мелик Бархудар. — Оставим в осаде?

— Оставим, — ответил Баяндур. — Алидзор крепок, устоит. Там Мхитар, он не отдаст его туркам.

Князь сел на коня и понесся к безлесным каменистым горам Сисакана, к истокам Воротана, чтобы через Джермук спуститься в Вайоцдзор.

В селах удивлялись, видя, с какой поспешностью несется армянская конница. Лошади задыхались, падали. Воины садились на новых. Князь распекал отстающих. Пятидневный путь надо было проскакать за два дня. Опоздание смерти подобно…

Густой предосенний туман рассеялся. И предстал высоко на скалах осажденный Алидзор.

Было утро. Сюникский край, открыв свою неповторимую строгую красоту, казалось, хотел пленить турок, смягчить их безжалостные сердца. Однако османское войско, занявшее склоны горы и тесные входы в ущелье, не проявляло интереса к величию горной природы. Измученные непрерывным дождем, шедшим в течение всей недели, турки оживились, стали сушить на кострах одежду, чистить доставленные на мулах орудия. И казалось, под стенами Алидзора стоит не армия, уничтожающая села и города, а мирные кочевники, которые остановились лишь ненадолго на привал.

На небольших горных площадках виднелись остроконечные шатры пашей, на которых красовались бунчуки и военные знамена. Окруженный множеством пашей и европейских военных советников, Абдулла паша стоял на левом берегу реки, на высоком безлесном холме, и, прищурив глаза, глядел на стены Алидзора. Все молчали. Европейские советники удивленно смотрели сквозь желтоватые очки на крепостные стены, которые, казалось, были высечены из скал, и ожидали, о чем спросит у них паша.

А Алидзор словно бы прирос к отвесной скале и с головокружительной высоты своей каменной броней и боевыми башнями будто угрожал врагу, смеялся над ним. На стенах крепости никого не было. Казалось, город безлюден, мертв. Лишь иногда курились бойницы и слышался глухой гул пушечного выстрела…

Паша протянул руку к английскому полковнику. Тот вручил паше свою длинную подзорную трубу и, поклонившись, отступил. Абдулла видел рядом склон, толстые стены, вооруженные пушками башни. Он опустил трубу, сел на подставленный ему складной стул, потрогал мягкими пальцами стекло подзорной трубы и сказал как будто сам себе:

— Неприступно.

— Справедливо сказано, — поклонился англичанин. — Но османский полумесяц развевается над многими такими крепостями.

Паша повернулся и вопросительно посмотрел на своих военачальников.

— Позволь, сераскяр, — попросил командующий конницей Коч Али паша, — и я возьму штурмом это гнездо армян.

Абдулла поднял голову и снисходительно улыбнулся. Перед ним, вытянувшись, стоял широкоплечий, высокий, с приветливым и открытым лицом Коч Али — один из преданных ему военачальников. Кто не знал его дерзости и ненасытной жадности. Всюду он бросался в бой первым, чтобы захватить себе самую жирную добычу.

— Мне известно твое бесстрашие, любимый мой Коч Али, однако твоя конница не сможет карабкаться по этим скалам.

— Мои сипаи еще и опытные камнелазы, мой сераскяр, — не уступал Коч Али. — Они умеют разрушать неприступные крепости.

— Посмотрим, посмотрим, — покачал головой сераскяр и отыскал взглядом мелика Муси, который поспешно выступил вперед и застыл в смиренной позе.

— Сколько войска в Алидзоре?

— Мало, господин сераскяр, — ответил мелик. — Из страха перед тобой большая часть войск Мхитара рассеялась. Князь Баяндур, мелик Бархудар и мелик Шафраз оставили Мхитара, ушли. В городе лишь Мхитар и Тэр-Аветис и с ними две-три тысячи воинов. Но пушек много. В Алидзоре есть мастера, изготовляющие порох.

Паша вновь поднес к глазам подзорную трубу. Долго смотрел на город. Затем опять обратился к мелику:

— Можешь ли отправиться к Мхитар паше и склонить его к сдаче?

Мелик побледнел.

— Пойду, милосердный паша. Но обратно не вернусь. Мхитар меня сразу обезглавит. Я ему ненавистен.

Паша задумался. Вспомнил Мурад-Аслана: «Тысяцкий Тэр-Аветис сочувствует нам. Через него можно сделав многое». Позвал Мурад-Аслана. Тот сейчас же согласился пойти к армянам парламентером. Был убежден, что если не сумеет уговорить Мхитара, то уж Тэр-Аветис послушается его совета. Есть надежда посеять раздор. Тэр-Аветис не станет упорствовать. Да и есть ли смысл упорствовать? Алидзор осажден огромной армией.

Паша написал Тэр-Аветису письмо, пообещав не разорять города, не брать ни одного пленного и назначить его Верховным властителем, если он уберет Мхитара и сдаст город без кровопролития.

Мурад-Аслан облачился в одеяние священника и вместе с турецким юзбаши миновал ущелье с белым флагом в руке, с трудом вскарабкался наверх. Когда достигли городских стен, Мурад-Аслан крикнул:

— Эй, алидзорцы, подымите нас к себе, мы имеем дело к Мхитару.

— А ты не отступник, батюшка, не продал ли еще душу дьяволу? — спросили сверху.

— Зачем мне быть отступником? Паша не принуждает мирных, покорных ему людей становиться мусульманами. Скорее давайте лестницу. Мы — посланники паши.

— Сейчас, сейчас.

Сверху свесили веревочную лестницу. Как только Мурад-Аслан и юзбаши достигли зубцов стены, на головы им надели мешки и повели в какую-то узкую келью. Там мешки сняли. Есаи, уставив руки в бока, с ядовитой усмешкой посмотрел на священника:

— Что поделывает мелик Муси, батюшка? По-прежнему лижет паше пятки?

— Живет в почете, — переодетый Мурад-Аслан испуганно посмотрел на грозного сотника. — Мелик благоразумно подчинился паше. Сделаете хорошо, если последуете его примеру.

— Этого желает твой господин?

— Ведите меня к вашему Верховному властителю, — потребовал Мурад-Аслан.

— Ишь чего захотел, — усмехнулся Есаи. — Верховный властитель играет в шахматы с монахом Мовсесом. Явись сам царь, он не оставит игру на половине. Выкладывай-ка, что тебе нужно.

— Волю паши я сообщу только Мхитару или Тэр-Аветису. Тогда ведите меня к Тэр-Аветису.

— Эге!.. Посмотрите-ка на него, — рассердился Есаи. — Этот паршивый священник хочет видеть самого Тэр-Аветиса. Выкинь из головы и скажи, за сколько сребреников ты хочешь продать нас? — Он поднес кулак к носу Мурад-Аслана, чем поверг его в ужас.

— Сдавайтесь, не то паша сотрет ваш Алидзор! — невольно вырвалось у отступника. Он и юзбаши стали угрожать и требовать, чтобы их представили Мхитару или Тэр-Аветису. Однако Есаи лишь смеялся, а затем велел выгнать их из города.

Мурад-Аслан побежал к стене, к лестнице, но Есаи вдруг погнался за ним и схватил его за шиворот.

— А ну, постой, помазанный, — мягко сказал он. — Ведь я не узнал твоего имени.

— Тэр-Мамбре, — сейчас же ответил священник и, почувствовав недоброе, спросил: — А для чего тебе мое имя?

— Чтобы сказать тикин Сатеник. Пусть в своей летописи упомянет и твое собачье имя рядом с именем изменника мелика Муси.

Челюсть Мурад-Аслана задрожала, глаза расширились. Он быстро повернулся, чтобы взяться за лестничную веревку, однако двое воинов скрутили ему руки и набросили на шею вощеную веревку. Лестницу втащили наверх. На грудь Мурад-Аслану привязали кошку и вздернули вместе с ним. Кошка царапала его лицо, раздирала грудь.

Воины-шинаканы и алидзорцы потешались при виде такого невиданного зрелища.

— Вот теперь как надо миропомазали батюшку! — кричали они.

— Будь проклят день, когда его рукоположили!

На стене показался Тэр-Аветис.

— Что это за хохот? — строго спросил он.

— Да так, тэр тысяцкий, — весело ответил Есаи. — Парни немного позабавились. Паша прислал людей — армянского священника и одного турка.

— Ну и что? — поинтересовался Тэр-Аветис.

— Требовал ключи от города.

— Отдал? — шутливо спросил тысяцкий.

— Да, турка я выдворил, а священника повесил с кошкой. Вон качаются и обнимаются.

Тэр-Аветис улыбнулся. Но когда нагнулся над стеной и внимательно вгляделся в лицо повешенного, то помрачнел и, круто повернувшись, схватил Есаи за ворот.

— Кто тебе позволил измываться над послом, несчастный! — загремел он и оттолкнул сотника.

Воины присмирели. Никто не ожидал, что их любимый Тэр-Аветис из-за какого-то священника при всех может так оскорбить сотника. Недоумевал и Есаи.

Тэр-Аветис приказал отнести тело священника к себе в дом. Ночью внимательно осмотрев труп и убедившись, что это действительно Мурад-Аслан, он обшарил его одежду и нашел письмо паши.

Казнь Мурад-Аслана, оказавшего столько услуг туркам, вывела из себя Абдулла пашу.

— Из ваших черепов, армяне, я возведу холм, — грозился он. — На штурм! Утром начинаем штурм!

Мастера-плотники по указаниям европейских советников уже построили в лесу огромную стенобитную машину и наделали лестниц. Сотни воинов стали прокладывать через узкое ущелье дорогу, чтобы перевезти огромную машину на другую сторону. Коч Али готовил полк камнелазов, которые должны были взбираться на стены.

Сидя на белоснежном коне, Абдулла торопил всех, сердился на пашей, бил аскяров плетью. Он решил взять Алидзор любой ценой, пусть бы для этого пришлось даже оставить под его стенами большую часть войска. Прибывшие из Стамбула гонцы торопили его. Султан Ахмед — «Факел великолепный» и «Тень господа» — требовал поскорее завершить разгром армян.

Упускать время было нельзя, нужно было штурмовать Алидзор, пока Мхитару не пришли на помощь находившиеся в районе Сисакана армянские полки и не сковали турецкого тыла.

Нужно было спешить. И турки энергично готовились к решительному штурму.

Не дремали и осажденные. По приказанию Мхитара весь город, стар и млад были подняты на ноги. Женщины во главе с тикин Сатеник днем и ночью топили смолу, чтобы лить на врага. По всей длине крепостных стен сложили груды древесного угля, чтобы жечь и бросать на врага горящие головешки. Мужчины разрушали ветхие здания и добытые при этом камни складывали на крепостных стенах. Собрали все имевшиеся в городе медные котлы, чтобы кипятить в них воду. На крепостных стенах были сложены груды извести, угольной пыли, песка и размельченной соли, а также дров и стога сухого сена. Русские драгуны помогали армянам сделать город неприступным. Всем этим руководил Мхитар.

— Не дадим турку наш город, — говорили Мхитару алидзорцы, когда он приходил к ним.

— Абдулла сломает тут себе шею, — подтверждал Мхитар, воодушевленный преданностью горожан.

Еще задолго до появления турок под городом по приказанию Мхитара оружейник Врданес и Владимир Хлеб перевезли в Алидзор свою мастерскую, запасы меди и серы. Они привели с собою и своих помощников, рудокопов и мастеровых из плавилен. Теперь вместе с русскими драгунами они ремонтировали отбитое у турок оружие, камнеметательные орудия, изготовляли порох.

Переехавший с семьей в Алидзор Пхиндз-Артин часто взбирался на главную башню крепости и долго смотрел в сторону своего разоренного замка и на ущелье, занятое турецкой армией. Он совсем потерял покой. По ночам обнимал мешки с золотом и бил себя по голове… Ну почему, захватив семью и сокровища, он загодя не бежал в Европу, где его родственники имели большие торговые дома в Венеции, Амстердаме, Марселе! Избегал Мхитара, но почти ежедневно навещал Тэр-Аветиса.

— Чем все это кончится? — спрашивал он тысяцкого.

— Что кончится? — ехидно улыбался тот.

— Осада. Разве можно устоять перед такой силой?

— А ты разве не знаешь удела откормленной свиньи? — насмешничал Тэр-Аветис. — Турки зарежут тебя и унесут твои сокровища. Даже детей не сумеешь спасти золотом.

— Найди выход, — умолял Пхиндз-Артин. — Мхитар в заблуждении. Он ведет нас к гибели. Сделай что-нибудь, ради бога, изыщи путь к спасению. Найди способ примириться с турками. Заложи мои сокровища, только спаси нас от гибели.

То же говорили Тэр-Аветису сотник Мигран и некоторые из городских богачей. А также лазутчики, которых подсылал из турецкого лагеря мелик Муси, и даже собственные сотники.

Между тем Тэр-Аветис скрывал все это от Верховного властителя. Пропасть между ним и Мхитаром все увеличивалась.

Инок Мовсес бережно сложил все свои книги в кожаные мешки и, спрятав их в расщелине скалы, вместе со своими учениками присоединился к защитникам Алидзора.

Недолго просуществовала в Алидзоре основанная им школа. Только ему удалось собрать учеников, найти книжников и энергично взяться за дело, как возобновилась война.

— Придется отложить перья и браться за оружие, мои дорогие, — сказал он ученикам. — Такова доля армянского народа. Наши предки защищали страну звоном клинков и светом учения. Так возьмемся и мы за мечи и еще раз станем на защиту нашей любимой родины.

После гибели Арусяк Мовсес стал замкнутым и малоразговорчивым, занимался только делами своей школы. Часто уединяясь, он предавался воспоминаниям. Перед ним вставала Арусяк, ее простая хижина и одинокая могила. Он искренне радовался, когда встречался с Мхитаром. Молча смотрел на него, восхищался его волей и непреклонностью, добрыми начинаниями, а иногда давал, какие мог, советы.

— Брожение в городе, властитель наш, — как-то сказал он Мхитару, когда оказались вдвоем на крепостной стене.

— Подозреваешь? — спросил Мхитар.

— Да, подозреваю, — ответил монах. — Народ и войско всегда готовы положить головы за свою землю, но сговор есть, это я чувствую во взглядах и в разговоре. Будь осторожен, некоторые предпочитают повиниться туркам.

— Кто? — помрачнел Мхитар.

— Не знаю поименно, но чувствую. Длительная осада увеличит число недовольных, явится причиной раскола, будь осторожен…

— Подчинимся тому, что начертано господом, Мовсес. Роптать, возможно, будут, но не теряй надежды, и на этот раз мы изгоним врага из нашей страны.

О возможном заговоре предупреждал Мхитара и Нагаш Акоп.

— Не верь льстивым улыбкам, — говорил он при каждом удобном случае. — У нас есть такие люди, которые ради своей шкуры готовы продать собственных детей. Пример Агулиса соблазнителен. Есть мелики и горожане, что одобряют действия мелика Муси. «Покоримся туркам, и мы спасем наш город», — говорят они.

— Слухи и до меня дошли, — отвечал Мхитар.

— Но легковеры забывают, что Абдулла не разорил Агулис до основания, так как еще стоят Алидзор и Сюник. Как только, не дай господи, падет Алидзор и будет сломлено наше сопротивление, враг разорит страну, превратит и Агулис в груды пепла.

— Я верю в силу нашего народа, Нагаш, — говорил Мхитар. — Свою судьбу решит он сам, а не горсточка предателей и себялюбцев.

— Это так. Свою свободу народ защитит, как бы дорого ни обошлась она ему.

Нагаш Акопа в Алидзоре знали немногие. В одежде простого шинакана, вооруженный саблей и копьем, этот человек был почти всегда одинок. Он ни с кем не разговаривал, не подходил к ночным кострам и ежедневно в предутренние часы поднимался на главную башню крепости и с восхищением наблюдал восход солнца.

Кроме оружия, у него теперь ничего не было. Свои рисовальные принадлежности, привезенные из Араратской долины, краски, учеников своих он оставил в Агулисе. Он страдал, не имея никаких сведений о любимых питомцах. Закончив писать портрет Гоар, он за несколько дней до падения Агулиса выехал в Шорот, чтобы собрать оставшиеся после смерти отца бумаги, перевезти в Алидзор его библиотеку. И таким образом избежал бедствия.

В Алидзор он приехал один, удрученный предательством агулисцев. Рухнули его мечты. Не осуществилось и его намерение — поехать осенью в Европу, чтобы перевезти в Армению из Амстердама армянскую типографию, о чем его просил незадолго до кончины Давид-Бек.

Ныне Нагаш Акоп — обыкновенный воин, с обыкновенным копьем и мечом в руках, в простой воинской одежде, но с широким сердцем и угасшими мечтами создавать шедевры.

Много раз Мхитар предупреждал его, чтобы он не подымался на крепостные стены, не подвергал свою жизнь опасности, но каждый раз живописец говорил свое:

— Прежде всего я — человек, тэр Верховный властитель. И первый долг человека — защитить, спасти свою родину от захватчиков, от врагов. И потому не лишай меня этого моего священного права. — И продолжал активно участвовать в защите города.

С каждым днем Мхитара все больше тревожило отсутствие вестей от князя Баяндура. Турки под Алидзором ускоренно и беспрепятственно готовились к штурму. Почему же не появлялся Баяндур? Прошло уже две недели. За это время он должен был бы собрать полки в центре страны и прибыть сюда.

Гонцов, которых отправлял князь Мхитару, перехватывали находившиеся в турецкой армии люди мелика Муси…

Беспокоилась и Гоар. Во главе отряда пхндзакарцев она стояла на страже северных стен города. Сколько ни просил престарелый свекор, чтобы она не появлялась на стенах, Гоар не слушала его. Обвешанная оружием, она не отходила от своих людей, торопила, воодушевляла их. Она с горечью смотрела, как турки рубят леса, сооружают лестницы и стенобитные машины, заполняют узкое ущелье землей и камнями, чтобы легко пройти и напасть на город. Никто не мешал, не беспокоил их. Где находятся, наконец, отец и князь Баяндур, почему они не появляются? Неужели отец покинул ее, Мхитара?

Она содрогалась при этой мысли. Иногда встречала брата Миграна, вечно недовольного и злого.

— Сидела бы в своем разбойном логове и не совала бы сюда носа, — сказал он как-то.

— О себе думай.

— Я знаю, как мне быть, а вот ты со своим Верховным властителем погибнешь. Погибнет Алидзор, погибнет и Сюник. Надоумь своего Мхитара, чтобы просил у турок мира. Разве он не видит, что мы обречены на гибель?

— Замолчи, мятежник! — крикнула во гневе Гоар.

— Молчать, чтобы твой Мхитар довел нас до гибели? — хмыкнул сотник. — Ожидаете отца и князя Баяндура? Ха-ха-ха! Безумцы. Не дождетесь, нет их, бросили они нас, ушли из Сюника и унесли свои головы. Вам на помощь! Как бы не так… Ха-ха…

И ушел, многозначительно улыбаясь.

У Гоар потемнело в глазах. Была минута, когда ей хотелось обнажить меч и броситься на брата, но ноги не повиновались. Стать братоубийцей? Нет, у нее на это не хватит мужества.

Однако почти то же самое услышала она и от жены брата, когда была как-то в доме Вард-хатун. Невестка сказала:

— Князь Баяндур не идет, не дай бог, если с ним приключилось что-нибудь.

Гоар в упор посмотрела на нее. «Видимо, ей что-то известно, неужели случилось несчастье?»

— Да, удивительно, почему их нет, ни Баяндура, ни мелика Бархудара, ни Шафраза, — двусмысленно добавила Вард-хатун.

Их слова глубоко огорчили Гоар. Ей была дорога честь отца, дорого имя его. Если отец действительно оставил Мхитара, то это измена. Но она не хотела этому верить.

Слухи умножились, распространились по городу, им стали верить, они доходили и до ушей Мхитара. Между тем от князя Баяндура так и не было вестей.

Как-то Мхитар спросил Тэр-Аветиса:

— Слышал, город полон тайных слухов?

— Да, — ответил тот.

— Что говорят?

— Ну, люди ведь… — понизил голос тысяцкий. — Сила турок велика, ну и… Некоторые потеряли надежду.

— И готовы сдаться туркам?

— Есть и такие. Чем дальше, тем недовольных становится больше. Как на грех, и наших все нет, будто провалились. Почему князь Баяндур не выполняет твоего приказа? Не нападает на турок, не идет на помощь нашему городу? Говорят, оставил нас, покинул страну.

— Кто говорит, тот мятежник, — бросил Мхитар. Его брови сдвинулись, губы сжались. — Того надо вешать. Повесили ли кого, тысяцкий?

— Таких не один, не два человека.

— Тогда надо вешать всех! — сорвалось с языка Мхитара. И он пожалел, что сказал так. «Кого повесить? Старого друга Тэр-Аветиса? Быть может, и он сторонник примирения с врагом? Но можно ли повесить, убить его? Ну, покончишь с ним, а другие военачальники, сотники, войско, весь город?»

И Мхитар впервые почувствовал себя бессильным и одиноким. Он понимал и почти был уверен, что замышлялся зловещий заговор. Но что ему делать? С кем поделиться сомнениями? С Тэр-Аветисом? Поймет ли он его? Мхитар чувствовал, что его давний соратник, с которым он прошел долгий боевой путь, теряет веру в победу, колеблется, что его мучает совесть и сомнение.

— Знаю, — сказал он наконец. — Знаю, Аветис, что иные потеряли веру в наши силы, склонны покориться туркам. Но это будет гибелью для нашего народа, пусть знают заблудшие. Мы имеем еще силы и будем противостоять врагу. А те, кто утверждает, будто князь Баяндур, Бархудар и Шафраз покинули нас, — раскольники. Как раз этой ночью прибыл гонец от Баяндура.

— Правда? — словно застигнутый врасплох, очнулся от своих мыслей тысяцкий.

— Да, Баяндур в Сисакане. Собрал большое войско и через несколько дней будет здесь.

— Это утешительная весть! — воскликнул Тэр-Аветис.

Мхитар заметил, что в радости тысяцкого есть что-то фальшивое. И неожиданно появилось желание покончить с Тэр-Аветисом. Но тут же, вздрогнув от чудовищной мысли, удержал себя. Большая часть находящегося в городе войска принадлежит Тэр-Аветису, покорна ему.

Стоит подняться мятежу, и лишат жизни и дела, которому безвозвратно предан…

Весть о том, что князь Баяндур скоро прибудет, распространилась по городу. Осажденные воспрянули, воодушевились. Только Мхитар был печален. Ведь он солгал людям! От князя Баяндура по-прежнему не было вестей.

Едва вершины высоких Сюникских гор загорелись от взошедшего со стороны Муганской степи солнца, как турки начали штурмовать Алидзор.

Выпущенные из пушек ядра упали на дома, на башни, ударились о гранитные зубцы крепостных стен. Послышались первые стоны раненых.

Полчища турецкого войска стали волнами накатываться на стены. Аскяры-камнелазы несли с собой сотни лестниц.

В сопровождении Горги Младшего Мхитар в полном вооружении поднялся на крепостную стену. Первым заметил его Есаи. В надетой набекрень остроконечной шапке, с распахнутой грудью, он приветствовал Верховного властителя и, протянув руку в сторону турецкой армии, сказал:

— Пришли искать себе могилу.

— А вы им готовьте ее.

— А как же иначе? Вся наша земля, от Мараги до Алидзора, покрыта костями, — воодушевился Есаи. — Всем народом встали мы на защиту нашего дома.

«Всем ли народом? — подумал Мхитар, шагая по стене. — Так ли мыслят Тэр-Аветис, Пхиндз-Артин и некоторые сотники? Ведь с турками идет на нас наш сородич мелик Муси. Не последуют ли его примеру и другие?..»

Погруженный в эти мысли, Мхитар не замечал людей, которые с радостью приветствовали его.

На врага сыпался град камней. Стреляли из ружей. Штурмующих было так много, что осажденным казалось, будто выпущенные ими пули не достигали цели. Несколько сот турок, крича и суетясь, толкали вверх по крутому склону напоминающую стервятника громаду стенобитной машины.

Отражать штурм врага вышло все население города, все войско. Сюда пришли также оружейники и русские драгуны. Владимир Хлеб заталкивал ядра в изготовленную ими пушку. Врданес устанавливал прицел и стрелял… Ядра летели со звоном. На другой стороне ущелья рухнул стоявший на холме богатый шатер.

— Глаз у тебя что надо, братец Врданес! — радостно крикнули стоявшие поблизости воины. — А ну, еще раз!

Со стен беспрерывно осыпали камнями ползущую внизу серую человеческую массу. Цатур, ругаясь по-турецки, швырял пудовые камни. Сняв архалук, откинув в сторону шапку, он крутился волчком, брал из груды камни и, отплевываясь, кидал их вниз…

— Дам вам жизни! — кричал он в самозабвении.

— Дружно-о-оо! — подбадривали драгуны. — Смерть басурману!..

Мхитар взял у Вецки Маргара ружье и выстрелил. Турецкое знамя упало… Он послал еще одну пулю, затем повернулся к своим.

— Одна у нас родина, братья мои! — крикнул он воодушевленно. — Защитим ее, чтобы жила земля Армянская.

— Будет жить! — крикнули ополченцы Есаи.

— Бейте беспощадно. Не давайте Алидзор врагу. Защитите Алидзор — город славы Давид-Бека.

— Защитим! — вновь единодушно крикнули ему в ответ и ринулись в бой.

Женщины таскали ведрами кипящую смолу и выливали на головы штурмовавших турок. Юноши зажигали снопы сухого сена и скидывали вниз.

Большой группе аскяров-камнелазов тем не менее удалось вскарабкаться на запиравшую вход в ущелье скалу и достичь небольшой, покрытой кустарником площадки. Одни, присев на корточки, стали стрелять из ружей, другие брали у них отстрелянные ружья и передавали заряженные. Мхитар, напряженно следивший за сражением, видел, как со стены упала женщина с котлом кипящей воды в руках. Упал рыжебородый драгун, выпустив из рук ружье. Мхитар закрыл глаза. Крик падавшей со стены женщины пронзил ему сердце. «Нет, такие не дрогнут, не отдадут Алидзор», — подумал он и пошел к городским воротам. Надо было проверить их крепость.

Есаи побежал по стене к пушкарям. Запыхавшись, схватил за плечо оружейника Врданеса:

— Видишь кустарник на скале?

— Вижу, — спокойно ответил оружейный мастер.

— Там стрелки, бей их.

— Посмотрим, — вновь с удивительным спокойствием сказал Врданес и медленно повернул пушку. Вылетел легкий дымок. И ядро точно упало на кустарник.

— Еще, еще! — неистовствовал Есаи.

На склоне горы, в кустарниках, повсюду валялись многочисленные трупы.

К полудню турки наконец подтолкнули стенобитную машину к крепостной стене. Мрачное лицо стоявшего в башне Мхитара потемнело еще больше. Он хорошо знал мощь и разрушительные возможности этой адской машины. Покрытая слоем хорошо промоченного войлока, она была несгораема. Падавший на нее огонь лишь шипел и скользил по ней. Но велико было его удивление, когда что-то тяжелое со страшным грохотом упало на стенобитную машину и мгновенно превратило ее в груду бревен и досок. Следовавшие за нею турки с ужасом откатились назад. Осажденные ликовали.

— Кто это сделал? — с не меньшим ликованием спросил Мхитар своих.

— Инок Мовсес, — ответил Горги Младший. — Вместе с рудокопами и плавильщиками Каварта и своими учениками он снял ночью стопудовый колокол церкви святого Минаса и с помощью деревянных станков поднял на стену.

— Да живет инок Мовсес! — крикнул Мхитар. Затем, повернувшись к Горги Младшему, сказал: — Найди его и сообщи мой приказ: пожаловать ему звание сотника, сейчас же.

— Но ведь он монах, — усомнился Горги Младший.

— Он давно покинул монастырь. Риза монаха не пристала такому храбрецу и ученому. Ступай!

Уничтожение стенобитной машины вызвало новое воодушевление осажденных.

— Эй, турки, — кричали они со стены, — если даже явится ваш Мухамед, и тот не сумеет взять нашего города!

— Не дадим! — вторили русские воины.

Наступила темнота. Турки отошли, оставив под стенами несколько сот трупов. Были жертвы и у армян. Пали шестьдесят воинов, было убито столько же горожан и шесть русских стрелков. Всех их похоронили во дворе церкви в братской могиле.

Мхитар был доволен одержанной в первый день победой. Так бы держаться до прихода князя Баяндура, до зимы!

Но не так думали сторонники примирения с турками, в особенности сотник Мигран. Ночью он навестил Тэр-Аветиса.

— Если после каждого штурма турок мы понесем столько потерь, сколько имели сегодня, то через месяц в городе не останется и человека, — сказал он Тэр-Аветису.

— Приказано держаться, пока твой отец и Баяндур не подоспеют на помощь, — хмуро заметил Тэр-Аветис.

— Ты думаешь, они придут? А если и придут, то сумеют ли испугать Абдулла пашу?

— Надеюсь.

— Напрасно! — покачал головой Мигран. — Семь лет питаемся надеждой, но все толчем воду в той же ступе.

— Это не твое и не мое дело, есть Верховный властитель, пусть он и найдет выход.

— Властитель! — передразнил Мигран. — Говори «рамик», тэр тысяцкий. Что ему за забота, если ты или я лишимся наших земель, наших деревень, если будут истреблены мелики и родовые князья? Это проходимец, который гоняется за славой. Неужели мы должны вверить ему нашу страну, тэр тысяцкий?

— Замолчи, не хочу, не разговаривай! — Тэр-Аветис махнул рукой. Он был не в настроении, и его мучило то же самое. Но он не хотел, не мог делиться своими сомнениями. И он с каждым днем все больше терял надежду на сопротивление… Если даже Баяндуру удастся собрать и привести десятитысячную армию, то все равно победить турок невозможно. Можно выиграть битву за Алидзор. А дальше что? Где набрать потом войско? Зачем обманывать этот несчастный народ и обрекать на гибель всех меликов?

В голове Тэр-Аветиса постепенно рождался и созревал свой план спасения Алидзора и Сюника. Но он считал пока преждевременным открывать его.

В это самое время в своем шатре сидел, развалившись на складном стуле, Абдулла паша. Перед ним покорно стояли паши, европейские советники, главный мулла армии и мелик Муси.

— Мы похоронили павших, — медленно докладывал главный мулла. — Среди них были восемь юзбаши и двое пашей. Они пали во имя аллаха.

— Да просветит аллах их души, — пробормотал паша.

— В ущелье Аракса армяне захватили обоз, который вез нам боеприпасы и продовольствие, — продолжал главный мулла.

— Гм!.. — промычал паша. — Я выколочу из этих армян тысячи таких обозов. Еще что?

— Персидский Тахмаз Кули Надир хан собрал в Хорасане войско и теснит Мир Махмуда. Из Стамбула торопят. Твой наместник в Тавризе обеспокоен. Надир может пойти на Тавриз.

— Неужели?

— Военачальник Мухитар паши Баяндур собирается отрезать путь идущей нам на помощь армии.

— Было ли сражение?

— Нет еще. Хитрый армянский хан отходит назад, чтобы заманить в ловушку армию, которая находится в Вайоцдзоре.

— Воля его, если сможет, — усмехнулся Абдулла. — Говорят, хитрый полководец этот Баяндур хан, у русских служил. Хитер и Мухитар. Отослал Баяндура, чтобы тот нападал нам в спину, отрезал бы дороги и задушил бы нас в этом диком ущелье.

Он вскочил и тяжелыми шагами подошел к советникам.

— Что скажете, почтенные европейцы? Ваш Христос — армянин или турок? Ха-ха-ха! Как нам взять Алидзор, ну, говорите…

Европейские советники низко поклонились. Английский полковник попытался было раскрыть рот, но паша взмахнул рукой по направлению к Алидзору, будто саблей рубанул.

— Взять! — крикнул он. — Ты сам, полковник, поведешь войска на штурм. Нечего зря обогащаться за счет казны султана. Где ваш ум, ваша хитрость? Каков ваш совет европейца?

— Но… сиятельный паша… — заикнулся полковник.

Однако паша не дал ему говорить.

— Семь дней даю сроку. Или Алидзор, или ваши головы, — прогромыхал он и, отвернувшись, вошел в ту часть шатра, где принимал пищу.

Паши последовали за ним. Пошли и европейцы в надежде получить кусок с роскошного стола сераскяра…

Благослови меня, господи…

Турки не прекращали обстреливать Алидзор из своих пушек и ночью. Время от времени то в одном, то в другом конце города слышались взрывы, за которыми тут же следовали крики и вопли людей. Воины и горожане спешили к разрушенным домам спасать уцелевших и раненых, вытаскивать из-под руин погибших.

Тикин Сатеник, склонившись над столиком, продолжала писать свою летопись. Она вздрагивала всякий раз, услышав грохот, со страхом смотрела в сторону соседней комнаты, где спал маленький Давид, и снова принималась писать.

Она была одна. Агарон вместе со своим юношеским отрядом находился на крепостных стенах. А муж почти не бывал дома. Не было дома и Цамам, которая пошла в церковь помогать лекарям и ухаживать за ранеными. Сама тикин также провела там весь день. Но сейчас пришла на короткое время домой, чтобы записать в своей летописи события последней недели.

В комнате было холодно и пусто. Рука Сатеник дрожала от волнения. Сердце было переполнено печалью, но она не плакала. Мысли теснились в голове, память работала удивительно четко. Она писала:

«Посему я устала говорить о кровавых событиях и о губительных войнах. В этот час турок осадил город наш и беснуется, жаждет крови нашей. Чернила кажутся мне кровью моих близких, гусиное перо — копьем, направленным мне в сердце. Хоть я и устала, описывая денно и нощно горестные события, но спешу, так как страшусь, что не успею исполнить долга перед людьми и страной…

Тщетны усилия, с которыми я излагаю мое повествование, жалки мои начинания, так как не могу вести сказания радостно, преисполнена горя и страха, устала от бесконечных страданий и тяжелой скорби. Слабеет мощь Дома Сюникского. Нет обуздывавшего врагов Давид-Бека, который привлекал к себе все сердца. Злоумышленно покинул и изменил паронтэр Агулиса мелик Муси. Стал распадаться порядок власти нашей. Доброе начало стало исчезать, явились зло и смуты. Появился враг справедливости и противник правды — смутьян, который постоянно подтачивает единство наше. Пресеклось дело возобновления Дома Армянского — государственности нашей. Да помилует господь попираемый и горестный народ мой армянский. Господи, озари сынов народа армянского, которые ждут от тебя руки помощи».

Дверь открылась. Огоньки двухкрылого подсвечника заколебались. На пороге показалась Цамам. Девушка была бледна и встревожена. Беспомощно прикрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и опустила голову. Предчувствуя несчастье, Сатеник вскочила.

— Ты ранена? — спросила дрожащим голосом.

Цамам бросилась в ее объятия и, скользя руками по ее груди, медленно опустилась на колени. Глаза Сатеник потемнели, она едва удержалась на ногах. «Сын?.. Мхитар?.. Кто из любимых?» — мгновенно подумала она, затем быстро подняла ослабевшую девочку.

— Говори, какую черную весть принесла?

Цамам встряхнула головкой.

— Не черная весть, мать-тикин, — ответила и зарыдала.

Тикин посадила ее на стул и потребовала, чтобы она сейчас же сказала, что случилось. Цамам отворачивалась, закрывала лицо руками и неудержимо рыдала, охваченная большим горем. Наконец, уступая требованиям и угрозам, она едва зашевелила губами.

— Я беременна, — сказала и сникла на полу.

Комната пошла кругом. Казалось, что-то оторвалось от сердца. Тикин Сатеник выпрямилась, посмотрела ненавидящим взглядом на распростертую на полу девушку и, схватив ее за плечи и подняв, звонко ударила по щеке.

— От кого, какого негодяя? Говори, задушу!

Дверь с шумом открылась, и в комнату вбежал Агарон.

— Мать! — гневно крикнул он. — Отпусти ее, мама! Она не виновата, виноват я…

Тикин Сатеник лишилась чувств… Агарон схватил графин с водой. Цамам ударила себя по голове руками, но Агарон зажал девушке рот и не дал крикнуть.

— Молчи! — невозмутимо приказал он. — Запри дверь, никто не должен знать о случившемся. Давай приведем в чувство мать.

Через полчаса Сатеник с мертвенным лицом лежала на тахте и мутными глазами смотрела на Агарона. На ее лице застыло глубокое страдание, которое, казалось, теперь никогда не изгладится.

— Делай что хочешь, мать, но я люблю Цамам. Она должна стать моей женой, — едва слышно заговорил Агарон.

— Неумолимый господь, — сокрушалась Сатеник, — за какие грехи столь караешь меня? — Она плакала, бессильная, беспомощная. — В такое ужасное время… Когда смерть стучится к нам в двери. Сжалься, господи, помилосердствуй…

— Благослови нас, мать, — мрачно потребовал Агарон. — Мои ребята ждут меня. Не время плакать!

Домашнего священника нашли на крепостной стене и привели его в комнату Сатеник. Тикин велела ему отвести сына и Цамам в церковь и сейчас же обвенчать. Священнику показалось, что она шутит.

— Пойдем, торопитесь, а то скоро рассветет, — заспешил Агарон и, схватив Цамам за запястье, потянул к двери. Но не успели они выйти, как на пороге появился Мхитар. Он был спокоен, взор его не выражал ни гнева, ни тревоги. Лишь одежда была запылена и на лице и морщинистом лбу лежала печать усталости.

— Когда успели вырасти? — тихо, словно сам с собою, заговорил он. — Не вчера ли ты еще ходил на четвереньках, Агарон, я и не заметил, как ты вышел из пеленок и уже надел оружие… Да и было ли время заметить это, дитя мое!.. До того ли нам, когда коварный враг не дает ни дня передышки. — Обратившись к жене, он продолжал: — Не горюй, Сатеник, хоть и война, но жизнь ведь идет своим чередом. Кто может помешать этому?.. — Он посмотрел нежным взглядом на опустившихся перед ним на колени Агарона и Цамам и с волнением произнес: — Благословляю ваш венец. Бог свидетель беде нашей, будь мужествен, Агарон, и непоколебим в борьбе за нашу страну. Идите в церковь, и да свершится, что уготовано судьбой.

Агарон поцеловал руку отца. Цамам с трудом сдерживала рыдание, Сатеник же лила слезы.

— Не плачь, Сатеник, — подошел к ней Мхитар. — Венчается сын, радуйся и веселись. А что будет завтра, известно лишь всевышнему.

Агарон взял под руку Цамам, и они вышли вместе со священником.

— Боже мой, что за поколение народилось, — благословив, прошептала вслед ошеломленная Сатеник. Силы покидали ее.

Мхитар бережно посадил жену рядом с собой. Оба молчали некоторое время.

— О чем думаешь, Сатеник? — прервал наконец молчание Мхитар.

Сатеник посмотрела на него. В ее полном печали и страдания взгляде были и упрек, и вместе с тем какое-то сочувствие и сожаление. Мхитар опустил голову.

— О чем я могу еще думать, мой дорогой, когда враг стучится в ворота? — глубоко вздохнув, заговорила она. — Тяжелые господь послал нам испытания, и чем они кончатся — неизвестно. А тут еще твои соратники стали сомневаться в твоих действиях.

— Да, знаю, и таких немало.

— Ускорь прибытие князя Баяндура, Мхитар. Нужно пресечь возможный раскол. Его можно ожидать.

— Несомненно, — тревожно сказал Мхитар. — Но как ускорить, когда Баяндур в ущелье Вайоц ведет тяжелую битву еще с одной огромной турецкой армией. Дай бог, чтобы кончилось успешно. Но не в отсутствии Баяндура вся беда. Есть посерьезнее причина.

— Избавься от смутьянов! — У Сатеник засверкали глаза.

— От скольких? Их много, — простер руки Мхитар. — И как избавиться? Семилетняя война истощила нас: люди начали терять веру, они ищут другие возможности для спасения страны и народа. А потом, кто я, Сатеник? Какие я имею права на эту страну? Она принадлежит ее законным владетелям — родовым князьям и меликам. Многие из моих вчерашних соратников желают, чтобы я был низвергнут. Я сын жалкого дзагедзорского рамика, человек, отца которого секли розгами, выгнали из родного дома. Бежав из Сюника, мой отец в Гандзаке запродал себя в рабство, чтобы спасти детей от голодной смерти. Я сын раба. Как я посмел сбросить с плеч ярмо этого раба и стать Верховным властителем? Разве я не знал, что не имею ни богатства, ни владения, ни даже собственного дома. Был крапивой, зачем было забираться в благородный цветник? Ответь мне, Сатеник, зачем?..

— Ты говоришь несправедливо, мой Мхитар. Ты вознес свое имя собственной кровью и отвагой. Ты пользуешься любовью нашего народа и не вправе поносить себя унижающими словами.

— Смиренный достоин унижения, — поднимаясь, сердито произнес Мхитар. — Понимают и хотят ли понять князья и вельможи с благородной кровью, что не честолюбия и богатства ради я жертвовал своей жизнью, а во имя спасения страны, всего бедного и одинокого народа? Вряд ли. Я сражаюсь, зная, что и меня, как моего отца, они когда-нибудь изгонят из нашей страны или коварно уничтожат.

— Боже мой, сколько горя ниспослал ты нам! — простонала Сатеник.

— Я знаю… — продолжал Мхитар. — Но никогда не сверну с избранного пути. Об одном сожалею, что причинял тебе, Сатеник, страдания в течение долгих лет. Ты была достойна поклонения, но я растоптал твои священные чувства. Ты была достойна любви, но не получила ее.

Сатеник зарыдала.

— Нет, я не хочу слышать эти слова, Мхитар. Как могла, я делала полезное для народа, и моя совесть чиста перед тобой и перед богом. Не растравляй душу и мужайся. В эти роковые дни пусть ведут нас заботы страны и народа. Иди и выполни свой долг, как это подобает достойному сыну народа.

Дверь в соседнюю комнату открылась, и на пороге показался полуодетый маленький Давид. Растрепанные волосы спадали ему на лоб. Протирая ручонками большие сонные глаза, он остановился посреди комнаты.

— Мама, турки убежали?

Она отвернулась, чтобы он не увидел ее заплаканных глаз.

— Убегут, мой Давид, — бросился к ребенку Мхитар. — Уж не боишься ли ты?

Давид обхватил голыми теплыми ручонками шею отца, доставив ему этим безграничное наслаждение.

— Я не боюсь, — сказал ребенок, — я знаю, что ты с Агароном прогонишь турков.

— Ну конечно, а когда подрастешь, ты станешь большим полководцем и верхом на коне, с саблей в руках сам выгонишь врагов из нашей страны.

— Ага! — Давид поцеловал отца.

Взволнованный Мхитар передал сына в объятия матери и вышел из комнаты. Не время предаваться чувствам. Сейчас требуется только хладнокровие, суровое хладнокровие, нужно жертвовать всем — собою, женой, ребенком.

На дворе его дожидался Горги Младший. Кругом было темно. Редкие звезды горели на небе. Было темно и на боевых башнях города, в окнах домов, на узких, извилистых улочках. Какое-то тяжелое, мрачное предчувствие охватывало Мхитара. Не мог понять отчего. Оттого ли, что враг все грознее и чаще штурмовал город, или же от зловещих слухов, упорно ходивших по Алидзору? И то и другое тревожило его. Но больше, чем присутствие врага, его беспокоили слухи. Он чувствовал себя бессильным пресечь, остановить их, закрыть рот отчаявшимся. Их много, они множатся со дня на день и становятся угрозой.

Мхитар и Горги поднялись по лестнице главной башни. Стражники, шагнув в сторону, пропустили Верховного властителя. Возле пушки спал Врданес. Владимир Хлеб хотел было разбудить его, но Мхитар подал знак, чтобы он не нарушал покоя оружейника. Он прошел бесшумно и остановился возле башенных зубцов, где, раскинувшись, на спине спал его сын Агарон. С чувством гордости и нежности Мхитар смотрел на сына, который после венчания в церкви пришел сюда, в свой полк юных защитников крепости. Вооруженный копьем, мечом и пищалью стоял на часах сын Тэр-Аветиса. Смутился, увидев Верховного властителя. Ждал его слова. Но Мхитар ушел безмолвно.

Чуть поодаль, у стены, собрались пхндзакарские крестьяне. Один из них рассказывал что-то товарищам. Подойдя ближе, Мхитар вдруг вздрогнул — увидел устроившуюся на куче камней Гоар. С ружьем на коленях, в шлеме и броне, эта женщина показалась ему видением. Он вновь почувствовал боль в сердце, такую же, которая возникла недавно, дома, возле собственной супруги. «Еще одна разбитая жизнь, и во имя чего? — подумал он с горечью. — А пхндзакарцы! Бездомные и безземельные, давно ли эти несчастные получили клочки земли и построили себе дома?! Но вот явились враги, чтобы отнять и землю и дома. Так разве не стоит из-за этих и десятков тысяч им подобных горемычных людей жертвовать жизнью, славой, семьей?»

Мхитар и с ними не завел разговора. Да и что сказать им? И без того всем все ясно. Хочешь жить, хочешь иметь родину и свободу, — тогда бейся с врагом, гони его из своей страны. Не выгонишь — бесследно сгинешь. Всю ночь Мхитар ходил по городу.

На рассвете турки вновь начали бешеный штурм. На этот раз им удалось приставить к стенам многочисленные лестницы. Держа в зубах обнаженные сабли, они хватались за лестницы и взбирались наверх. Одни падали от ударов камней, другие обваривались кипятком и расплавленной смолой, третьи исчезали в облаках извести и песка, но все лезли и лезли.

Казалось, все деревья на склонах горы, откуда турки подталкивали лестницы, будут вскоре вырублены. Гром пушек, ружейные выстрелы, дикие воинственные крики создавали такой грохот в ущелье, что осажденные с трудом слышали друг друга. Сильным ружейным огнем турки помогали своим стенолазам взбираться наверх.

Особенно упорно штурмовали главную башню, где стена была сравнительно низкая. Эту часть крепости защищал отряд Гоар. Здесь большой группе турок удалось взобраться на стену. Ополченцы пытались преградить им путь, но испытанные в осадах крепостей турки яростно бились, чувствуя свое превосходство.

Гоар пришла в смятение. Быстро редели ряды ее людей…

— На помощь! — закричала она и бросилась вперед. Ее сабля вонзилась в бок одного аскяра. В диком неистовстве кинулся на нее другой турок. Однако мелик Туриндж опередил и ударил с ожесточением… Турок грохнулся вниз. Потеряв равновесие, упал в бездну вместе с ним и Туриндж… Гоар пришла в ужас.

Не успела она прийти в себя от потрясения, как появились мастер Врданес и Владимир Хлеб с русскими драгунами.

— Держись, братья, дружней! — крикнул Владимир, вбежав на стену.

Рукопашный бой продолжался недолго. Пхндзакарцам и подоспевшим им на помощь драгунам удалось разбить и опрокинуть лестницы, перебить и сбросить вниз залезших на стены турок. На помощь отряду Гоар пришли и многие алидзорские женщины. Они сыпали горячую известку и раскаленную молотую соль, лили кипящую воду на турок, пытавшихся приставить новые лестницы.

С высокой наблюдательной башни Мхитар следил за обороной крепости. Из находившихся в его распоряжении резервных войск он время от времени посылал отряды то на один, то на другой участок обороны крепости. Нередко он сам бросался в бой, воодушевляя оборонявшихся.

Тэр-Аветис также провел весь день на крепостных стенах и ушел оттуда, лишь когда стемнело и сражение прекратилось. Он отправился в церковь. Душа жаждала молитвы и уединения. Избегал встречи с Мхитаром. В церкви духовные старцы правили службу, взывая к всевышнему о помощи. Тэр-Аветис грустно усмехнулся: «Откуда должна явиться помощь, если господь собственной рукой предал нас мечу неверных?» Не успел он опуститься на колени, как в церковь вошел в полном вооружении и в одежде сотника Мовсес. Он решительно направился к алтарю, стал перед ним и знаком повелел прервать службу. Духовные отцы удивленно переглянулись.

— Слушайте, святые отцы! — крикнул Мовсес. — Господь бог не отвернется от вас, если вы на время покинете его дом и вашу духовную службу будете нести на стенах города. Выйдите из церкви и присоединитесь к войску и народу. Воодушевите их и подайте им пример борьбы. Время роковое.

— Время роковое, — повторил его слова Тэр-Аветис, чувствуя, что в горле застыл комок. И впервые помолился всей душой, зажег свечи перед образом богоматери и вышел вслед за Мовсесом и священниками.

Идти по узким улочкам было очень трудно. Многие дома были превращены пушечными снарядами в руины.

Из-под развалин виднелись порою торчащие руки, ноги или раздавленная детская головка. Тэр-Аветис закрывал глаза. Но трупов было так много, что только слепой мог пройти мимо и не увидеть их. Женщины стаскивали со стен тяжелораненых. Люди стонали, рыдали, умоляя усыпить их навеки. Но женщины спешили перенести раненых в церковь, чтобы эти несчастные испустили дух в божьем доме.

«Мы обманулись! — думал с горечью Тэр-Аветис. — Стали на гибельный путь. Народ предали огню. Не нужно было сопротивляться. Сразу должны были покориться султану, исполнить его волю, дабы сохраниться».

Из соседнего полуразрушенного дома выскочила какая-то женщина. Она прижимала к груди окровавленного ребенка, ручки которого бессильно свисали, а глаза были закрыты. Женщина кричала:

— Да падет грех за него на твою голову, зловредный бог! Будь проклят и ты и твой крест. Обрекли нас на гибель…

Тэр-Аветис отшатнулся. Словно перед ним была не женщина, потерявшая ребенка, а растерзанная, испускающая дух родина — несчастная, беспомощная Армения. Он отвернулся. Шагал возмущенный, с разбитой надеждой. Решено. Ждать больше нельзя. Промедление равно преступлению, большому, непоправимому. Погибнут все. Нужно постучаться в последнюю дверь надежды. Нужно спасти Алидзор по примеру Агулиса. Помощи ждать неоткуда… И не будет. Зачем же обрекать народ на гибель? Пусть погибнут только они: он, Мхитар, их жены, дети, мелики, но пусть останется народ, народ!.. Не так ли поступил мелик Муси — отдал одного, сохранил десять.

Он горько зарыдал. Добежав до края стены, закричал исступленно:

— Бейте, армяне! Смелей! Пусть узнают враги, что невозможно поставить нас на колени, истребляйте их. Бейте!..

Поднявшись на крепостную стену, он пошел под градом пуль. Как бы он хотел, чтобы какая-нибудь пуля угодила ему в сердце, пронзила грудь, чтобы пал он рядом со своими воинами, которые валялись грудами под стенами, в ямах, на улицах.

Турки штурмовали непрерывно. Алидзор потерял более половины своих защитников, но оставшиеся продолжали стойко сопротивляться. Верховный властитель не покидал защитников ни днем, ни ночью. Трижды турки достигали верха стены у главной башни и все три раза были отброшены. Им не удавалось проникнуть в город ни с какой стороны. Они построили новую стенобитную машину и снова подвели ее к крепости. Но люди Мхитара разбили и эту громадину.

— Умрем на стенах нашего города, но не дадим обречь себя и наш народ на рабство, — говорил своим людям Мхитар.

И люди гибли десятками и сотнями, но удерживали свой город.

На двадцать восьмой день осады ночью прибыл из ущелья Вайоц гонец. Это был алидзорский канатоходец. Пробравшись по лесу к западным скалам и перебросив конец веревки узнавшим его осажденным, он поднялся на стену и вошел в город. Его тотчас же повели к Мхитару.

— С добром? — спросил Верховный властитель.

— Князь Баяндур приветствует всех, — ответил гонец. — Приветствуют также мелики Бархудар, Шафраз и все их войско.

— Где войско Баяндура? — не вытерпел находившийся здесь же на башне Тэр-Аветис.

— В ущелье Вайоц, — ответил гонец.

— Поехал отведать форель, так, что ли? — рассердился Тер-Аветис. — Еще бы! Река Арпени полна этой изумительной рыбы.

— Напрасно ты упрекаешь его, тэр тысяцкий, — сказал смущенно гонец. — В гаваре Цгук Баяндур собрал много войска, чтобы прийти к вам на помощь. Но господь не пожелал этого. Турки вошли в ущелье Вайоц. Князь решил им отрезать путь. Возле села Арпени мы столкнулись с ними. Пришлось отступить к Гндеванку. На счастье, из гавара Сотоц к нам на помощь подоспел владетель Большой Мазры. Князь Баяндур надеется скоро покончить с врагом и прийти к вам на выручку. Только вы держите город крепко. Князь Баяндур придет.

— Если не оставит голову и войско в ущелье Вайоц, — сказал злорадно Тэр-Аветис.

Мхитар хмуро посмотрел на него. «Почему так озлоблен Тэр-Аветис? Чего он желает? И в лице изменился, и голос будто чужой стал. Неужто с него начинает виться зловредный клубок? Если так, то конец Алидзору». Мхитару вдруг почудилось, что он попал в западню. И впервые подумал о том, что нельзя было удалять из Алидзора свой полк «Опора страны», как нельзя было отсылать мелика Бархудара и Шафраза, князя Баяндура и мелика Егана. И только теперь ясно представил, что находящиеся в Алидзоре военачальники — сотник Мигран, Пхиндз-Артин и, кажется, даже Тэр-Аветис со своим полком — не его сторонники.

Тысяцкий продолжал ворчать и укорять князя Баяндура и даже неприлично обругал его. Мхитар велел гонцу выйти. В башне остались только он и тысяцкий.

— Ты напрасно коришь князя Баяндура, Аветис, — сказал наконец Мхитар. — Он исполняет мой приказ, сражаясь против войска, которое идет на помощь Абдулле. Вот покончит с делом в ущелье Вайоц и явится сюда.

— Напрасные надежды! — бросил Тэр-Аветис. — Баяндур не в силах своим жалким войском остановить огромную турецкую армию, идущую на помощь Абдулле. Порастеряет всех своих воинов, и этим все кончится. И наши силы здесь иссякают. Число защитников Алидзора уменьшилось втрое, а враг и не думает отступать. До каких пор возможно сопротивляться?

— До последнего вздоха, — сказал, задыхаясь от гнева, Мхитар.

— До гибели армянской нации?

— Пусть.

— Нет! — неожиданно повысил голос Тэр-Аветис. — Это не спасение. И не выход. Это значит предать народ гибели. — На его глаза навернулись слезы.

Мхитар с сожалением подумал, что его боевой соратник теряет веру в их силы и вместе с этим мужество.

— Послушай, Мхитар мой, — подавленным голосом произнес Тэр-Аветис. — Мы бессильны перед врагом.

— Так говорит только трус! — в сердцах бросил Мхитар.

— Считай меня кем хочешь, Мхитар, плюнь мне в лицо, но думай о спасении.

— О спасении себя или нашей страны?

— Нашей страны. Попросим у паши мира, поднесем дань, выплатим подати, дадим заложников, только бы удалить его из Сюника. Уступим паше Алидзор, пусть наши дети станут заложниками, согнем шеи, покоримся.

— Ты безумец, тысяцкий! — Рука Мхитара невольно потянулась к сабле.

— Безумна наша затея, — не отступал Тэр-Аветис. — Я посчитал своим долгом сказать то, что у меня на душе и о чем думают, но не говорят тебе многие другие. Пойдем к паше, Мхитар, покоримся султану, предупредим резню.

Тэр-Аветис говорил умоляюще, но Мхитар уже не слушал. Его глаза потемнели, гнев одолевал его. Рука дрожала на рукоятке сабли. Казалось, вот-вот он обнажит ее. Но трезвый разум взял верх. Против кого обнажить меч? Против Тэр-Аветиса, с которым долгие годы, с единой волей, не щадя себя, боролись против бесчисленных врагов, бились и побеждали? И вспомнилось сражение на горе Газангайл, когда он попал в окружение персов и пал бы, не подоспей Тэр-Аветис. Вспомнились Варанда, Марага, все бои, которые они вели с Тэр-Аветисом. О многом вспомнилось Мхитару, и рука его, слабея постепенно, оторвалась от рукоятки сабли.

— Подумай, Мхитар, — неожиданно зарыдал Тэр-Аветис, — грех за наш город и за народ наш падет на твою голову, если ты не послушаешься полезного совета.

— Молчи! — замахал руками Мхитар. — Не иначе, бредишь! Иди к себе, и немедля. Удались, запрись, скажись больным и отныне не вмешивайся в мои дела. Ты слышишь? Я приказываю — удались!

— Удаляюсь, — выговорил Тэр-Аветис. — Но, повторяю, всех нас перебьют, и грех этот падет на твою голову.

Пятясь, он вышел из башни.

С минуту Мхитар казнил себя, что выгнал товарища, оскорбил его. И тут же решил послать воина, чтобы зарубить тысяцкого. Но раздумал и на этот раз.

Запыхавшись, ворвался Горги Младший.

— На южной башне турки теснят наших!

— Куда делся Тэр-Аветис? — рассеянно спросил Мхитар.

— Направился к своему дому. Мне показалось, что он ранен. Качало его из стороны в сторону.

Мхитар выскочил из башни.

— Следуйте за мной! — приказал он своим телохранителям и бросился с обнаженной саблей к южной башне города.

— Бейте! — слышался весь день его призыв. — Смерть врагу, смерть!..

Алидзор оборонялся самоотверженно.

Прошла неделя. Еще одна тревожная неделя. Мхитар все чаще поглядывал на дорогу, ведущую в Алидзор. Но князь Баяндур не появлялся. Последний его гонец привез известие, что он в тяжелых боях берет верх над османской армией.

Для Алидзора наступили тяжелые дни.

Ряды защитников опасно поредели. Хотя Абдулла паша и понес большие потери, турки штурмовали город с возрастающей силой.

Теперь в Алидзоре все были на стенах — все от мала до велика. Ночью с трудом успевали хоронить жертвы и оказывать помощь раненым. С рассветом турки опять бросались на приступ, и начиналось то, что было вчера, неделю назад…

Стали известны случаи бегства из города. Вначале защитников города покидали одиночные алидзорцы, но вскоре начали бежать и воины, десятники, даже сотники. Как ни строг был надзор, однако по утрам то там, то здесь находили привязанные на зубцах стен веревки, по которым трусы спускались в турецкий лагерь.

Однажды люди Есаи схватили двух сотников из полка Тэр-Аветиса, которые пытались бежать. Мхитар приказал повесить их и еще двух алидзорских купцов на площади.

Но не помогли и эти меры. Спарапет видел, что со дня на день слабеет стойкость и воля людей, что постепенно покидает их решимость. С болью в сердце слышал он иногда, как говорили меж собой горожане:

— Пусть Верховный властитель удалится из нашего города: мы сами решим свою судьбу.

«Раскаетесь, неразумные? — повторял он про себя. — Ничто не заставит врага покинуть нашу страну, кроме нашего общего сопротивления, кроме оружия».

Как-то раз Гоар спросила:

— Почему Тэр-Аветис не появляется на стенах?

Он болен, — ответил Мхитар.

— Может, притворяется?

— Чего ты хочешь? — резко спросил Мхитар.

— Чтобы ты покончил с Тэр-Аветисом, Мхитар, он источник зла.

— Никогда! — рассердился Мхитар. — Я запрещаю так говорить о нем. Он потерял надежду, сбился с пути, но изменником никогда не станет.

— Дай бог, чтобы я ошиблась.

Тэр-Аветис заперся в своем доме. Но и здесь не находил себе покоя. Осунулся, скулы выдались, борода растрепалась; в глазах мелькали порой безумные огоньки. Каждый день его люди сообщали ему подробности происходивших в городе событий. Он рычал, бил себя по голове и повторял:

— Погибнем!.. О несчастный, обреченный мой народ…

И вот в один из вечеров неожиданно к нему пришли Мигран, Пхиндз-Артин, паронтэр Алидзора, купцы и три его сотника. Тэр-Аветис, вскочив, глядел на них безумными глазами. Неужели Мхитар повелел уничтожить его? От страха отнялся язык, пересохло в горле.

— Спаси страну, тэр тысяцкий, спаси нас, мы погибаем! — воскликнул сотник Мигран. — Мы пришли к тебе, как к единственной надежде нашей, возглавь нас.

— Ваш глава — Верховный властитель Мхитар, — успокоившись, произнес Тэр-Аветис. — Идите к нему на совет.

— Мы больше не признаем Мхитара! — крикнули мятежники. — Наш предводитель — ты: мы не хотим иметь Верховным властителем сына рамика. Он ведет нас к гибели. Кто он? Что ему до того, что мы лишимся наших наследственных владений, нашего состояния? Мы пришли предложить тебе, чтобы ты отправился к паше просить милосердия, сказать, что мы покоряемся ему. Спеши, пока паша не взял приступом город.

Тэр-Аветис не смотрел на них. Он сидел на тахте, опираясь ладонями о колени и опустив обросшую львиную голову. Казалось, он вот-вот набросится на мятежников и растерзает их. Наконец Тэр-Аветис вскочил и выкрикнул глухим голосом:

— Настал час!

Стальными руками вцепился в свой ворот. Пуговицы кафтана разлетелись, обнажилась грудь.

— Наступил час! Мы будем прокляты в веках, но мы спасем народ и страну Армянскую!..

Он метался, как запертый в клетке зверь, рычал, стучал кулаками в дверь, затем крикнул, чтобы ему принесли вина. Мятежники с удивлением и тревогой смотрели на него. Осушив поданную ему огромную чару, он запустил ее в висевший в углу образ Христа.

— Получай! — в диком неистовстве прорычал он. — Ты хотел этого? Погибели нашей жаждал? Ну нет. Довольно ты пожирал наши тела. Не получишь больше!.. Будем жить без тебя, не пропадем!

Вскоре его неистовство сменилось неожиданным спокойствием. Глаза Тэр-Аветиса увлажнились. Он съежился, словно обузданный, обессилевший зверь.

— Идите и падите к ногам паши, — сказал он безразлично. — Скажите, что покоряемся всем войском и народом, от детей до стариков, со всем духовенством и его паствой. Скажите, что, как только запоют петухи, открою перед ним городские ворота. С одним условием — не трогать нашего города и народа, не совершать набегов на другие города и села. Мы откроем ему дорогу, пусть идет куда хочет. Будем платить ему дань. Клянемся также не подымать оружия против султана. Пусть паша напишет договор, подпишет, приложит своей рукой печать, поклянется в присутствии своих вельмож на коране. Ступайте. Другого выхода нет! Нет!..

Сотника Миграна, Пхиндз-Артина и трех видных купцов в тот же вечер тайно спустили со стены. Ночной мрак был такой густой, что казалось, он своей тяжестью подавил весь горный край. Тэр-Аветис запер в отдаленной комнате свою жену, маленького Парсадана, устроил также семьи сотника Миграна, Пхиндз-Артина, поставил над ними часовых, а сам, в полном вооружении, вышел из дому.

Над Алидзором стояла удивительная тишина.

Гоар никак не могла забыть свекра. Он постоянно стоял перед глазами с согнувшейся спиной — таким, каким она видела его в последний раз, когда он упал, не рассчитав своего удара. Иногда она со страхом смотрела со стены вниз и говорила про себя: «Покойся там, добрый старик. Я перенесу твой прах на высокое место, воздвигну над тобой хачкар и каждый год стану приносить жертву и проливать над твоей могилой слезы».

Отныне Гоар чувствовала себя беззащитной и одинокой. Нет мужа, которого она хотя и не любила, но чтила по традиции и была довольна, что ценою своего несчастья сумела примирить отца с пхндзакарцами. Сейчас нет и свекра, который был всегда так заботлив и ласков с нею. Мхитар? Часто ли она его видит? И кто знает, улыбнется ли ей счастье, удостоится ли она когда-нибудь еще его тоскующего взгляда. Нет рядом отца, а старшего брата, который находится в Алидзоре, она не желает видеть. Еще с детских лет она ненавидела наглого и себялюбивого Миграна. Знала, что он способен продать даже родного ребенка, лишь бы добиться желаемого. Зато при воспоминании о брате Паки щекотало в горле, на глазах появлялись слезы и губы невольно начинали шептать молитву о спасении его души.

Жестокая судьба не оставила Гоар никакого утешения. Совсем недавно мир был так светел для нее, она была так весела, а теперь этот свет сменился непроглядной мглой, вместо веселья в ее душу вселилась скорбь: Гоар стала жестокой, сухой, молчаливой.

Было далеко за полночь: наступал рассвет.

Во дворе церкви, вокруг костра, сидели на камнях воины. Здесь были Владимир Хлеб, мастер Врданес, два русских драгуна, Есаи, Цатур и беспокойная, вечно сердитая Зарманд. Она вытаскивала заскорузлыми руками из горячей золы печеные бобы и раздавала товарищам. Положив несколько бобов на колени Гоар, она сказала:

— Ешь, милая, не то совсем обессилеешь. Скоро рассветет, и начнется новое сражение, польется новая кровь… Чтобы мне ослепнуть!..

Из церкви доносились стоны раненых. Женщины несли хоронить умершего воина. Старый, морщинистый служитель курил ладан и нетвердым шагом шел за покойником. В такие минуты злоба подступала к горлу Гоар, и она готова была кричать, проклинать бога, который был глух к людским страданиям.

Вражеские ядра продолжали разрушать Алидзор. Но воины, окружавшие костер, уже не реагировали ни на гул разрывов, ни на молитвы священника, провожавшего в последний путь ушедшего из жизни воина.

— Нет князя Баяндура, — вздохнул Цатур. — Что случилось?

— Известное дело, бьется с турками в ущелье Вайоц, — ответил Есаи.

— Кто это знает? — встрепенулась Гоар.

— Прибыл гонец. Он из воинов твоего отца, Гоар.

Гоар проглотила боб, не разжевав его. Слова Есаи встревожили ее. Сердце почувствовало недоброе. Вернется ли отец из ущелья Вайоц или падет в бою? В последнее время Гоар особенно тосковала по отцу. Он был теперь единственным ее утешением.

К костру подошел Агарон.

— Турки притихли, — сказал он радостно, уселся между Гоар и Зарманд, протянул руки к огню. — Холодно, может, поэтому.

— Да обречет их господь на вечное молчание, — произнесла Зарманд, воздев руки. — Змеи тоже свертываются от холода, но, как только теплеет день, они начинают шипеть.

— А мы снесем им головы, — улыбнулся Агарон.

— Н-да! — Зарманд вздохнула. — Много наших погибло, еще три-четыре дня, и уже некому будет защищать город.

Помолчали. Гоар смотрела сбоку на Агарона — лицо его было освещено. «Боже мой, как он похож на отца, — думала она, — тот же нос, огненные, чарующие глаза, такой же рот. И храбр, как отец».

Владимир Хлеб встал и отправился повидать жену и сына. Кто знает, что может случиться завтра? Врданес прислонился к стене. Зарманд и Есаи пошли к крепостным стенам. Не дай бог, уснут стражники и турки приставят лестницы и ворвутся в город. Все возможно.

Где-то вблизи прокричал петух. Агарон рассмеялся:

— Смотри-ка! Уцелел петушок золотой гребешок. Чудеса!

Гоар удивленно посмотрела на него. Как он может смеяться, когда весь мир полон горечи и крови? Странно!.. Но откуда ей было знать, что Агарон только что виделся с молодой женой, обнимал ее и что сердце юноши было наполнено радостью любви, песней и весенним звоном.

Петух прокричал снова, но никто не откликнулся на его зов. Гоар охватила дрожь. Было что-то жуткое и в смехе Агарона, и в пении петуха. Словно сова ухала над развалинами. Агарон потешно рассказывал о том, как вчера его «юнцы» разбивали турецкие лестницы, но Гоар больше не слушала.

В эту минуту, неподалеку от дворца Армянского Собрания, в древней часовне, Тэр-Аветис ожидал посланных им в османский лагерь людей. Близился рассвет, а их все не было, и это сильно тревожило тысяцкого. Неужели Абдулла не принял его условия, отверг их и обезглавил его посланцев? А может, они схвачены при возвращении? Как бы там ни было, ему хотелось, чтобы скорее все выяснилось, пусть совершится должное.

Дальше терпеть становилось невмоготу.

Но напрасны были сомнения Тэр-Аветиса. Вот уже прошмыгнули возле часовни черные фигуры. На мгновение они скрылись и выросли затем перед ним. Кто-то положил руки на его плечи.

— Паша доволен, ему понравилось наше предложение, тэр тысяцкий. С великой любовью и почетом принял нас.

Тэр-Аветис узнал голос сотника Миграна.

— Дал клятвенную запись? — запинаясь, спросил он.

— Вот, возьми, — Мигран вручил ему свиток. — Поклялся на коране в присутствии всех своих пашей, европейских советников, мелика Муси и главного муллы. Нашему городу не принесет никакого зла, также и народу. Поспеши открыть городские ворота: паша готов и ожидает.

Тэр-Аветис, закрыв глаза, молился. В часовне царил глубокий мрак, и ни один из предателей не замечал, как дрожали его руки, губы, как текли слезы по бороде.

Он позвал одного из воинов, сидевших снаружи на карауле.

— Беги к Мхитару! — приказал он, еле сдерживая дрожание подбородка. — Скажи, пусть бежит, спасает голову. Скорей!

Потом вышел из часовни вместе с сотником Миграном, Пхиндз-Артином и другими заговорщиками и направился в темноте к городским воротам…

Мхитар возвращался от русских драгун к себе во дворец. За ним следовали Горги Младший, двенадцать телохранителей и оруженосцев. Они не зажгли факела, чтобы не разбудить спящих воинов. Спарапет шел усталой походкой, охваченный тяжелыми думами. Долгие сражения унесли две трети защитников города. От князя Баяндура не было новых известий, и положение Алидзора становилось крайне тревожным…

Вдруг на узкой улочке кто-то бросился ему в ноги. Мхитар вздрогнул: уж не изменник ли?

— Заговор, Верховный властитель! — закричал человек и поднялся с земли. — Беги, спасайся. Тэр-Аветис и сотник Мигран изменили нашему несчастному городу. Теперь они открывают ворота перед турком…

— Ты рехнулся? — зарычал Мхитар.

— Нет, к несчастью! Спеши, спасай свою жизнь, ты опаздываешь!..

Мхитар оттолкнул его, человек повалился, не издав ни звука. Это был посланный Тэр-Аветисом воин.

— Я опоздал, предал коварный, предал! — кричал Мхитар и, вырвав у Горги Младшего трубу, затрубил отрывисто, тревожно, затем бросился с обнаженной саблей к городским воротам…

Агарон продолжал беззаботную беседу. Подходили к огню проснувшиеся воины, горожане, юноши. Они здоровались, желая доброго утра, и отправлялись на стены. Лишь Гоар не покидало непонятное беспокойство, сердце ее ныло от предчувствия недоброго.

Неожиданно со стороны ворот послышался глухой шум. Словно обвалилось что-то прислоненное к церковной стене. Врданес насторожился. Гоар невольно схватилась за трепещущее сердце. Шум усилился. И тут же отрывистые звуки трубы возвестили о тревоге. Кто-то истошно прокричал:

— Измена! Измена!.. — Это был голос гусана Етума. — Открыли ворота, турки входят в город! Эй!.. Вставайте!..

Город разом загудел.

— К воротам! — крикнул Агарон, обнажив саблю.

Мхитар, собрав по тревоге остаток войска и ополчение Алидзора, повел их к воротам. Но турки уже врывались в город. Под слабым светом предутренних звезд сверкали их холодные ятаганы, маячил лес копий. Армяне бросились было на турок, но, услышав сигнал отбоя и перемирия, раздавшийся из главной башни, отступили. Мхитар узнал звуки трубы Тэр-Аветиса. Он с яростью отбросил первые ряды турок, улучив момент, приказал Горги Младшему взорвать южную стену города.

— Открой проход к ущелью Гегва. Дай возможность народу уйти из города. Спеши.

Горги Младший побежал исполнять его приказ. Мхитар сражался храбро, зная, что уже невозможно остановить нахлынувших врагов. Сталкиваясь с возрастающим напором врага, армяне теснились к южной окраине города. И падали один за другим…

В общей суматохе и панике Агарону удалось найти лишь несколько своих воинов. Собрав их, он побежал к дому в надежде спасти мать, Цамам и брата. К ним присоединились также Гоар, Цатур, гусан Етум. В узком переулке группа турецких всадников преградила им путь. Бежавшие успели через открытые ворота броситься в какой-то двор и подняться на плоскую кровлю. Оставалось спрыгнуть с кровли, пройти за часовню и оттуда войти во двор дворца Армянского Собрания. Они так и сделали. Но было уже поздно. Турки заняли дворец.

— Моя мать!.. — крикнул Агарон. Гоар зажала ему рот. Тогда юноша попытался перепрыгнуть через стену, однако Цатур и гусан удержали его.

— Следуйте за мной, я спасу вас, — сказал нерастерявшийся Етум. Он повел их дворами, среди развалин. С улиц и домов стали раздаваться душераздирающие крики.

Враг бросился вырезать жителей Алидзора.

Теснимый турками, Мхитар отступал шаг за шагом ко дворцу Армянского Собрания в надежде спасти жену и детей. Но зашедшие сзади янычары преградили ему путь. Мхитар с несколькими телохранителями оказался в кольце. К счастью, телохранители свалили ближайшие ворота и втолкнули Верховного властителя в узенький дворик.

В этот миг послышался глухой взрыв. Мхитар догадался, что Горги Младший взорвал стену. Из узкого двора Мхитар и его воины попали на кривую улочку, с ходу опрокинули группу турок, уже начавших грабить город. Мхитар попытался было пройти по-над стеной к своему дому, однако пламя пожара уже лизало дворец Собрания.

— Моя Сатеник! Мои дети!.. — От бессильного отчаяния Мхитар схватился за голову и зарыдал.

Телохранители, поддерживая, повели его к южной стороне города…

Тикин Сатеник успела взять с собой маленького Давида и рукопись своей летописи. В коридоре навстречу выбежала Цамам.

— Погибли… — зарыдала Сатеник.

Они бросились во двор, побежали к часовне, чтобы спрятаться там, но турки с воем бросились за ними. Засверкали сабли. Цамам закричала:

— Не смейте! Перед вами жена Верховного властителя Мхитара! — Ее голос прервался. Только почувствовала, как по животу прошла горячая волна. Судорожно схватила обеими руками наполовину вонзенную в ее живот саблю. — Кровопийцы!.. — едва смогла произнести она и упала…

В то время, когда османская армия, волна за волной, ввалилась в Алидзор, через узкий пролом южной стены выбирались жители города и остатки войска. Последними выбрались и спустились в ущелье Мхитар и его телохранители.

«По неверному пути пошел я»

Рассвело.

Хотя улицы Алидзора уже были заполнены янычарами, поток турецких войск не прекращался. Наконец, осадив коня возле городских ворот, турецкий глашатай приставил ко рту рогообразную трубу, громко протрубил, затем крикнул громовым голосом:

— Внимайте и повинуйтесь!

В город въехал Кёпурлу Абдулла паша, окруженный военачальниками, муллами, европейскими советниками. Над головой сераскира реял целый лес многоцветных знамен. Конь под ним фыркал, подергивая отягощенную золотом и бриллиантами узду. Над налобником коня блестел украшенный резьбой полумесяц из слоновой кости, на котором сверкали зерна коралла и египетского асписа. В левой руке паша держал поводья, в правой — жезл с серебряной ручкой, на конце которого был приделан знак верховной власти и знатного происхождения — три бунчука, связанные из конского волоса. Жезлы остальных пашей были украшены одним бунчуком.

Теснившееся на площади турецкое войско раздалось. У церкви показалось знамя Армянского Собрания. Паша придержал коня. Окруженный отрядом вооруженных янычаров, навстречу паше двигался Тэр-Аветис в сопровождении сотника Миграна и Пхиндз-Артина. За ними шли алидзорские купцы. Все были без оружия. Только Тэр-Аветис оставался при сабле. Мигран бросил под ноги коню Абдулла паши знамя Армянского Собрания. Шелковое полотнище медленно оседало в кровавой лужице. Тэр-Аветис опустился на колени и протянул сераскяру ключи от Алидзора.

— Прими наше покорное подданство, милосердный паша, — подавленный, не своим голосом произнес он. — Отныне Алидзор и весь Сюник твои. Пощади нас и прикажи остановить резню.

— Неужели в Алидзоре жив хоть один армянин? — обернувшись к своим военачальникам, сердито спросил Абдулла. — Этот город основал Давид-Бек для того, чтобы я разрушил его. Здесь не должно оставаться ни одного живого существа.

Пришпоренный конь перескочил через Тэр-Аветиса и помчался дальше.

Тэр-Аветис вскочил, крикнул, но его некогда грозный и внушительный голос теперь никого не испугал. Янычары, глумясь, отвели его в сад дворца Армянского Собрания, где под деревьями уже водружали роскошный шатер Абдулла паши.

Солнце прошло половину своего дневного пути.

Уже не слышались крики убиваемых детей и терзаемых женщин. Сотни алидзорских жителей, не успевших покинуть город, валялись обезглавленными в своих домах, во дворах. Многие дети были изрублены саблями в колыбелях. Девушек и юношей захватили в плен. Повсюду валялись изуродованные голые трупы. Лужицы крови сверкали под весенним солнцем.

Надрывая глотки, глашатаи паши сзывали воинов, которые все еще обшаривали валявшиеся под развалинами трупы, срывали серебряные кресты с церквей, рыли землю во дворах в надежде найти захороненные сокровища.

Вскоре турки окружили площадь. Паши стояли на плоской крыше уцелевшего дома. Над головой Абдуллы держали балдахин.

— Начинайте, — приказал сераскяр, устраиваясь поудобнее в кресле.

Большая толпа мулл в зеленых чалмах и белых одеждах ступила на площадь. Некоторые из них держали в руках небольшие бубны и цимбалы. Главный мулла прокаркал:

— Приведите жертвы. Аллах требует свою долю от нашей победы.

К выдвинутой на площади плахе подошли три палача, сверкая широкими лезвиями топоров. Янычары, открыв дверь, крича и ругаясь, начали выталкивать из церкви пленных армян и нескольких русских драгун и погнали их к плахе. Изморенные, полуголые, с кровоточащими ранами, они еле двигались. Впереди медленно и гордо шел оружейник Врданес, за ним Владимир Хлеб с четырехлетним малюткой на плече. Залитые кровью Семеон и Вецки Маргар с трудом удерживали на ногах тяжело раненного в грудь Есаи.

Ребенок на плече Владимира жалобно закричал. Невольно ахнули и содрогнулись даже турецкие воины. На минуту вся площадь онемела. Муллы начали вскрикивать сильнее, бить в бубны и цимбалы.

— Жертва справедлива, жертва принадлежит аллаху! — вскрикивал главный мулла.

Палачи подошли к пленным. Один из них схватил за руку оружейника Врданеса. Но тот так отдернул руку, что палач отлетел в сторону.

— Я пойду сам, — сказал он и обернулся к Владимиру: — Прощай, брат Владимир. Встретимся на небесах. — Пошел, стал на колени и положил голову на бревно. Шмякнул топор — покатилась голова.

— Теперь мой черед! — крикнул Владимир Хлеб и рванулся вперед. Но армяне и русские драгуны удержали его. Несколько рук потянулись к малютке.

— Не дам, мое дите, — кричал Владимир, — пусть и он гибнет со мною, не оставлю его гадам!

Среди пленных началась суматоха. Они старались отнять у товарища ребенка, однако он не давал и еще крепче прижимал его к груди. Палачи растерялись.

— Что там? — спросил Абдулла паша.

— У одного из русских ребенок, — ответил мелик Муси.

— Ребенок?

— Безжалостно убивать ребенка, — тихо промолвил мелик Муси.

Владимир Хлеб вырвался из рук товарищей и бросился с ребенком к плахе.

— Имейте милосердие, звери!.. Пощадите ребенка!.. — кричали и умоляли пленные, они бросались вперед, падали и снова вставали. Аскяры били их по головам саблями и копьями, окружили тесным кольцом и не давали дотянуться до ребенка.

Владимир Хлеб крикнул с плахи:

— Прощай, Русь святая!

Палач сначала отрубил голову отцу, потом ребенку.

Есаи закачался, оторвался от товарищей и неожиданно твердыми шагами подошел к плахе. Он вытер рукавом залившую глаза кровь, глянул на армянские горы и крикнул:

— Пусть здравствует Верховный властитель Мхитар!..

— Да здравствует! — воскликнули сурово пленные.

Абдулла паше доложили, что среди приговоренных находится искусный художник.

— Кто он? — заинтересовался сераскяр.

— Этот гяур обладает небесным даром, — ответили ему. — Его имя Нагаш Акоп. Он оживляет на полотне цветы, которые благоухают в комнате и зимой. Он рисует такие людские лики, что, кажется, они говорят, мыслят.

— Приведите, я хочу его видеть.

Нагаш Акопа отделили от пленных и подвели к паше. Он остановился и обратил взор к родным горам, словно прощался с ними навеки.

— Говорят, ты мастер рисования, можешь обессмертить человека. Почему же ты взял в руки саблю? — спросил паша.

— Чтобы человек мог жить свободно и не боялся бы твоего ятагана. Чтобы мог он прожить в мире те немногие годы, что ему подарены господом. Я обнажил меч против смерти и убийцы. Кто убивает человека, тот убивает и прекрасное, и цветы, и солнце, и землю, он мутит небесную лазурь.

Паша закусил губы и погладил крашенную хной бороду.

— Хочешь ли ты здравствовать, Нагаш?

— Я удивляюсь твоему вопросу, — усмехнулся Нагаш Акоп. — Если подобный тебе убийца и грабитель желает жить, то почему не желать этого тому, кто может создавать и творить?

— Хорошо!.. — произнес сераскяр. — Я спасу тебя, Нагаш, от топора, если станешь моим слугой, нарисуешь мой портрет и портреты тех храбрецов, которые завоевали этот город.

— Нарисую, паша! Так нарисую, чтобы люди увидели, чтобы потомки узнали в тебе гиену и проклинали бы тебя. Легче ведь нарисовать убийцу, чем человека, сажающего дерево, крестьянина, который пашет землю. Нарисую!

— Уведите его! — в бешенстве крикнул паша.

Нагаш Акопа обезглавили.

Один драгун, которого вели на казнь, разорвал связывавшую руки веревку и с яростным криком кинулся на янычаров. Он вырвал у палача топор и ударил его по спине.

— Бей басурмана, бей! — закричали оставшиеся в живых русские.

Драгуну удалось повалить еще двух аскяров.

— Бей! — кричали пленные армяне.

Янычары кинулись к неистовствовавшему драгуну. Его кололи копьями, рубили саблями. Он весь залился кровью и упал с топором в руке.

Вечер окутал горы фиолетовым полумраком, когда на левом берегу реки Вохчи, на вершине лесистой горы, остановилась группа спасшихся от резни алидзорцев. Гусан Етум вытер потное лицо и тяжело вздохнул:

— Ну вот мы и спасены.

Гоар прислонилась спиной к толстому дубу и сквозь его голые ветви смотрела на погружающийся во мрак Алидзор. Возле нее стоял Агарон, убитый горем, в разорванной одежде. Он терзал себя, бился головой о дерево, глаза налились кровью, был взбешен от бессилия. Поодаль, на замшелом камне, сидели Цатур и несколько алидзорцев.

— Вознеслись на небо!.. — время от времени говорил Цатур. — Ушли Мхитар, Семеон, Есаи, Зарманд, Владимир, Вецки Маргар… Все ушли. Эх… Да иссохнет длань господня.

Стемнело. Агарон долго еще глядел в сторону Алидзора, пока не закричал душераздирающе:

— Мама!.. — и покатился на траву.

Только после долгих усилий удалось немного успокоить его и убедить, что нужно поскорее уйти из этих мест.

Другая большая группа алидзорцев остановилась на лесистом склоне горы Хуступ. Воины и ополченцы, женщины и дети. Все были подавлены горем и измучены. С ними находился и Мхитар. Никто не разговаривал. Только порою горестно рыдала какая-нибудь женщина, потерявшая детей.

Из ущелья к вершине горы взбирались новые группы спасающихся. Мхитар с замиранием сердца высматривал, нет ли среди них Сатеник, Агарона, Давида, Цамам. Но любимых не было. От страшного горя слабели колени, кружилась голова, но он продолжал встречать толпы беженцев. Простоял всю ночь. На рассвете поток людей из Алидзора прекратился. Родных не было. Восходящее солнце показалось ему зовущим на помощь младенцем, впадины ущелий — зияющими могилами.

Нужно было спешно отходить. Мхитар приказал уцелевшим военачальникам составить десятки и сотни из наличных воинов и ополченцев. Выяснилось, что спаслось несколько сот мужчин и около тысячи женщин и детей.

— Ну что же, братья! — обратился он к выстроившимся мужчинам. — Свершилась воля сатаны. Подлые изменники предали Алидзор гибели. Но мы вернемся в наш город и найдем предателей. Алидзор пал, но стоит Сюник. Настоящая война должна начаться только теперь. Турки еще раз испытают силу нашего гнева.

Алидзорских женщин и детей Мхитар отправил в замок Пхндзакар и, взяв с собою немногочисленный отряд вооруженных воинов, по склонам Капуйтджига направился к ущелью Вайоц. Нужно было добраться до князя Баяндура, чтобы стать во главе войска, собрать новое ополчение и зимою осадить Алидзор.

Нужно было все начинать вновь.

Когда они пересекли одетый в тонкую снежную рубашку склон Капуйтджига и спускались к ущелью Воротан, встретили возле Татева Агарона, Гоар и их товарищей.

Мхитар обезумел на минуту от радости: он бесконечно целовал сына, был уверен, что с ним бежали также жена, Давид и Цамам. Но радость была мимолетной: из семьи спасся только Агарон.

Было тихое безоблачное утро. Из развалин Алидзора больше не подымался дым. Не каркали больше вороны. Трупы были зарыты. Турецкое войско расположилось в уцелевших домах.

Абдулла паша, погрузившись в мягкое кресло, стоявшее перед шатром, смотрел усталым взором в ущелье. Перед ним покорно стояли Тэр-Аветис, мелик Муси, сотник Мигран и Пхиндз-Артин. Мелик Муси смотрел на холеные руки паши. Тэр-Аветис опустил глаза, чтобы скрыть от Абдуллы скопившуюся в душе горечь. Перед пашой находился коротконогий арабский столик, на котором возвышалась желтая груда золота. Возле стола валялись набитые серебром кожаные мешки. Паша отвел взгляд от ущелья.

— Я выполняю свое обещание, армяне, — сказал он раздельно. — Города Ордувар и Агулис дарую тебе, почтенный мелик Муси. Ты, ходжа Артин, продолжай добывать медь для нашего войска. Ты, сотник Мигран, можешь отправиться в свой гавар. Изгони оттуда своего отца и завладей им. Я дам тебе семьсот всадников…

Мигран встревожился. Как он может удержать Хндзореск с семью сотнями всадников, когда отец еще жив и имеет при себе две тысячи храбрецов! Он проглотил подступившую к горлу слюну.

— Султан не забудет и твоих услуг, тысяцкий Тэр-Аветис, — продолжал паша. — Я думаю, пора тебе отложить саблю и взять в руки крест священника. Если захочешь, можешь воссесть на трон в Татеве.

Надежды Тэр-Аветиса разбились.

— А кому останется Сюник? — спросил он, поднимая глаза.

— Победителю, — сурово ответил паша. — В этой стране, кроме великого султана, другого владыки быть не может. Целуй руку, подающую тебе милость, и будь доволен. Я люблю, когда цари склоняются передо мной и храбрецы покоряются моей воле. Никто не должен меряться со мной умом и особенно оружием. Всякая голова, которая не склоняется передо мной, кроме головы владыки вселенной султана, будет срублена.

Тэр-Аветис пал к его ногам.

— Я согласен, только пощади народ, милосердный владыка, — склонив голову до земли, умолял он.

— И это зависит от вашего благоразумия, — сказал паша и поднялся. — Теперь вы мои дорогие гости. Идемте, мой повар вкусными кушаньями утолит ваш голод.

Он направился к парадному входу Армянского Собрания. Во дворе муллы жгли изъятые из церкви книги, картины, старинные грамоты католикосов и царей. Паша с притворной вежливостью беседовал с сотником Миграном и меликом Муси. Он ненавидел этих новых своих подданных, был бы рад обезглавить и их. Но хитрый турок умел заглядывать вперед. Да, они помогли ему взять Алидзор. Но падение Алидзора еще не гибель Сюника. Еще на свободе Верховный властитель Мхитар, со своей армией, есть еще живущий в горах народ. Паша хорошо понимал, что он не сломил еще сопротивления армян. Теперь надо обласкать их, притвориться. Из Тавриза шлют ему тревожные вести. Персы подняли голову. Тахмаз Кули Надир хан стал грозной силой. Надо спешить в Персию. Оставить эту еще далеко не покоренную страну в руках верных ему армян, а верны ли ему эти гнусные предатели…

Они вошли в один из залов. На полу виднелись следы крови. Под окном дымилась древняя рукопись из пергамента. Паша пригласил гостей садиться. У дверей остался стоять растерянный Тэр-Аветис.

— Подойди, брат, сядь рядом со мною, — веселым, подбадривающим голосом пригласил его паша. — Забудем былое и предадимся веселью. Подойдите и вы, паши. Приведите музыкантов, я хочу развлечься.

Посадив Тэр-Аветиса возле себя, паша шепнул ему:

— Как принесешь мне голову Мхитара, тут же назначу тебя владыкой Сюника. Только в смерти Мхитара ищи свое спасение и спасение своей страны.

Незаметная улыбка пробежала по бледным губам Тэр-Аветиса. «Кто тот храбрец, который сумеет снести голову Мхитара? — подумал он. — Нет его. Нужно убедить Мхитара поскорее покинуть Сюник, чтобы коварный Абдулла не потопил в море крови оставшийся в живых народ».

Хотя Тэр-Аветис видел, что сераскяр подло обманул его, разорил и ограбил Алидзор, но все еще был уверен, что этой тяжелой жертвой он спас страну. Он сдал Алидзор, чтобы жили другие города и села. И они будут жить. Паша подарил сотнику Миграну владения его отца, он вручил мелику Муси Агулис и Ордувар. Они избавлены от резни. Остается убедить пашу больше не устраивать погромов, довольствоваться Алидзором и их искренней покорностью. А посему надо заставить Мхитара уехать из Сюника, чтобы дать возможность как-нибудь сохранить народ, не толкать его снова в пекло смерти.

Во время пира Тэр-Аветис говорил с пашою только об этом. Паша обещал больше не совершать в Сюнике набегов, но, как и прежде, требовал, чтобы армяне схватили Мхитара или же обезглавили его.

— Лишь только тогда я поверю в искренность вашей верности и пощажу армянский народ.

Наступило третье утро после падения Алидзора.

На большой площади, где еще стояла окровавленная плаха, показались муллы турецкой армии. Они шли, сопровождаемые барабанной дробью. Вскоре со всех сторон начали стекаться уже уставшие от грабежа и крови аскяры. Главный мулла, читая из корана какие-то касиды, повел массу правоверных к алидзорской церкви Божьей матери.

— Что хотят предпринять последователи пророка? — спрашивали друг друга аскяры.

— Сегодня день священного огня, или вы забыли об этом, мусульмане? — отвечали старые воины. — Аллах требует жертв за дарованную им победу.

Муллы подошли к церкви, оттолкнули тяжелый засов и выстроились вдоль двора. Аскяры вошли в храм и вытащили запертых там духовных отцов. Первым вышел со скрещенными на груди руками Мовсес. Переступив порог церкви, он воскликнул:

— Благослови меня, боже!

То же повторили шедшие за ним священники.

После них из церкви вывели Сатеник, Зарманд, жену Владимира Хлеба и еще несколько десятков женщин. Зарманд одной рукой поддерживала тикин Сатеник, другой сжимала запястье маленького Давида. Пергаментное спокойное лицо тикин Сатеник выражало невозмутимую силу и решимость, заставляя каждого проникнуться к ней уважением. Маленький Давид прижимал к груди крохотное, размером со свою ладонь, евангелие в кожаном окладе.

Муллы окружили обреченных. Мовсес вдруг запел мощным басом:

Ему вторили другие. Даже маленький Давид пел вместе с матерью:

Муллы били несчастных. Но пленные не умолкали. Они падали, снова вставали, поддерживая друг друга, и, собрав последние силы, продолжали петь, зная, что идут на смерть. Так, истязая, их и довели до площади. Здесь на глазах обреченных на смерть армянских монахов, женщин и детей стали сооружать костер из дров, хвороста, дверей, снятых с ближайших домов, и деревянных изгородей. Зарманд прикрыла полой кафтана лицо Давида, чтобы ребенок не видел творящегося ужаса. У Мовсеса охрип голос, но он все шептал слова молитвы.

Пленных стали сгонять в круг и валить в костер. И тут неожиданно прибыл конный гонец паши и сообщил главному мулле, что по приказу паши он должен увести находившихся среди пленных женщин. Зарманд посадила Давида на плечо и пошла впереди всадника, обнадеживая тикин Сатеник.

А костер пылал, разбрасывая искры.

Много, ох как много жертв было принесено аллаху в этот день…

Комната, в которой были заперты Вард-хатун и жены Миграна и Пхиндз-Артина, имела лишь одно узкое окно, которое выходило на площадь. Женщины уже знали, что турки заняли город, но они не знали, что случилось с их близкими. За три дня мужья ни разу не навестили их. А сторожившие аскяры не разрешали им выходить даже в коридор.

Неизвестность угнетала и тревожила сердце сына Тэр-Аветиса, юного Гигана. Силясь увидеть и узнать что-нибудь, он, затаив дыхание, неотрывно смотрел из окна во двор. «Где Агарон, что с ним?» — мучительно думал он. Когда турки ворвались в город, его не было в полку. Ребята сами бросились на врагов, и многие пали, сраженные турками. Пал бы и сам Гиган, если бы посланные отцом люди не схватили его и не привели сюда. Что стало с оставшимися, спасся кто-нибудь или все погибли в этой ужасной бойне? Больше всего его беспокоила судьба Агарона. Сжималось сердце, когда он думал, что и тот мог погибнуть… Он много раз пытался выбраться из своего заключения, но часовые не выпускали.

И вот с самого утра он не отходил от окна, напряженно глядел на площадь, надеясь узнать что-нибудь о товарищах.

Вард-хатун сидела на каменном полу и, держа младшего сына Парсадана на коленях, уговаривала его уснуть… По правую сторону от нее, тоже на полу, сидели жены сотника Миграна и Пхиндз-Артина со своими детьми, служанками и родственницами. Все молчали. Красавица жена Пхиндз-Артина выплакала все глаза, теперь лишь тихо всхлипывала. Только белолицая, светловолосая супруга сотника Миграна с безразличным спокойствием жевала жвачку, раздражая чавканьем Вард-хатун.

— Боже мой, с ума можно сойти, узнать бы, что происходит на воле? — прервала молчание жена Пхиндз-Артина. — Хоть бы наши подали какое-нибудь известие. Исчезли, будто в тюрьме нас оставили.

— Вести с развалин? — бросила Вард-хатун. — Турки захватили город и грабят его. Какие еще известия? Горе нам.

Гиган крикнул с окна:

— Сжигают!..

Женщины подбежали к окну.

— Что сжигают, где? — в ужасе спросила Вард.

— Наших священников. Их бросили в костер! Смотрите…

Оторопевшие от ужаса женщины припали к окну. Жена Пхиндз-Артина не выдержала. Царапая голую стену, она опустилась на каменные плиты и зарыдала… Дети подняли вопль. Аскяр, стуча в запертую дверь, угрожая, потребовал замолчать. Дети застыли в страхе. Вард-хатун, сжавшись в комочек, продолжала смотреть в окно. Вдруг она засуетилась и испуганно крикнула:

— Женщин взяли, ой… Ведут Сатеник, Зарманд. Смотрите!.. О ужас!.. Во что обратили несчастных? Иисусе Христе! — Она попыталась открыть окно, но створка была крепко закрыта. Обида, ревность, которые она еще вчера питала к Сатеник и Мхитару, мгновенно исчезли. Вард-хатун уже не помнила о том, что отчасти сама была причиной содеянного Тэр-Аветисом.

— Сатеник! — крикнула она. — Сатеник, дорогая моя!..

Израненная, измученная, но не потерявшая самообладания и духовной гордости Сатеник посмотрела на Вард-хатун и отвернулась.

— Куда ведут тебя эти палачи, Сатеник?

— Спроси у своего изменника мужа, — крикнула Зарманд, несущая на плече Давида. — Это он продал нас, он открыл ворота Алидзора и отдал нас туркам! Ликуй!..

— О горе!.. — выдохнула Вард-хатун и бросилась на пол. Гиган подскочил к матери.

С минуту Вард-хатун билась на полу, подобно зарезанной курице, затем, оттолкнув сына, бросилась к двери и начала бить руками и ногами в дверь.

— Откройте! — вне себя кричала она. — Откройте скорей! Я хочу видеть мужа, отведите меня к Абдулла паше.

— Ха-ха!.. — захохотал по ту сторону двери охранник. — Ты хочешь пашу, ханум? Потерпи, он совершает священный намаз.

Вард-хатун потеряла сознание.

Вскоре пришли две армянки и один турок и увели семьи сотника Миграна и Пхиндз-Артина. В узкой комнате осталась запертой лишь Вард-хатун с детьми.

От Абдулла паши Тэр-Аветис вышел крайне возбужденным. Он шел шатаясь, еле держась на ногах, глаза застилал туман. Ему не удалось убедить сераскяра отпустить отнятых у родителей в Алидзоре две тысячи девочек и мальчиков. «Мальчики будут обрезаны и записаны в янычары, — сказал паша, — а девочек пошлю в Стамбул в подарок султану». Не помогли ни мольбы, ни упоминание об обязательстве, которое подписал паша и к которому он приложил печать перед вступлением в Алидзор. «Договоры и клятвы — все на острие моей сабли».

Мысль о том, что он обманут в своих надеждах и что час раскаяния приближается, обжигала его душу.

Он и не заметил, как вошел в комнату, где накануне запер жену и детей. Очнувшись от глубоких размышлений, оглядел измученным взором освещенную лишь одной лампадой комнату. В глубине ее, в углу, прижав к себе обоих детей, стояла Вард-хатун, стояла так, словно готовилась наброситься на зверя, собиравшегося вырвать у нее детей.

— Вард! — стараясь казаться спокойным, заговорил Тэр-Аветис и направился к жене и детям.

— Не подходи, отступник! — прохрипела Вард.

— Приди в себя, Вард, — просил Тэр-Аветис. — Не суди меня, я не отступник. Ты же сама говорила?..

— Ты отступник, изменник! — задыхалась Вард-хатун. — Зачем ты сдал Алидзор? Не я же тебя об этом просила!..

— Сдал, чтобы не истребили весь наш народ.

— И думаешь, что стал спасителем армянского народа, несчастный! Какой ты теперь дашь ответ Мхитару, предатель! Нет, не Мхитару, а что ты скажешь мне, наследнице владыки этого города! Что ты ответишь своим детям!

Вард-хатун вдруг дала мужу две звонкие пощечины. Тэр-Аветиса охватила ярость, из глаз его, казалось, посыпались искры, но он попятился назад и жалобно произнес:

— Не презирай меня, Вард. Погибающий хватается за змею. Не ты одна, многие не понимают меня.

Вард-хатун в отчаянии проливала слезы. Маленький Парсадан, подложив руку под головку, уснул на полу. Перед глазами Тэр-Аветиса встали кошмарные события последних дней — сегодняшний костер на площади, холм из голов его соотечественников. Абдулла паша с крашеной бородой, со взором тигра. Вот он, Тэр-Аветис, стоит перед ним на коленях и молит его пощадить духовных отцов, не сжигать их. О! Тигриные глаза паши, похожая на дыню голова!.. Сколько таких голов снес на своем веку Тэр-Аветис? И вот теперь он стоял на коленях перед этим человеком и молил о милосердии. А как забыть полные презрения и ненависти глаза тикин Сатеник? Крик маленького Давида?.. Паша уступил мольбам Тэр-Аветиса и отослал назад палача, вызванного для казни тикин Сатеник и ее ребенка. Но его больше всего убивало то, что Сатеник вовсе не обрадовалась такой пощаде. Напротив, видимо предчувствуя худшее, чем смерть, она просила, чтобы не оставляли в живых ни ее, ни сына. По приказанию паши муллы на глазах у матери совершили обряд обрезания над Давидом и вручили его янычару, который собирал детей.

Тэр-Аветиса ждал новый кошмар. Вместо утешения он встретил у армян, у тех, кого хотел спасти, жгучую ненависть, и мир превратился для него в холодную могилу.

В скошенных хлебных полях резвился осенний ветерок. Жаворонки подбирали опавшие зерна пшеницы и пели от удовольствия. Горы были залиты солнцем, тогда как в ущельях низкие облака, подобно отарам овец, медленно ползли к синим водам Воротана.

Повсюду пролегали перерезанные овражками, несуразными отвесными скалами ущелья — одно глубже и страшнее другого, но и неповторимые своей дикой, первозданной красотой. Одно ущелье следовало за другим, одну гору сменяла другая, еще большая, — от долины Арцаха до Севана, от Севана до Сисакана и дальше до песчаных берегов Аракса.

Всюду горы и ущелья, окутанные синим туманом, с таинственным рокотом рек… Таков горный край Армении — Сюник.

По этим бесчисленным ущельям и извилинам гор тянулась дорога, по которой спешило в Сисакан войско князя Баяндура. Одолев в трудных боях в ущелье Вайоц пятнадцатитысячную турецкую армию, армянская конница теперь с легкостью ветра неслась к Алидзору — на помощь осажденным.

Впереди ехали князь Баяндур и мелик Бархудар. За ними, на отбитом у турок быстроходном верблюде, лекари везли раненого мелика Шафраза.

— Неужели и это поражение не послужит им уроком? — сказал князь Баяндур. — Да, не разгроми мы эту армию, сераскяр с ее помощью взял бы Алидзор. Должно быть, печальная весть уже дошла до султана: пусть бесится. Завтра засядем в тылу у Абдуллы, под Алидзором, и он не сыщет и щели, куда бы запрятать голову.

— Не сомневаюсь, что и Мхитар как следует потрепал войско Абдуллы, — сказал мелик Бархудар.

Умолкли. Оба тысяцких мысленно находились в Алидзоре. Через два дня они будут там и ударят с тыла осадившего город врага. Цель ясна: расколоть войска Абдуллы, вынудить его сражаться на двух направлениях. Они не сомневались, что выиграют и этот решающий бой. Не за горами зима, она им на руку. Вот уже снег одел горы в белые рубашки. Скоро он спустится в ущелья и закроет все пути отступления. Турки не посмеют до весны перейти Аракс.

Ветер растрепал густую завесу тумана, и перед алидзорскими беженцами открылись синие воды Воротана.

Мхитар поднял голову. Уже подъехали к Сисакану. Вдали словно прилипло к высокой скале село со скучившимися вокруг монастыря Сисака домишками. Мхитар остановил коня, спешился и устало опустился на землю. Остановились также толпы беженцев. Измученные, исстрадавшиеся и выбившиеся из сил люди уселись на берегу реки.

Всю дорогу Мхитар ехал молча, мучительно думая о причинах нахлынувшего бедствия. Что случилось? Он надеялся на победу, был уверен в ней, а попал в ловушку, расставленную предателем. Потерял жену, сына, потерял Алидзор…

Накануне трагического дня прибывший от стамбульских друзей гонец рассказал ему, что султан страшно гневался на Абдуллу за то, что тот запутался в Сюнике. Персы собрали в Хорасане большие силы и готовятся выступить против турок. Русский посол в Стамбуле Неплюев упорно требует от султана удалить турецкие войска из Армении. Во дворце султана все чаще поговаривают в пользу отказа от Сюника и примирения с армянами. Оставалось только убедить колеблющегося, легковерного султана. Открывалась долгожданная дверь спасения. Он с нетерпением ждал прибытия войска князя Баяндура и знал — вместе с ним он удержит Алидзор до зимы, а затем, в решающих сражениях, сломит силы врага и изгонит его из Сюника. Все, казалось, шло по задуманному, но вот случилось неожиданное и непоправимое…

Мхитар не прощал себе добродушия и снисходительности, которые он проявлял по отношению к Тэр-Аветису. Почему он не арестовал его, когда тот требовал сложить оружие? Почему он не уничтожил свору заговорщиков? Он раскаивался, но было уже поздно. Не раз перед его взором возникал строгий, умный взгляд Давид-Бека. «Властитель обязан не щадить даже себя, отрубить собственную руку, если она ослушается, изменит ему», — не так ли учил великий полководец? Не так ли поступал он, когда кто-нибудь изменял родине?

Погруженный в тяжелые мысли, Мхитар не заметил показавшуюся вдали конницу.

— Наши! Прибыл князь Баяндур! — крикнули алидзорцы и бросились навстречу скачущей к ним коннице.

Заметив толпу беженцев, князь Баяндур почувствовал недоброе. Что это значит? Кто это такие? Неужели алидзорцы? Почему они здесь, толпой? Он пришпорил коня и, подъехав к толпе, заметил среди них Верховного властителя. Мрачное, исстрадавшееся лицо Мхитара было трагично.

— Тэр Верховный, неужели?.. — спрыгнув с коня и шагнув к окаменевшему Мхитару, запинаясь спросил князь.

Сошли с коней и остальные. Воины словно онемели. Даже раненый Шафраз, привязанный к спине верблюда, поднял голову и посмотрел удивленно на беженцев.

— Да, Алидзор в руках турок! — крикнул исступленно Агарон.

— Что? — вскрикнули одновременно князь и мелик Бархудар и, сделав шаг, остановились как вкопанные.

— Он не пал, его отдали, — поправила Агарона Гоар. — Тэр-Аветис предал. — И, взглянув на отца, она сокрушенно добавила: — И твой сын, отец, и с ними Пхиндз-Артин. Отдали город. Погибло все. Гибнет наша страна. Горе нам!..

Мхитар стоял безмолвно, задыхаясь от гнева. Он не смог произнести ни одного слова, едва различал слова Гоар.

— Турки штурмовали без конца. Но тщетно. Мы били их нещадно и не падали духом. Знали, что вы скоро придете. Тысячи турок пали под стенами Алидзора. Выдержали бы осаду хоть три года, если бы на рассвете прошлой субботы предатели не открыли крепостные ворота… Началась резня… Мы еле спаслись…

Воины, опустив головы, стояли молча. Случилось то, чего совершенно не ожидали. На что надеялись и что вышло? Мелик Бархудар стал бить себя по седой голове.

— Я должен был задушить собаку, задушить! — вопил он. — Змею вскормил в своей семье. Запятнал наш род, изменник. Ах!

— Но что заставило Тэр-Аветиса? — удивлялся князь Баяндур. — Кто мог ожидать от него такое? — покачав седой головой, с горечью повторял он.

Спешить было уже некуда. Ночь провели здесь же, на берегу реки. Мхитар велел послать в Алидзор лазутчиков. А утром вместе с беженцами и войском отправился в Пхндзакар. Верховный властитель решил укрепиться там, собрать снова силы, твердо намереваясь сопротивляться врагу.

Только рассвело, как Тэр-Аветиса позвали к паше. Тысяцкий, не сомкнувший глаз всю ночь, тяжело поднялся с каменного пола. Он осунулся, глаза потухли, нос заострился. Когда собирался выйти, посланец паши сказал:

— Паша просит, чтобы армянский кешиш привел с собой свою ханум[84] и детей. Он хочет одарить их.

Тэр-Аветис в ужасе посмотрел на жену. Но она нисколько не воспротивилась велению паши. Взяла за руку только что проснувшегося Парсадана и пошла следом за посланцем.

Во дворе Армянского Собрания царила суматоха. Аскяры суетливо разбирали шатры, грузили на верблюдов и мулов тяжелые тюки. Конница сипаев в полной готовности стояла у ворот.

Под сенью орехового дерева, на складном стуле, сидел Абдулла паша. Перед ним смиренно стояли Коч Али, Крх Чешмиш, мелик Муси, сотник Мигран и несколько мулл. Все были вооружены и в бронях. За спиной сераскяра стояли полумесяцем остальные паши, главный мулла, советники-европейцы. Они также были при оружии и в походной одежде. Слуги пашей еле сдерживали оседланных коней. «Убираются, — подумал Тэр-Аветис, и сердце дрогнуло от радости. — Уберутся, избавимся». Он подошел и, когда до сераскяра оставалось несколько шагов, подтолкнул сыновей и вместе с ними пал ниц.

— Вставай, высокочтимый тысяцкий, — сказал ласково Абдулла. — Сегодня день нашего братского расставания. Я пожелал повидать тебя, твою благородную супругу и твоих детей. Рад, безумно рад. — Он бросил на Вард-хатун мимолетный взгляд и, глядя на вставшего на ноги тысяцкого, продолжал: — Вот я покидаю вашу страну, армяне. Радуйтесь, так как самый милосердный среди султанов смотрит на вас благосклонно и проявил божественную милость. Он избавил ваш город от непокорного и мятежного Мухитара. Для защиты вашей жизни и ваших детей султан повелел оставить в Алидзоре Коч Али и Крх Чешмиш пашей с их двадцатипятитысячным войском.

У Тэр-Аветиса потемнело в глазах. Он окончательно понял, что потеряно все, не сбылись даже последние, жалкие надежды.

— Любите пашей и покоряйтесь им, армяне! — продолжал сераскяр. — Кормите, одевайте их войско, как своих братьев. Затем, вы должны изгнать из своей страны безродного рамика Мухитара и создать вечный мир в этой стране, принадлежащей распорядителю дел вселенной — султану. Знайте, армяне, турецкое войско покинет Алидзор лишь тогда, когда уже не будет Мухитар паши, и знайте, что Верховным властителем вашей страны, по велению султана, будет тот армянин, который привезет ему голову Мухитара.

Абдулла умолк на миг, погладил отвисший подбородок, медленно встал и, глядя прямо в безжизненные глаза Тэр-Аветиса, продолжал:

— Я хочу немного порадовать тебя, брат мой Тэр-Аветис. Я знаю, что твоя родовитая супруга и твои смиренные дети давно мечтают увидеть божественные берега Босфора и поднебесный храм Айя-София. Я считаю своим долгом сделать им добро — взять их с собою для отправки в Стамбул.

— Зверь! — закричала Вард-хатун и, потеряв сознание, рухнула наземь.

Тэр-Аветис простерся у ног паши.

— Пощади, пожалей, во имя аллаха! — умоляюще просил он. — Пусть останутся дети, останется жена!.. Не зарежь несчастного, оказавшего тебе услуги.

Аскяры схватили бесчувственную Вард-хатун. Гиган попытался сопротивляться, защитить мать, но ему нанесли оглушительный удар по затылку и, связав веревками, увели.

— Отец, спаси нас, отец! — барахтаясь на руках одного из аскяров, кричал Парсадан.

Между тем распростертый на земле Тэр-Аветис рвал на себе волосы, одежду, хватал окровавленную землю и рычал нечеловеческим голосом. Настала для него страшная пора раскаяния. Потеряв окончательно былой неукротимый дух военачальника, он лежал как жалкое, беззащитное существо.

Так умер живым один из отважных военачальников Сюника.

Старческой, покачивающейся походкой он направился ко дворцу Армянского Собрания, по ступенькам которого он некогда поднимался как гордый победитель, довольный своей судьбой и ратной славой. Стоявшие на лестнице турецкие аскяры оттолкнули его назад. Откуда-то вышел слуга мелика Муси и бросил к его ногам хурджин — единственное достояние, оставшееся у Тэр-Аветиса.

Тэр-Аветис поднял хурджин, достал из него старую священническую ризу тридцатилетней давности, затем сорвал с себя одежду военачальника, которую он с достоинством и гордостью носил в течение многих лет, и облачился в одежду монаха. Он повернулся лицом в сторону кафедральной церкви Алидзора, простер руки и со слезами в глазах крикнул:

— Перед тобой предатель, господь мой, бог мой. Сверши свой суд над ним!..

Глазами, полными мучительного раскаяния, Тэр-Аветис посмотрел на полуразрушенный Алидзор, увидел удалявшихся турок, которые гнали связанных цепями и веревками пленных. Среди них он заметил Зарманд и тикин Сатеник. Сердце больно кольнуло. Он закрыл глаза. Крупные капли слез упали на дрожащую бороду.

Оставшиеся в Алидзоре турки криками радости провожали Кёпурлу Абдулла пашу. Никто не обращал внимания на жалкого, полуживого старца, одно имя которого еще недавно вызывало в них страх. Когда арьергарды уходившей армии покинули город, Тэр-Аветис с посохом в руке подошел к воротам. Турецкие стражники не воспрепятствовали ему выйти из города, хотя и узнали его.

К вечеру, когда садилось солнце и сумерки окутали горный край, Тэр-Аветис достиг высот горы Хуступ. Он остановился, поднял голову и, тяжело вздохнув, оглядел нагорье. Ему знакомы и бесконечно дороги были эти места, где он прославился победами над врагом. Несмотря на сумерки, он отчетливо различал села и замки, где перед ним расстилали ковры и преподносили дары. Виднелись дороги, по которым он мчался на своем коне, гордый, как орел в своем царстве. А ныне… Все ушло, все похоронено… Ныне над ним висит тысячеустое проклятье своего народа, родных, друзей.

— Прости меня, господи!.. — прошептал Тэр-Аветис и, словно напуганный чем-то, повернулся и побежал к ущелью… Дойдя до старинной часовни, возле которой он когда-то пировал с Мхитаром, возвращаясь из Мараги после блестящей победы, опустился на колени. Тогда он своей рукой повесил на стене часовни образ богоматери и с чашей вина в руке восславил ее. Первое, что он заметил, войдя в тускло освещенную двумя свечами часовню были грозные глаза богоматери. Перед образом, опустившись на колени, молился гусан Етум. Тэр-Аветиса проняла дрожь. Ему почудилось, что этот старец — сам Христос, явившийся сюда на последний суд над ним. Он попятился к двери, но голос гусана остановил его.

— Не бойся, отступник! Приложись к этому святому образу, который некогда ты повесил здесь, — сказал он, затем встал, подошел к нему и добавил: — Предатель, наша страна никогда не простит тебя, нет!.. Проклятье и презрение отныне твой удел. — Он плюнул в лицо сжавшегося от стыда и раскаяния священника и вышел из часовни.

Тэр-Аветис подполз на четвереньках к иконе и, простирая руки, крикнул:

— Матерь небесная, прости. Я разгневал тебя великими грехами. Молю тебя, о милосердная дева… Прости заблудшего. Обманутый нечестивым дьяволом, я пошел по неверной дороге, исполнил его злой совет. Святая богородица, я пришел к тебе и молю очистить мою душу от пролитой по моей злобе крови. Помилуй, святая дева, помилуй!.. Голосом Манасе молю тебя: помилуй!

Все начинается вновь

Крепость Пхндзакар и днем и ночью кипела как котел. Сюда стекались все новые толпы людей, спасшихся от алидзорской резни. Шли воины и горожане. Шли крестьяне из дальних и ближних сел горного края.

Мхитар разослал меликов и военачальников во все гавары: надо было создавать новое войско.

Набирая добровольцев, князь Баяндур дошел до Утика и Казаха, а мелик Еган проник в плененный врагом, но не покоренный Арцах. Цатур и Горги Младший добрались до Бжни и Котайка.

Прошло не так много времени, и все они стали возвращаться в Пхндзакар с группами добровольцев.

Приходилось почти все начинать вновь. До наступления зимы надо успеть пополнить армию, вооружить и обучить добровольцев…

После ухода Абдулла паши Коч Али и Крх Чешмиш паши вместе с сотником Миграном и меликом Муси то и дело совершали набеги на ближние села. Но добыча у них была малая. Свой скот и запасы продовольствия армяне надежно упрятали в недоступных горных расщелинах. Врага они повсеместно встречали с оружием в руках. Грабители было достигли Дзагедзора, но верный Мхитару хранитель крепости Бандур-Закария, возглавив население Гориса, оказал такое сопротивление, что паши вынуждены были отступить. Правда, отступая, они напали на крепость Воротан и село Шинуайр, но и отсюда ушли ни с чем.

Мигран и мелик Муси уговаривали турок покинуть Алидзор, всей армией напасть на Пхндзакар и уничтожить вновь сколоченные силы Мхитара. Но паши из горького опыта знали, как опасны столкновения с армянами в горных ущельях, и потому решили спокойно перезимовать в Алидзоре, в ожидании, пока Абдулла паша разделается с Персией и вернется со своей армией в Сюник.

— Нам спешить некуда, — говорили они предателям-армянам, — запасов провианта и фуража в Алидзоре больше чем достаточно, а Мхитар обломает себе зубы, коли рискнет выступить против этой неприступной крепости. Переждем до весны…

Скоро снег сполз с вершин в горные долины и плотно укрыл все дороги и тропки. Тоскливо завыли вьюги. Суровая зима сковала страну Армянскую.

Горный край словно бы заснул вечным сном. Но это только так казалось. И в Алидзоре и в Пхндзакаре бодрствовали и днем и ночью.

Турки вели тайную войну против армян. Они засылали в Пхндзакар наемников, надеялись завербовать в войсках Мхитара единомышленников и с их помощью подорвать единство армян. Но зря надеялись: как правило, наемники эти присоединялись к воинам Мхитара и в Алидзор не возвращались.

Как-то князь Баяндур сказал Мхитару:

— Наши люди видели в Севанском монастыре Тэр-Аветиса. Говорят, он в рясе священника. Часами коленопреклоненный стоит перед хачкарами. Плачет и молится…

— За чьи души-то молится? — с недоброй улыбкой спросил Мхитар.

— Верно, пытается искупить свои грехи.

— И как? Удается?

— Кто его знает… — пожал плечами князь Баяндур. — В руках у него, говорят, всегда какая-то цепь — лупит себя без устали. На теле живого места нет — весь в кровоподтеках. Я хотел послать людей, чтобы его прикончили…

— И чем скорей, тем лучше! — бросил мелик Бархудар.

— Не делай этого, — не без грусти в голосе сказал Мхитар. — Тэр-Аветис и без того уже мертв. Мертв для нас и для наших врагов. Он ведь по-своему тоже надеялся спасти Армянскую землю, да только заблудился, не по тому пути пошел. Мне его жаль…

Все примолкли. Может, вспомнили времена, когда Тэр-Аветис, припав к уху коня, без страха бросался на врага, воодушевляя всех своим примером и могучим голосом. Что столкнуло его с пути? Что заставило открыть ворота Алидзора и сдать город врагу, против которого он бился неистово? Неужто такой умудренный опытом воин не понял, что спасение страны лишь в одном — в сопротивлении до последней капли крови?..

А однажды Тэр-Аветис появился и в самом Пхндзакаре.

Хлопьями валил снег. Казалось, небо осело на горные вершины — протяни руку и тронешь его. Было тихо, безветренно. Бесчисленные звездочки снежинок мягко опускались на груды кизяка, на крыши домов, на поля.

Тэр-Аветис скатился как гром на голову. Он являл собой очень печальную картину. С непокрытой головой, в трехах. Изодранные штаны едва прикрывают колени. Ряса вся истлела, висит лохмотьями. На груди крест с отломанным концом, а в руках и правда цепь…

Шел он медленно. Большими ввалившимися глазами своими впивался во все, что видел на пути. Снег падал на его космы, на синие от стужи полуголые плечи, на бороду…

Воины сначала не обратили внимания на этого странного человека, приняли его за нищего. Но, увидев, как он бьет себя цепью, с опаской подошли поближе.

— Кто ты есть? — спросили из толпы.

— Предатель я. Презренный предатель, — спокойно ответил Тэр-Аветис, а голос при этом у него дребезжал, как ржавое железо. — Дайте дорогу предателю, праведные люди. Дорогу…

— Сумасшедший, — заключили воины.

Но иные узнали Тэр-Аветиса. Цатур подошел к некогда прославленному тысяцкому и, окинув его недоверчивым взглядом, спросил:

— Тэр тысяцкий, неужели это ты?

— Я, — со вздохом ответил Тэр-Аветис. — Ха-ха, узнали предателя? Чего же медлите? Берите камни, бейте изменника. Сказано ведь: «Согрешивший грехом своим мается». Я достоин самой жестокой расправы. Карайте! Не я ли учил вас без жалости уничтожать изменников? Ну, чего застыли, армяне?..

Толпа воинов и крестьян все росла. Молодые, толкая друг друга, протиснулись поближе. Дети забрались на крыши. Пришли даже женщины. Всем хотелось своими глазами увидеть вчерашнего победителя, ныне предавшего своих.

Сопровождаемый толпой, Тэр-Аветис дошел до дома, в котором жил Мхитар. Стражники грозно скрестили перед ним копья. Тэр-Аветис подставил открытую грудь под копье и взмолился:

— Пронзи мою грудь, храбрый воин, только дай сначала в последний раз увидеть Мхитара…

Мхитар вышел в накинутой на плечи шубе. Мрачно взглянул на своего бывшего сподвижника и друга и отвернулся.

— Боже праведный, и это он? — сказал идущий следом мелик Бархудар.

— Он, конечно он, — подтвердил кто-то в толпе.

Тэр-Аветис посмотрел на всех, остановился мутным взглядом на Мхитаре и с горечью сказал:

— Послушай меня, Мхитар, послушайте, военачальники, я не затем пришел к вам, чтобы просить пощады и прощения. Боже упаси… Я прошу, заклинаю вас, накажите меня перед народом и войском. Накажите за Алидзор, за кровь армян, за жену мою и детей, за твою жену, Мхитар! И за сына, которого подвергли обрезанию. За все то зло, что я причинил вам в ослеплении, вам и всему своему народу! Убейте меня. Я заслужил это. Только не считайте предателем, — голос его дрогнул, — я хотел спасти наш несчастный народ, пусть ценой своей жизни и жизни детей моих… Хотел спасти, но был обманут. Сыны ислама обманули меня, и нет больше Алидзора!.. — Он повернулся лицом к толпе и возопил: — Армяне, не верьте туркам! Никогда не верьте, ни сегодня, ни завтра, ни во веки веков!..

Тэр-Аветис горько зарыдал. Вокруг все молчали — их будто холодной водой облили. Не меньше других был взволнован и Мхитар.

— Покарай меня, Мхитар! — снова закричал Тэр-Аветис. — Покарай так, как мы вместе с тобою карали предателей. Уничтожь меня, только сними клеймо изменника! Зови палача, не медли!

— Не будет палача, — покачал головой Мхитар. — Сам бог уже наказал тебя, отняв разум. Иди, Тэр-Аветис, я не обагрю рук твоей кровью. Удались из наших мест, не причиняй нам нового горя своим присутствием!

Мхитар снял с плеч шубу, накинул ее на Тэр-Аветиса и быстро пошел со двора… А бывший тысяцкий повалился в снег и закричал:

— Господи, направь стопы мои! Пошли мне смерть!

Он закрыл лицо потрескавшимися ладонями и, вскочив на ноги, бросился бежать.

Шуба осталась лежать на снегу.

Вскоре Тэр-Аветис спустился в ущелье и исчез в снежном тумане…

Турки прочно засели в Алидзоре. Они очистили от трупов дома, караван-сараи и церкви и разместились в них со всем награбленным добром и с лошадьми. Не сумев одолеть окрестные поместья-замки и сломить сопротивление их малочисленных гарнизонов, Коч Али и Крх Чешмиш паши засели со своим войском в городе-крепости и принялись пожирать запасы продовольствия.

Засыпанные снегом улочки были пустынны. Только вороны каркали на развалинах да собаки грызлись на мусорных свалках.

Но однажды утром турки вдруг всполошились — столпились на крепостных стенах и застыли в изумлении. Отряхивая тяжелые войлочные бушлаты, взобрались на главную башню и паши. Они тоже посмотрели вниз и ужаснулись: все холмы, поляны и ущелья были усеяны бесчисленным войском.

— Что это? — нервно сглатывая слюну, спросил Крх Чешмиш паша, глянув в упор на стоявшего рядом Миграна.

— Войско Мхитара, — пробормотал сотник.

— Откуда у него столько войска? — посинел паша.

— Выходит, сумел собрать…

— Шайтан! — взревел Коч Али. — Хитер Мухитар паша, но это его последний вздох перед смертью. Едва ли он выдержит до весны.

Воины вокруг успокоенно вздохнули, иные довольно хихикнули. Сытые, разжиревшие от безделья, они принялись на чем свет стоит поносить армян. Слишком уж велика была их вера в неприступность города и в силу своего численного превосходства.

И все же покой османской армии был нарушен. Привычный ритм изменился. Отныне следовало и днем и ночью наблюдать за противником. А время от времени турки даже совершали небольшими отрядами ночные вылазки, в надежде захватить пленных, но успеха в этих предприятиях они не имели. Армяне зорко следили за всеми их действиями.

Воины Мхитара нарыли в ущелье и в лесных чащах землянок и, устроившись в них, фактически окружили город. Армяне знали: зима затянется, и туркам придется туго — продовольствия им хватит ненадолго.

Дни текли медленно и однообразно. И потому в этом видимом спокойствии особое волнение вызвал неожиданный взрыв: в небо вдруг взлетел пороховой погреб, что рядом с церковью.

Огненный смерч слизнул ближние конюшни и продовольственные склады.

Турки с криком выбегали из своих пристанищ. Поначалу они не понимали, что произошло. Думали, это армяне устроили под крепостной стеной подкоп, заложили порох и взорвали.

Паши вместе с меликом Муси и Миграном поспешили к охваченным паникой полкам.

Когда выяснилось наконец, что произошло, Коч Али паша одним ударом сабли срубил голову капучи-баши[85].

— Тушите пожар! — яростно закричал он.

Однако турки не успели еще прийти в себя от происшедшего, как новый столб пламени взвился в небо неподалеку от базара. Падающие с неба снежинки окрасились кровавым цветом пламени, и казалось, будто идет огненный дождь.

— Шайтан, шайтан! — отмахивались руками сбившиеся в кучку муллы.

— Горят продуктовые склады! — кричали люди со стороны базара.

— Помогите, эй! Аллах-аман, помогите!.. — неслось со всех концов.

Воины бросились к складам, но было уже поздно. Пламя бушевало, словно в аду, — не подступиться. Лопались раскалившиеся глиняные карасы с растительным маслом, горело заготовленное впрок вяленое мясо, копчености. Город утопал в дыме и пепле. Ни один человек не решался подойти к складам.

Разъяренные турки бросились искать злоумышленника. Переворошили все дома и церкви. Кое-кто, правда, считал, что пожар этот — ниспосланное небом бедствие. И потому муллы усердно били в бубны — отгоняли злых духов.

Только к утру унялся пожар. Сгорел весь запас пороха и почти все продовольствие. Аскяры впали в отчаяние.

Спустя два дня где-то загорелся стог сена, а вслед за тем кто-то ночью забрался в конюшню и перерезал сухожилия ног у всех лошадей, что там оказались.

На этом дело не кончилось. В течение недели были убиты несколько аскяров, и все ночью. Поднялась паника: шутка ли, засыпая, никто не был уверен, что к утру останется жив. Нашлись и такие, кто считал, будто в городе поселились дэвы и надо, мол, покинуть его, чем скорее, тем лучше. Не то до таяния снегов всех перебьют.

Наконец кое-как успокоили воинов. Но скоро снова случился пожар: загорелась казарма полка «Опора страны». И опять начались беспорядки и паника. Никто при этом не увидел, как черный призрак спустился в ту ночь по веревке с западной стороны крепости и скрылся в ущелье. В лесу человек-призрак остановился, оглянулся, посмотрел на полыхающую казарму и довольно хихикнул…

Это был Тэр-Аветис.

Армянское войско все пополнялось. Новые и новые отряды ополченцев приходили из ближних и дальних сел. Они пересекали обледенелые горы, шли по заснеженным тропам, преодолевали множество преград, но шли в лагерь к Мхитару.

Воины заводили их в свои теплые землянки, отогревали у очагов, а обмороженных отпаивали соком кизила и шиповника и зарывали в теплый конский навоз. Пришельцы стаскивали с одеревенелых ног наполненные саманом трехи, сушили у огня свои длинные шерстяные носки, а надето их было по нескольку пар — для тепла.

Мхитар обходил прибывших и все расспрашивал, нет ли у кого вестей об армянах, плененных в Алидзоре, не знает ли кто, куда их угнали, где будут продавать в рабство? Но все отвечали одно и то же: «Слыхали, что пленников угнали в Тавриз, а правда ли это, не знаем».

Мхитар ни словом не обмолвился о жене и сыне, угнанных в плен, и Агарону строго наказал молчать. А сердце тем не менее кровоточило, и чем дальше, тем больше. Сатеник ни на секунду не забывалась. Девятнадцать лет эта несчастная женщина не видела ни одного светлого дня, молча переносила все невзгоды, все обиды, что причинял ей муж. И преданно любила несмотря ни на что. И вот как обернулось… О господи, и почему тяжелые цепи плена легли на ее хрупкие плечи? Уж лучше бы она, и сын, и все другие погибли в Алидзоре и тем увенчали бы свою жизнь ореолом мученичества, восславившись в народе!.. Каково это — испытать всю горечь плена?..

Хотя спарапет и скрывал свою скорбь, приближенные видели его страдания, слышали тайные вздохи. А Гоар как-то даже заговорила с ним об этом, когда Мхитар прибыл к ней в полк, только что сформированный из ополченцев.

После осмотра казарм он возвращался к себе в шатер. Гоар шла проводить его.

— Ты держишься очень мужественно, Мхитар! — сказала она.

— А что мне остается? — с грустью пожал он плечами.

— Но блеск твоих глаз потух и шагаешь уже не так твердо, как прежде, — продолжала она.

— Возможно…

— Не дай горю сломить тебя. Помни, что вся армия живет тобою, и народ тоже… Отправь человека в Персию, — посоветовала Гоар, — пусть пойдет по следам пленников, попытается найти Сатеник и сына. А найдутся, так и выкупить можно. Я слыхала, что пленников продают на невольничьем рынке в Маку. Попытайся.

— Ты думаешь, Абдулла мог пощадить мою жену и сына? — не без надежды в голосе спросил Мхитар.

— Во всяком случае, попытаться надо.

После долгих раздумий Мхитар призвал к себе гусана Етума и, снабдив его достаточной суммой денег, направил втайне от всех на розыски жены и сына.

А спустя какое-то время Агарон, встретив отца очень опечаленным, обнял его и тоже сказал:

— Позволь мне, отец, отправиться на розыски матери и брата!

— Нет, сын мой, — покачал головой Мхитар, едва сдерживая слезы. — Ты теперь мое единственное утешение, и мы должны быть неразлучны.

Густой туман окутал Тавриз. С минаретов кричали турецкие муэдзины. Правоверные мусульмане группами направлялись в мечети к утренней молитве.

Во дворце шаха Тахмаза творилось что-то невообразимое. В бесчисленных залах — великолепных творениях персидских зодчих, где еще недавно беспечно властвовал злосчастный шах Тахмаз, последний потомок династии Сефевидов, — теперь сновали чем-то озабоченные аскяры, важно, словно индюки, расхаживали турецкие паши, разряженные в пестротканые одежды. Хозяйничали тут и муллы-сунниты.

В роскошных зеркальных залах, в богатых хранилищах древних персидских манускриптов, в банях и во дворцовой мечети — всюду царили грязь и зловоние. Паши прямо тут же держали своих лошадей.

Оживление было не случайным. Сейчас здесь собрались все. По всему было видно — готовились к отъезду.

В зале-судилище шаха Тахмаза в полном вооружении восседал Абдулла паша. Перед ним почтительно склонился рослый чауш, с одежды которого на цветной ковер стекали струйки тающего снега.

— Ты принес нам тяжелое известие, — недовольно сказал паша.

Гонец-чауш ударился лбом об пол и взглядом, полным мольбы, посмотрел на стоявших поодаль пашей и главного муллу.

— Видно, на то была воля аллаха, о властелин нашего счастья! — запричитал гонец.

— И откуда только Мухитар набрал такое войско? — удивленно пожал плечами Абдулла.

— Шайтан его знает, — развел руками чауш. — Сколько ни убиваем мы этих армян, они снова как грибы вырастают. Мухитар паша со своей армией осадил Алидзор. Сгорели все запасы продовольствия и пороха. В городе паника. Наши воины попытались было выбраться и отбросить армян, но ничего из этого не получилось. Проклятые гяуры дрались точно дэвы. Тяжелое положение у наших, милостивый сераскяр. Коч Али и Крх Чешмиш паши коленопреклоненно взывают о помощи…

— О помощи? — сердито буркнул сераскяр. — Сейчас я сам нуждаюсь в помощи. Моя армия растаяла в ущельях Армении, а персияне уже теснят нас. Тахмаз Кули Надир хан осадил Багдад. Куда мне идти на помощь? К багдадскому паше или в Алидзор? — Абдулла помолчал, потом добавил: — Возвращайся-ка лучше в Сюник да передай, что я приказываю удержать Мухитар пашу под Алидзором. Сдадите город, всех перевешаю. Передай еще, что на помощь к вам я приду, как наступит весна и просохнут дороги.

Пятясь назад, гонец вышел из зала. Абдулла впал в раздумье. Опять эти армяне связали нам ноги! И кто только помогает гяурам? Откуда у них берется сила? Никто и никогда не оказывал туркам такого упорного сопротивления. Он, Абдулла паша, сокрушал раньше непобедимые полки египетских мамелюков; большие и малые города Европы, целые страны складывали оружие перед ним, а эти армяне не хотят покориться, они несокрушимы словно гранит.

Абдулла в упор посмотрел на главного муллу и спросил:

— Что пленники? Покончили с ними?

— Все проданы, паша. А мальчиков я отправил в Стамбул, в янычары! — ответил мулла.

— А жена Мухитар паши где?

— По твоему приказу ее мы держим здесь.

— Привести ко мне! — бросил сераскяр.

Тикин Сатеник медленно вошла в зал. Она едва передвигала ноги, но держалась с достоинством, высоко подняв слегка поседевшую голову. Смотрела холодно и спокойно. Эта гордая женщина была сейчас похожа на тысячелетний хачкар, снятый с пьедестала. Уверенно шла она к турецкому паше. Ее вид и особенно печальная, но полная бесстрашия торжественность изумили всех присутствующих в зале. Иные даже на минуту испытали какое-то непонятное чувство страха: кто это перед ними, живое существо или небесный дух отмщения в образе женщины?!

Тикин Сатеник остановилась перед сераскяром и запавшими измученными глазами впилась в него немигающим взглядом.

Абдулла проговорил:

— Я вижу, что жена армянского спарапета тоже не из робких.

— Малодушны лишь слабовольные! — тихо, но внятно процедила сквозь зубы Сатеник. — Великая смерть — удел великой души…

Паша ехидно усмехнулся, покосился на приближенных и продолжал:

— Госпожа, ты — мать, твой сын — мой пленник. Не хочешь ли ты спасти его от смерти?

Сатеник вздрогнула, глаза ее округлились.

— Он уже спасен! — ответила женщина. Паши вопросительно переглянулись, Абдулла на мгновение помрачнел. — Дух моего сына свободен! — продолжала Сатеник. — Ты не смог убить его душу, паша! Нет, не смог… Не смог, как не сможешь спустить с высот небесных парящего орла, повернуть вспять течение реки. В твоей армии нашлись люди, которые всего за каких-нибудь два золотых исполнили мою волю, освободили душу моего сына от твоих цепких лап!

— Его похитили?! — не своим голосом заорал паша, обращаясь к главному мулле.

— Нет, господин мой, — опустил голову главный мулла, — эта безумная женщина упросила убить своего сына!.. Подкупила аскяра, и тот задушил ее выкормыша…

— Зарезать этого аскяра! Зарезать, как грязную свинью! — кричал паша.

— Он уже убит, — отвечал мулла.

Абдулла с ужасом посмотрел на Сатеник. Она казалась спокойной и невозмутимой, только слегка покачивалась.

— Детоубийца! — зарычал паша. — Аллах свидетель, что такой жестокой матери я отродясь не встречал! Как ты могла предать смерти своего ребенка?!

— Кому, как не мне, матери, было избавить его от вечных страданий, — словно бы про себя прошептала Сатеник. — Вы уже успели подвергнуть его обрезанию и сделали бы из моего мальчика янычара, чтобы он потом всюду сеял смерть и, как вы, уничтожал невинных детей и матерей своего народа! Такой он бы не был мне сыном, не был бы человеком… Я спасла его, и небо приняло чистую душу непорочного!..

— Я изведу всех армян до единого, чтобы вы в своем исступлении больше не преграждали мне путь. Не оставлю в живых ни души. А тех, кто выживет, обращу в магометанство! Я, я… — Паша посинел.

— Руки у тебя коротки! — вставила тикин Сатеник.

— И ты еще надеешься? На урусов надеетесь?

— С надеждой мы жили века! — снова спокойно сказала Сатеник. — Трудно жили… И всё больше силою своих рук и ума. А теперь поживем с помощью русских! Они придут, обязательно придут! Не сегодня, так завтра. И мечта наша сбудется! Таков он — путь армян!..

— Урусам достанутся только развалины Армении!

Тикин Сатеник не ответила. Помолчал и паша, а потом чуть мягче прежнего сказал:

— Послушай, жена Мухитар паши, будь благоразумной. Я освобожу тебя, прощу все зло, которое причинил нам твой супруг, только напиши ему, убеди, чтобы сложил оружие, подчинился мне, и я буду милосерден к вам. Напиши!

— Никогда! — Голос Сатеник задрожал. — Я первая прокляну его, если он когда-нибудь покорится тебе.

— Но в таком случае мы отрубим тебе голову!

— Рубите!

— Тебя нагую поволокут по улицам.

— Пусть будет так!

— О аллах! — покачал головой паша. — Что за народ эти армяне? Выведите ее вон! Она колдунья! Предайте смерти. И немедленно.

Сатеник увели. Собравшиеся во дворе муллы при виде пленницы завопили. Женщину бросили на их протянутые руки.

— Жертва аллаха! Жертва!.. — взвизгнул главный мулла… С жены Мхитара сорвали полуистлевшее рубище. Из-за пазухи вывалилась ее рукопись. Какой-то турок бросил книгу в костер, что горел неподалеку… Сатеник закрыла глаза.

Озверелая толпа дико ревела, подстрекаемая муллами.

— Эта гяурова скверна поносила нашу святую веру! — кричали они. — Убить ее!

— Убить, убить!..

Перебрасывая тикин Сатеник с рук на руки, ее донесли наконец до площади. Одетый в белое мулла, с двенадцатикратно обмотанной чалмой на голове, изо всех сил тряхнул едва державшуюся на ногах Сатеник и закричал:

— В последний раз говорю: прими ислам, и ты станешь любимицей солнцеликого владыки вселенной султана Ахмеда!

Сатеник собрала свои последние силы, глотнула воздух и плюнула в лицо муллы.

Ее бросили в яму.

— Оставайтесь с миром, Мхитар и мой Агарон! — закрыв глаза, шептала Сатеник. — Я прощаю все твои заблуждения, Мхитар, ибо, не любя меня, ты любил самое возвышенное и святое — нашу родину. Прощай, сынок мой, Агарон. Не думайте обо мне плохо и всегда будьте стойки в защите Дома Армянского. Да будет благословен путь вашей жизни. Аминь.

Ее стали заживо засыпать землей. Вот уже видна только голова… И Сатеник потеряла сознание. В отуманенном мозгу мелькнул образ парящего в небе сына — Давида. Он ручонками звал ее… Спустя мгновение все покрылось непроницаемым мраком…

На церковный купол опустились два диких голубя. Было ясное морозное утро. Накануне всю ночь шел снег. Он как бы подновил слежавшиеся старые сугробы и накрыл оголившуюся местами землю да груды развалин. Весело грело солнце. Голуби на куполе резво вспархивали и снова садились. Опьяненные теплом и отдаленным дыханием весны, они, сплетаясь клювами, начинали ворковать… И вдруг снизу вжикнула пуля. Один из голубей упал, другой исчез в небесной высоте… Несколько аскяров одновременно потянулись к голубю. Рослый янычар с волчьей повадкой, оттолкнув других, прошагал по глубокому снегу и схватил подбитую птицу. Остальные аскяры набросились на него.

Началась бешеная возня. Каждый норовил завладеть голубем. Высокого янычара повалили на землю, изорвали на нем одежду, но он успел вонзить зубы в свою добычу и, защищаясь, наносил направо и налево удары кулаками. Били и его. Вот кто-то рубанул несчастного кинжалом по голове. Десятки рук сразу потянулись к нему и вырвали голубя изо рта бедняги вместе с его зубами. Пичужку разодрали в один миг. Топча друг друга, все барахтались в снегу. Голодная свора воинов потеряла разум.

В осажденном Алидзоре давно иссякли те жалкие запасы продуктов, которые удалось спасти от пожара. Уже сожрали всех лошадей полка сипаев, всех уцелевших в городе собак и кошек. Извели всех ворон. Те, кто половчее, охотились за мышами, пожирали их живыми. Дошла очередь до седел. Поели и их, а вместе с ними все лошадиные шкуры, все ремни.

Так жили целых три месяца. Наконец было съедено все. Голод немилосердно косил людей. Покойников ежедневно сотнями бросали в пропасть. Коч Али и Крх Чешмиша охватил смертельный страх. Уже больше половины воинов умерли от голода, оставшиеся в живых бродили словно призраки среди развалин и чего-то искали: старые лапти, куски кожи… Между тем Абдулла паша не слал помощи, ведь до конца зимы еще было ой как далеко…

Последний гонец, направленный в Тавриз, привез весть, что сераскяр вышел со своим войском в сторону Багдада, а им, как и прежде, приказал сидеть в Алидзоре до весны, пока не откроются дороги, и тогда, мол, он сам, успешно завершив дела в Багдаде, придет им на помощь.

Паши рвали и метали. В не меньшей тревоге пребывали мелик Муси и сотник Мигран. Они хорошо представляли себе опасность, что надвигалась на них, и всячески старались поднять дух пашей, поддержать в них мужество.

В тот день, когда аскяры чуть не поубивали друг друга из-за голубя, паши прикончили своего последнего коня. Сварив конину, они собственноручно разрезали ее на мелкие куски и раздали аскярам.

Ничего съестного больше не оставалось. Главный мулла армии так отощал, что стал походить на призрак. Он едва передвигался. Голова кружилась. Уже и не молился, ждал тяжкой смерти.

— Это наказание аллаха! — качая головой, шептал мулла. — Аллах не судим, и воля его справедлива… Он бог, и нет другого бога, кроме него…

Муллу никто не слушал.

Как-то вечером пашей посетил вновь назначенный капучи-баши. Поклонился, достал из-за пазухи сверток и протянул им.

— Жареная пшеница, — сказал он со вздохом, — нашел среди развалин. Берите, господа паши, каждому достанется по горсточке.

Он раскрыл сверток. Все жадно впились глазами в пшеницу. Первым протянул руку главный мулла.

— Аллах милостив, — прошамкал он и наполнил рот зерном.

— Куда ни ступим ногой, все разоряем, — тяжело произнес Крх Чешмиш. — Если бы мы сохранили население, такого бы с нами не случилось. Они кормили бы нас. А ведь мы уже не раз учены армянами. В Ереване попали в такую же беду.

— Все в руках аллаха! — снова прошамкал мулла.

— Этой ночью шестеро из сипаев прирезали своего товарища и съели! — с ужасом сказал капучи-баши.

— О аллах! — содрогнулся мулла.

— И это не первый случай! — продолжал капучи-баши.

Жареная пшеница застыла во рту Коч Али паши.

Он с ужасом смотрел на своих иссохших сподвижников. «Они определенно сожрут друг друга, — подумал паша. — Как же быть дальше?»

Будто в ответ на его вопрос мулла сказал:

— Аллах вверил нам судьбы правоверных. О паши, найдите выход, спасите детей аллаха. Не то он сожжет ваши души.

Глаза его сверкнули, челюсть задрожала. Он был страшен.

— Надо выбраться из крепости и напасть на армян. Только в этом спасение, — сказал капучи-баши.

— Ничего не выйдет, — вздохнул Крх Чешмиш паша, — армяне зажали нас в кольцо. Стоит высунуть носы — все погибнем.

— А останемся здесь, перегрызем друг друга! — угрожающе крикнул мулла. — Надо попытаться уйти из города — другого выхода нет. Кто прорвется, уцелеет, а кто нет… Такова воля аллаха, паши! Исполняйте ее!..

Каждый понимал, что другого пути нет. Но как прорвать кольцо армян?

— Я поведу вас! — сказал сотник Мигран. — Кольцо армян можно прорвать. Ночью предпримем наступление вдоль ущелья, ударим по спящим армянам и выйдем из окружения. Резни, конечно, не миновать, но мы вырвемся из когтей смерти.

Туркам понравился смелый план армянского сотника. Надо выбраться из осажденного города, непременно надо прорвать цепь армян и спасти свои головы, иначе все погибнут от голода — уже через три-четыре дня живой души не останется.

Светало. Паши, главный мулла и изменники-армяне с поднятыми знаменами вышли на площадь. Собрались и все аскяры. Страшен был их вид. Голодные, озверелые и отощавшие, они угрожающе смотрели на своих владык. Казалось, вот сейчас нападут и растерзают. Мулла из последних сил завизжал на всю площадь:

— По воле аллаха, нам надо во что бы то ни стало выйти из этого проклятого города и ударить по нечестивым, о правоверные дети Магомета! В лагере армян много продуктов.

— О аллах! — всколыхнулась толпа. — Слышит небо, мы готовы на все!

— Вооружитесь мужеством, и все мы спасемся от голодной смерти! — крикнул Крх Чешмиш паша.

До вечера турки лихорадочно готовились к нападению. Аскяры рады были хоть в огонь ринуться, лишь бы добыть что-нибудь съестное, набить свои усохшие желудки.

Под покровом ночи полк за полком подобрались к закрытым воротам города.

Зловещий мрак поглотил все вокруг.

Паши и армяне-предатели смешались с толпой. Этот сброд потерявших человеческий облик людей уже не был войском. Он был именно беспорядочной толпой призраков.

Паши с грустью оглядывали остатки своего некогда могучего войска. Они не могли не понимать, что ведут этих людей на верную гибель. Но делать нечего, надо спасать свою шкуру.

Капучи-баши открыл тяжелые ворота и, обнажив меч, ринулся вперед. За ним последовала уцелевшая часть полка сипаев. Паши тоже обнажили сабли. Глубокий снег доходил до колен. В темноте трудно было различить, что вокруг. Мелик Муси и сотник Мигран вели в глубь ущелья.

Прошли узкую лощину и спустились вниз. Вокруг стояла мертвенная тишина. Где же воины Мхитара? Неужто так крепко спят? Вот уже и выход из ущелья. Бросились бежать, чтобы быстрее выбраться отсюда. Но не сделали и сотни шагов, как услыхали звуки труб. Справа из лесу лавиной накатили армяне. Ударили и слева. Турки не ответили. Им было не до того, сломя голову они рвались вперед, топтали падающих. А падали не только от гибельного града пуль, многие валились от слабости, и тогда наиболее сильные топтали их, бежали очертя голову вон из ущелья, думая лишь о своем спасении. Но дорогу им вдруг преградили невесть откуда взявшиеся армяне. Турки в панике заметались, поняли, что окружены. Армяне с обнаженными мечами бросились на беспорядочно разбегающихся аскяров. Сопротивление было бесполезным. Крх Чешмиш паша бросил меч в снег и крикнул:

— Армяне, мы сдаемся на милость Мухитар паши, пощадите голодающих!..

К нему прибились отчаявшиеся воины-турки и стали вторить паше:

— Пощадите, пощадите!..

— Не жалейте их, рубите всех! — крикнула своим Гоар.

Но подоспел мелик Баяндур, и ему удалось обуздать рассвирепевших воинов-армян, которые уже начали было резню.

— Сложить оружие! — приказал он туркам и направил коня в сторону пашей.

Турки тотчас подчинились. Крх Чешмиш паша схватился за уздечку коня Баяндура:

— Пощадите! Мы сдаемся на вашу милость! Затем и шли…

Мелик Баяндур приказал связать пашей и главного муллу и отвести их к Верховному властителю, а сам ринулся туда, где люди полка «Опора страны» начали страшную резню. Немало он приложил усилий, чтобы успокоить озверевших солдат.

— Найдите предателей — мелика Муси и сотника Миграна, — приказал Баяндур. — Доставьте их ко мне.

Тем временем Цатур со своими ополченцами отчаянно рубился с турками, все еще пытавшимися сопротивляться. Уже трижды гонцы от Баяндура передавали Цатуру приказ прекратить резню и согнать пленных в пещеры в ожидании распоряжения Мхитара.

Цатур упорно отказывался выполнить приказ мелика Баяндура. Напротив, он все больше и больше подзадоривал своих людей. И крестьяне бились отчаянно. Но вот в ноги Цатуру повалился турок и в отчаянии завопил:

— Не убивай, божий человек. Аллах свидетель, что я не пролил крови армян. У меня домик на берегу моря. Там остались мать-старуха и четверо детей. Будь милосерден. Дети мои погибнут от голода. Пощади…

Цатур дрогнул, рука невольно опустилась: ему вдруг показалось, что он слышит крики детей, погибающих от голода, и голос старухи матери турка. К горлу подступил комок.

— Остановитесь! — закричал он, задыхаясь. — Постойте… Ах, боже, зачем ты ниспослал на землю столько мучений, а сердце человека сделал гнездом страданий! — Цатур, потрясая саблей, снова закричал: — Прекратите резню, сукины дети! Хватит! Забирайте их в плен, ведите в пещеры. Разложите костры, пусть обогреются, и хлеба дайте.

Усталый и ослабевший, он сел на заснеженный камень и тяжело вздохнул.

В лагере у армян творилось что-то необычное. Воины орали на пленных турок, но при этом давали им поесть и с любопытством наблюдали, как правоверные мусульмане уплетают хлеб-соль нечестивых христиан.

С холма верхом на конях спускались военачальники и среди них Мхитар. Он был суров. Губы плотно сжаты, глаза бегают, что-то ищут. Спарапет так натянул узду, что голова коня почти касалась его груди. За Мхитаром ехали князь Баяндур, мелик Еган, Гоар и Агарон. Гоар прикрыла глаза, чтобы не видеть страшных, высохших от голода турок.

Князь Баяндур указал на турецких пашей и мелика Муси, что стояли поодаль. Паши держались с достоинством. И хотя тоже были очень истощены, старались повыше поднять свои головы. Что до мелика Муси, он едва стоял на ногах и утратил последние крохи мужества. Его поддерживали двое воинов-армян. Верховный властитель осадил коня.

Крх Чешмиш паша опустился на колени.

— Мы сдаемся на твою милость, Мухитар паша. Пощади нас, отправь в нашу страну, и мы обещаем никогда не появляться в ваших горах! Клянемся пурпурным поясом матери Магомета, не придем!

Мхитар повернулся к Баяндуру:

— Среди пленников я не вижу сотника Миграна.

— Он удрал, тэр Верховный, — ответил Баяндур.

Мхитар прикусил губу и, повернув коня, поскакал к раскрытым воротам Алидзора… Конь ступал по трупам.

Вот и разрушенный Алидзор. Только Агарон заметил, как вздрогнул отец и как по его лицу скатились две слезинки.

Город своим безмолвием походил на кладбище. В нем не оставалось ни одного живого существа. На полуразрушенных домах лежал снег. Улицы полнились посиневшими, раздутыми трупами, обглоданными костями, нечистотами. На крепостных стенах застыли пушки.

Мхитар остановился на площади. Сорвавшийся с Капуйтджига несильный ветер зашевелил листья деревьев, кое-где сдул снег, и белая пелена затрепетала над развалинами. Мхитар приказал привести к нему мелика Муси. Его тотчас приволокли. Предатель повалился в снег, затем приподнялся на одно колено и сказал удивительно чистым голосом:

— Будь великим, Мхитар, пощади меня и на этот раз, я понял, что победить тебя невозможно, что ты прав! Отныне буду верен тебе и народу армянскому. Пощади…

Жестокая улыбка скользнула по бледному лицу Мхитара. Мелик Муси задрожал, ноги подогнулись, и он снова медленно погрузился в снег. Попытался схватить ногу Мхитара, облобызать ее, но почувствовал что-то вроде ожога на голове, и через миг все почернело… Это кто-то из армян ударил его и выстрелил. Пошел легкий дымок, и запахло гарью…. Труп предателя бросили на свалку.

Ветер усилился, начиналась горная метель.

Пленные паши не давали покоя Верховному властителю. То и дело просили через Баяндура освободить их из плена. И чего только не обещали при этом. «Скажите, — говорили они, — князь, Мухитару паше, что мы убедим Абдулла пашу навсегда забыть дорогу в Сюник. Упросим его освободить из плена жену и сына Мухитара, с большими почестями и подарками доставим их в Алидзор. Пусть он только отпустит нас».

Мхитар молча выслушивал все, но ответа не давал никакого, однако и не запрещал ходить к нему с просьбами пашей. Спарапет тянул время. Он ждал возвращения гусана Етума. Хотя и не верил, что доведется вновь увидеть дорогих сердцу жену и сына, но искра надежды в нем все же теплилась. Кто знает, может, они и живы, тогда вдруг удастся обменять их на пленных пашей…

Разрушенный Алидзор стали приводить в порядок. Очистили от трупов и нечистот здание Армянского Собрания, водворили на место церковные колокола, над многими кровлями вновь завились дымки. А скоро небольшими группками стали возвращаться алидзорцы. Это были те немногие из горожан, кому удалось бежать от резни и укрыться в горах. Они возвращались с детьми, навьюченные тюками жалкого скарба. На улицах зазвучали ребячьи голоса. Кто-то привел за собой стельную корову. Ее мычание прозвучало особенно странно в руинах разрушенного города. Но жизнь брала свое. Мирские заботы выводили людей из состояния страха и напряжения. Дружно взялись за дело: привели в порядок свои жилища, натаскали из лесу дров, развели огонь в очагах, извлекли упрятанные в ямах вещи, семена, мешки с мукой.

И наступило такое утро, когда Мхитар вдруг втянул носом земной, и удивительно приятный в эту минуту, дух свежеиспеченного лаваша. От радостного волнения у него чуть слезы не навернулись.

Мхитар отправил в Пхидзакар своих воинов, велел привести всех, кто там есть из алидзорцев.

— Как ни разоряют нас, сколько ни убивают, а она опять живет, Армянская земля! — радовались воины.

Мхитар ждал меликов и военачальников, когда к нему вдруг вошел Агарон. Впервые отец всерьез рассмотрел, что это уже не прежний юнец. Перед ним предстал настоящий мужчина. Ростом высок, как и сам Мхитар, смуглолицый, глаза умные, материнские глаза! И весь он больше в нее. Благороден, прекрасно держится…

Поклонившись отцу, сын сказал:

— Гусан Етум вернулся из Персии.

Мхитар от радости было рванулся к сыну, но, глянув ему в лицо, застыл на месте. Агарон был мрачен, на опущенных ресницах блестели слезы. Все было ясно. Гусан вернулся ни с чем. В сердце Мхитара погасла последняя надежда, и с ним вдруг случилось неладное: внутри все оборвалось, ноги подкосились, как у старца, а ведь не было еще и сорока лет.

Он упал в объятия сына и безутешно зарыдал.

— Все мы с тобой потеряли, сын мой! — говорил он плача. — Потеряли твою мать, брата. Твою Цамам. Ах, боже ты мой…

Сын поцеловал руку отца, погладил ее. А тот вдруг выпрямился и уже без слез гневно крикнул:

— Но землю нашу отстояли! Ценою крови близких своих отстояли. Пусть утешением нам будет то, что живет и жить будет вечно наша страна, наш народ! Будем мужественны. Зови гусана! — закончил он.

Вместе с Етумом вошли мелики и военачальники. С ними была и Гоар, величественная и загадочная. Вошла молча и покорно опустила ресницы. Кланяясь, все смотрели на Мхитара с большей, чем обычно, теплотой. Верховный пристально вгляделся в людей и понял, что все они уже знают о его горе.

— Рассказывай, Етум! — попросил Мхитар.

Гусан низко поклонился и проговорил:

— Погибли… Требовали, чтобы отступились от своей веры, но они не согласились!..

Мхитар потемнел. Перед ним встало лицо жены, похожее на лик святой.

— Похоронены все вместе, во дворе армянской церкви в Тавризе. Я по твоему приказу…

— Не продолжай! Не могу больше! — поднял руку Мхитар, задыхаясь.

Наступила тяжелая тишина. Мхитар повалился навзничь на тахту. Как ни старался быть мужественным, жена не шла из головы. А сын! Казалось, вот он, сейчас вскарабкается и повиснет на плечах у отца, потом станет играть его оружием. Так всегда бывало, когда Мхитар возвращался домой… Вспомнил родных, потерянных в горниле войны отца, мать. Вспомнил брата, которого собственноручно обезглавил. Вспомнил Давид-Бека, мудрого Мовсеса, самоотверженных и преданных Есаи, Товму, Зарманд. Всех! Всех вспомнил. Перед его мысленным взором пронеслись лица дорогих людей, которые, казалось, и сейчас сочувствуют ему, утешают по поводу всех потерь, понесенных им самим и всей Армянской землей, народом армянским.

Вспомнился заблудший Тэр-Аветис. Где он теперь, под каким камнем? Как бы хотелось еще разок увидеть его…

— Не верьте турку! — невольно громко повторил он последние слова Тэр-Аветиса и пришел в себя. Тряхнул головой, поднялся и, как в былые времена, уверенно посмотрел на окружающих.

— Держитесь, братья! — сказал он, распрямляя плечи. — Алидзор снова наш. Турок опять в какой уже раз потерпел поражение. Мы выстояли! Наша сила в готовности сопротивляться. Будем, если нужно, сопротивляться до последней капли крови тысячу лет! Таков путь армян, такова их судьба.

Мхитар чуть помолчал, взглянул в окно и снова заговорил:

— Даю вам два дня! После чего тронемся в Мегри, оттуда в Ордувар, Агулис и затем в Нахичеван. Абдулла уже не в Тавризе. Гнется турецкий полумесяц. В Агулисе у них лишь небольшой гарнизон. То же и в Нахичеване… Зима. Помощь к ним не придет. Ударим по ним и победим, я уверен! Что скажете?

— Воля твоя! — единодушно ответили военачальники.

— Пленных пашей повесить! — продолжал спарапет. — Не верю я лживым речам. Так и скажите им. До вечера чтобы никого не осталось в живых! Идите. И не забудьте выдать своим воинам жалованье.

Был вечер. Мхитар без предупреждения вошел в комнату Гоар. Женщина-военачальник была одна. Без доспехов и оружия она сверкала блеском женского очарования.

Обернувшись на скрип двери, Гоар увидела Мхитара. Ее неудержимо потянуло к нему, к единственному, ради которого билось ее сердце. Глаза расширились, губы задрожали. Она сделала шаг к Мхитару, чтобы, как в былые времена, броситься в его объятия, но в следующую же секунду овладела собой и с подобающим вдове смирением и сдержанностью ответила на приветствие гостя и осталась стоять неподвижно.

— Извини, Гоар, что нарушил твой покой. Я только на минуту.

Он почувствовал, что голос его прозвучал неестественно. Боясь, как бы Гоар не пригласила его сесть, Мхитар спешил договорить. Нельзя ему оставаться здесь, нельзя раздувать тлеющий под горем огонь, который может разгореться от одного ее ласкового взгляда.

— Пришел просить тебя, Гоар, чтобы ты передала свой полк Агарону, а сама осталась бы в Алидзоре.

— За что? Я чем-нибудь провинилась перед тобой? — нахмурив брови, спросила Гоар.

— Избави бог, — избегая встретиться с нею взглядом, ответил Мхитар. — Просто Алидзор нуждается в заботливом внимании. Ты будешь здесь полезна, поможешь бездомным людям. Мы отправляемся в очень тяжелый поход. Зима, снег. Не хочу, чтобы ты бесконечно подвергалась опасностям.

— Я понимаю тебя. Хочешь заточить меня в Алидзоре?

— Не говори глупостей! — отрезал Мхитар. — Твое присутствие в армии — лишняя забота для меня. Я столько потерял дорогих людей. Хватит с меня. Никого больше не хочу терять! Особенно тебя… — голос его дрогнул. — Предоставь нам, мужчинам, по совести закончить дело. Шальная пуля может оборвать единственную нить, еще связывающую меня с жизнью. Побудь здесь и жди моего возвращения! Ты очень нужна мне…

Мхитар быстро вышел, от волнения забыв даже пожелать ей доброй ночи. Гоар рванулась за ним и остановилась. Сердце несчастной женщины горело нежностью к любимому и острой болью.

Утром армянское войско выступило из Алидзора. Провожали его немногие горожане, и с ними Гоар.

На рассвете зарезали солнце

— Следуй прямо за мной, тэр Верховный! — кричал Горги Младший. — Не оступись, мы на краю пропасти.

Мхитар в снежном буране едва различал коня своего телохранителя, идущего всего в двух шагах впереди. Снежная пыль забивала нос, уши, через башлык проникала за ворот. Тропу замело. Пробирались гуськом, растянувшись от гребня горы до низа ущелья. Можно было по течению реки Вохчи спуститься к Араксу, затем повернуть направо и идти к цели — в Агулис. Но Мхитар избрал самый короткий путь, чтобы попасть в Агулис нежданно.

Ветер временами стихал на минуту, и тогда вырисовывались окрестности, и людям казалось, что они шагают по небу. Но метель завывала с новой силой, и лошади садились на колени, упирались мордами в мерзлую землю и, окровавив зубы, с огромным трудом преодолевали крутизну. Они были взмылены и разъярены. Едва останавливались на миг, тотчас покрывались инеем.

— Надо спешить, тэр Верховный, — беспокойно подгонял Горги. — Останавливаться опасно, ветер усиливается.

И они шли и шли, подавая друг другу сигналы трубами, — вели своих измученных коней по труднейшему пути.

Только вечером второго дня после выступления из Алидзора перевалили через хребет и спустились в ущелье Мегри. Здесь метель была слабее, дорога стала несколько легче. Решили устроить привал во впадине ущелья: разожгли костер, укрыли бурками взмокших коней.

А с рассветом двинулись к Агулису. Небольшой турецкий гарнизон, что был в городе, сдался без сопротивления. Добровольно открыли перед армянами городские ворота. Турецкий янычар-агаси встретил Мхитара хлебом-солью и попросил разрешить ему удалиться из города. Агулисцы вступились за него, утверждали, что янычар-агаси человек совестливый, их не притеснял. Мхитар обезоружил турок и приказал им тотчас покинуть город.

Так же без сопротивления сдались и небольшие гарнизоны Ернджака и Ордувара. И им Мхитар великодушно дал уйти за Аракс.

В турецком воинстве, расквартированном в Нахичеване, началась паника. Со дня на день там ждали появления Мхитара. Посылали гонца в Тавриз, просить помощи у сераскяра, но оказалось, что Абдулла паша уже выступил в сторону Хорасана. В тревоге жили турки и в Тавризе. Они уже тоже не надеялись, что им удастся долго продержаться. О храбрости и деяниях Мхитара рассказывали чудеса. Уверяли, что у него под командованием стотысячное войско и он собирается в наступление на Тавриз, хочет отомстить за жену и сына.

Едва гонец из Тавриза ни с чем вернулся в Нахичеван, у стен города появилось армянское войско. Турки вконец растерялись. В городе пронесся слух, что будто бы на помощь армянам пришла большая русская армия и вместе они уже отбили Ереван.

Было двадцать второе февраля, когда Мхитар подошел к Нахичевану и потребовал сдать город, обещая за это предоставить туркам возможность убраться восвояси. Но те отвергли предложение. Попытались оказать сопротивление. Однако им не удалось сделать ни одного пушечного выстрела: жители города облили водой все их запасы пороха и к тому же тайно ночью подорвали крепостные стены и открыли воинам Мхитара дорогу в свой город.

Турки вынуждены были сдаться. И тут уж Мхитар не пощадил их. Он учинил жестокую расправу: всех разоружил и передал нахичеванцам, а те, как и следовало ожидать, перебили своих мучителей. Настал желанный час: на высокой нахичеванской крепостной башне взвилось армянское знамя. Семь дней кряду праздновали победу нахичеванцы. С почестями разместили они в своих домах воинов Мхитара, накормили их, подлатали одежду, обувь. Люди из окрестных сел стали подвозить продовольствие. Отдавали освободителям все, что могли…

Мхитар, воодушевленный результатами своего зимнего похода, решил после короткой передышки идти на Ереван. Он собрал на большой городской площади всех своих воинов. Наделил каждого сотника и всех особо отличившихся в бою поместьями. Паронтэром Агулиса назначил мелика Бархудара.

— Твои заслуги неоценимы, мелик Бархудар, — сказал Мхитар перед всем войском и народом. — Ты был верен Давид-Беку и остался верен мне. Пусть Агулис из поколения в поколение принадлежит твоему роду, и твой долг стереть с него следы позорного предательства.

Потерявший голову от нежданной почести, Бархудар вдруг прослезился. Ненависти, которую он питал к Мхитару, в душе больше не было. Этот хитроумный и очень, в общем, жестокий мелик хорошо понимал, что иноземные захватчики лишат его всего и что только власть армян защитит и его, и независимость страны. И потому теперь он был особенно доволен собою, доволен, что остался верен обету и не разошелся с Мхитаром.

Мхитар передал гавары Джаук и Шахапуник мелику Сисакана Шафразу, с землями которого граничили эти искони армянские гавары. Назначил паронтэром Нахичевана мегринского военачальника Константина. Князя Баяндура объявил спарапетом армянских войск и отдал ему в собственность город Алидзор с окрестными селами.

Мелики остались довольны Верховным властителем. Иные, правда, удивлялись его непомерной щедрости. Но Мхитар знал, что делает: надо было укреплять положение меликов, усилить их. Предстоял тяжелый и долгий путь. Поддержка меликов очень важна для Мхитара. Еще надо освободить Ереван, изгнать турок из Арцаха, полностью уничтожить угрозу османской деспотии…

Многое, очень многое оставалось сделать. А для этого армяне должны быть едины, нужно большое и сильное войско. Все это зависело от меликов.

У Мхитара были далеко идущие планы: со временем объединить все мелкие княжества. Но это потом. Сейчас жизнь диктует другое. Пока надо привлечь к себе симпатии каждого, пусть самого незначительного сельского старосты: пусть будет опорой ему, войску, стране.

Три недели пробыл Мхитар в Нахичеване. И все это время готовился к походу на Ереван. Войско пополнилось новыми отрядами. Народ отдохнул.

Но неожиданно пришла весть, что Абдулла паша вернулся в Тавриз. А это значило, что поход на Ереван пока надо отложить. Абдулла мог воспользоваться отсутствием Мхитара и осадить Сюник…

Мхитар приказал вооружить население города и поставил его под командование военачальника Константина. Приказал он также укрепить крепостную стену и построить новые бойницы для пушек.

Наступило время отъезда. Прощаясь с Константином, Мхитар сказал:

— Да будет твое ухо востро, а глаз — зорок. Возможно, что турки пойдут на тебя. Жизнь отдай, но город — никогда. Под твоим началом три тысячи вооруженных людей. И турок к тому же теперь не тот, потрепали мы его. Но будь осмотрителен.

Они расцеловались, и Мхитар вскочил на коня.

Армянское войско уходило из Нахичевана воодушевленным. Успех зимних походов придал уверенность. Во всем Сюнике больше не было ни одного вражеского воина. На пятистах верблюдах везли добычу, захваченную у турок. И чего только тут не было: оружие, обмундирование, шелка, выделанные кожи, много золота, серебра…

Доро́гой Мхитар на один день остановился в Агулисе. Простой люд города выражал ему свою радость по поводу того, что их паронтэром отныне будет мелик Бархудар.

А Бархудар тем временем назначил своим заместителем племянника, приказал ему охранять Агулис, а сам собрался в поход с Мхитаром.

Мхитар решил наступать на Арцах. Он разделил свое войско на три части. Семитысячный отряд поставил под командование князя Баяндура и повелел ему идти через гавары Каджаран и Цгук в Кашатахк и расположиться в ущелье у истоков реки Трту. Второй отряд передал мелику Егану и поручил ему отправиться в крепость Воротан, взять под свое начало тамошний гарнизон и расположиться в гаваре Абанд, в Хожараберде.

Себе он оставил полк «Опора страны», полк Агарона и небольшой отряд ополченцев Цатура.

— Я скоро подойду к Хожараберду, и оттуда мы по двум направлениям войдем в Арцах, — сказал он военачальникам. — Пошлите людей в села Арцаха, передайте, пусть там готовятся к восстанию. Этим летом мы непременно должны изгнать турок из Арцаха. Да будет с вами бог! Счастливого пути!..

Проводив Баяндура и мелика Егана, Мхитар берегом Аракса направился в гавар Абанд. Он намеревался расположиться в Хндзореске.

Верблюды, тяжело покачиваясь, приминали взбухшую землю мягкими большими подушками своих ног. Мерно перезванивались колокольчики. Гремел своими красноглинистыми волнами Аракс.

Мхитар был полон какого-то доброго предчувствия. То ли от радости победы, то ли исстрадавшуюся душу его наполняла теплом расцветшая в ущелье Аракса весна? А далеко ли то время, время падения Алидзора, когда многим казалось, что Мхитар навсегда лишился радости и счастья, — так он был тогда мрачен.

Жизнь идет. И вот опять в горном краю весна. И в Сюнике уже нет ни одного вражеского воина… Свободен от самого Джаук-Шахапуника до берегов Гегамского озера, от Аракса и до дремучих лесов Кашатахка. Мхитар ехал медленно. Сердце наливалось теплом, когда видел крестьян, пашущих землю, видел аистов в гнездах. Сразу вспоминалось, какой ценой достигнуто все это, и было особенно радостно сознавать, что кровь Давид-Бека, кровь близких, кровь всего армянского народа пролита не зря.

На пути останавливались во многих селах. Помогали кому как могли. Мелик Бархудар послал человека в Хндзореск, чтобы привез оттуда семян, пригнал скот в разоренные низинные села. Щедрость Бархудара была по душе Мхитару, радовало и то, что сумел завоевать сердце этого некогда жестокого и мятежного мелика. А мелик, в свою очередь, был доволен, что ему досталось лучшее, что есть в Сюнике, — Агулис. Порой он заводил разговор о своем сыне-предателе, сотнике Мигране, клялся, что собственноручно снесет с него голову. Пусть только попадется ему на пути.

— Не терзай свою душу. У тебя есть братья, есть внуки, пусть они будут твоей радостью, — утешал Мхитар.

Ночь перед Хндзореском провели на привале в поле Аранаца. Мхитар так и не вошел в свою палатку, весеннее звездное небо приковало его к себе. Удивительно много было звезд на сюникском небосклоне. И одна другой ярче. Подумал о Сатеник, на глаза навернулись слезы. Приказал Горги принести вина. Молча выпил и сыну предложил. Потом все обнимал Агарона, украдкой стирая слезы. И молчал, молчал упорно.

Скоро сын ушел спать. А Мхитар подозвал Горги и приказал ему:

— Скачи в Алидзор, передай Гоар, пусть приедет в дом своего отца, в Хндзореск. В субботу я буду ждать ее! — сказал, а про себя подумал: «Глупо удалять от себя единственную радость и утешение, оставшиеся мне во всем этом свете…»

Все обитатели Хндзореска от мала до велика вышли встречать Верховного властителя.

День выдался теплый, истинно весенний. Среди встречавших были старуха мать Бархудара, жена и дочери павшего в бою военачальника Паки, братья Бархудара и их дети. Священники курили ладан, крестьяне раскидывали на пути Мхитара ветки орешника. Старейшины поднесли ему хлеб и вино. Сердце Мхитара полнилось радостью и какой-то тихой печалью, которую, казалось, порождала эта самая радость. Он, по обычаю, рукой оторвал кусок свежеиспеченного лаваша и отведал.

— Принимаете гостей, хндзорескцы? — весело спросил он.

— С большой радостью! — послышалось со всех концов.

Зазвучала зурна. Взыграли кони, насторожились верблюды, они не привыкли к пронзительно высокому тону армянской зурны. Несколько сот конников, джигитуя, рванулись вперед. Мелик Бархудар взял за уздечку лошадь Верховного властителя и повел к своему замку, высившемуся на скале.

Зарезали жертвенных баранов. Сердце и лучшие части каждого из них отсылали в крепость воинам Мхитара. Пировали до вечера.

Чуть хмельной, Мхитар вышел на балкон. За ним последовали мелик Бархудар, Агарон, который ни на шаг не отходил от отца, командир ополченцев Цатур и еще несколько сотников. Балкон нависал над глубокой пропастью. Внизу в ущелье лежал Хндзореск. Только домов его не увидел бы и сокол. Они хаотично лепились в скалах, наседали друг на друга. Старые, закопченные. Слышались голоса людей и лай собак, но казалось, они доносятся из-под земли. Зато крепость Хндзореска взметнулась вон как высоко — протяни руку, коснешься луны.

— Хндзореск — это чудо! — воскликнул Агарон.

— Ты прав, сынок! — не без гордости согласился Бархудар. — Село наше — диво дивное. Эти скалы, брат, крепкая броня. Отец мой тридцать лет был меликом Хндзореска и за все это время никогда не платил ни гроша подати никаким тебе шахам и ханам. Выстоял перед всеми напастями. Да не отнимет бог у нас свободы.

Мхитар долго смотрел на огни внизу. Они то вспыхивали, то снова угасали.

Затаившиеся в ущелье три тысячи дымов Хндзореска казались прихотью волшебства причудницы природы — так все было красиво.

— Отсюда и пойдем на Арцах! — обращаясь к спутникам, сказал Мхитар. — Пусть Хндзореск будет опорным пунктом нашей силы.

Вернулись в дом и вошли в зал. Там стоял Бандур-Закария. Агарон подбежал к нему. Мхитар недовольно нахмурился и подумал: «Зачем он пришел?»

— Дедушка! — звонко и радостно, как в былые дни детства, закричал Агарон и обнял Бандур-Закарию. — Как живет Дзагедзор?

— Как живет? Соскучились по вас! — с ложной сердитостью проворчал старый блюститель замка и недовольно глянул на Мхитара. — Ушли и забыли свой дом. Э-эх!.. — Он потер рукавом окруженные сеткой морщин глаза и нетвердыми шагами подошел к Мхитару.

— Сатеник моя, Давид! — вдруг прорвалось у него криком, и старик заплакал. — Нет больше моих любимых, ослепнуть мне!..

Мхитар внутренне содрогнулся. Чуть было притупившаяся боль снова комком подступила к горлу. Бандур-Закария подошел, поцеловал его, обнял, поплакал на груди. От бороды пахло дымом, — видно, всю зиму не отходил от камина. Постарел он очень и как-то высох. Мхитар усадил его подле себя, подал вина. Расспрашивать о Дзагедзоре не хотелось. Дзагедзор был ему теперь чужим. Ничто больше с ним не связывало. Зачем ехать в Дзагедзор? Только затем, чтобы снова и снова видеть опустевшие комнаты жены и колыбель сына? Нет у него отныне дома и негде приклонить голову! Дом Мхитара — открытое небо, подушка — седло, а очаг — вся страна Армянская.

— Ты больше не вернешься в Дзагедзор, Закария! — сказал он, сдерживая волнение. — Я не хочу жить там, где все напоминает о потерях. Эй, брат Цатур! Налей-ка нам вина. Да слушай! Ты бездомный, как ветер в поле. Пусть Дзагедзорский замок станет твоим домом! Дарю тебе его, и окрестные села дарю. Все это тебе. Вернемся из Арцаха, станешь пользоваться всеми благами. Ты достоин их.

Люди онемели от удивления. Шутка ли, с такой легкостью подарить бездомному сотнику эдакий замок и несколько сел.

Цатур повалился на колени и подполз к Мхитару.

— Не хочу, тэр Верховный властитель! — воскликнул он. — У меня всего одна собственность — моя голова! И ту я положил на службу тебе и народу армянскому. Ничего мне больше не нужно!

Но Мхитар своей рукой написал указ, и Дзагедзор со всеми приписанными к нему селами перешел в собственность сотника Цатура.

Пировали до полуночи. Но веселье было Мхитару ножом в сердце. Порой он закрывал лицо ладонями и, не стыдясь окружающих, плакал навзрыд. Плакал и все целовал сына, говорил ему нежные слова, будто малому дитяти. И все требовал, чтобы тот не плакал. Гусаны растерялись. Что бы они ни играли, ни пели, все не нравилось обезумевшему от горя спарапету, он ругал их, в раздражении бил об пол чаши. И все просил какую-то особую, ему одному ведомую, самую печальную песню земли. Не находил себе места и Бархудар. Пил, но вино не играло в жилах.

— Я своими руками разорву на части сына! — кричал он и бил кулаками об стол. — Покрыл позором мой род, изменник! Ах, Мигран! Только попадись мне, изрублю… Только попадись…

И он тоже плакал. Безудержно.

Мхитар встал, в сопровождении Бархудара, пошатываясь, прошел в отведенную ему комнату и снопом повалился на мягкую постель. Попробовал снять сапоги, не смог. Бандур-Закария нагнулся, чтобы помочь, но Мхитар отвел ногу.

— Постыдись! — закричал он сердито. — Ты старше моего отца! Я сам сниму. Дай кинжал, разрежу голенища. Послушай, Бандур-Закария! Отец мой, отец, послушай. Увели, увели… Эх, — ударил он кулаками себя в грудь, — мой Давид, родненький, моя Сатеник… Эх, все я потерял, все! Моя Гоар. Где она? Для кого я отныне живу?

Сапоги так и остались неснятыми, он скоро уснул. Уткнувшись лицом в ладони, молча плакал мелик Бархудар. Ему ли было не знать, что виновником несчастья его дочери был Мхитар. Он, кто, любя Гоар, тем не менее насильно выдал ее замуж за другого.

С преисполненным печалью сердцем Бархудар ушел к себе.

Ушел и Агарон. Остался только Бандур-Закария. Он сел у ног своего господина и съежился, как это делал много лет назад, когда служил молодому Мхитару, яркой звезде вновь созданного армянского государства.

За окном все больше и больше сгущался мрак, смоляной чернотой своей окутывая горы и заполняя ущелья.

Мхитар проснулся поздно.

Голова не болела. Под глазами заметно припухло, во рту стояла горечь. Удивился, что спал одетым. Пожалел Бандур-Закарию, увидев его бодрствующим. И муторно стало от воспоминания о вчерашней попойке.

— Мог бы и поспать! — мягко упрекнул он старика.

— Если бы ты был в своем доме, я, может, и поспал бы, — недовольно ответил тот. — Ты вернулся с победой и с трофеями, пошли их бог тебе еще, но отчего не идешь в свой дом, не утешишь убитых горем людей своих, не скажешь им ласкового слова? Ведь они ждут тебя, все глаза проглядели! Не пойму я, чем тебя привлекло это чужое гнездо?

— Кончай, старик! — сквозь зубы бросил Мхитар и резко поднялся. — Никто в моей стране не должен перечить мне, пойми это раз и навсегда! Всё!

Вошел Агарон, пожелал отцу доброго утра и хотел поцеловать ему руку, но Мхитар остановил его:

— Сперва почти Бандур-Закарию! Он отец мне, а тебе дед! Запомни это на всю жизнь!

Бандур-Закария удивился неожиданной ласке. Но так взволновался, что, благословляя Агарона, прослезился и тотчас примирился со всем. «Что с ним поделаешь, — подумал старик, — остается тут, ну и пусть, он ведь и здесь у себя».

Мхитар шагнул на балкон, что выходил во двор.

Утро было настояно ароматами цветущей черешни и пшата. Мхитар глубоко вдохнул весенний воздух. Пахнуло свежевыпеченным лавашем. Вспомнился дом детства, лаваши, которые мать приносила ему, пряча за пазухой, чтобы не остыли, и совала в руки.

Три внучки мелика Бархудара — дочери убитого сотника Паки — подошли к нему. Старшей было едва четырнадцать, смуглая, робкая, с испуганными глазами.

Все три были в одинаковых платьях, с косами, густо намасленными и заботливо причесанными. Старшая держала в руках кувшин с водой, средняя — мыло, а третья, которой было не больше девяти лет, — полотенце. Малышка смело смотрела гостю в лицо, а старшая потупилась, и тень от ее длинных ресниц падала на щеку с родинкой.

— Как тебя зовут? — весело спросил Мхитар старшую и подставил ладони, чтобы она полила ему воды.

— Гоар, — смущаясь, ответила девочка.

— Гоар? — удивился Мхитар и сразу загрустил. Где та Гоар, которую он так ждет? Почему она не едет? Может, не хочет отозваться на его тоску?

Мхитар вдруг увидел Бархудара и отвлекся от своих мыслей.

— Сколько Гоар в твоем доме, брат Бархудар? — спросил он, грустно улыбаясь.

— Всего две. Паки очень любил сестру, потому и назвал свою первую дочь ее именем. Упокой, господи, душу его!

— Аминь! — утираясь полотенцем, откликнулся Мхитар. — Преданный был человек Паки.

Мхитар говорил, а сам все поглядывал на маленькую Гоар. Глаза девочки, казалось, излучали свет. В лице уже проступали воля и смелость, присущие многим дочерям гор. Это понравилось Мхитару. Он подарил каждой из девчушек по золотой монете, поцеловал в лоб и вошел в дом.

К завтраку кроме военачальников и сотников пришли братья мелика Бархудара, их сыновья и некоторые именитые сельчане. Все поднялись, увидя Мхитара, и поклонились дорогому гостю. После трапезы Верховный принял гонцов от военачальников ближних и дальних гаваров.

Константин сообщал, что дела в Нахичеване идут хорошо: укрепили крепостные стены, нашли мастеров, умеющих готовить порох. Народ полон решимости защищать свой город. И хотя турки вроде бы спокойно сидят в Ереване, нахичеванцы вооружились от мала до велика и готовы к бою. Есть слухи, что Абдулла намерен со дня на день покинуть Тавриз. Константин сообщал еще и о том, что в Нахичеване видели Тэр-Аветиса. Пробыв там всего один день, он удалился в монастырь Вардананц в Астапете.

Князь Баяндур сообщал из Верхнего Кашатахка, что он дал знать о своем приезде арцахцам и они группами, вооруженные, приходят и вливаются в войско. А еще князь просил Мхитара поторопиться с прибытием, арцахцы, мол, с нетерпением ждут Верховного властителя, не терпится им выступить против турок.

Мхитар повелел передать Константину приказ, чтобы зорко следил, куда, в каком направлении уйдет из Тавриза Абдулла, и тотчас сообщил бы ему. Баяндуру и мелику Егану наказал ждать его прихода и без него выступлений против врага без нужды не предпринимать.

Мхитар ждал Гоар. Она запаздывала. Что только не лезло в голову: может, обижена, а может, и того хуже — охладела к нему и тем, что не откликается на зов, хочет отомстить за пережитую боль, хочет заставить страдать?..

Терпение Мхитара истощилось. Не мог он больше ждать Гоар. Приказал готовиться к выступлению в Арцах.

По случаю проводов снова пировали. Замок Бархудара опять гремел и сотрясался от зурны и гусанских песен. Рекой лилось вино. Пили и воины. Все веселились. Мрачным и злым был лишь Верховный властитель. В душе он рвал и метал. Гоар не только не приехала, даже не удостоила ответом. Каково это?

К полуночи все утихло. Мхитар отпустил военачальников, попрощался с хндзорескцами и направился в отведенную ему опочивальню. Холод одинокой обители на сей раз резанул его в самое сердце. Вдруг почудилось, будто в соседней комнате слышится голос Сатеник. Он представил лицо жены, отчетливо увидел выражение муки и терзания на нем, потянулся, хотел погладить, обнять и… пришел в себя. Стремительно повернулся к двери и трижды хлопнул в ладоши. На пороге появился Бандур-Закария.

— Уйдем отсюда, отец Закария! Вернусь из Арцаха, уйдем в Дзагедзор! Не упрекай меня ни в чем. Я несчастен! Все, все потерял! Последний нищий богаче меня! Кругом мрак! И в душе моей мрак. Света хочу, света!..

Старик на минуту вышел и вернулся с Агароном. Они зажгли восковые свечи.

— Еще, еще света! — требовал Мхитар. — Разве не видите, здесь всюду мрак! Дайте еще света.

Агарон со страхом посмотрел на отца. «Что с ним такое? — подумал сын. — Неужто этого человека со стальной волей может так сломить горе? И почему именно сейчас, когда осуществилось то, к чему он стремился, ради чего пожертвовал родными и близкими, так опустились его плечи?»

Агарон принес новые светильники. Комната наводнилась светом.

— А теперь уйдите! — замахал руками Мхитар. — Вам надо отдохнуть. Утром — поход. Мы с Агароном пойдем на Арцах, а ты, отец Закария, отправишься в Дзагедзор. Ступайте.

Бандур-Закария поправил Мхитару постель. Тот разделся и лег. Старик и Агарон принялись гасить свечи. Мхитар попросил одну оставить горящей.

— Не спится мне, пусть светит, все не так будет муторно на душе. — Он закутался в одеяло. Сын и старик тихо вышли и закрыли дверь.

Хотя в комнате было очень тепло, Мхитара знобило. И сон не шел. Перед глазами неотступно стояли Сатеник и сын Давид. Вспомнился и Тэр-Аветис. Решил наутро послать человека, пусть разыщет несчастного и приведет в армию. «Если он того пожелает, — подумал Мхитар, — я снова возвеличу его».

Образ жены не исчезал. Почему она преследует его, не дает покоя? Может, судит за то, что он послал за Гоар, боится, что забудет ее, женится на Гоар? Напрасно! Этого Мхитар никогда не сделает. Не опорочит он памяти незабвенной Сатеник…

Но что это? Какой-то шорох! Кто-то вошел в комнату? Гоар? Кому же еще быть.

Мхитар откинул одеяло и вскочил с постели. В слабом мерцании свечи он разглядел в углу пять-шесть человек с обнаженными мечами. Мхитар не испугался, только удивился.

— Кто вы? — спросил он и в тот же миг сорвал висевший у изголовья меч.

Первый удар Мхитар нанес, еще не сознавая, что же происходит.

Шестеро с мечами наступали на него. Он встал во весь рост на тахте и отбросил их. Ему удалось сорвать со стены еще и щит.

— Проснитесь!.. — закричал он во всю мощь своего голоса и с отчаянием подумал, что сейчас может рухнуть все добытое за многие годы ценою крови и жизни.

— Проснитесь, здесь заговорщики!..

Он нанес щитом тяжелый удар кому-то, чья голова была закутана в белый башлык. Башлык слетел, и Мхитар узнал человека. Это был сотник Мигран. Мхитар резко взмахнул саблей, но удар пришелся уже по другому заговорщику. Рубанул и свалил еще двоих. Но отбиться от остальных и отойти к двери не удалось…

— Помогите!.. — снова закричал он.

Из-за двери послышался голос сына:

— Держись, отец, я пробиваюсь к тебе!

Один из заговорщиков, прятавшийся где-то за дверью, вонзил меч в спину Агарона. Тот упал навзничь.

Мхитар не видел этого. Уверенный, что сын идет к нему на помощь, он яростно отбивался от Миграна и еще троих. И сумел свалить одного, а из рук другого выбил меч. Но в эту минуту к сотнику подоспели новые помощники. Удары теперь сыпались на Мхитара один за другим. Он едва успевал защищаться щитом. Но вот ему снесли ухо, ранили в руку, державшую щит. Мхитар ударил еще одного и пошел на Миграна. Тот прикрылся щитом и пытался припереть Мхитара к стене.

— Мужайся, Мхитар! — это был голос Бандур-Закарии. Но и его свалили вмиг.

«Где же Агарон? — думал Мхитар. — Непременно надо выскочить из комнаты».

Мхитар изловчился и отбросил Миграна. Он был уже в двери, как вдруг увидел у ног распростертого сына. В глазах потемнело. Не успел прийти в себя, левое плечо его пронзила острая боль. Мхитар повалился на колени рядом с телом Агарона и так ударил нападающего, что срубил ему руку.

— Сын мой!.. — захрипел Мхитар.

Сознание покидало его. Щит выпал из рук, и сам он уже едва держался на коленях.

В двери, с мечом в руках, появился исступленный мелик Бархудар. Он был в нижнем белье.

— Руки прочь от Мхитара, убийца! — закричал мелик и бросился на сына.

— Уйди, отец!.. — став на спину поверженного Мхитара, сказал Мигран. — Не то не пощажу и тебя…

— Предатель, отступник! — Мелик набросился на сына.

Но Мигран раньше успел нанести удар, и отец его упал рядом с Мхитаром.

— Горе тебе, несчастная Армения! — воскликнул умирающий мелик Бархудар.

Мхитар сделал отчаянное усилие и вскочил. Меч еще был у него в руке. Но рука уже не повиновалась… Не чувствовал он больше и ударов, что сыпались на него. Кто-то кричал… Кто это? Может, турки?.. Мхитар медленно опустился на тело сына, рядом с меликом Бархударом.

— Кончай, Мигран! — крикнул кто-то.

Это были последние слова, дошедшие до сознания Мхитара. Потом все провалилось во тьму, в пропасть… Горло сдавило холодом, будто змея обвилась вокруг шеи.

Еще через мгновение все погрузилось в вечное небытие…

Дом мелика Бархудара напоминал поле боя. Всюду грудились тела убитых. Тут были и заговорщики, слуги и телохранители мелика Бархудара и Мхитара. Был среди убитых и брат мелика, и один из его внуков.

— Эй… проснитесь, вставайте. Убивают Мхитара! — кричала с вершины скалы жена мелика Бархудара. Эхо на тысячу голосов повторяло ее слова. Хндзореск пробудился и зашумел. Босыми и полуголыми, но с мечами в руках выбегали из домов воины и взлетали к высившемуся в темноте замку Бархудара.

— Окружите замок! Не дайте заговорщикам уйти! — командовал уже у стен замка сотник Цатур.

Перешагивая через убитых, он добрался наконец до Мхитара. Спарапет лежал на полу в луже крови. Рядом с ним были Агарон, мелик Бархудар. Заговорщики исчезли.

Потрясенный Цатур встал как вкопанный и выронил меч. Мхитар был обезглавлен. Цатур опустился на колени, обхватил тело Верховного властителя и закричал не своим голосом:

— О боги! Они убили нашу надежду!..

В тот предутренний час к Хндзореску подъезжала группа всадников. Светало. Вершины Капуйтджига и Ишхан-Меца уже сверкали под лучами солнца.

Заслышав крики из замка, всадники припустили в галоп. У ворот толпились воины и крестьяне. Все тотчас узнали среди верховых Гоар.

— Убили, зарезали! Пусть черная земля поглотит нас!.. — закричали в толпе, расступаясь перед всадниками.

— Кого убили? — побледнела Гоар.

— Мхитара…

Словно небо обрушилось на нее.

— Отца твоего тоже убили и братьев его… Ты только посмотри, что натворил этот отступник Мигран!

Народ бушевал. Все вокруг кричали. Женщины рвали на себе волосы, в кровь раздирали лица. Но Гоар уже ничего не слышала. Безумный стон вырвался из ее груди, и она без сознания рухнула с лошади на протянутые к ней руки сотен людей. Горги Младший слетел с коня и покатился по земле, стеная и скрипя зубами от невыносимого горя.

— Зарезали, сняли с нас голову! — плача, кричал гусан Етум. — Никого не пощадили, ни юного Агарона, ни старика Бархудара. О господи, как же ты допустил такое?

Гоар привели в чувство. Шатаясь она вошла в отцовский дом, поднялась по каменным ступеням, прошла через несколько комнат, сквозь живой людской коридор и бросилась туда, откуда неслись крики матери, бабушки и других хндзоресских женщин.

Через окно падал слабый свет. Здесь толпились крестьяне, воины, священники. Женщины окружили убитых. На тахте лежало тело Мхитара, прикрытое его буркой. Рядом, на полу, в муках корчился Тэр-Аветис.

— Ах, если бы я поспел чуть раньше! — как безумный повторял он и бил себя по голове.

Гоар секунду-другую постояла на пороге и с криком метнулась вперед, но еще не дойдя до тела любимого, упала, на коленях подползла к тахте, припала к Мхитару и глухо зарыдала.

Женщины заголосили с новой силой. Гоар долго плакала, потом наконец решилась, отбросила край бурки и с ужасом закричала:

— А где же голова Мхитара?

Все замерли. Только гусан Етум сказал:

— Унесли. Отуреченный брат твой унес, в дар Абдулла паше.

— Горе нам, горе!.. — в полубезумстве запричитал Тэр-Аветис. — Не верьте туркам, не верьте!..

Гоар поднялась. Лицо ее сделалось грозным и властным.

— Поспешите сообщить князю Баяндуру и мелику Егану, — приказала она, — пусть придут с войсками. Оповестите всех о случившемся. Пусть знает армянский народ, что его лишили надежды, что нет больше Мхитара!

Она стремительно вышла во двор замка, вскочила на коня, оглядела онемевших воинов и сказала:

— Кому был дорог Мхитар, пусть следует за мной.

И, не дожидаясь ответа, пустила коня в галоп и понеслась к Худаферинскому мосту, что на Араксе. За ней потянулось множество всадников.

Конь задыхался от бешеной скачки, но Гоар все хлестала его, торопила.

Догнать предателей! Во что бы то ни стало догнать и отнять у них голову Мхитара. Не дать врагу надругаться, опозорить!..

В лагере Кёпурлу Абдулла паши все лишились покоя. День и ночь мощеные улицы Тавриза грохотали от ударов конских подков и от скрипа колес. И день и ночь бодрствовали все поголовно. До рассвета не угасали огни в покоях паши. Из дальних мест прибывали сюда гонцы. Запыленные, пропахшие конским потом, влетали они со своими донесениями. Всюду толпились люди — палке негде было упасть.

Все паши, муллы, европейские послы и советники почти каждый день собирались на совет.

Турки потеряли покой после неудачного боя с персами в районе Хорасана. Тахмаз Кули Надир хан наголову разбил большую турецкую армию под Багдадом, занял город, и теперь он готовился в поход на Тавриз.

Собрались на очередной совет. Отчаявшиеся европейцы говорили вполголоса. Муллы откровенно выражали недовольство, относя неудачи своих войск на счет «гяуров». Они злобно оглядывали послов и советников.

Сидевший в кресле Абдулла не решался поднять головы и взглянуть на окружающих. Никогда, ни в одной войне он не был столь бессилен и опозорен, как теперь. Паша понимал, что в Стамбуле его сейчас клянут: враги безудержно, а друзья в душе, опустив от стыда головы.

Шесть лет воюет он против армян. Потерял бесчисленное множество войска, а победы так и не добился. В армянских горах сейчас уже нет ни одного турка. Потерян Нахичеван, со дня на день армяне двинутся на Ереван и Арцах.

Отдавая себе во всем отчет, Абдулла понимал, что Высокая Порта не сегодня-завтра отвернется от него и недалек тот день, когда на сераскяра обрушится гнев его былого друга, безвольного и сластолюбивого султана.

«Что же делать? — неотрывно думал Абдулла паша. — Сюник завоевать не удалось. Сила оружия не помогла. А теперь уже нет и достаточного количества войска, чтобы предпринять новое наступление. Остается один выход: договориться с Мхитаром, склонить его к примирению, чтобы не помешал хотя бы с персами разделаться…»

Вот к какой мысли пришел наконец Абдулла паша. А ведь всего несколько месяцев назад, когда он побывал в Стамбуле на торжествах по случаю дня рождения султана, великий визирь призывал его заключить мир с армянами Сюника и тем нейтрализовать их. Тогда сераскяр и слышать не хотел об этом. «Я уже сломил Мхитара, — сказал он визирю, — и их столица в моих руках. Армяне уже не прежние грозные враги».

Сейчас Абдулла паша горько раскаивался. Упустил время. Уступил честолюбию, и вот как все обернулось. А армяне тем временем не только Алидзор отвоевали обратно. Они взяли Агулис и Нахичеван.

И вот паша собрал на совет военачальников и европейских послов. Он хочет найти пути к примирению с Мхитаром. Чего доброго, Надир поспешит заключить союз с Мхитаром и Абдулла окажется между двух огней. Надо торопиться…

Все ждали его слова. А паша молчал. Пусть о мире первым заговорят другие, считал он.

Вдруг послышались звуки труб. Все удивленно переглянулись. В сердце Абдуллы закралась тревога. Со двора подавали сигнал о прибытии из Стамбула высокого гонца.

Абдуллу забила дрожь. Что несет ему гонец, позор или спасение? Бессознательно он поднялся с места. Капучи-баши с шумом распахнул двери зала.

— Внимание и покорность! — возвестил он.

Вошли гонцы султана. Впереди несли султанское знамя, Придворный паша сделал три шага навстречу и, приложив руку к груди, сказал с суровой торжественностью:

— Центр вселенной султан Ахмед Первый, да одарит его аллах сокровищами морей и материков, шлет свой привет войскам, находящимся в Персии!

— Да живет так же долго, как солнце, венец нашей жизни и наша гордость! — ответил Абдулла паша и, приблизившись к знамени, стал на колени и трижды приложился к нему. Затем обнялся с пашой, которого знал по дворцу. Гонец поднял руку. Сопровождавшие его ушли. Капучи-баши крепко закрыл дверь. Наступило глубокое и томительное молчание.

Абдулла застыл в ожидании и страхе. Не иначе как через миг его лишат власти и потащат на виселицу… А может, удостоят доброго приветствия султана.

И почему так долго молчит гонец?.. Ах эти проклятые армяне… Все неудачи от них…

Гонец достал из шитой золотом сумы скрепленную султанской печатью грамоту и, приложив ее ко лбу, сказал:

— Источник величия, могущества и славы, равный солнцу султан Ахмед, да дарует ему аллах вечный трон, через своего презренного слугу приказал, Абдулла паша, сказать тебе, славному потомку древнего рода храбрецов и воинов, что он удивлен неудачами, которые одну за другой несет в горах армянских извечно устрашавшее всю вселенную султанское войско.

В горле у Абдулла паши пересохло, в глазах потемнело, но голос гонца отрезвил его — тот продолжал говорить:

— Кто осмелится возразить владыке вселенной аллаху? Такова воля его, да прославится он ныне и во веки веков! Тень аллаха приветствует тебя, Абдулла паша. И велит тебе не падать духом, не ослаблять силу священного меча против врагов нашей веры и государства!

Гонец глубоко вздохнул, на секунду умолк, бегло оглядел европейских советников и снова заговорил:

— Да будет тебе известно, сераскяр, что персы, пусть сгинет их несвятое племя, послали гонца к Мухитару. Они хотят заключить с ним мир и пойти войной на тебя. Но по милости аллаха персидский гонец захвачен и приведен в Стамбул. Надир хан — да поразит молния его чрево — дерзко замышляет против нас. И коли ты до сего времени не мог покончить с армянином Мухитаром, султан приказывает тебе…

Он кашлянул, прочистил горло и продолжал:

— Спеши направить посла с богатыми дарами к Мухитар паше. Заключи с ним мирный договор. Затем передай ему Нахичеван с окрестными гаварами и поклянись в вечной дружбе, ибо сказано: «Руку, которую не можешь отрубить, поцелуй». Значит, примирись поскорее с Мухитар пашой, обеспечь себе тыл и выступи против Надир хана. Такова непреклонная воля небом благословенного султана, любое слово которого дороже всех наших голов!

Гонец закончил и слегка поклонился. Абдулла ликовал. Шутка ли: избавлен от позора. Кто сейчас может упрекнуть его в том, что это он искал мира с армянами? Путь ему указан самим аллахом.

Он расправил плечи, орлиным взглядом посмотрел на окружающих и сказал:

— Да будет исполнено повеление султана, трон которого — стремя неба!

— Исполним, — перебивая друг друга, повторили турецкие паши, присутствующие на совете. Только европейцы удивленно переглянулись. Им и в голову не могло прийти, что стремление предоставить Сюнику нейтралитет осуществилось с помощью находящихся в Стамбуле русских послов.

Абдулла поспешил исполнить волю султана. Он повелел составить посольство и приготовить богатые дары армянским меликам. В посольство вписали двух купцов и одного священника, из тавризских армян. Для заключения мира с Мхитаром сераскяр решил просить посредничества эчмиадзинского католикоса и уже подчинившегося султану грузинского царя.

От имени султана Абдулла написал Мхитару письмо с предложением мира.

Посольство, перед тем как отправиться в Сюник, представилось сераскяру, чтобы получить последние грамоты.

Уже начали прощаться перед дорогой, когда вдруг влетел капучи-баши и заявил, что из Сюника прибыла группа армян и просит приема. Абдулла приказал тотчас впустить их.

— Может, Мхитар и сам захотел мира? — предположил один из пашей.

— О, это было бы даром провидения! — радостно воскликнул Абдулла. — В таком случае условия мира диктовали бы мы, и уже не турки считались бы стороной, потерпевшей поражение.

Капучи-баши ввел сотника Миграна, а с ним тринадцать других армян. Они остановились у двери и низко поклонились пашам. Мигран достал из хурджина голову Мхитара и кинул ее к ногам Абдулла паши. От удивления сераскяр даже отпрянул назад.

— Чья это голова? — спросил он.

— Верховного властителя армян Мхитара! — ответил предатель.

На мгновение все остолбенели. Паши, выпучив глаза, смотрели на лежавшую на ковре голову. Абдулла сперва онемел, затем его продолговатое лицо расползлось в кровожадной улыбке, он наклонился, взглянул на голову Мхитара.

— Да, друзья мои, это голова невиданного храбреца, причинившего нам так много страданий! — с безудержной радостью воскликнул сераскяр. — Это он! Ликуйте! Вот, наконец-то Сюник у моих ног! О милосердный аллах!

Паши боязливо подошли к голове. Несмотря на страх, каждому хотелось увидеть мертвым лик того, кто так храбро боролся за свою страну и так много раз наносил им жестокие поражения. Абдулла вперился в сотника Миграна. Тот снова поклонился.

— Я выполнил твое желание, паша, — сказал он, — Мхитара больше нет. Нет и его верного соратника мелика Бархудара, нет сына Мхитара — Агарона, Бандур-Закарии и многих других. Войско Мхитара рассеяно. В Сюнике сейчас каждый озабочен только тем, как бы спасти свою голову. Двери нашей страны открыты перед тобой. Войди в Нахичеван, в Агулис и Мегри. Гарнизоны Мхитара поспешно уходят оттуда, страна без хозяина…

— Это очень хорошо… — оторопело пробормотал сераскяр.

Один из европейских советников не без сожаления сказал:

— И зачем только эти армяне стремятся к свободе, коли своими же руками они уничтожают ее, едва завоевав?

Абдулла вскочил, тяжелыми шагами подошел к сотнику Миграну, но, что-то вспомнив, повернулся к послам, готовившимся к отъезду в Сюник, и сказал:

— Разойдитесь. Незачем вам теперь ехать в Сюник. Мухитара нет больше в живых. Армянская земля обезглавлена, вот ее голова — под моими ногами! Мертвая и бессильная. Велика милость аллаха! Срочно сообщите в Стамбул, что Сюник повержен и Мухитара нет…

Он снова посмотрел на сотника Миграна. Несмотря на неожиданную радость, лицо его не предвещало ничего хорошего, и уже сурово сказал:

— Ты оказал мне неоценимую услугу, Мигран юзбаши. И получишь достойное вознаграждение. Клянусь, что оно будет достойным тебя. Эй, капучи-баши, отведи этих знатных армян в баню, а потом одень их в одежды пашей, пусть отдохнут после праведных трудов.

Армянские отступники в сопровождении капучи-баши удалились. Едва за ними захлопнулись тяжелые двери, все весело засмеялись. Громче всех гоготал Кёпурлу Абдулла паша.

Именно в этот час Гоар и ее спутники подъехали к Ереванским воротам Тавриза. Их кони почернели от пота и грязи. Пыль слоем покрыла одежды всадников. Одна из лошадей пала у самых ворот. Какой-то турецкий сипай преградил им путь.

— Мне надо видеть Абдулла пашу, — обратилась к нему Гоар.

Турок от изумления раскрыл рот. С ним разговаривала женщина.

— А зачем тебе паша? — спросил он, с восхищением любуясь ее красотой.

— Я из Сюника! — ответила Гоар. — Будь великодушен, исполни просьбу женщины.

— О, с удовольствием, прекрасная ханум, пожалуй! — льстиво сказал турок и повел армян во дворец шаха Тахмаза. — Утром из ваших мест сюда прибыли и другие всадники, и они тоже спешно хотели видеть сераскяра!

— Паша принял их? — спросила Гоар.

— Они и сейчас во дворце.

Во внутреннем дворе стояли оседланные кони. Воины, толпившиеся возле них, с удивлением смотрели на женщину-всадника. Иные даже приветствовали ее по-военному. Гоар выглядела величественно.

О прибытии армян сообщили капучи-баши. Он явился довольный, с улыбкой на устах. Даже поклонился Гоар и проводил ее в приемную сераскяра. Вместе с Гоар позволили представиться паше только Горги Младшему, предварительно отобрав у него оружие.

Гоар, идя за провожатым, едва сдерживала крик. Когда-то она была гордой, сильной от одной только мысли о том, что есть на свете большое и дорогое сердце, принадлежащее ей, живущее ее любовью, бьющееся только для нее. Теперь нет этого сердца. Его пронзила рука предателя, и отныне в этом мире нет ей никакой радости.

Она вздрогнула, очнулась от тяжелых раздумий и ужаснулась. Где она? До чего дошла? Куда идет? Зачем ей турецкий паша? С ужасом вспоминала обезглавленное тело Мхитара. Боже, ей даже не довелось увидеть его лица.

Гоар не заметила, как вошла в зал, как остановилась, не заметила, что стоит уже перед Абдулла пашой и что Горги Младшего повалили на пол.

— Склони голову, ты стоишь перед пашой! — сказал ей в ухо капучи-баши. Голос его вывел Гоар из оцепенения. Она подняла голову и своими огромными лучистыми глазами посмотрела вперед. На лице паши, восседавшего на троне шаха Тахмаза, было написано крайнее удивление. Капучи-баши повторил еще раз свои слова, но Абдулла сделал ему знак рукой и милостиво произнес:

— Пусть прекрасная ханум ведет себя так, как ей угодно.

Гоар положила руку на грудь, чтобы поклониться, но в этот миг взгляд ее упал на голову, что лежала у ног паши.

— Мхитар!.. — жалобно простонала она и повалилась на пол.

Паши растерялись. Капучи-баши кинулся за водой. Но Гоар быстро взяла себя в руки, поднялась, отступила на два шага и, высоко подняв голову, сказала:

— Паша, ты, как я слышала, из великого рода Кёпурлу, чьи храбрейшие мужи сделали немало, чтобы на берегах Босфора сверкал турецкий полумесяц. Я женщина, любящая женщина… Одиннадцать дней я не сходила с седла, чтобы добраться до твоего двора… Я верю, что ты окажешься великодушным и благородным и выполнишь просьбу такой несчастной женщины, как я.

— Позволь мне узнать, кто ты, ханум? — спросил паша.

— Дочь хндзоресского мелика Бархудара. Я из тех армянок, которые денно и нощно молились о продлении жизни, о мощи меча и о величии храбреца, голова которого ныне лежит у твоих ног! Голова эта отрублена рукою изменника.

— Может, ты хотела бы видеть того, кто отрубил голову Мухитар паши, и распорядиться его судьбой? — подняв брови, спросил паша.

— Этим ты оказал бы мне великую милость, паша! — ответила Гоар.

По знаку Абдуллы капучи-баши ввел сотника Миграна и его спутников. Изменники было склонились перед пашой, но, увидев Гоар, окаменели, побледнели и растерялись. Паша из-под нахмуренных бровей посмотрел на убийц.

— Вы знаете эту ханум? — спросил он.

— Она моя родная сестра, — дрожащим голосом ответил Мигран.

— Изменник не имеет ни родных, ни родины! — бросила Гоар.

Паша обратился к заговорщикам:

— Я боролся против Мухитар паши по повелению моего владыки султана. И если бы мне удалось поймать живым этого храброго полководца, я поступил бы с ним жестоко — он был моим врагом. Вы — армяне. Армянам он был владыкой и защитником. И вы убили его. Нет! Вы не можете быть преданными ни одному государю, коли своего государя предали смерти!

Паша помолчал и спустя минуту сурово добавил:

— Для храбрых нет смерти. Кто венчает свою жизнь храбростью, живет столько, сколько луна и солнце. Теперь слушайте. Я обещал достойно вознаградить вас. Вознаграждением для таких, как вы, могло бы быть повешение на тавризских воротах, что я и собирался сделать. Но эта прекрасная ханум хочет сама решить вашу участь, и я отдаю вас на ее суд.

Паша поднял руку. Онемевших, почти потерявших сознание изменников вывели.

По приказанию паши голову Мхитара завернули в шелковую ткань и передали Гоар. Армяне похоронили ее у врат армянской церкви в Тавризе. Когда могила была уже засыпана землей, Гоар, как подбитая птица, распростерла руки, легла на холм и зарыдала. Плакала не только Гоар, плакали воины и персиянки, вышедшие из ближайших домов.

— Прощай, мой Мхитар!.. — поднявшись, сказала Гоар. — С тобою вместе угас факел страны Армянской, зажженный Давид-Беком! Прощай!..

В тот же день, в сопровождении выделенного Абдулла пашой отряда, Гоар и ее люди выехали из Тавриза. Армянские воины вели закованных в цепи изменников.

Спустя три дня они достигли берега Аракса. Показались гребни армянских гор. У Худаферинского моста все спешились. Гоар, подарив туркам по серебряной монете, велела им ехать обратно. И остались они одни с изменниками.

Вздувшийся от вешних вод Аракс глухо рычал.

По приказу Гоар предателей поставили на край моста и повесили им на шею по тяжелому камню.

— Слушайте, презренные! — сказала Гоар. — Я велю сбросить вас в эту неукротимую пучину, чтобы прах ваш не знал успокоения и не был бы предан земле ни здесь и ни в какой другой стране. Пусть проклятие армянского народа ляжет на ваши поганые души. Да устрашит ваша участь любого из армян, кто впредь осмелился бы хоть мысленно изменить своей родине!

Гоар замолкла и отвернулась. Изменников столкнули в бурные воды Аракса.

Река только чуть взбурлила и навсегда поглотила презренных предателей.

Небольшой отряд всадников переехал мост, вступил на родную землю и устремился к синеющим вдали горам…

Куст шиповника пышно цвел на могиле Мхитара. На рассвете его увидел идущий в поле крестьянин.

Он видел цветы и в другие дни.

Это были цветы гор. Каждый день, еще затемно, их приносила сюда Гоар. Она осыпала цветами и слезами своими могилу Мхитара. А потом с высокой башни отцовского замка зорко охраняла ее покой.

На рассвете, где-то на склоне гор, пел свою песню пахарь. Пел и старый гусан. Сидя на могильном холме, он слагал песни о доле крестьянской, о минувших днях и о подвигах ратных.

На рассвете уходили вооруженные люди. С клятвой на устах шли они мимо священной могилы, шли к ущелью Аракса, чтобы сразиться с врагом, вновь вторгшимся на их землю.

Возвращались поредевшими рядами, но с победой.

А потом уходили в небытие, подобно другим, ушедшим до них…

Сотни новых храбрецов и новых дев рождались в Сюнике. Они сажали новые цветы на могиле рамика-спарапета, ставшего легендой.

Новые враги топтали землю армян, и новые храбрецы изгоняли их со своей земли.

Одно поколение сменялось другим… Так мы жили века.