Миф. Греческие мифы в пересказе

Я же упоминал Прометея, сына Иапета и Климены. Для обаятельности у этого предусмотрительного юного титана было все: силен, едва ли не раздражающе пригож, верен, предан, сдержан, скромен, наделен чувством юмора, участлив, воспитан и во всех отношениях увлекательный и чарующий собеседник. Всем он нравился, но Зевсу – особенно. Когда только позволяло Зевсово плотное расписание, эти двое уходили бродить по округе, болтая обо всем на свете – об удаче, дружбе и семье, о войне и судьбе и еще много о чем нелепом и мимолетном, как и положено друзьям.

Во дни перед вступлением в силу олимпийского додекатеона Прометей, обожавший Зевса в той же мере, в какой Зевс обожал его, начал замечать в друге перемены. Бог, казалось, стал угрюм и раздражителен, менее тяготеет к прогулкам, менее дурашлив и игрив и вообще склонен дуться и капризничать больше, чем пристало царственному, жизнерадостному и уравновешенному божеству, какого Прометей знал и любил. Титан списал это все на нервотрепку и старался не путаться под ногами.

Как-то раз поутру, примерно через неделю после великой церемонии, Прометей, полюбивший спать в высокой траве душистых лугов Фракии, почувствовал, что его будят, настойчиво дергая за пальцы ног. Он открыл глаза и увидел оживленного и освеженного Владыку богов: тот приплясывал перед Прометеем, как нетерпеливое дитя утром собственного дня рождения. Сумрак развеялся, словно туман на горной вершине, и фирменная жизнерадостность вернулась – удесятеренной.

– Подъем, Прометей! Подъем и айда!

– Ч-во?

– Сегодня затеем нечто замечательное, нечто, о чем весь мир будет вопить эпохи напролет. Оно прогремит в веках, оно…

– На медведей пойдем?

– На медведей? У меня великолепнейшая мысль.Давай же.

– Куда мы идем?

Зевс ответа не дал, а, приобняв Прометея, потащил его через поля в молчании, изредка прерываемом возбужденным смехом. Если бы Прометей не знал своего друга хорошенько, решил бы, что тот пьян от нектара.

– Эта твоя мысль, – попробовал он выведать. – Может, начнешь с начала?

– Хорошо, да. С начала. Верно. Как раз с начала и следует. Сядь. – Зевс указал на упавшее дерево и забегал туда-сюда перед Прометеем, а тот, прежде чем усесться, вгляделся в кору – нет ли муравьев. – Так. Вспомним, как все начиналось.Эн архэ эн Хаос[102]. В начале был Хаос. Из Хаоса возникло Первое поколение – Эреб, Никта, Гемера и все они, а следом – Второе, наши дед с бабкой, Гея с Ураном, так?

Прометей осторожно кивнул.

– Гея с Ураном, запустившие творение катастрофического уродства в виде твоего племени – титанов…

– Эй!

– …а затем появились нимфы и духи, бесчисленные мелкие божества и чудовища, и звери, и всякое-разное, и, наконец, кульминация. Мы. Боги. Совершенство небес и земли.

– После долгой кровавой войны с моим племенем. Которую я помог вам выиграть.

– Да-да. Но в результате все хорошо. Повсюду разразились мир и процветание. И все же…

Зевс выдержал такую долгую паузу, что Прометею пришлось ее прервать:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе не хватает войны?

– Нет, дело не в этом… – Зевс продолжил сновать туда-сюда перед Прометеем, как учитель, наставляющий класс из одного ученика. – Ты, наверное, заметил, что я последнее время какой-то не такой. Я тебе объясню, почему. Тебе известно же, что я иногда парю над миром, обернувшись орлом?

– Выискиваешь нимф?

– Этот мир, – продолжил Зевс, делая вид, что не услышал, – красив до чрезвычайности. Все на своих местах – реки, горы, птицы, звери, океаны, рощи, равнины и ущелья… Но ты понимаешь, гляжу я вниз, и мне горестно от того, какой этот мир пустой.

–Пустой?

– Ох, Прометей, ты и понятия не имеешь, до чего скучно быть богом в совершенном и окончательном мире.

–Скучно?

– Да, скучно. Я это недавно понял – что мне скучно и одиноко. «Одиноко» в более масштабном смысле. В космическом. Я космически одинок. И вот так оно будет веки вечные? Я на троне на Олимпе, молнии – у меня на коленях, а все кланяются и лебезят, поют хвалы и клянчат одолжений? Вечно. И в чем тут потеха?

– Ну…

– Вот честно, тебя бы тоже от этого тошнило.

Прометей поджал губы и задумался. Что верно, то верно: своему другу на имперском троне и всем его заботам и нагрузкам он никогда не завидовал.

– Предположим, – продолжил Зевс. – Предположим, я заведу новый род.

– Род соревнований в Пифийских играх?

– Нет, не соревнований. Род жизни. Новую разновидностьсуществ. Во всех отношениях похожий на нас, прямоходящий, с двумя ногами…

– С одной головой?

– С одной головой. С двумя руками. Похожий на нас во всем, а еще у них будет – ты же умник, Прометей, как называется эта наша черта, что возвышает нас над животными?

– Руки?

– Нет, которая подсказывает нам, что мы существуем, которая сообщает нам ощущение себя самих.

– Сознание.

– Точно. Эти существа должны бытьсознательными. А еще язык. Угрозы нам они представлять не будут, конечно. Пусть живут внизу, на земле, применяют смекалку, чтобы заботиться о себе, напитывать тело и защищаться.

– То есть… – Прометей хмурился от напряжения, пытаясь сложить в уме связную картинку. – Род, подобный нам?

– Именно! Хоть и не такой рослый, как наш. И все они будут мое творение. Ну, наше.

–Наше творение?

– У тебя руки золотые. Ты у нас почти Гефест. Мысль такая: ты слепишь этих существ из… из глины, допустим. Чтобы получились по образу и подобию нашему, анатомически точно, во всех подробностях, но помельче. А следом мы их оживим, подарим им жизнь, понаделаем копий и выпустим в природу – и поглядим, что получится.

Прометей поразмыслил над затеей.

– А общаться мы с ними будем? Разговаривать, бывать среди них?

– В этом-то как раз все дело. Завести умственно развитое – ну, полуразвитое – племя, чтоб восхваляло нас и нам молилось, чтобы с нами играло и развлекало нас. Подчиненный, обожающий нас род наших маленьких копий.

– Мужчин и женщин?

– Ох, небеси, нет, только мужчин. Вообрази, чтó Гера иначе скажет…

Прометей, само собой, запросто мог вообразить отклик Геры, если бы мир вдруг обжили дополнительные женщины, с которыми ее блудливый муженек будет путаться. Титан видел, что Зевс из-за этой своей великой затеи очень взбудоражился. А уж раз вбив себе что-то в голову, даже что-то настолько невиданное и причудливое, как сейчас, Зевс с дороги не сворачивал, хоть гекатонхейров с гигантами вместе взятых насылай.

Прометей в общем не был против этого замысла. Увлекательный эксперимент, решил он. Игрушки для бессмертных. Если вдуматься, вполне очаровательно. У Артемиды ее гончие, у Афродиты – голуби, у Афины – сова и змея, у Посейдона и Амфитриты – дельфины и черепахи. Даже Аид держал собаку – пусть и совершенно омерзительную. Начальнику богов очень пристало измыслить свой особый вид любимца – умнее, преданнее и обаятельнее всех прочих.

Замесить и обжечь

История расходится в толкованиях, где именно Прометей с Зевсом добыли для своей затеи лучшую глину. Ранние источники – как, например, путешественник Павсаний во II веке – считали, что это Панопей в Фокиде. Позднейшие книжники говорили, что наша парочка добралась до мест восточнее Малой Азии, аж к самим плодородным землям, что простираются между реками Тигр и Евфрат[103]. Согласно совсем недавним исследованиям, поиск привел богов на юг, за Нил и экватор, – в Восточную Африку.

Где бы это ни случилось, нашли они в конце концов то, что Прометей счел идеальным местом: реку, чьи осклизлые берега сочились как раз теми грязями и минералами, какие ему были нужны – по густоте, консистенции, стойкости и оттенку.

– Вот хорошая глина, – сказал он Зевсу. – Нет, не усаживайся. Мне нужно работать в тишине, без всяких отвлечений. Но перед тем как ты уйдешь, мне потребуется немного твоей слюны.

– Что, прости?

– Чтобы эти существа жили и дышали, необходимо добавить что-то от тебя.

Зевс осознал справедливость этого замечания и потому с готовностью харкнул и наполнил пересохшую яму своей божественной слюной.

– Нужно будет сложить фигурки в рядок на берегу, чтобы их обожгло солнце, – сказал Прометей. – Возвращайся вечером, когда они хорошенько пропекутся.

Зевсу, конечно, хотелось бы поглядеть, но он все понимал про художников и оставил Прометея в покое. Метнувшись в воздух орлом, он улетел, предоставив другу творить.

Прометей начал осторожно: скатал из глины колбаски, каждую примерно в четырепуса длиной[104]. Сверху прилепил по шарику из глины, смоченной в слюне. А дальше оставалось тянуть, крутить, давить и щипать, пока не возникло нечто похожее на бога или титана. Чем дольше он возился, тем больше его это увлекало. Сравнивая Прометея с Гефестом, Зевс не преувеличивал: Прометей и впрямь был рукастый. Более того, сейчас, сжимая и вылепливая, он являл не просто навык, а настоящее мастерство.

Смешивая глину с различными пигментами, Прометей создал многообразный и красочный набор жизнеподобных мужских фигурок. Первым получилось маленькое существо, чья кожа походила на зацелованную солнцем божественную. Затем он создал одну блестящую черную фигурку, следом – со сливочным оттенком, как у слоновой кости, с легкой розоватостью; далее получились янтарные, желтые, бронзовые, красные, зеленые, бежевые, пылко-лиловые и ярчайше-синие.

Сокращенный набор

Наступил вечер, прометей встал, потянулся, зевнул и застонал от усталости и удовлетворения, что возникают после долгого и сосредоточенного труда. Вечернее солнце нагрело его творения до гибкой, податливой консистенции, ее в мире керамики именуют «кожетвердой». Безупречный расчет времени: если бы законченные творения остались в более свирепом дневном пекле, они бы высохли полностью и стали чересчур ломкими и хрупкими для последних штрихов, а их наверняка потребует его царственный и божественный начальник. Уши подлиннее, половых органов вдвое больше – в таком вот духе. Что-что, а капризов богам не занимать.

И тут, если только слух не обманывал Прометея, явился сам Владыка богов – он ломился по кустам, с кем-то шумно беседуя. Прометей разобрал отвечавший Зевсу голос – женский, негромкий и выдержанный. Зевс притащил с собой Афину, любимое чадо.

– Твой отец, бог-император, каким его знает мир, – доносились до Прометея слова Зевса, – Зевс всемогущий, да. Зевс всепобеждающий, несомненно. Зевс всевидящий, разумеется. Зевс…

– Зевс всескромный?

– …Зевс-творец, вообще-то. Звучит, а?

– Вполне.

– Ну и вот, тот берег должен быть где-то здесь. Давай позовем Прометея. ОПрометей!

Гнездившиеся ткачики метнулись ввысь, встревоженно пища.

–Промете-е-е-ей!

– Здесь я! – отозвался Прометей. – Осторожнее…

Поздно!

Продираясь сквозь деревья к опушке, увлеченный Зевс наступил на изысканно выделанные фигурки, сушившиеся на берегу. С воплем ярости и отчаяния Прометей бросился оценивать ущерб.

– Ах ты, неуклюжий болван! – вскричал он. – Ты их раздавил. Смотри!

Никому во всем мироздании подобные речи не спустили бы. Афина потрясенно смотрела, как ее отец склоняет голову в смиренной виноватости.

При ближайшем рассмотрении все оказалось не так ужасно, как боялся Прометей. Лишь три фигурки не подлежали починке. Он выковырял их из грязи – раздавленную глину, все еще с оттисками Зевсовых исполинских ступней.

– О, хорошо, – бодро сказал Зевс, – остальные целы, их хватит. Давай дальше, а?

– Да ты посмотри на этих! – проговорил Прометей, протягивая Зевсу раздавленные, испорченные статуэтки. – Зелененькая, лиловая и синяя были мои любимые.

– У нас зато остались черная, бурая, желтая, слоновой кости, красноватая и всякие другие. Хватит же, правда?

– Мне этот оттенок кобальтового синегоособенно нравился.

Афина разглядывала уцелевшие фигурки, что блестели в умиравших лучах солнца.

– Ох, Прометей, они безупречны, – проговорила она тихо, но так, что ее голос привлекал больше внимания, чем рев и вопли прочих олимпийцев.

Прометей тут же повеселел. Похвала Афины – драгоценнее всего.

– Ну я и впрямь вложил в них сердце и душу.

– Превосходно, очень тонкая работа, – сказал Зевс. – Сделано великим титаном из глины Геи, слеплено моей царственной слюной, обожжено солнцем, а пробудится к жизни от нежного дыхания моей дочери.

Это Метида, навсегда засевшая у Зевса в голове, подбросила мысль, что именно Афина должна оживить эти творения. Подышать в каждого – буквально вдохнуть в них некоторые свои свойства: мудрость, чутье, сноровку и здравомыслие.Вдохновить.

Имя подобрано

Преклонив колени на берегу реки, Афина осенила теплым сладостным дыханием каждую фигурку. Завершив, встала рядом с Прометеем и отцом – поглядеть, что получилось.

Все происходило довольно медленно.

Поначалу одна из фигурок потемнее дернулась и испустила стон.

На другом конце ряда завозилась желтая, села, тихонько кашлянула.

Через несколько секунд все малютки ожили и задвигались. Всего мгновения спустя они уже сгибали и разгибали конечности, хлопали глазами и пробовали все остальные свои чувства, разглядывали друг друга, нюхали воздух, болтали и вопили. Вскоре они уже вставали и даже делали первые шаткие шаги.

Зевс вцепился в Прометея обеими руками и заплясал.

– Смотри! – орал он. – Смотри! Ну красавцы же! Чудесные, совершенно чудесные!

Афина вскинула палец к губам:

– Тсс! Ты их пугаешь. – Она показала на малюсеньких мужчин, уставившихся вверх со страхом и настороженностью. Самый высокий не дотягивался ей даже до колен.

– Все в порядке, малыши, – сказал Зевс, склонившись и обращаясь к ним тоном, который ему казался умиротворяющим. – Не надо бояться!

Но получившийся исполинский грохот, кажется, встревожил малюток еще больше – они принялись беспокойно размахивать руками и заметались.

– Давайте уменьшимся до их размеров, – предложил Прометей. С этими словами он сжался так, чтобы сделаться всего на фут с небольшим крупнее своих творений. Зевс с Афиной последовали его примеру.

Объятиями, улыбками и нежными речами этих напуганных и растерянных существ постепенно угомонили, и все уже готовы были подружиться. Они сбились в кучку вокруг троих бессмертных, кланяясь и простираясь перед ними.

– Не надо кланяться, – сказал Прометей, касаясь одной фигурки и восхищаясь ощущением от ее кожи и жизнью, которую он чуял внутри этого созданья. Дыхание Афины превратило глину в эту подвижную теплую плоть. Глаза у всех сияли жизнью, энергией и надеждой.

– Минуточку, – вмешался Зевс, – кланяться как разочень надо. Мы – их боги, пусть они об этом не забывают.

– Я им не бог, – сказал Прометей, оглядывая созданное с громадной любовью и гордостью. – Я им друг. – Он опустился на колени, чтобы сделаться ниже их ростом. – Я научу их возделывать землю, молоть пшеницу и рожь, чтобы они смогли печь хлеб. Научу готовить еду и ковать инструменты, и…

– Нет! – внезапно взревел Зевс, и оторопевшие созданья вновь переполошились и заметались. Рев Зевса отозвался в небесах оглушительным грохотом. – Можешь дружить с ними сколько влезет, Прометей, и, не сомневаюсь, Афина и все прочие боги тоже захотят. Но одного им не получить никогда. Огня.

Прометей ошарашенно уставился на своего друга.

– Но… почему никогда?

– С огнем они могут восстать против нас. С огнем они будут считать себя равными нам. Я это чувствую – и знаю. Никогда не получить им огня. Я сказал свое слово. – Долгий раскат грома вдали подтвердил это. – Но, – улыбнулся Зевс, – все остальное на белом свете – их. Пусть странствуют куда пожелают. Пусть рассекают по океанам Посейдона, ищут помощи Деметры, засевая зерно и выращивая пищу, учатся у Гестии домоводству, разбираются, как содержать животных ради молока, шерсти и тягловой силы, пусть усваивают мастерство охоты у Артемиды. Гермес натаскает их в хитрости, Аполлон познакомит с умениями в музыке и науках. Афина объяснит, как быть мудрыми и умиротворенными. А Афродита изложит искусства любви. Будут свободными и счастливыми.

– Как мы их назовем? – спросила Афина.

– Те, что ниже, – сказал Зевс, поразмыслив. –Антропос[105].

Он хлопнул в ладоши, и горстка сделанных вручную людей превратилась в сотню, сотня – в целую толпу, а толпа, распространяясь во все стороны, стала ордой, пока человеческое население, исчислявшееся уже сотнями тысяч, не ринулось обживать все уголки мира.

Вот так возник первый людской род. Гею, Зевса, Аполлона и Афину можно считать родителями его в той же мере, что и Прометея, вылепившего человечество из четырех стихий: Земли (глина Геи), Воды (слюна Зевса), Огня (солнце Аполлона) и Воздуха (дыхание Афины). Они жили и процветали, воплощая все лучшее, что подарили им их творцы. Но чего-то не хватало. Чего-то очень важного.

Золотой век

Альма-матер, благодатная мать-земля, которую сделала плодородной и урожайной Деметра, стала сладостным раем для первых людей. Никаких болезней, нищеты, голода или войн не знали они. Жизнь была идиллией невинности и легких сельских дел. Время счастливого поклонения богам, близости и дружбы с ними, а боги жили средь них в очертаниях и пропорциях простых и не пугающих. Зевс и все остальные боги, титаны и бессмертные с большим удовольствием общались с этими очаровательными как дети гомункулами, которых Прометей слепил из глины.

Возможно, мы лишь вообразили себе те первые дни чудесной простоты и всеобщей доброты, чтобы с этой вершиной райской утонченности сравнивать низкие, извращенные времена, какие наступили следом. Греки, несомненно, верили в то, что Золотой век действительно был. Он навсегда остался в их мышлении и поэзии и одарил их грезой о совершенстве, к которому надо стремиться, видением более отчетливым и плотным, чем наши размытые представления о перволюдях, хрюкавших по пещерам. Платонические идеалы и безупречные формы были, вероятно, интеллектуальным выражением скорбной памяти рода людского.

Естественно, что из всех бессмертных сильнее прочих любил человечество его художник-создатель – Прометей. Он и брат его Эпиметей проводили с людьми больше времени, чем на Олимпе, в компании себе подобных бессмертных.

Прометея расстраивало, что ему позволили вылепить лишь мужчин: он чувствовал, что этой клонированной однополой расе недостает разнообразия – и во взглядах, и в нравах, и в характерах, – а также способности размножаться и создавать новые личности. Его человечество было счастливо, да, но Прометею подобное безопасное, безо всяких испытаний бытие виделось лишенным задора. Чтобы приблизиться к богоподобию, какое заслуживали его создания, человечеству чего-то не хватало. Им нуженогонь. Настоящий, горячий, яростный, мерцающий, пылающий огонь, чтобы они могли оттаивать, плавить, коптить, жарить, кипятить, печь, выделывать и ковать; а еще им нужен был внутренний творческий огонь – божественный огонь, чтобы смогли они думать, воображать, дерзать и делать.

Чем больше Прометей приглядывал за своим творением и жил с ним, тем больше убеждался, что огонь – именно то, что им нужно. И знал, где его добыть.

Стебель фенхеля

Прометей оглядел двойную вершину Олимпа, нависавшую над ним. Высочайший пик, Митикас, достигал почти десяти тысячпусов, до самых облаков. Рядом – на двести-триста футов ниже, но куда более труднодосягаемая скалистая Стефани. На западе темнели вершины Сколио. Прометей знал, что гаснувшие лучи вечернего солнца скроют это восхождение – сложнейшее из всех – от богов, царивших наверху, и потому начал опасный подъем, уверенный, что влезет на вершину незамеченным.

Никогда прежде Прометей Зевса не ослушивался. Ни в чем по-крупному. В играх, забегах, потасовках и соревнованиях за сердца нимф он запросто дразнил и поддевал друга, но никогда не восставал против него впрямую. Без последствий иерархию пантеона не очень-то нарушишь. Зевс – друг сердечный, однако он в первую очередь Зевс.

И все же Прометей не сомневался в своих действиях. Как бы ни любил он Зевса, человечество стало ему дороже. Воодушевление и решимость, какие ощущал он внутри, были сильнее любого страха перед божественным гневом. Совсем не хотелось досаждать другу, но, когда пришлось выбирать, выбора не оказалось.

Прометей одолел отвесную стену Сколио, и тут западные врата за солнечной колесницей Аполлона закрылись, всю гору окутало тьмой. Пригибаясь, Прометей прокрался вокруг иззубренного выступа, венчавшего чашу амфитеатра Мегала Казания. Впереди виднелось Плато муз, оно мерцало пляшущими отблесками света от огней Гефестова горнила примерно в семи сотнях пусов дальше.

По другую сторону Олимпа боги ужинали. Прометей слышал лиру Аполлона, свирель Гермеса, каркающий смех Ареса и рык Артемидиных гончих. Цепляясь за внешние стены кузни, титан подбирался к ее входу. Завернув за выступ, он оторопел: на земле перед огнем распластался навзничь нагой исполин Бронт. Прометей затаился в тени. Он знал, что циклопы помогают Гефесту, но что они спят при кузне – этого он учесть не мог.

У самого входа он разглядел ферулу, ее еще иногда называют сильфией или же исполинским фенхелем (Ferula communis), – не тот же самый овощ, похожий на луковицу, какой мы ныне применяем, чтобы сообщить рыбному блюду приятный анисовый дух, но его близкий родственник. Прометей склонился и выдернул длинный бодрый росток. В стебле нашлась густая, похожая на вату сердцевина. Очистив от листьев, Прометей протянул его через порог, над сонной, бормотавшей тушей Бронта, к огню. Жара, что источало горнило, оказалось достаточно, чтобы конец стебля занялся. Прометей подтянул его обратно, со всей возможной осторожностью – но не смог предотвратить падение искры с шипевшего стебля прямиком Бронту на грудь. Кожа циклопа заскворчала и зашипела, и он проснулся, ревя от боли. Пока Бронт спросонья разглядывал свою грудь, пытаясь понять, откуда взялась эта боль и что она могла означать, Прометей схватил росток и удрал.

Дар огня

Прометей слез с олимпа, зажав росток фенхеля в зубах; сердцевина тлела. Примерно каждые пять минут Прометей вытаскивал стебель изо рта и осторожно раздувал пламя, берег его сияние. Наконец, добравшись до безопасного места в долине, он отправился в людское селение, где они с братом обжились.

Можно было бы возразить, что Прометей наверняка мог научить людей высекать огонь из камней или трением палочек, но следует помнить, что Прометей украл огонь с небес – божественный огонь. Вероятно, он принес людям внутреннюю искру, что само по себе разжигает в человеке любопытство потереть палочки или постукать камни друг о друга.

Когда он показал людям скакавшего, плясавшего и метавшегося демона, они закричали от страха и отпрянули от пламени. Но любопытство вскоре взяло верх над страхом, и они начали радоваться этой волшебной новой игрушке, веществу, явлению – назовите, как желаете. От Прометея они узнали, что огонь не враг им, а могущественный друг, у которого, если его приручить, найдутся тысячи тысяч применений.

Прометей пошел от деревни к деревне и везде показывал, как изготовить инструменты и оружие, как обжигать глиняные горшки, готовить мясо и печь зерновое тесто, и все это вскоре запустило лавину умений, подняв человека над зверями-хищниками, которым нечего было противопоставить копьям и стрелам с металлическими наконечниками.

Довольно скоро Зевсу случилось глянуть с Олимпа, и он увидел точки плясавшего оранжевого света, повсюду испещрявшие пейзаж. Он тут же понял, что произошло. И вызнавать, кто виноват, тоже не понадобилось. Гнев Зевса был стремителен и ужасен. Никогда и никто прежде не видывал подобной всепоглощающей, сокрушительной, апокалиптической ярости. Даже Уран в муках своего увечья не преисполнялся такого мстительного неистовства. Урана сверг сын, к которому отец не питал никакого уважения, а Зевса предал друг, которого он любил сильнее всех остальных. Не придумать предательства ужасней.

Дар

Гнев Зевса оказался совершенно беспредельным, и все олимпийцы боялись, что Прометея разнесет такая сила, что и атомы его никогда не восстановятся. Возможно, подобная судьба и постигла бы прежде любимого титана, если бы не мудрое и уравновешивающее влияние Метиды у Зевса в голове: она посоветовала месть тоньше и достойнее. Сила божественной ярости нисколько не уменьшилась – она сделалась сфокусированнее, направилась в более отчетливые русла возмездия. Нужно оставить Прометея до поры и обрушить космическую ярость на людей – ничтожных дерзких людишек, творение, которое Зевс так любил, а теперь не питал к нему ничего, кроме обиды и холодного высокомерия.

Целую неделю под присмотром посуровевшей и обеспокоенной Афины Владыка богов сновал взад-вперед перед своим троном и решал, какую расплату лучше всего назначить за присвоение огня, за дерзость подражать олимпийцам. Внутренний голос, казалось, шепчет ему, что однажды, какую бы месть он ни выбрал, человечество устремится ввысь и сделается под стать богам – или, что еще ужасней, перестанет в нихнуждаться и решит, что может их забыть. Никакого преклонения, никаких молитв небесному Олимпу. Перспектива показалась Зевсу слишком богохульной и нелепой, он ее забросил, но одно то, что подобная возмутительная мысль могла закрасться ему в голову, лишь подогрело его бешенство.

Возник ли блистательный замысел у него самого, или у Метиды, или вообще у Афины – неясно, однако, по мнению Зевса, замысел получился хоть куда. Была в нем золотая симметрия, что оказалась близка его очень греческому уму. Ох уж он покажет Прометею – и, небеса свидетели, покажет человечеству.

Перво-наперво он велел Гефесту повторить работу Прометея – вылепить из глины, смоченной слюной Зевса, человеческую фигурку. Но на сей раз это будет молоденькаяженщина. Взяв в модели свою жену Афродиту, ее мать Геру, тетушку Деметру и сестру свою Афину, Гефест любовно вылепил девушку чудесной красоты, в которую Афродита вдохнула жизнь и все искусства любви.

Все остальные боги снабдили новое созданье всем необходимым. Афина обучила ее домоводству, вышивке и прядению и облачила в великолепную серебряную хламиду. Харитам поручили украсить творение бусами, брошами и браслетами из лучшего жемчуга, агата, яшмы и халцедона. Оры вплели цветы ей в волосы, и стала она такой красавицей, что у всех, кто видел ее, спирало дух. Гера наделила ее величием и самообладанием. Гермес поставил ей речь и натаскал в искусствах обмана, пытливости и хитрости. Он же дал ей имя. Поскольку все боги одарили ее замечательными талантами и умениями, назвать ее полагалось Всеодаренной, что по-гречески – ПАНДОРА[106].

Гефест соорудил еще один подарок этому совершенству, а поднес его лично Зевс. Это была емкость, наполненная… тайнами.

Вы, наверное, думаете, что под емкостью я имею в виду ящик или, может, некий сундук, но на самом деле это был глазурованный и запечатанный глиняный кувшин, известный в греческих землях какпифос[107].

– Ну вот, моя дорогая, – сказал Зевс. – Эта штука – просто для красоты. Не смей открывать. Поняла?

Пандора качнула прелестной головкой.

– Никогда, – выдохнула она совершенно искренне. – Никогда!

– Вот умница. Это тебе свадебный подарок. Зарой его поглубже под брачным ложем, но не распечатывай. Ни за что. Там лежит… ну, неважно. Ничего для тебя интересного, совсем.

Гермес взял Пандору за руку и переместил ее к маленькой каменной хижине, где обитали Прометей с братом Эпиметеем, в самой середке процветавшего людского городка.

Братья

Прометей знал, что Зевс придумает какую-нибудь кару за его ослушание, и предупредил брата Эпиметея, что, пока сам он в отлучке и учит только что возникшие деревни и города применению огня, пусть брат не принимает с Олимпа никаких даров, в каком бы обличье те ни предстали.

Эпиметей, который всегда сперва делал, а потом размышлял о последствиях, заверил более дальновидного брата в своем послушании.

Однако ничто не могло подготовить его к подарку Зевса.

Как-то раз поутру Эпиметей услышал стук в дверь и открыл ее радостному улыбчивому посланнику богов.

– Нам можно войти? – Гермес проворно отступил в сторону, и за ним с глиняным кувшином в руках явилось прелестнейшее создание из всех, каких только Эпиметею доводилось встречать. Афродита была хороша, само собой, но слишком уж далека и эфирна, чтобы рассматривать ее не как предмет поклонения и отстраненного благоговения. То же и с Деметрой, Артемидой, Афиной, Гестией и Герой. Их красота была царственна и недосягаема. Миловидность нимф, ореад и океанид, пусть и вполне чарующая, представлялась поверхностной и незрелой рядом с румяной сладостью видения, что взирало на Эпиметея так робко, с такой готовностью, так восхитительно. – Можно? – повторил Гермес.

Эпиметей сглотнул, икнул и отступил назад, распахивая дверь.

– Познакомься со своей будущей женой, – проговорил Гермес. – Ее зовут Пандора.

Раскрыл – много крыл

Эпиметей и пандора вскоре поженились. Эпиметею чудилось, что Прометей – который сейчас был далеко, учил искусству отливки бронзы народ Варанаси – Пандору не одобрит. Быстрая свадьба до возвращения брата показалась хорошей мыслью.

Эпиметей с Пандорой очень любили друг друга. Спору нет. Краса и ученость Пандоры каждый день несли ему радость, а он, в свою очередь, своей непринужденной способностью жить мгновением и никогда не тревожиться о будущем дарил ей чувство, что жизнь – легкое и милое приключение.

Но одна мелочь не давала ей покоя, одна крошечная мушка зудела над ней, малюсенький червячок ел изнутри.

Тот кувшин.

Она держала его на полке в их спальне. Когда Эпиметей спросил о нем, она рассмеялась.

– Да просто дурацкая штуковина, Гефест сделал мне на память об Олимпе. Никакой ценности.

– Но красивый, – промолвил Эпиметей и дальше думать о нем не стал.

Как-то раз вечером, пока ее муж метал диск с друзьями, Пандора подошла к кувшину и провела пальцем по кромке запечатанной крышки. Почему Зевс вообщезаикнулся о том, что внутри ничего интересного? Он бы не стал ничего такого говорить, если б действительно не было. Она прокрутила это рассуждение в голове.

Если даешь другу пустой кувшин, и мысли-то не возникнетговорить, что кувшин пуст. Друг заглянет внутрь однажды и сам увидит. Тогда с чего Зевс не счел за труд повторить, что ничего интересного в кувшине не содержится? Объяснение может быть только одно. Внутри – нечто очень интересное. Что-то ценное или мощное. Что-то либо чарующее, либо зачарованное.

Но нет – она же поклялась никогда не открывать кувшин. «Слово есть слово», – сказала она себе и тут же почувствовала себя очень добродетельной. Она считала, что ее долг – противостоять наваждению кувшина, который теперь действительно чуть ли не в голос звал ее, совершенно завораживающе. Сплошное расстройство – держать столь манящий предмет у себя в спальне, где он будет дразнить и искушать ее всякое утро и всякий вечер.

Искушение значительно ослабевает, если убрать его с глаз. Пандора отправилась в садик на заднем дворе и – рядом с солнечными часами, которые соседи подарили им на свадьбу, – выкопала яму и зарыла кувшин поглубже. Прихлопнула землю сверху и сдвинула тяжелые солнечные часы вместе с плитой-постаментом поверх тайника. Вот!

Всю следующую неделю она была весела, игрива и счастлива, насколько вообще способен быть человек. Эпиметей влюбился в нее еще больше и позвал друзей пировать – и слушать песню, которую он сочинил в ее честь. Радостный и удачный вышел праздник. Последний во всем Золотом веке.

В ту ночь – возможно, слегка захмелев от похвал, что расточались ей столь вольно, – Пандора не могла заснуть. В окно спальни она видела садик, залитый лунным светом. Гномон часов сиял, словно серебряное острие, и вновь Пандоре почудилось, что слышит она песню кувшина.

Эпиметей счастливо спал рядом. Лунные лучи плясали по саду. Не в силах более терпеть, Пандора выскочила из супружеской постели и выбежала в сад, отодвинула часы и раскопала землю, не успев даже сказать себе, что поступает нехорошо.

Вытащила кувшин из тайника и повернула крышку. Восковая печать подалась, Пандора сорвала ее. Произошел стремительный всплеск, яростный трепет крыл, а в ушах у нее зашумело, забурлило.

О! Великолепные летучие созданья!

Но нет… не великолепные вовсе. Пандора вскричала от боли и страха, почуяв на шее кожистое касание, а следом острый и ужасный укол, словно чье-то жало или клык уязвил ее. Крылатые силуэты всё летели и летели из горла кувшина – громадная туча их, они лопотали, вопили и выли ей в уши. Сквозь вившийся туман этих мерзких тварей она увидела лицо мужа – он вышел посмотреть, что происходит. Лицо это побелело от ужаса и страха. Громко закричав, Пандора собрала всю отвагу и силу и закрыла кувшин наглухо.

У садовой стены в облике волка Зевс наблюдал, улыбаясь жутчайше и злобнейше: как стая саранчи, вопившие, вывшие твари драли воздух и вились над садом громадной воронкой, а затем ринулись вверх по-над городком, над всей округой – и над всем миром, проникая чумой всюду, где обитал человек.

И чем же были они, эти силуэты? Все они – потомки-отродье темных злых детищ Никты и Эреба: рождены от Апаты – Обмана, Гераса – Старости, Ойзиса – Горя, Мома – Хулы, Кер – Насильственной смерти; отпрыски Аты – Помрачения и Эриды – Раздора. Вот их имена: ПÓНОС – Тяжкий труд, ЛИМОС – Голод, АЛГЕЯ – Боль, ДИСНОМИЯ – Безвластие, ПСЕВДЕЯ – Ложь, НЕЙКЕЯ – Ссора, АМФИЛОГИ – Споры, МАХИ – Войны, ГИСМИНЫ – Сражения, АНДРОКТАСИИ и ФОНЫ – Резня и Убийства.

Появились Болезнь, Насилие, Предательство, Горе и Нужда. И никогда не покинут они Землю.

А вот чего Пандора не знала: когда впопыхах закрыла крышку на кувшине, она заточила внутри навек одну последнюю дочь Никты. Одно последнее крошечное созданье осталось втуне бить крылышками внутри кувшина. И звали его ЭЛПИДА – Надежда[108].

Сундук, воды и Геины кости

Вот так стремительно и кошмарно завершился Золотой век. Смерть, болезни, бедность, преступность, голод и войны навеки стали неизбежной частью удела человеческого.

Но Серебряный век, как стали именовать ту эпоху, не свелся к одному лишь отчаянию. Он отличался от нашего тем, что боги, полубоги и чудовища навещали нас, людей, скрещивались с нами и полностью участвовали в нашей жизни. С огнем в руках, а теперь и с появлением женщин человечество смогло размножиться, наполнилось смыслом понятие «семья», и кое-какие беды из кувшина Пандоры удалось уравновесить. Зевс глядел и видел все это. Голос Метиды у него в голове, казалось, шептал, что никак не остановить человечество, если однажды оно решит встать на ноги – в других смыслах, кроме очевидного. Зевса это глубоко беспокоило.

Тем временем люди, как положено, благоговели перед богами и применяли свою новую близость к огню, чтобы слать Олимпу подношения – в знак преданности и послушания.

Пандора, первая женщина, родила от Эпиметея несколько детей, в том числе дочку ПИРРУ. Прометей тоже зачал ребенка – сына ДЕВКАЛИОНА, возможно – от собственной матери Климены или, если верить другим источникам, от океаниды ГЕСИОНЫ.

И так размножился род мужчин и женщин.

Прометей, чей дар предусмотрительности[109] никогда его не покидал, отчетливо осознавал, что гнев Зевса еще предстоит утишить. Он воспитал Девкалиона готовым к любым божественным воздаяниям. Когда мальчик подрос, Прометей научил его работать с деревом. Вместе они соорудили громадный сундук.

Братья-титаны радовались вовсю, когда Пирра и Девкалион влюбились друг в друга и поженились. Прометей и Эпиметей могли теперь считать себя родоначальниками новой независимой человеческой династии. Но угроза от Громовержца, супившегося на своем олимпийском троне, так никуда и не делась.

Шло время, человечество продолжало плодиться и расселяться – по мнению Зевса, скорее чума, чем милые игрушки, какие он когда-то любил. Повод повторно наказать человечество дал один из первых людских правителей, ЛИКАОН, владыка Аркадии – сын Пеласга, от которого происходит название пеласгийцев. Этот Пеласг – одна из тех фигурок, что слепил Прометей и одухотворила Афина. По нашим современным понятиям, Пеласг был эллином, со смугловатой кожей, темными волосами и глазами. Позднее греки стали считать тот народ, его язык и обычаи варварскими, и, как мы убедимся, этому первому племени не суждено было долго населять Средиземноморье.

Ликаон, то ли чтобы проверить Зевсово всеведение и суждение, то ли по каким-то иным зверским причинам, убил и зажарил собственного сына НИКТИМА – и подал его богу, зашедшему в гости на пир во дворец Ликаона. Зевса настолько отвратил этот невыразимо гнусный поступок, что он вернул мальчика к жизни, а самого Ликаона превратил в волка[110]. Править Никтиму на месте отца довелось, впрочем, недолго: его сорок девять братьев разоряли земли с такой свирепостью и вели себя так безобразно, что Зевс решил раз и навсегда прекратить эксперимент с человечеством. Для этого он собрал тучи – устроить бурю такой силы, чтобы землю затопило и все люди Греции и Средиземноморья утонули.

Все, за исключением Девкалиона и Пирры, которые, благодаря предусмотрительности Прометея, пережили девять дней потопа в деревянном сундуке, что плавал себе по водам. Как и положено настоящим специалистам по выживанию, сундук они наполнили запасами еды, питья, а также кое-какими полезными инструментами и предметами, чтобы, когда потоп спадет и их суденышко сможет пристать к горе Парнас, им удастся перебиться в послепотопных иле и грязи[111].

Когда мир более или менее просох и Пирра с Девкалионом (которому, говорят, тогда было уже восемьдесят два) смогли безопасно спуститься по горному склону, они добрались в Дельфы, что расположены в долине под Парнасом. Там они посовещались с оракулом Фемиды, титаниды-провидицы, чьей специальностью было видеть то, что вернее всего следует предпринимать.

– О Фемида, мать справедливости, мира и порядка, наставь нас, молим тебя, – вскричали они. – Мы одиноки на белом свете и слишком преклонных лет, чтобы заполнить этот пустой мир потомством.

– Дети Прометея и Эпиметея, – произнесла провидица. – Услышьте голос мой и поступайте по слову моему. Укройте головы и бросьте кости матери вашей через плечо.

И ни словечка больше не смогла растерянная пара вытянуть из оракула.

– Моей матерью была Пандора, – сказала Пирра, усаживаясь наземь. – И она, надо полагать, утонула. Где же я найду ее кости?

– Моя мать – Климена, – проговорил Девкалион. – Или, если верить другим источникам, океанида Гесиона. Хоть так, хоть эдак, обе они бессмертные, а значит, живы и со своими костями расставаться точно не пожелают.

– Надо подумать, – сказала Пирра. –Кости матери вашей. Может в этом крыться другой смысл? Материны кости. Материнские кости… Думай, Девкалион, думай!

Девкалион накрыл голову сложенной тканью, сел рядом с женой, чья голова и так была покрыта, и задумался над задачкой, наморщив лоб. Оракулы. Вечно они увиливают и увертываются. Он сумрачно подобрал камешек и бросил его вниз по склону. Пирра схватила его за руку.

– Наша мать!

Девкалион уставился на нее. Она захлопала ладонями по земле рядом с собой.

–Гея! Гея – наша общая мать, – воскликнула она. – Мать-земля наша! Вот они, кости нашей матери, смотри… – Она принялась собирать камешки с земли. – Шевелись!

Девкалион встал и тоже взялся поднимать камни и гальку. Они прошли через поля у Дельф, бросая камешки через плечо, как и было велено, однако оглядываться не решались, пока не одолели многиестадии.

Когда наконец обернулись, открылось им зрелище, наполнившее их сердца радостью.

Там, где упали камни Пирры, возникли девушки и женщины, сотни их, все улыбчивые, здоровые, ладно сложенные. А там, где упали камни Девкалиона, появились юноши и мужчины.

Вот так старые пеласгийцы утонули в Великом потопе, и Средиземноморье заселилось новым племенем, что возникло благодаря Девкалиону и Пирре, от Прометея, Эпиметея, Пандоры и – что важнее всего, разумеется, – от Геи[112].

Это мы с вами и есть – соединение провидения и порыва, всех даров и земли.

Смерть

Наш человеческий род, отныне удачно состоящий поровну из мужчин и женщин, расплодился и расселился по всему свету, настроил городов и образовал национальные государства. Корабли и колесницы, домишки и дворцы, культура и коммерция, торговцы и торжища, фермерство и финансы, пушки и пшеница. Короче, цивилизация. Настал век королей, королев, царевичей и принцесс, охотников, воинов, пастухов, гончаров и поэтов. Век империй, рабов, войны, торговли и договоров. Век подношений, жертв и молений. Города и деревни выбирали себе любимых богов и богинь в хранители, покровители и заступники. Сами же бессмертные не гнушались спускаться к людям в своем обличье – или же в виде людей и животных – и овладевать ими по своему усмотрению, а также наказывать тех, кто их сердил, и награждать самых угодливых. От лести боги не уставали никогда.

Пожалуй, самое главное следствие напастей, какие вырвались из кувшина Пандоры, с тех пор и далее состояло в том, что человечеству предстояло смиряться со смертью – во всех ее проявлениях. Внезапная смерть, медленная неотвратимая смерть, смерть от насилия, смерть от болезни, смерть от несчастного случая, смерть от убийства и смерть божественной волею.

К своему великому восторгу – или к тому, что больше всего похоже на восторг у этого мрачного бога, – Аид обнаружил, что тени новых и новых умерших людей начали прибывать в его подземные владения. Гермесу вменили новые обязанности – Старшего Психопомпа, или «главного проводника душ», и этот долг он исполнял с привычным проворством и озорным юмором. Впрочем, человечества все прибывало, и потому вскоре лишь самые важные покойники удостаивались чести личного сопровождения Гермеса, а остальных прибирал Танатос – угрюмая, мрачная фигура Смерти.

В тот миг, когда дух человека покидал тело, Гермес или Танатос вели его к подземной пещере, где река Стикс (Ненависть) сливалась с рекой Ахерон (Скорбь). Там сумрачный молчаливый Харон протягивал руку, чтобы получить плату за перевоз души через Стикс. Если у покойника нечем было заплатить, ему приходилось ждать на берегу сотни лет, прежде чем неприступный Харон соглашался перевезти. Чтобы избежать этого лимбо, среди живых завелся обычай класть немножко денег – как правило, одинобол, – на язык умирающему, чтобы ему было чем расплатиться с паромщиком и тем самым обеспечить себе безопасный и быстрый переход[113]. Приняв мзду, Харон втягивал душу умершего на борт и толкал шестом по черным стигийским водам плот цвета ржавчины или лодочку к точке высадки – адскому месту встреч[114]. Умерев, ни один живой не мог вернуться в верхний мир. Бессмертные, если хотя бы пригубили еду или питье в Аиде, обречены были вернуться в подземное царство.

Каков же был пункт их назначения? Похоже, это зависело от того, какую жизнь они прожили. Поначалу сам Аид выступал судией, но позднее передал эту задачу Великого взвешивания сыновьям Зевса и ЕВРОПЫ – МИНОСУ и РАДАМАНТУ: они, когда сами умерли, вместе со своим сводным братом ЭАКОМ были назначены Судьями Преисподней. Они решали, провел ли свою жизнь умерший как герой, как средний смертный или же как негодяй[115].

Герои и те, кого считали чрезвычайно праведными (а также покойники божественных кровей), оказывались на Елисейских полях, что располагаются где-то на архипелаге, известном под названием Блаженные острова или Острова блаженных. Подлинного согласия в том, где именно они находятся, не достигнуто. Вероятно, это современные Канарские острова, а может, Азорские, Малые Антильские или даже Бермудские[116]. Позднейшие описания помещают Елисейские поля прямо в царство Аида[117]. По этим изложениям души, переродившиеся трижды и каждый раз ведшие героическую, справедливую и добродетельную жизнь, получали право перебраться из Элизия на Острова блаженных.

Безобидное большинство, чьи жизни не были ни особенно добродетельными, ни чрезмерно злодейскими, могли ожидать вечной стоянки на Асфоделевых лугах, чье название происходит от белых цветочков, какими усыпаны те места. Таким душам гарантировали довольно приятную жизнь после смерти: перед прибытием они пили воды забвения из реки Леты, чтобы скучная и невыразительная вечность текла непотревоженной смятенными воспоминаниями жизни земной.

А грешники – распутники, безбожники, злодеи и забулдыги – с ними как? Невиннейшие отправлялись в залы Аида, навеки без всякого чувства, силы или хоть какого-то осознания своего бытия, а вот самых закоснелых и неискупимых отправляли на Поля кары, что лежат между Асфоделевыми лугами и пропастью самого Тартара. Здесь к ним целую вечность применяли пытки, дьявольски точно сообразные их проступкам. Мы еще познакомимся с некоторыми самими прославленными грешниками. Имена СИЗИФА, ИКСИОНА и ТАНТАЛА гремят в веках.

По описанию Гомера, духи усопших сохраняют лица и вообще облик, какой у них был при жизни, другие же источники рассказывают о кошмарном демоне по имени ЭВРИНОМ, который встречал мертвых и, как и фурии, обдирал плоть с их костей. Другие поэты поговаривают, что души подземного мира способны были говорить и охотно излагали друг другу истории своей жизни.

Аид был самым ревнивым из всей своей собственнической семейки. Ни единой души не желал он отпускать из своего царства. Трехглавый пес Цербер сторожил врата. Очень, очень мало кто из героев умудрился обойти или надурить Танатоса и Цербера и смог навестить края Аида, а затем вернуться живым в верхний мир.

Вот так смерть стала постоянной величиной в человеческой жизни – и остается ею по сей день. Однако мир Серебряного века, следует понимать, очень отличался от нашего. Боги, полубоги и всевозможные бессмертные по-прежнему разгуливали среди людей. Связи с богами – личного, общественного и сексуального толка – были такой же частью повседневности для мужчин и женщин Серебряного века, как для нас – связи с машинами и помощниками, снабженными искусственным интеллектом. И, осмелюсь заявить, в Серебряном веке было куда занимательнее.

Прометей прикованный[118]

Закипая от ярости, Зевс наблюдал, как выжили Пирра с Девкалионом, как создали они род мужчин и женщин из камней земных. Никто, даже сам Владыка богов, не мог вмешаться в волю Геи. Она представляла старый, глубинный, более неизменный порядок, чем сами олимпийцы, и Зевс понимал, что бессилен предотвратить повторное заселение мира. Зато он мог хотя бы заняться Прометеем. Настал день, когда Зевс решил: пора титану заплатить за свое предательство. Зевс глянул с Олимпа и увидел Прометея в Фокиде – он там помогал основывать новый город, как всегда, вмешивался в людские дела.

Человечество расплодилось в мгновение бессмертного ока – так мы назвали бы миновавшие несколько столетий. Все это время Прометей с титаническим терпением поддерживал распространение цивилизации среди Человечества – 2.0: еще раз учил людей всем искусствам, ремеслам и приемам сельского хозяйства, производства и строительства.

Приняв облик орла, Зевс слетел и уселся на балках недостроенного храма, посвященного его персоне. Прометей, вырезавший сцены из жизни юного Зевса на фронтоне, глянул вверх и сразу понял, что эта птица – его старый друг. Зевс вернул себе привычное обличье и оглядел резьбу.

– Если вот это рядом со мной Адамантея, у тебя все пропорции неверные, – сказал он.

– Право художника, – возразил Прометей, но сердце у него колотилось. С тех пор как Прометей украл огонь, они разговаривали впервые.

– Пришло время заплатить за то, что ты натворил, – сказал Зевс. – Значит, так. Могу призвать гекатонхейров, чтоб они увели тебя силой куда надо, а можешь смириться с неизбежностью и пойти сам, не подымая шума.

Прометей положил молот и резец, вытер руки о шкуру.

– Пошли, – сказал он.

Они не беседовали и не останавливались передохнуть или попить, пока не добрались до подножия Кавказских гор, где встречаются Черное и Каспийское моря. Все время пути Зевс хотел что-то сказать, взять друга за плечо и обнять его. Слезные извинения позволили бы Зевсу все простить, помириться. Но Прометей молчал. Жгучее чувство, что его обманули и им воспользовались, вновь вспыхнуло в Зевсе. «Кроме того, – говорил он себе, – великим правителям нельзя выказывать слабость, особенно когда речь идет о предательстве со стороны ближних».

Прометей прикрыл глаза ладонью и посмотрел вверх. Увидел троих циклопов – те стояли на высокой покатой скальной стене у самой высокой горы.

– Знаю, ты хорошо лазаешь по горным склонам, – проговорил Зевс, надеясь, что получился ледяной сарказм, но даже на его слух вышло обиженное бормотание. – Давай, лезь.

Когда Прометей добрался туда, где были циклопы, они заключили его в кандалы, растянули спиной к стене и прибили оковы к камню громадными клиньями из нерушимого железа. Два великолепных орла слетели с неба, приблизились к Прометею, заслонили солнечный свет. Он слышал, как жаркий ветер ерошит им перья.

Зевс воззвал к нему:

– Ты вечно пребудешь прикованным к этой скале. Никакой надежды на побег или прощение, никогда в целой вечности. Каждый день эти орлы будут прилетать и рвать тебе печень – как ты рвал мне сердце. Они будут жрать ее у тебя на виду. Поскольку ты бессмертен, за ночь исцелишься. Эта пытка никогда не закончится. С каждым днем муки твои будут все горше. Ничего не останется у тебя, кроме времени, чтобы осмыслить беспредельность твоего проступка, глупость твоих действий. Ты, прозванный предусмотрительным, не выказал нисколько своей предусмотрительности, когда выступил против Владыки богов. – Голос Зевса гремел по ущельям и расселинам. – Ну? Нечего сказать?

Прометей вздохнул.

– Ты неправ, Зевс, – промолвил он. – Я обдумал свои действия с большим тщанием. Взвесил свой покой – и будущее всего рода людского. И знаю теперь, что им суждено процветать и благоденствовать независимо ни от каких бессмертных, даже от тебя. Это знание – бальзам от любой боли.

Зевс долго смотрел на своего бывшего друга, прежде чем заговорить.

– Ты недостоин орлов, – сказал он с чудовищной холодностью. – Пусть будут стервятники.

И два орла тут же превратились в зловонных, уродливых стервятников, что покружили над простертым телом, а затем обрушились на него. Их бритвенно-острые когти распороли титану бок, и с омерзительными воплями торжества птицы принялись пировать.

Прометей, верховный создатель человечества, заступник и друг, учил нас, воровал ради нас и пожертвовал ради нас собой. Мы все владеем частичкой Прометеева огня, без него не быть нам людьми. Жалеть его и восхищаться им – правильно; в отличие от ревнивых и самовлюбленных богов он никогда не просил ему поклоняться, воспевать его и обожать.

И вас, вероятно, порадует, что, вопреки вечному наказанию, на какое его обрекли, однажды возникнет герой столь великий, что он смог противостоять Зевсу, сорвать оковы с вожака людей и освободить его.

Мир, которым как верховный владыка небес правил Зевс, был человечеству щедрой матерью. Мужчины, женщины и дети угощались плодами деревьев, зерном трав, рыбой вод и живностью полей без особых усилий или тяжкого труда. Деметра, богиня плодородия и урожая, благословляла природу. Если где и случались нищета или голод, то лишь из-за людской жестокости и проделок тех жутких существ, каких выпустила из кувшина Пандора, а не по божественному недогляду. Однако всему предстояло измениться. Аид приложил к этому руку и – кто знает? – быть может, таков был его исходный замысел: распространить смерть по белому свету и тем увеличить население своего царства. Причудливы они, дела Мора.

У Деметры была дочь Персефона, рожденная ею от брата Зевса. Такой красивой, чистой и милой была Персефона, что боги привыкли звать ее КÓРОЙ, что попросту означает «дева». Римляне именовали ее ПРОЗЕРПИНОЙ. Все боги, особенно холостые Аполлон и Гермес, с ума сходили по ней – и даже звали замуж. Но благодаря опеке (некоторые считали, что чрезмерной) Деметры Персефона была сокрыта в далекой глуши, в стороне от алчных взоров богов и бессмертных, и почтенных, и не очень: Деметра намерена была сберечь ее навеки девственницей и вне пары – как вышло с Гестией, Афиной и Артемидой. Но был один могущественный бог, положивший свой вожделеющий глаз на эту девушку и не собиравшийся чтить желания Деметры.

Больше всего на свете славная безыскусная Персефона любила общаться с природой. Вся в мать: цветы и все, что растет, были ей величайшим источником радости. Однажды золотым вечером, чуть отстав от спутниц, назначенных матерью для ее защиты, Персефона гонялась за бабочками, что порхали с цветка на цветок по испятнанному солнцем пестрому лугу. Внезапно она услышала басовитый рваный рев. Словно гром, что, казалось, надвигается – но не с неба, а из земли у нее под ногами. В страхе и растерянности она огляделась. Земля содрогалась, склон холма перед Персефоной расселся. Из бреши с грохотом выкатилась колесница. Не успела бедная девушка броситься наутек, возница схватил ее, развернул колесницу и умчал обратно, в расселину холма. Когда встревоженные подруги Персефоны добрались на то место, расселина уже затянулась – бесследно.

Исчезновение Персефоны было столь же необъяснимым, сколь внезапным и полным. Минуту назад она счастливо бродила по лугу – и вот уж исчезла из виду, как и не было ее.

Отчаяние Деметры едва ль можно описать. Все мы утрачивали что-нибудь ценное – животное, растительное или минеральное – и проходили мучительные стадии горя, страха и гнева, какие могут возникать из-за внезапной потери. Когда же утрата столь личная, непредвиденная, полная и непостижимая, эти чувства усиливаются до жутчайшей степени. И хотя с течением времени становилось все труднее верить, что Персефона отыщется, Деметра поклялась, что найдет дочь, даже если потребуется вся вечность материнской жизни.

Деметра призвала на помощь подругу-титаниду ГЕКАТУ. Геката была богиней зелий, ключей, призраков, ядов, всевозможной волшбы и чар[119]. У нее имелось два факела, какими она способна была осветить все уголки земли. Они с Деметрой обшарили те уголки – раз, другой, тысячу раз. Они пролили свет в каждую нишу и темный закоулок, какие смогли обнаружить. Прочесали весь белый свет – втуне.

Минули месяцы. Все это время Деметра пренебрегала своими обязанностями. Зерно, урожаи, спелость фруктов и созревание посевов – все оказалось заброшено, и в почвах ничто не прорастало. Семена не пускали побеги, бутоны не раскрывались, ростки не пробивались, и мир начал превращаться в пустыню.

Богам на Олимпе хоть бы что, однако плач оголодавших отчаивавшихся людей долетел до ушей Зевса. И лишь тогда, как-то раз вечером, они с богами подняли шум вокруг таинственного исчезновения Персефоны, и голос подал титан солнца Гелиос[120]:

– Персефона? О, я знаю, что с ней случилось. Я все вижу.

– Ты видел? Чего тогда не сказал? – возмутился Зевс. – Деметра, как умалишенная, бродит по миру, ищет ее, сама не своя от беспокойства, а мир тем временем превращается в пустыню. Какого ада ты помалкивал?

– Меня же никто не спрашивал! Меня вообще никто ни о чем не спрашивает. А знаю я много чего. Око солнца видит все, – сказал Гелиос, повторяя фразу Аполлона, которую тот частенько произносил, пока водил солнечную колесницу.

– Что же с ней случилось?

– Земля расселась, и кто, как вы думаете, выехал на колеснице и схватил ее?.. Не кто иной, как Аид!

–Аид! – хором повторили боги.

Гранатовые зернышки

Зевс тут же отправился в преисподнюю – забирать Персефону. Но слушаться приказов Царя мира земного Царь подземного мира настроен не был.

– Никуда она не пойдет. Она моя царица.

– Ты смеешь перечить мне?

– Ты мой младший брат, – проговорил Аид. – Мойсамый младший брат вообще-то. Вечно ты берешь себе что хочешь. Я требую права оставить себе девушку, которую люблю. Нельзя мне в этом отказать.

– О, так-таки нельзя? – переспросил Зевс. – Мир голодает. Плач изможденных смертных не дает нам спать. Откажешься вернуть Персефону – попробуешь на своей шкуре силу и мощь моей воли. Гермес перестанет водить к тебе духи мертвых. Ни единая душа у тебя тут не появится отныне. Всех отправим в новый рай – или они вообще прекратят умирать. Аид сделается пустынным краем, без всякой власти, влияния или величия. Твое имя станет посмешищем.

Братья гневно вперились друг в друга. Аид сморгнул первым.

– Будь ты проклят, – прорычал он. – Дай мне еще один день с ней – и шли Гермеса, пусть забирает.

Зевс вернулся на Олимп очень довольный.

Наутро Аид постучал в дверь спальни Персефоны. Вас это, вероятно, удивляет, но на самом деле она держалась с таким достоинством и уверенностью, что даже сила, подобная Аиду, сомневалась в себе и робела. Он любил ее всем сердцем и, хотя в поединке воль уступил Зевсу, не сомневался, что не сможет Персефону отпустить. Кроме того, он улавливал в ней нечто… нечто, дарившее ему надежду. Маленький отсвет ответной любви?

– Дорогая моя, – сказал он с нежностью, какая поразила бы любого, кто знал его. – Зевс взял верх – велел вернуть тебя в мир света.

Персефона вскинула бледное лицо и внимательно посмотрела на Аида.

Аид ответил серьезным взглядом.

– Надеюсь, ты не думаешь обо мне дурного?

Она не ответила, но Аиду показалось, что он уловил легкий румянец у нее на щеках и шее.

– Раздели со мной гранат – в знак того, что не таишь зла на меня.

Персефона вяло взяла из его протянутой ладони шесть зерен и неспешно высосала их терпкую сладость.

Когда Гермес прибыл, он обнаружил, что и его, богахитреца, и самого Зевса все же обхитрили.

– Персефона поела плод моего царства, – сказал Аид. – Заведено, что любой, вкусивший пищи в преисподней, обязан вернуться. Она съела шесть зерен, а потому должна возвращаться ко мне на шесть из двенадцати месяцев в год.

Гермес склонил голову. Он знал, что все так и есть. Взяв Персефону за руку, он повел ее прочь из подземного мира. Деметра так обрадовалась дочери, что мир тут же покрылся цветами. Этой радости суждено было длиться полгода: через полгода, в согласии с неумолимым законом природы, Персефоне пришлось вернуться под землю. От тоски Деметры из-за этого расставания деревья сбросили листву и на весь мир наползла омертвелость. Через полгода Персефона возвратилась из владений Аида, и круг рождения, свежести и роста возобновился. Так возникли времена года: осень и зима – горе Деметры из-за ухода дочери, весна и лето – праздник возвращения Персефоны.

Сама же Персефона… ну, похоже, ей в равной мере стала постепенно нравиться и ее жизнь внизу. Полгода она была не узницей Аида, а довольной царицей преисподней, возлюбленной спутницей, вместе с супругом повелевавшей краем смерти. На остальные полгода она превращалась в смешливую Кору плодородия, пыльцы, плодов и проказливости.

Мир обрел новый ритм.

Гермафродит и Силен

Пока мужчины и женщины серебряного века привыкали к надрыву, усилиям и тяготам, какие стали, похоже, их общим уделом, боги продолжали размножаться. Гермес, стремительно выросший в пригожего, но вечно юного мужчину, вместе с нимфой ДРИОПОЙ заделал копытного бога природы ПАНА[121]. Втайне от Гефеста и Ареса он сошелся и с Афродитой, и союз этот был благословлен сыном совершенно сверхъестественного обаяния, названным в честь обоих родителей ГЕРМАФРОДИТОМ.

Этот красивый мальчик рос в тени горы Ида, и пеклись о нем наяды[122]. Когда ему исполнилось пятнадцать, он оставил их и отправился бродить по миру. Добравшись до Малой Азии, однажды солнечным вечером он познакомился с наядой САЛМАКИДОЙ, что плескалась в прозрачных водах родника близ Галикарнаса. Гермафродит – застенчивый не менее, чем миловидный – очень растерялся и огорчился, когда это прямолинейное существо, ослепленное его красотой, попыталось его соблазнить.

В отличие от большинства ее родственниц – скромных, трудолюбивых нимф, прилежно занятых уходом за ручьями, омутами и руслами рек, вверенных их заботам, – за Салмакидой водилась репутация нимфы суетной и праздной. Ей лишь бы плавать лениво да разглядывать собственное тело в воде, а не охотиться или трудиться, чем занимались все остальные наяды. Однако от красоты этого Гермафродита ее покою и самодовольству пришел конец, и Салмакида из кожи вон лезла, чтобы его завоевать. Чем больше старалась – кружила нагая в воде, соблазнительно потирала груди, выдувала томные пузырьки под водой, – тем неуютнее делалось юноше, пока он ей не крикнул, чтоб отцепилась от него. Она уплыла одним обиженным рывком, потрясенная и униженная от этого нового и неприятного опыта – отвержения.

Но день стоял ясный, и Гермафродит, разгоряченный и вспотевший от этого отваживания назойливого духа, счел, что она убралась подальше, разделся и нырнул в прохладные воды ручья, чтобы освежиться.

Салмакида, вернувшаяся под прикрытием тростников, немедля прыгнула к нему, как лосось, и намертво вцепилась в его нагое тело. Он с отвращением забился, заплескал, задергался, чтобы освободиться, а она вскричала:

– О боги всевышние, да не расстанемся мы никогда с этим юношей! Пусть мы навеки будем единым целым!

Боги услышали ее молитвы и отозвались с черствой буквальностью, какая, похоже, испокон веку их развлекала. Вмиг Салмакида и Гермафродит действительно стали единым целым. Пара слилась в одно тело. Одно тело, два пола. Не стало наяды Салмакиды и юного Гермафродита, возникло существо обоеполое, мужское и женское в одном. Хотя римляне сочли подобное состояние отклонением, угрожавшим строгим милитаристским нормам их общества, более открыто мыслившие греки воспевали, праздновали и даже поклонялись полу гермафродитов. Монументальные творения, а также керамические работы и храмовые фризы показывают нам то, чего римляне страшились, а греки, похоже, считали восхитительным[123].

В своем новом состоянии Гермафродит присоединился к свите ЭРОТА, чью природу и назначение мы рассмотрим очень скоро.

От некой безвестной нимфы Гермес[124] породил свинорылого волокиту с ослиным хвостом – СИЛЕНА, выросшего в бородатого, пузатого, насупленного пьянчугу, популярный предмет живописи, скульптуры и резных питейных сосудов, – с ним мы тоже вскоре познакомимся поближе.

Плодились боги – плодились и люди. Однако небесный огонь стал теперь такой же частью нашей природы, как и божественной, и потому мы разделили с ними не только склонность к похоти, совокуплению и размножению, но и способностьлюбить.

Любовь, как это поняли греки, – штука сложная.

Эроты

Греки распутали клубок любви, поименовав каждую отдельную нить в нем и назначив ответственных богов. Афродиту, верховную богиню любви и красоты, сопровождала свита крылатых нагих божков – эротов. Как и многие божества (Аид и его подземная когорта, например), стоило человечеству встать на ноги и расцвести, эроты внезапно обнаружили, что дел у них невпроворот. У каждого эрота была своя особая разновидность любовной страсти, за которой ему полагалось следить и которую воспевать.

Самым влиятельным и убийственным был Эрот, в его власти и возможностях было сеять недоразумения и раздоры. О его происхождении и личности есть две истории. В одной, где говорится о рождении Космоса, Эрот вылупился из яйца, отложенного Никтой, и выбрался оттуда, чтобы рассеять жизнь по всему Мирозданию. Если так, его следует считать одним из первобытных духов, запустивших каскад творения. По более распространенному в античном мире мнению, он был сыном Ареса и Афродиты. Под своим римским именем КУПИДОН он обычно изображался смешливым крылатым ребенком, собирающимся запустить стрелу из серебряного лука, – образ, очень узнаваемый и поныне; Эрот, таким образом, возможно, самый известный из всех богов античности.

Купидонство и эротическое желание связаны именно с ним, а также мгновенная и неуправляемая влюбленность, что возникает, когда пронзает нас пущенная Эротом стрела – эта стрела заставляет жертву увлекаться первым же человеком (или даже животным), какое попадется на глаза после полученного ранения[126]. Эрот бывает капризен, коварен, небрежен и жесток, как сама любовь.

Любовь, любовь, любовь

Греки применяли для обозначения любви по меньшей мере четыре понятия.

Сам Эрот, позднее изображаемый художниками Возрождения и барокко так, как я уже описывал, – в виде хихикающего бойкого херувима в ямочках (иногда в повязке на глазах – в знак случайности и спорности его навыков как стрелкá) – для греков был взрослым молодым мужчиной, достигшим многого. Художник, спортсмен (и в сексе, и в телесных возможностях), он считался покровителем и защитником гомосексуальной любви у мужчин – и повелителем спортивных арен и беговых дорожек. Его ассоциируют с дельфинами, петухами, розами, факелами, лирами и, разумеется, с луком и полным колчаном стрел.

Вероятно, наиболее известный миф об Эроте и Психее – Физической любви и Душе – едва ли не до нелепости открыт к толкованиям и объяснениям. Думаю, впрочем, что лучше всего излагать его, как и любой другой миф, не как аллегорию, символическую притчу или метафору, а как историю. Просто историю. В ней есть много ритмов и поворотов сюжета, какие нам кажутся похожими на позднейшие повествования или волшебные сказки[128], – возможно, потому что до нас она дошла из того, что многие считают сильнейшим претендентом на звание Первого-в-Мире-Романа: речь о «Золотом осле» древнеримского писателя Апулея[129]. Влияние этой истории на западную мысль, фольклорную литературу и искусство столь велико – не говоря уже о ее обаянии, – что, надеюсь, ее пересказ в развернутом варианте оправдан.

Психея

Однажды в землях, чье название утеряно для нас, жили да были царь с царицей и три их красавицы-дочери. Царя будем звать АРИСТИДОМ, а царицу – ДАМАРИДОЙ. Красотой двух старших дочерей – КАЛАНТЫ и ЗОНЫ – восхищались повсюду, однако младшая, по имени ПСИХЕЯ, была до того обворожительна, что многие в том царстве забросили поклонение Афродите и стали вместо нее обожествлять эту девушку. Афродита – богиня завистливая и мстительная, соперниц не выносила на дух, и уж тем более среди смертных. Призвала она сына Эрота.

– Найди какого-нибудь хряка, – велела она ему, – уродливейшего и самого щетинистого на всем белом свете. Отправляйся во дворец к Психее, выпусти в нее стрелу и сделай так, чтобы первой она увидела ту свинью.

Привычный к мамочкиным милым замашкам, Эрот отправился на задание вполне жизнерадостно. Купил у свинопаса, что жил неподалеку от дворца, самого косматого и вонючего кабана и привел его вечером под окно комнаты, где спала Психея. Куда менее ловко, чем можно было бы ожидать от стройного сильного бога, он попытался взобраться на подоконник со свиньей подмышкой – и так, чтобы не шуметь.

Стремительно произошло сразу несколько событий.

Эрот целым и невредимым ввалился в залитую лунным светом спальню.

Психея мирно почивала дальше.

Эрот пристроил хряка у себя между ног.

Эрот полез за спину, чтобы вытащить из колчана стрелу.

Хряк завизжал.

Смятенный Эрот поцарапал себе руку наконечником стрелы, когда натягивал тетиву.

Психея резко проснулась и зажгла свечу.

Эрот увидел Психею и по уши в нее влюбился.

Ну и ну. Бог любви – и влюбился сам. Может, вам думается, что дальше он выстрелит в Психею и все счастливо завершится. Но Эрот выкручивается из этой истории довольно ловко. Столь настоящей, чистой и полной была его любовь, что он и помыслить не мог об обмане Психеи. Глянул он на нее тоскливо напоследок, развернулся и выскочил в окно – во тьму.

Психея увидела свинью, носившуюся по ее спальне кругами и сопевшую, решила, что ей это все пригрезилось, задула свечу и заснула.

Пророчество и оставленность

Наутро царь Аристид с беспокойством узнал от слуги, что его младшая дочь, похоже, превратила свою спальню в свинарник. Они с царицей Дамаридой и так уже вдосталь наволновались из-за того, что, в отличие от сестер Каланты и Зоны, связавших свои жизни с богатыми землевладельцами, Психея упорно отказывалась идти замуж. Новость о том, что дочь теперь якшается со свиньями, добавила Аристиду решимости. Он отправился к оракулу Аполлона, чтобы выяснить возможное будущее дочери.

После положенных жертвоприношений и молитв сивилла дала ответ:

– Укрась дитя свое цветами и отведи на возвышение. Положи на скалу. Тот, кто придет за ней как за невестой, – опаснейшее существо на земле, в небесах и средь вод. Все боги Олимпа страшатся его силы. Так предначертано, так тому и быть. Не сделаешь по сему – это существо разорит все твое царство, а следом привлечет раздор и отчаяние. Тебя, Аристид, назовут разрушителем счастья твоего народа.

Через десять дней из города потянулась странная процессия. В высоком паланкине, осыпанная цветами и облаченная во все белоснежное, восседала мрачная, но смиренная Психея. Предречение оракула ей сообщили, и она его приняла. Эта ее так называемая красота была для нее вечным источником досады. Она терпеть не могла суету и возню, что из-за этого возникали, ее коробило от того, до чего странно вели себя люди в ее присутствии, какой диковиной красота ее делала, как отделяла от всех. Психея не собиралась выходить замуж, но раз уже надо, зловредная тварь ничем не хуже скучного подхалима-царевича с телячьим взором. Мука ухаживаний чудовища будет по крайней мере краткой.

С горестным воем скорби и печали толпа преодолевала подъем по горному склону, пока не выбралась на громадную базальтовую скалу, где Психею предстояло положить для жертвоприношения. Мать ее Дамарида стенала, вопила и рыдала. Царь Аристид гладил жену по руке и очень хотел бы оказаться где-нибудь не здесь. Каланта и Зона, со своими скучными престарелыми, но богатыми супругами, изо всех сил старались скрыть глубокое удовлетворение, какое ощущали, понимая, что скоро останутся несравненно красивейшими во всей округе.

Психею привязали к скале, девушка закрыла глаза и глубоко вздохнула, ожидая, когда уже наконец закончатся причитания и показное горе. Скоро всякое страдание и боль прекратятся.

Распевая гимны Аполлону, толпа потянулась с горы, оставив Психею на скале. Солнце сияло, в синем небе перекликались жаворонки. Психее представлялось, что надругательство над ней и ее смерть будут сопровождать бурлящие тучи, визг ветра, хлесткий ливень и устрашающий гром, а не вот эта славная идиллия солнечной поздней весны и птичьих трелей.

Кто или что это за существо? Если ее отец передал слова оракула без ошибок, даже верховные олимпийцы боялись этого созданья. Но ни о каком таком кошмарном чудовище Психея не слышала – ни в легендах, ни по слухам о легендах, на которых росла. Даже Тифон и Ехидна не располагали силой, какая пугала бы могущественных богов.

Вдруг теплый вздох ветра пошевелил на ней белые ритуальные одеяния. Вздох сделался порывом, что подложил подушку воздуха между Психеей и холодным базальтом, на котором она лежала. К великому ее изумлению, она ощутила, как подымается на воздух. Ветер казался едва ли не твердым – он держал ее крепко и возносил все выше.

Зачарованный замок

Психея летела высоко над землей, в полной безопасности – на сильных, но нежных руках ЗЕФИРА, западного ветра.

«Не может быть, что это и есть чудище, которого всем положено бояться, – думала она. – Этот ветер, должно быть, гонец чудища, его посланник. Он несет меня к моей участи. Что ж, по крайней мере, удобный способ перемещения».

Она глянула вниз, на город, где прошло ее детство. Таким все показалось маленьким, опрятным, ухоженным. До чего непохоже на запущенное, зловонное, убогое поселение, которое она знала и ненавидела. Зефир набрал скорость и высоту, и вскоре они уже мчали над холмами, вдоль распадков, парили над синим океаном и неслись мимо островов, пока не оказались в краях, которые она не узнала. В краях плодородных, густо заросших лесами, и Психея, пока они постепенно снижались, увидела на опушке великолепный дворец с округлыми башнями по углам, в венце турелей. Психею бережно и мягко опустили к земле, пока она не скользнула на цветущие травы перед золотыми воротами. С шелестом и вздохом ветер улетел, и девушка осталась одна. Ни бурчания, ни рева, ни злобных рыков не слышала она – лишь далекую музыку, плывшую изнутри дворца. Психея осторожно приблизилась к воротам, и они распахнулись.

Царский дворец, где выросла Психея, был – для обычного гражданина ее страны – изысканным, роскошным и потрясающим воображение, но по сравнению с великолепным, немыслимым сооружением, в которое она сейчас входила, тот дворец был грубой лачугой. Девушка пробралась внутрь, и ее изумленный взор заскользил по колоннам из золота, лимонного дерева и слоновой кости, по серебряным рельефам, выделанным с такой изощренностью и мастерством, какие и в грезах не показались бы ей возможными, по мраморным статуям, столь безупречно воплощенным, что, казалось, они двигаются и дышат. Свет играл в искристых золотых залах и коридорах, пол, по которому она ступала, – танцующая мозаика драгоценностей; чем дальше вглубь дворца заходила она, тем громче делалась таинственная музыка. Психея миновала фонтаны, где хрустальная вода плескалась чудесными дугами, преображалась, преображалась вновь, совершенно не подчиняясь закону тяготения. Психея различила грудные женские голоса. То ли снится ей это все, то ли дворец – божествен. Никому из смертных – и уж точно никакому чудовищу – не обустроить такой сказочной обители.

Психея вошла в квадратный срединный зал, где расписные панно являли сцены рождения богов и войны с титанами. Воздух здесь полнился сандалом, розами и теплыми пряностями.

Голоса, грезы и гость

Шепотки и музыка словно струились отовсюду – и ниоткуда, однако вдруг все стихло. В громовой тишине позвал ее тихий голос: – Психея, Психея, не смущайся. Не вглядывайся, не трепещи, как напуганный фавн. Разве не знаешь ты, что все это – твое? Вся эта красота, эти самоцветы, этот величественный дворец и земли вокруг него – все твои. Пройди в эту дверь, омойся. Голоса в твоей голове – твои прислужницы, они будут исполнять твои приказы. Когда приготовишься, начнется великий пир. Добро пожаловать, возлюбленная Психея, добро пожаловать – возрадуйся же.

Оторопевшая девушка побрела в соседнюю комнату – просторный зал, увешанный гобеленами и шелками, озаренный пылающими факелами в бронзовых держателях. В углу размещалась полированная медная ванна, а посередине – совершенно исполинское ложе из глянцевитого кипариса, увитое миртом, уже застеленное и усыпанное розовыми лепестками. Психея так устала, так ошалела, что, совершенно не в силах разобраться в происходящем, легла на кровать и закрыла глаза – в растерянной надежде, что сон поможет ей пробудиться от этой немыслимой грезы.

Однако, проснувшись, она обнаружила, что все еще грезит. Встав с мягких парчовых подушек, она увидела, что над ванной курится пар. Психея сбросила одежды и вошла в воду.

И вот тут все стало совсем уж странным.

Серебряная бутыль, стоявшая у ванны, вознеслась, поплясала в воздухе и опрокинула свое содержимое в воду. Не успела Психея вскрикнуть от изумления, ее окутало восхитительное облако неведомых ароматов. Вот уж и щетка с ручкой из слоновой кости скребла ей спину, а на волосы пролилась горячая вода из кувшина. Незримые руки разминали, гладили, похлопывали, щекотали и надавливали. Психея хихикала, как девчонка, и все это позволяла с собой проделывать. То ли сон это в действительности, то ли миг действительности посреди грезы – ей уже было неважно. Психея решила радоваться этому приключению и поглядеть, куда оно ее приведет.

Дамасты, шелка, атласы и тюли вылетели из скрытых шкафов и опустились на кровать, переливаясь, шурша в предвкушении: пусть она выберет их. Психея предпочла шифоновое платье цвета лазури – просторное, уютное и волнующее.

Двери ее комнаты раскрылись, и она робко и неуверенно отправилась в срединный зал. Стол был накрыт к роскошной трапезе. Незримые руки вносили тарелки с фруктами, чаши с хмельным медом, блюда с редкой жареной птицей и сладостями. Никогда прежде Психея не видела и даже помыслить не могла о подобной роскоши. В полном упоении окунала она пальцы в кушанья столь исключительные, что не удавалось ей сдержать криков восторга. Свиньи в свинарниках на фермах ее родителей не фыркали и не хрюкали у своих деревянных корыт с таким неудержимым самозабвением, с каким Психея – у волшебных сосудов из хрусталя, серебра и золота, непрерывно пополнявшихся с той же быстротой, с какой она их опустошала. Взлетали салфетки – промокнуть ее забрызганные вином губы и испачканный едой подбородок. Психея самозабвенно лопала за обе щеки, а незримый хор пел нежные баллады и гимны человеческой любви.

Насытилась наконец. Превосходное тепло и довольство наполнили ее. Если растолстеет, как чудище, – пусть.

Свечи взлетели над столом и повели Психею обратно в опочивальню. Мерцавшие факелы и неяркие масляные лампы погасли, и комната погрузилась в почти полную тьму. Незримые руки нежно подтолкнули ее к кровати, сняли с Психеи шифоновое платье. Нагая, улеглась она меж атласных простыней и закрыла глаза.

Мгновение спустя охнула от неожиданности. Кто-то – или что-то – забрался в постель рядом с ней. Она почувствовала, как этот кто-то бережно привлекает ее к себе. Психея уловила сладкое теплое дыхание. Кожа соприкоснулась с чьим-то телом – не звериным, а мужским. Мужчина был безбород и – это она поняла, даже не видя его, – красив. Не могла она разобрать даже очертаний, лишь ощущала его жар и юношескую упругость. Он поцеловал ее в губы, и тела их сплелись.

Наутро постель была пуста, и прислужницы-невидимки вновь искупали ее. В тот долгий день она собралась с духом наконец и начала задавать им вопросы:

– Где я?

– Ну как же… здесь, твое высочество.

– А здесь – это где?

– Далеко оттуда, но рядом с тем, что поблизости.

– Кто хозяин этого дворца?

– Ты его хозяйка.

Ни единого прямого ответа. Психея не настаивала. Понимала, что находится в зачарованном месте, и чуяла, что ее служанки – рабы его правил и требований.

В ту ночь, в полной темноте, бесподобный юный мужчина вновь пришел к ней в постель. Она попыталась заговорить с ним, но он прижал палец к ее губам, и голос зазвучал у нее в голове:

– Тсс, Психея. Ни о чем не спрашивай. Люби меня – как люблю тебя я.

И постепенно, с ходом дней, она осознала, что очень прониклась к этому незримому существу. Каждую ночь они предавались любви. Каждое утро она просыпалась, а его рядом не было.

Дворец оставался столь же великолепным, и не находилось ничего, что ни сделали бы для Психеи ее прислужницы. Чего б ни пожелала она – все получала: лучшую еду и питье – и лучшую музыку, что сопровождала ее повсюду. Но до чего же долгие, одинокие дни тянулись между вечерами восхитительной любви, до чего тяжко было Психее коротать время.

«Чудищем», с которым она спала еженощно, как вы уже, наверное, догадались, был бог Эрот, чья стрела вынудила его самого влюбиться в Психею, и любовь эта теперь лишь умножилась – после стольких ночей совместного блаженства. Оракул не ошибся, сказав, что Эрот – тот, чьей силы боятся все боги, ибо нет такого олимпийца, кто не был бы хоть раз повержен Эротом. Возможно, он все же чудище. Но умел он быть и чувствительным, милым, а не только жестоким и капризным. Он видел, что Психея не совсем счастлива, и однажды ночью, пока лежали они в темноте, он нежно спросил ее:

– Что тревожит тебя, возлюбленная супруга?

– Ужасно не хочется тебе говорить – столько всего ты мне даешь, но днем мне одиноко. Я скучаю по сестрам.

– По своим сестрам?

– По Каланте и Зоне. Они думают, что я погибла.

– От связей с ними одни беды. Несчастье и отчаяние – и им, и тебе.

– Но я их люблю…

– Несчастье и отчаяние, говорю тебе.

Психея вздохнула.

– Прошу, верь мне, – проговорил он. – Лучше тебе с ними не видеться.

– А как же ты? Тебя мне тоже видеть нельзя? Никогда не узнаю я лица, которое так глубоко люблю?

– Об этом не смей просить. Никогда не проси меня об этом.

Шли дни, Эрот видел, что Психея – какими бы ни были вино, еда, музыка, волшебные фонтаны и зачарованные голоса, – тоскует.

– Возрадуйся же, любимая! Завтра наша годовщина, – сказал он.

Год! Неужто целый год минул?

– Мой подарок тебе – исполнение желания. Завтра утром мой друг Зефир будет ждать тебя у дворца и отнесет туда, куда ты стремишься. Но, прошу тебя, будь осторожна. Не втягивайся чересчур в жизнь семьи. И дай мне слово: ты ни за что им обо мне не расскажешь. Ни звука.

Психея дала слово, и они пали в объятия друг друга – в ночь их годовщины. Никогда прежде не ощущала она такого пылкого обожания и физического восторга – и чувствовала в возлюбленном равный пыл и нежность.

Наутро проснулась она, как обычно, в постели одна. Горя нетерпением, позволила служанкам себя облачить и накормить завтраком, а затем взволнованно поспешила к главным воротам дворца. Не успела она ступить наружу, как Зефир слетел к ней и понес на руках, сильных, уверенных.

Сестры

Тем временем в родных краях Психеи население отмечало годовщину ее похищения легендарным незримым чудищем. Царь Аристид и царица Дамарида повели процессию скорби вверх по склону горы к базальтовому валуну, к которому когда-то привязали дочь, – с тех пор названному Камнем Психеи в ее честь. Ныне у памятника стояли две царевны – Каланта и Зона, громко уведомлявшие всех вокруг, что предпочли бы остаться подольше и погоревать наедине с собой.

Когда толпа рассеялась, царевны подняли траурные вуали и принялись хохотать.

– Вообрази, что за тварь ее забрала, – сказала Зона.

– Крылатая, как фурия… – предположила Каланта.

– С железными когтями…

– Огнедышащая…

– Со здоровенными желтыми клыками…

– Волосы – змеи…

– И хвост, который…Что это?

Внезапный порыв ветра заставил их обернуться.

От увиденного они испуганно закричали.

Перед ними стояла сестра их Психея, сияющая, в струящемся белом одеянии, отделанном золотом. Выглядела она отвратительно прекрасно.

– Но… – начала Каланта.

– Мы думали… – запинаясь, произнесла Зона.

И обе, хором:

–Сестра!

Психея двинулась к ним, протягивая руки, сладчайшая улыбка нежной сестринской любви озарила ее лицо. Каланта и Зона поцеловали ей ладони.

– Ты жива!

– И такая… такая…

– Этоплатье – стоило небось… в смысле смотрится…

– Исама ты… – вымолвила Зона, – такая, такая… Каланта, как это слово?

– Счастливая? – подсказала Психея.

– Ого-го, – согласилась сестра. – Ты определенно выглядишь ого-го.

– Но скажи же, Психея, милочка…

– Что с тобой произошло?

– Мы тут горюем, рыдаемнавзрыд по тебе…

– Кто подарил тебе это платье? – Как ты слезла с этого камня?

– Это настоящее золото?

– Чудище прилетело за тобой? Зверь? Вурдалак?

– Какая ткань…

– Может, дракон?

– Как это она не мнется?

– Он тебя к себе в логово забрал?

– Кто тебе прически делает?

– Он грыз тебе кости?

– Ну не настоящий же это изумруд, а?

Смеясь, Психея вскинула руку:

– Милые сестры! Я вам все расскажу. Больше того – все покажу. Давай, ветер, неси нас туда!

Не успели сестры понять, что произошло, всех троих подняло над землей и стремительно понесло по воздуху – в крепких объятиях Западного ветра.

– Не сопротивляйтесь. Расслабьтесь, – сказала Психея, когда Зефир понес их над горами. Зонины вопли поутихли, а сдавленный плач Каланты выродился в поскуливание. Вскоре они даже отважились открыть глаза на несколько секунд – и не визжать при этом.

Когда ветер наконец опустил их на траву перед зачарованным дворцом, Каланта решила, что только так и можно перемещаться.

– Кому нужны эти дурацкие лошади, таскающие хлипкую старую колесницу? – сказала она. – Отныне буду ловить ветер…

Но Зона не слушала. Она завороженно таращилась на стены, на турели и на серебряную клепку ворот дворца, сиявшие в утреннем солнце.

– Заходите, – сказала Психея.

Какое захватывающее чувство – показывать сестрам ее новый дом. Какая жалость, что не повидать им ее возлюбленного супруга.

Сказать, что девушки остались под впечатлением, – преступно приуменьшить. А потому, естественно, они фыркали, зевали, хихикали, качали головами и в целом цокали языками, перебираясь из одной золотой ложи в другую по отделанным серебром коридорам и инкрустированным самоцветами галереям. Воротили наморщенные носики, намекая, что привыкли к лучшему.

– Самуюмалость пóшло, верно, милая? – сказала Зона. Про себя же так: «Это жилище бога!»

Каланта размышляла: «Если сейчас остановиться и сделать вид, будто мне надо завязать шнурки на сандалиях, можно выковырять рубинчик из вон того кресла…»

Когда незримый сонм дворецких, лакеев и служанок принялся накрывать для сестер обед, прятать восторг и изумление стало труднее. После каждую умастили маслом, искупали и размяли.

Сестры принялись выспрашивать подробности о владыке замка, Психея вспомнила свое обещание и поспешно что-то насочиняла.

– Он красавец-охотник, местный землевладелец.

– Как его зовут?

– Глаза у него добрейшие.

– А имя его?..

– Он очень сожалел, что не застанет вас. Увы, он на весь день уходит со своими гончими в поля. Уж так он хотел лично вас принимать. Может, в другой раз.

– Да, но как его звать?

– Он… у него на самом деле нет имени.

– Что?

– Ну, имя у негоесть. Очевидно, у него есть имя, у всех оно есть, Зона, чего ты! Но он его не применяет.

– Но каково же оно?

– Ой, скорее! Того и гляди стемнеет. Зефир вас ночью не понесет… Давайте, сестрицы, возьмите себе домой на память что-нибудь. Вот горсть аметистов. А вот сапфиры. Золото, серебро… И маме с отцом непременно захватите.

Нагруженные драгоценностями, сестры позволили отнести себя обратно к скале. Психея, махавшая им вслед, и порадовалась, и огорчилась их отбытию. Она радовалась их обществу и возможности все показать, а также одарить, а вот решимость держать слово, данное мужу, вынудила ее избегать всяческих вопросов, и от этого Психея утомилась.

Сестры вернулись домой, но, несмотря на сказочные сокровища, которые им достались, страдали теперь от зависти, обиды и ярости. Как так вышло, что их младшенькая – бестолковая, самовлюбленная Психея – обрела положение чуть ли не богини? Это же чудовищно несправедливо. Избалованное, тщеславное, уродливое существо! Ну, не уродливое, положим. Наделенное некоторой очевидной и довольно вульгарной смазливостью, но никакого сравнения с их царственной красой. Жутчайшая несправедливость: наверняка за всем этим волшба какая-то, ведьмовство. Как это она даже имени своего владыки и повелителя не знает?

– Ревматизм мужа моего Сато, – сказала Каланта, – все хуже, что ни вечер приходится разминать ему каждый палец, а затем применять пластыри и притирания. Это омерзительно и унизительно.

– Думаешь,твоя жизнь – ад? – спросила Зона. – Мой Харион лыс, как луковица, изо рта у него воняет, а телесного пыла в нем, как в мертвой свинье. Психея же…

– Эта самовлюбленная девка…

Сестры вцепились друг в дружку и разразились рыданиями.

В ту ночь возлюбленный Психеи Эрот огласил ей грандиозную новость. Она рассыпалась в благодарностях и рассказала, как ловко избежала рассказов о нем сестрам, но тут он прижал палец к ее губам.

– Милое, доверчивое дитя. Боюсь я сестер – и того, что способны они с тобой вытворить. Но я рад, что ты счастлива. Позволь осчастливить тебя еще пуще. – Она почувствовала, как его теплая рука скользнула вниз и огладила ей живот. – Наше дитя растет в тебе.

Психея охнула и прижала его к себе, оторопев от радости.

– Если сохранишь эту тайну, – сказал он, – дитя будет богом. Скажешь хоть одной живой душе – родится смертным.

– Сохраню тайну, – сказала Психея. – Но прежде чем мое состояние сделается очевидным, позволь мне хотя бы еще разок повидать Каланту с Зоной – и попрощаться с ними.

Эрота это встревожило, однако он не понимал, как отказать в столь пристойной сестринской просьбе, и потому согласился.

– Зефир слетает к ним с вестью, и они явятся, – сказал он, склоняясь поцеловать ее. – Но помни: обо мне или о нашем ребенке – ни слова.

Капля масла

Наутро Каланта и зона пробудились от дыхания Зефира, теребившего их, как голодный домашний пес, что пыхтит и дергает лапой постель. Когда открыли они глаза и сели, ветер уже улетел, но чутье, жадность и врожденное коварство подсказали им, что это за знак, а потому поспешили к скале – ждать своего возничего. На сей раз они решили докопаться до сути – разведать тайну сестриного любовника.

И вот очутились они перед дворцом, и Психея уже ожидала их. Обняв ее нежно, сестры скрыли свирепую зависть к удаче Психеи и рассыпались в потоке угодливого причмокивания и цоканья, закивали.

– Что случилось, Каланта? – спросила растерянная Психея, когда уселись они завтракать фруктами, тортами и медовухой. – Отчего печалишься, Зона? Вы разве не рады видеть меня?

– Рады? – простонала Каланта.

– Если б, – вздохнула Зона.

– Что же тревожит вас?

– Ах, дитя, дитя, – взвыла Каланта. – Такая ты юная.

Милая. Доверчивая.

– Так легко тобою воспользоваться.

– Не понимаю.

Сестры переглянулись, словно взвешивая, можно ли открывать ей жестокую правду.

– Насколько хорошо знаешь ты – если вообще знаешь – этого… это нечто, навещающее тебя еженощно?

– Он не нечто! – возмутилась Психея.

– Конечно, он – нечто. Он чудище, предсказанное оракулом.

– В чешуе наверняка, – сказала Зона. – Или если не в чешуе, то косматое.

– Ничего подобного, – негодуя, возразила Психея. – Он юн, красив и добр. Мягкая кожа, крепкие мышцы.

– Какого цвета у него глаза?

– Ну…

– Он блондин или темненький?

– Милые сестры, – сказала Психея, – умеете ли вы хранить тайны?

Каланта с Зоной вытянули шеи и любовно сгребли сестру в охапку.

– Умеем ли мы хранить тайны? Ну и вопрос!

– Дело вот в чем… – Психея собралась с духом. – Ну, дело в том, что я вообще-то не знаю,как он выглядит. Я его ни разу не видела, а только… ну… ощущала.

– Что? – поразилась Каланта.

– В смысле ты ни разу и в лицо-то его не видела?

– Он настаивает на том, что я не должна его видеть. Приходит ко мне в самый темный час ночи, проскальзывает в постель, и мы… ну, мы… вы понимаете… – Психея вспыхнула. – Но мне можно ощупывать его черты, и то, что я чувствую, – не тело чудовища. Это тело великолепного, чудесного мужчины. Вот только по утрам он исчезает.

– Ну ты идурища! – процедила Зона. – Не знаешь, что ли… – Она примолкла, словно боясь продолжать.

Сестры обменялись скорбными многозначительными взглядами.

– Ой-ё-ёй…

– Психеяне знает!

Каланта откликнулась звуком, похожим одновременно на смешок и на вздох.

Психея растерянно переводила взгляд с одной на другую.

– Чего я не знаю?

Каланта обняла ее и растолковала, а Зона поддакивала и делилась собственными наблюдениями. Худшие и самые жуткие чудища – а как раз такое, по предречению оракула Аполлона, и должно было ее пожрать! – наделены силой – и всегда так было, они этим знамениты по всему свету! – силой, например,преображаться, принимать обманчивые обличья – обличья, что могут казаться восхитительными и привлекательными юной девице на ощупь, – но это лишь для того, чтобы втереться в доверие невинной – невинной и глупой! – чтобы однажды посеять в ней свое бесовское семя; бедная девочка, она не смыслит в этом ничегошеньки, а мужчины способны на это, – и заставить ее родить невиданного урода, еще более страшное чудище – мутанта, – они так размножаются, так длят свой гнусный род.

Психея вскинула руку:

– Стойте! Прошу вас! Я знаю, вы желаете мне добра, но не представляете, какой нежный, какой добрый, бережный…

– Такие у них повадки! В точности такие!

– Ты разве не понимаешь? Свирепую жестокость этого чудища как раз и доказывает эта его нежность и бережность!

– Верный признак того, что это омерзительная нечисть.

Психея подумала о новой жизни, росшей внутри нее, и о настойчивой просьбе супруга никому об этом не говорить. И о его отказе явить себя. Ох ты ж. Быть может, сестры и правы.

Они заметили, что она колеблется, и накинулись:

– Сделать надо вот что, дорогуша. Когда он придет к тебе нынче ночью, отдайся этой твари…

– Ф-фу!

– …а затем пусть уснет. Но сама спать не смей.

– Изо всех силне засыпай.

– Когда уверишься, что он крепко-накрепко уснул, вставай, бери лампу.

– И бритву, какой твои служанки подрезают тебе волосы.

– Да, пригодится!

– Зажги лампу в углу комнаты и укрой ее, чтобы не разбудить его.

– Подкрадись к кровати…

– Подними лампу…

– И вспори ему чешуйчатую драконью глотку…

– Раскрои узловатые вены…

– Убей его…

– Убей чудище…

– Затем собери все золото и серебро… – Все самоцветы, это самое главное…

Сестры болтали и болтали, покуда не убедили Психею окончательно.

И вот той ночью, когда Эрот мирно почивал, Психея встала над ним – накрытая лампа в одной руке, бритва – в другой. Сдернула она покрывало с лампы. Свет пал на свернувшуюся калачиком фигуру существа, красивее которого не доводилось ей созерцать. Теплое свечение плясало на гладкой, юношеской коже – и на чудесных перистых крыльях.

Психея не смогла сдержать вздох изумления. Тут же поняла она, кто перед ней. Не дракон, не чудовище, не вурдалак, не отродье нечистое. То был юный бог любви. То был сам Эрот. Подумать только – она собиралась навредить ему. Как красив он. Его полные розовые губы приоткрылись, и сладость его дыхания овеяла ее, когда склонилась Психея рассмотреть его поближе. Все в нем было безупречно! Мягкие переливы мышц придавали его юной красе мужественности, но без литой, бугристой неуклюжести, какую видела она в телах отцовых главных атлетов и воинов. Разметанные волосы сияли теплом того оттенка, что между Аполлоновым золотом и Гермесовым красным деревом. А крылья! Сложенные под его телом, они были густы и белы, как лебединые. Она протянула дрожащую руку и провела пальцем вдоль перьев. Тишайший трепетный шелест, каким отозвались они, – едва ли звук, но его хватило, чтобы спящий Эрот зашевелился, забормотал.

Психея отпрянула и прикрыла лампу, но миг-другой ровное мерное дыхание убедило ее, что Эрот по-прежнему спит. Она вновь обнажила светильник и увидела, что он отвернулся. Заметила она, что своим движением он явил любопытный предмет. Свет лампы пал на серебряный тубус, что покоился меж крыльями. Колчан!

Едва осмеливаясь дышать, Психея подалась вперед и вытянула из колчана стрелу. Повертев ее в руке, она медленно ощупала древко блестящего черного дерева. Наконечник был привязан к древку золотой прядью… Подняв лампу в левой руке над головой, большим пальцем правой она скользнула по наконечнику и –ай! Таким он оказался острым, что показалась кровь. В тот миг ее накрыло чувством – чувством такой могучей любви к спящему Эроту, таким жаром, страстью и желанием, таким полным и вечным служением, что не удержалась она – подалась к нему, поцеловать в кудри на загривке.

Беда! Горячее масло из лампы капнуло Эроту на правое плечо. Он проснулся с воплем боли – который перерос в рев разочарования и отчаяния, когда увидел Эрот Психею. Распахнулись крылья, забились. Он возносился, а Психея бросилась к нему, вцепилась в правую ногу, однако сила его была велика, он стряхнул ее без единого слова и улетел во тьму.

Когда он исчез, все пошло прахом. Стены дворца покоробились, истаяли, растворились в ночном воздухе. Психея в отчаянии наблюдала, как золотые столпы вокруг нее обращаются в темную колоннаду деревьев, а инкрустированный самоцветами мозаичный пол рассыпается в мешанину глины и щебня. Вскоре дворец, драгоценности его – металлы и камни, – все исчезло. Сладкое пение служанок сделалось воем волков и воплями сов, а теплые, таинственные благоухания – ледяными, безжалостными ветрами.

Одна

Напуганная несчастная девушка оказалась посреди холодного безлюдного леса. Скользнула спиной вдоль древесного ствола, пока не ощутила под собой жесткие корни. Одна мысль осталась у нее – покончить с собой.

Ее разбудил жук, ползший по ее губам. Она села, дрожа, и отлепила ото лба сырой листик. Ужасы прошедшей ночи ей не приснились. Она действительно была в лесу одна. Быть может, все предыдущее было грезой и действительность всегда оставалась вот такой? Или проснулась она внутри грезы просторнее? Стоило ли утруждаться и пытаться все это понять… Сон или действительность – все ей было несносно.

– Не стоит, милашка.

Психея, остолбенев, увидела рядом с собой бога Пана. Шутливая нахмуренность, густые кудри, из которых торчали рога, толстые волосатые ляжки, сужавшиеся к козлиным копытам, – нет второго такого, хоть смертных, хоть бессмертных бери.

– Нет, нет, – сказал Пан, топая по глинистой земле копытами. – Читаю у тебя на лице, и тому не бывать. Не позволю.

– Не позволишь – что? – спросила Психея.

– Не позволю тебе прыгать на острые камни с высокой скалы. Не позволю заигрывать с дикими зверями. Не позволю собирать белладонну и пить ее ядовитые соки. Ничего подобного не позволю.

– Но я не могу жить! – вскричала Психея. – Знал бы ты мою историю, ты бы понял – и помог бы мне умереть.

– Себя бы спросила, что тебя сюда привело, – возразил Пан. – Если любовь, молись Афродите и Эроту, пусть наставят и помогут. Если твое же злодейство низвергло тебя – живи, чтобы каяться. Если же другие тому виной – живи ради мести.

Месть! Психея внезапно поняла, что надо делать. Встала.

– Спасибо тебе, Пан, – сказала она. – Ты наставил меня на путь.

Пан оскалился в ухмылке и поклонился. Губы выдули прощальный аккорд на флейте у него в руке.

Через четыре дня Психея уже стучала в ворота величественного имения своего зятя Сато – мужа Каланты. Слуга проводил ее к сестре в гостиную.

– Психея! Милая! Все прошло согласно замыслу? Ты выглядишь немножко…

– Не обращай внимания, милая сестра. Я расскажу тебе, что случилось. Следовала твоим наставлениям дословно, посветила лампой на мужа своего – он оказался великим богом Эротом. Самим Эротом!

– Эротом! – Каланта вцепилась в свое янтарное ожерелье.

– О сестра, вообрази, как сокрушилось мое сердце от разочарования, когда сказал он мне, что взял меня к себе во дворец только для того, чтобы добраться дотебя.

– До меня?

– Таков был его коварный план. «Приведи мне свою сестру, красавицу Каланту, – сказал он, – ту, что с зелеными очами и русыми волосами».

– Скорее, каштановыми, а не русыми.

– «Приведи ее. Скажи ей, пусть явится на высокую скалу. Пусть летит на Зефире, он подберет ее и принесет ко мне. Скажи все это прелестной Каланте, Психея, молю». Вот его весть, и я ее прилежно донесла.

Можете вообразить, с какой прытью Каланта приготовилась. Нацарапала супругу записку, где объясняла, что они больше не муж и жена, что их брак – чудовищная ошибка, и что служитель, женивший их, был пьян, недееспособен и не обучен, и что она все равно никогда его не любила и теперь она свободная женщина, так-то.

На высокой базальтовой скале она услышала шелест ветра и со стоном упоенного восторга кинулась в объятия того, что сочла Зефиром.

Но дух Западного ветра не витал и близко. С воплем гнева, ярости, разочарования и ужаса Каланта рухнула с горы и падала по острым скалам, пока все ее тело не вывернуло наизнанку и не приземлилась она внизу мертвая, как камень.

Такая же судьба постигла и сестру ее Зону, которой Психея наплела ту же байку.

Задания Афродиты

После мщения Психее предстояло осмыслить, что делать с дальнейшей жизнью. Каждый миг бодрствования был наполнен любовью и тоской по Эроту, горе обуревало Психею: она понимала, что обречена никогда больше не увидеть его.

Эрот меж тем лежал в тайных покоях, маясь в муках от раны на плече. Мы с вами легко пережили бы небольшое неудобство от ожога ламповым маслом, но Эроту, каким бы ни был он бессмертным, эту боль причинил любимый человек. Такие раны заживают очень долго – если затягиваются вообще.

С недугом Эрота пострадал и весь мир. Юноши и девушки перестали влюбляться. Прекратились женитьбы. Люди начали бурчать и ворчать. Зазвучали недовольные молитвы к Афродите. Услышав их и узнав, что Эрот прячется и не выполняет своих обязанностей, она раздосадовалась. Весть о том, что смертная девушка украла сердце ее сына и причинила ему вред, превратила ее досаду в гнев. Однако выяснив, что та же смертная девушка позволила себе унизить Эрота, Афродита взбесилась. Как вышло, что ее замысел заставить Психею влюбиться в свинью пошел настолько вкривь и вкось? Что ж, на сей раз она лично и окончательно разберется с этой девчонкой.

Посредством чар, о каких Психея не подозревала, ее привели к вратам великого дворца. Жуткие твари втащили ее за волосы внутрь и бросили в темницу. Афродита лично навестила узницу и принесла с собой мешки с пшеницей, ячменем, пшенкой, маковым семенем, горохом, чечевицей и фасолью, высыпала их все на каменный пол и перемешала.

– Хочешь вернуть себе свободу, – проговорила она, – разбери эти зерна и семена по сортам. Выполни это задание до ближайшего рассвета, и я тебя освобожу.

Со смехом, какой не к лицу богине любви и красоты – что-то среднее между хмыком и визгом, – Афродита ушла, захлопнув за собой дверь темницы.

Психея в слезах пала на пол. Невозможно разобрать эту кучу, даже если бы в запасе у нее был месяц.

И тут горячей соленой слезой, что упала со щеки Психеи, залило муравья, пробиравшегося по каменным плитам.

– Поосторожнее! – сердито крикнул он. – Тебе, может, слезинка, а для меня целый потоп.

– Прости, пожалуйста, – проговорила Психея. – Боюсь, я тебя не заметила. Моя беда взяла верх надо мной.

– Что ж за беда такая великая, раз ты норовишь топить честных муравьев?

Психея изложила свое несчастье, и муравей, оказавшийся отзывчивым и снисходительным, предложил помощь. Послав клич, не слышный человеческим ушам, он призвал громадную семью братьев и сестер, и они все вместе взялись разбирать семена.

Слезы на щеках у Психеи подсохли, и она с изумлением наблюдала, как десять тысяч бодрых муравьев с военной четкостью носились ватагой туда и сюда, перебирая и отделяя одни зерна от других. Задолго до того, как розоперстая[130] Эос распахнула врата рассвета, дело было сделано, и семь безупречных кучек ждали досмотра Афродиты.

Раздражение и ярость богини – то еще зрелище. Тут же изобрела она еще одну непосильную задачу.

– Видишь вон ту рощу, на берегу реки? – сказала Афродита, схватив Психею за волосы и приподняв ее к окну. – Там пасутся овцы, щиплют траву, бродят без пригляда. Особые овцы – золотое руно. Иди к ним сейчас же и принеси мне пучок их шерсти.

Психея с готовностью двинулась к овцам, однако второе задание выполнять не собиралась. Решила воспользоваться предоставленной волей и сбежать не только из узилища ненавистного Афродитиного проклятия, но и от самой ненавистной жизни. Бросится в реку и утопится.

Но пока она, оказавшись на берегу, тяжко дышала и собирала отвагу перед прыжком, один стебель тростника нагнулся к ней, хоть не пролетел ни единый вздох ветерка, и зашептал:

– Психея, милая Психея. Как бы ни истязали тебя твои испытания, не оскверняй моих чистых вод своей гибелью. Есть ответ на твои беды. Овцы дикие и свирепые, стережет их лютейший баран, чьи рога вспорют тебя, как спелый фрукт. Видишь, они пасутся под тем платаном на дальнем берегу? Подбираться к ним сейчас – обречь себя на быструю и болезненную смерть. Но если ляжешь ты поспать, к вечеру их переведут на другое пастбище, и ты сможешь переплыть реку и найти клочки золотой шерсти на нижних ветвях.

В тот вечер взбешенная и растерянная Афродита отшвырнула золотую шерсть и велела Психее спуститься в загробный мир и вымолить немного крема для лица у Персефоны. Поскольку Психея, с тех пор как Эрот оставил ее, мало о чем помышляла, кроме смерти, несчастная девушка охотно согласилась и, последовав указаниям Афродиты, добралась до Аида, где честно собралась остаться и коротать несчастную, одинокую вечность без любви.

Единение любви и души

Однажды болтливая ласточка рассказала Эроту о заданиях, какие Психее выдала его завистливая и вздорная мать. Стараясь не обращать внимания на боль от раны, что по-прежнему истязала его, он встал и с громадным усилием распахнул крылья. Полетел прямиком на Олимп, где потребовал немедленной аудиенции у Зевса.

Эрот рассказал завороженным олимпийцам свою историю. Его мать всегда терпеть не могла Психею. Достоинство и честь Афродиты как олимпийской богини оказались под угрозой из-за красоты девушки и готовности горстки глупых людей поклоняться вместо бессмертной богини смертной деве. И потому она отправила Эрота подстроить так, чтобы Психея влюбилась в хряка. Эрот все изложил как следует.

Зевс послал Гермеса в подземный мир – забрать Психею, и орла – призвать Афродиту. Когда обе предстали перед небесным собранием, Зевс заговорил:

– Это чрезвычайное и недостойное происшествие. Афродита, возлюбленная. Твоему положению ничто не угрожает – и так будет всегда. Взгляни на Землю, узри, как повсюду превозносится и восхваляется имя твое. Эрот, ты тоже повел себя как глупый, недальновидный и безответственный мальчишка. То, что сам ты любишь и любим, будет становленьем твоим и может спасти мир от худших твоих озорных и случайных проделок. Психея, иди, испей из моей чаши. Это амброзия, и отныне ты, вкусив ее, бессмертна. Отныне ты – и все мы тому свидетели – будешь навеки связана узами с Эротом. Обними свою сноху, Афродита, и возвеселимся же.

На свадьбе Эрота и Психеи царили смех и радость. Аполлон пел и играл на лире, Пан подыгрывал на флейте. Гера танцевала с Зевсом, Афродита – с Аресом, Эрот – с Психеей. Танцуют они и поныне[131].