САГА О ВИДЯЩИХ (цикл I)

Главный герой — бастард королевского наследника Фитц, выросший среди слуг и, по приказу деда-короля, с малолетства готовившийся в тайные убийцы. Интриги королевского двора, измены, клевета, презрение окружающих, — таков удел юного бастарда. Однако именно Фитцу, одаренному Скиллом — высоким волшебством, передаваемым по наследству с королевской кровью, и Уитом — запретной способностью мысленного общения с животными, предстоит спасти ситуацию…

Книга I Ученик убийцы

Его, в чьих жилах течет королевская кровь, ждала дорога убийцы, преданно исполняющего чужие приказы…


Фитц — незаконнорожденный сын наследного принца, выросший в темных коридорах королевского замка, не зная ни почета, ни славы. Его ждала дорога убийцы, верно и преданно исполняющего приказы своего короля, а также участь человека, способного своими, может, не очень значительными поступками сдвигать мировые колеса и приводить в движение силы, недоступные пониманию простых людей… Но на то он и Фитц Чивэл Видящий!

Глава 1

ПРЕДЫСТОРИЯ

История Шести Герцогств неразрывно связана с историей правящей династии Видящих. Повествование об этой семье следовало бы начать с времен стародавних, задолго до основания Первого герцогства. Если бы до нас дошли имена дальних предков наших королей, мы знали бы, как звали тех пиратов, что совершали разбойничьи набеги и грабили побережье, где земли были не столь бесплодными и неприветливыми, как обледенелые скалы их родины — Внешних островов. Но история не сохранила их имен.

Что же до первого настоящего короля, то и о нем известно не много — только как его звали и несколько странных легенд. Тэйкер Завоеватель — таково было его имя. Возможно, именно от него пошла традиция, согласно которой сыновья и дочери его рода получали вместе с именами судьбы и характеры. В народе верят, что эти имена присваиваются новорожденным посредством магического обряда и после этого королевские отпрыски не в силах изменить уготованную им стезю. От роду детям-избранникам предначертано не бояться ни огня, ни воды, ни студеного ветра. Так говорят. Красивая сказка.

Возможно, когда-то и впрямь при наречении отправляли магические обряды. Но достаточно заглянуть в исторические хроники, чтобы понять: имя, данное при рождении, далеко не всегда определяет всю дальнейшую судьбу человека.



Мое перо дрожит, потом выпадает из рук, оставляя извилистый след на бумаге Федврена. Испорчен ещё один драгоценный лист. Впрочем, наверное, эта попытка все равно была обречена на провал, как все предыдущие. Не знаю, смогу ли я закончить свой труд или каждая страница будет пропитана жгучей горечью, ядом, который, как мне казалось, давно выветрился. Я полагал, что излечился от гнева и ненависти, но стоит мне взяться за перо, как боль и обида мальчика сочатся на бумагу вместе с чернилами, пока мне не начинает казаться, что каждая аккуратная черная буква бередит старую незаживающую рану.

И Федврен, и Пейшенс весьма воодушевились идеей написания истории Шести Герцогств. Было решено, что попробовать стоит, попытка не пытка, лишь бы у меня хватило сил. Работа отвлечет меня, поможет занять время, и я забуду о горечи и боли. Я позволил убедить себя, что так оно и будет. Но каждое историческое событие, которого я касаюсь в своей рукописи, только пробуждает к жизни мрачные тени моего одиночества и потерь. Боюсь, мне придется отложить эту работу, иначе она воскресит все то, что сделало меня тем, кто я есть теперь. Я начинаю снова и снова, но каждый раз обнаруживаю, что пишу скорее о собственных истоках, чем об истоках этой земли. Не знаю даже, кому я пытаюсь объяснить себя. Моя жизнь была паутиной тайн, тайн, которые даже сейчас небезопасно поверять бумаге. Стоит ли писать о них только для того, чтобы превратить в пламя и пепел? Кто знает…

Я помню себя с шести лет. До этого не было ничего — только пропасть, которую я не могу преодолеть, как бы сильно ни напрягал память. Ранее того дня в Мунсее нет ничего. Зато все, что происходило потом, я помню с удивительной отчетливостью. Иногда мои воспоминания настолько подробны, что я даже начинаю задумываться, мне ли они принадлежат. Были ли все эти события запечатлены в моей собственной памяти или же картины прошлого складываются у меня из рассказов кухонной прислуги и несметного множества мальчишек-грумов, объяснявших друг другу мое появление? Возможно, я слышал эту историю так часто и из стольких источников, что теперь вызываю её в памяти как собственные воспоминания? Может быть, эти подробности — результат открытого восприятия шестилетнего мальчугана? Или это шутит со мной яркое покрывало Силы и снадобий, которые приходится принимать, чтобы контролировать свою привычку к ней, — снадобий, которые сами по себе вызывают боль и привыкание? Все может быть. Остается надеяться, что дело все-таки не в снадобьях.

Воспоминание столь яркое, что я будто снова вижу и чувствую все это: холодные сумерки уходящего дня, безжалостный дождь, под которым я вымок до нитки, ледяной булыжник причудливых городских улиц и даже мозолистую грубость огромной руки, сжимающей мою ладошку. Иногда я думаю об этой руке. Она была твердая и шершавая и крепко стискивала мою ладонь, и все же она казалась мне теплой и незлой. Просто сильной. Она не давала мне упасть, когда я поскальзывался на обледеневших улицах, но не давала и избежать уготованной участи. Она была беспощадной, как холодный серый дождь, покрывавший ледяной глазурью исхоженную, засыпанную гравием дорожку перед огромной деревянной дверью массивного здания, которое возвышалось в центре города, как настоящая крепость.

Двери были высокие — даже для взрослого, не говоря о шестилетнем мальчике. Великан мог бы войти в них, не нагибаясь, а широкоплечий крепыш, который башней возвышался рядом со мной, казался на пороге этих дверей просто карликом. И мне, шестилетнему, они были удивительны, хотя я и не помню, как выглядели двери, которые были привычными для меня в раннем, забытом ныне детстве. Деревянные резные двери, обитые железом, украшенные головой оленя и сверкающим дверным молотком, не были похожи ни на что, виденное мною прежде. Я вспоминаю, что одежда моя промокла, а ноги превратились в ледышки. И тем не менее я не помню ни того, как долго шел по размокшей слякоти уходящей зимы, ни того, что меня несли на руках. Нет. Все начинается здесь, на пороге каменного укрепленного дома: мы стоим на крыльце, и моя маленькая рука крепко стиснута в ладони высокого человека.

Почти как начало кукольного представления. Да, именно так это видится мне. Занавес поднялся, и мы оказались перед огромной дверью. Старик, что держал меня за руку, поднял медный молоток и обрушил его на железную пластину — один удар, второй, третий. Металл откликался гулким звоном. И потом раздался голос — не из дверей, а сзади, там, откуда мы пришли.

— Отец, прошу тебя… — молила женщина.

Я обернулся, чтобы посмотреть на говорящую, но снова пошел снег, кружевной завесой он цеплялся к ресницам и укутывал рукава. Не могу вспомнить, разглядел ли я кого-нибудь, но уверен, что не пытался вырваться от этого старика и не звал мать. Я просто стоял и смотрел, словно зритель на кукольном представлении, и слышал стук сапог в доме и скрип отодвигаемого засова.

Она предприняла ещё одну, последнюю, попытку. Я до сих пор отчетливо слышу её слова и отчаяние в голосе, который теперь показался бы мне молодым.

— Отец, пожалуйста, умоляю тебя!

Рука, державшая меня, задрожала — от ярости или от чего-то другого, я этого никогда не узнаю. С быстротой, с какой черный ворон хватает ломоть упавшего хлеба, старик наклонился и поднял кусок грязного льда. Не говоря ни слова, он с яростью швырнул его в темноту, и я съежился от страха. Я не помню ни крика, ни звука удара. В моей памяти осталось лишь то, как двери распахнулись наружу и старик поспешно отступил, волоча меня за собой.

И это все. Человек, открывший дверь, не был слугой, как я мог бы вообразить, если бы слышал эту историю из чужих уст. Нет, моя память сохранила не какого-то вышколенного слугу, а солдата, старого кавалериста, слегка поседевшего и с животом, затвердевшим скорее от жира, чем от большого количества натренированных мышц. Он оглядел нас с ног до головы с привычной солдатской подозрительностью и молча встал, ожидая, что мы изложим наше дело.

Думаю, старик немного растерялся от такого приема, но вместо страха в нем вдруг вспыхнула злоба. Он бросил мою руку, схватил меня за шиворот и протянул вперед, как щенка, которого предлагают новому владельцу.

— Я принес мальчишку вам, — прохрипел он.

Привратник продолжал молча смотреть на него, не выказывая ни осуждения, ни даже интереса, и старик продолжил:

— Шесть лет кормил его как родного и не получил от его отца ни слова благодарности, ни одной монетки. Он даже ни разу не навестил нас, хотя моя дочь обмолвилась — он знает, что сделал этого ублюдка. Я не желаю больше кормить мальчишку и гнуть спину за плугом, чтобы наскрести ему на одежонку. Пусть его кормит тот, кто его сделал. У меня хватает своих забот, моя жена стареет, да ещё я должен содержать и кормить мамашу вот этого. Потому что ни один мужчина её не захочет, ни один — когда за подол её цепляется этот щенок. Так что забирайте его и отдайте отцу.

И он выпустил меня так внезапно, что я упал и растянулся на каменной ступеньке у ног стражника. Я сел, потому что, насколько помню, не очень сильно ушибся, и поднял глаза, чтобы посмотреть, что произойдет дальше между этими двумя людьми. Стражник поджал губы, глянул вниз — не осуждая, а просто соображая, как со мной быть.

— Так чей он? — спросил он, и чувствовалось, что этот вопрос задается не из любопытства, а для того, чтобы выяснить, в чем дело, а потом доложить хозяину.

— Чивэла, — сказал старик. Он повернулся ко мне спиной и размеренным шагом двинулся прочь по покрытой гравием дорожке. — Принца Чивэла. — И, не оглядываясь, добавил: — Того, который как раз и есть будущий король. Который его сделал. Пусть заботится о нем да радуется, что умудрился хоть где-то зачать ребенка.

Стражник проводил старика взглядом, потом, не сказав ни слова, наклонился, схватил меня за воротник и оттащил в сторону, чтобы я не мешал ему закрыть дверь. Он отпустил меня на то недолгое время, которое ему потребовалось, чтобы задвинуть засов. Сделав это, он остановился, глядя на меня сверху вниз. Никакого удивления, только солдатская готовность принимать все, даже самые странные стороны своей работы.

— Поднимайся, парень, и пойдем со мной, — сказал он.

И я пошел за ним по темному коридору мимо скудно обставленных комнат, окна которых все ещё были защищены ставнями от зимнего холода, к ещё одним закрытым дверям из роскошного дерева, украшенным резьбой. Тут он остановился и быстро оправил одежду. Ясно помню, как он встал на одно колено, чтобы одернуть мою рубашку и пригладить мне волосы, но сделал он это по доброте душевной или просто хотел привести доверенную ему посылку в надлежащий вид — я никогда не узнаю. Он снова встал и один раз стукнул по двустворчатым дверям. Постучав, стражник не стал ждать ответа — по крайней мере, я ничего не слышал. Он толчком распахнул двери, провел меня внутрь и закрыл за собой тяжелые створки.

После стылого коридора комната показалась мне очень теплой. И в отличие от пустых комнат, которые мы миновали по пути сюда, она выглядела обжитой. Я вспоминаю висевшие на стенах ковры и портьеры, а ещё — полки с табличками и свитками, наваленными в беспорядке, без которого не обходится ни одно уютное жилье. В огромном камине горел огонь, наполняя комнату теплом и приятным смолистым запахом. У очага, чуть наискось, стоял необъятный стол, а за ним сидел крепкий человек, склонившийся над грудой бумаг. Брови его были нахмурены. Он не сразу поднял глаза, и некоторое время я мог видеть только копну спутанных темных волос.

Когда он посмотрел на меня, то, казалось, одним быстрым взглядом черных глаз охватил и меня, и стражника.

— Ну, Джейсон? — спросил он. Несмотря на нежный возраст, я различил в его голосе стоическое терпение — его работу грубо прервали, и тут уж ничего не поделаешь. — В чем дело?

Стражник легонько подтолкнул меня вперед, и я примерно на фут придвинулся к сидящему человеку.

— Старый пахарь его оставил, принц Верити, сир. Сказал, стало быть, что это бастард принца Чивэла.

Несколько мгновений усталый человек за столом продолжал разглядывать меня с некоторым смущением. Потом нечто похожее на удивленно-веселую улыбку осветило его лицо, он встал, обошел вокруг стола и остановился рядом со мной, уперев кулаки в бедра и глядя на меня сверху вниз. Я не почувствовал угрозы в этом пристальном взгляде; скорее мне показалось, что нечто в моей наружности ему до крайности понравилось. Я с любопытством смотрел на него. У принца была короткая черная борода, встопорщенная и лохматая, как и его шевелюра, обветренные щеки, грудь, похожая на бочку, и широкие плечи, натянувшие ткань рубашки. Его квадратные кулаки были покрыты пятнами и царапинами, но тем не менее пальцы правой руки были в чернилах. Он смотрел на меня, удивленно подняв густые брови, его улыбка делалась все шире, и наконец он весело фыркнул и заявил:

— Будь я проклят, паренек действительно похож на Чива, верно? Эда Плодородная, кто бы мог ждать такого от моего добродетельного братца!

Стражник ничего не ответил. Впрочем, никто и не ждал от него ответа. Он продолжал стоять в ожидании дальнейших распоряжений. Настоящий солдат, до мозга костей.

Чернобородый продолжал с интересом меня рассматривать.

— Сколько лет? — спросил он стражника.

— Тот пахарь сказал, стало быть, шесть. — Он собрался было почесать щеку, но потом, очевидно, вспомнил, что находится при исполнении служебных обязанностей, опустил руку и добавил:- Сир.

Принц, похоже, не заметил нарушения дисциплины. Его темные глаза продолжали меня осматривать, и веселое удивление становилось все заметнее.

— Значит, дело было примерно семь лет назад. Ведь какое-то время понадобилось, чтобы живот мамаши подрос. Черт возьми! Да. Это был первый год, когда чьюрда пытались закрыть проход. А Чивэл добивался, чтобы его открыли. Гонялся за ними три или четыре месяца. Похоже — не только за ними. Черт возьми! Кто бы мог подумать? — Он помолчал и внезапно спросил: — Кто мать?

Переминаясь с ноги на ногу, стражник буркнул:

— Так… это… кто ж её знает, сир. Там только и был этот старый пахарь, и он сказал, что вон этот вот бастард принца Чивэла и что он, пахарь то бишь, не хочет мальчишку кормить и одевать не хочет. Дескать, кто его сделал, тот пускай о нем и заботится.

Принц пожал плечами, как будто это не имело никакого значения.

— Мальчишка выглядит ухоженным. Через неделю — в крайнем случае через две — мать будет топтаться у кухонных дверей и скулить, что скучает без своего щенка. Тогда я узнаю — если не раньше. Ну, мальчик, как тебя зовут?

Его камзол был застегнут затейливой пряжкой в виде головы оленя. В свете колеблющегося пламени она казалось то медной, то золотой, то красной.

— Мальчик, — ответил я.

Не знаю, просто ли я повторил то, что говорили он и стражник, или у меня действительно не было другого имени. Принц вроде бы удивился, и что-то вроде жалости мелькнуло на его лице. Впрочем, так же быстро оба эти чувства исчезли, уступив место смущению или просто раздражению. Он оглянулся на карту, которая все ещё ждала его на столе.

— Ладно, — сказал он. — Надо его как-то определить, по крайней мере до тех пор, пока не вернется Чив. Джейсон, проследи, чтобы мальчишку накормили и нашли место, где спать, — хотя бы на сегодняшнюю ночь. Я пока прикину, что с ним делать завтра. Нельзя, чтобы королевские зауголыши бродили по всей стране.

— Сир, — сказал Джейсон ровным тоном, в котором не прозвучало согласия или несогласия: солдат просто принял распоряжение.

Он положил мне на плечо тяжелую руку и развернул меня назад к двери. Я пошел немного неохотно, потому что в комнате было тепло и светло. Замерзшие ноги начало покалывать, и я понял, что если бы мне разрешили погреться ещё немного, то я оттаял бы весь. Но рука стражника непреклонно сжимала мое плечо, и меня вывели из теплой комнаты в холодные сумерки мрачных коридоров.

После тепла и света они казались ещё более темными и бесконечными, пока я семенил рядом со стражником, стараясь поспевать за его широким шагом. Может быть, я хныкал, а может, моя медлительность ему наскучила, но внезапно он остановился, схватил меня, поднял как пушинку и посадил себе на плечи.

— Щенок ты сопливый, — проворчал он беззлобно и понес меня дальше по коридорам и ступенькам, все дальше и дальше, навстречу желтому свету огромной кухни.

Там на скамейках сидели развалясь полдюжины других стражников и ели и пили за большим щербатым столом, стоявшим у огня, — стол этот был почти вдвое больше того, что в кабинете. В кухне пахло едой, пивом, мужским потом, мокрой шерстяной одеждой и дымом от капающего в огонь жира. Вдоль стены рядами стояли свиные головы и маленькие бочонки, с балок свисали темные куски копченого мяса. По столу звякали миски. С куска мяса, крутившегося на вертеле, на камни очага стекал жир. Я уловил его восхитительный аромат, и желудок мой болезненно сжался. Джейсон грубо посадил меня к углу стола, ближайшему к огню, и подтолкнул локтем человека, лицо которого было скрыто за кружкой.

— Вот, Баррич, — сказал Джейсон как о чем-то само собой разумеющемся. — Вот этот вот щенок теперь будет твой. — И он отвернулся.

Я с интересом наблюдал, как он отломил от темной буханки хлеба горбушку величиной со свой кулак и вытащил из-за пояса нож, чтобы отрезать от круга сыра подходящий кусок. Потом он пихнул все это мне в руки, шагнул к огню и начал отпиливать порцию мяса, способную утолить голод взрослого мужчины. Я не стал тратить время даром и наполнил рот хлебом и сыром. Человек по имени Баррич рядом со мной опустил кружку и оглянулся на Джейсона.

— Что это? — спросил он почти так же, как принц из теплой комнаты.

У него была такая же буйная шевелюра и борода, но лицо его было узким и угловатым. Кожа обветрена, как у человека, много бывающего на воздухе. Глаза были скорее коричневыми, чем черными, длинные пальцы выглядели сильными и ловкими. Он пах лошадьми, собаками, кровью и кожами.

— Он для тебя, и присматривай за ним, принц Верити велел.

— Почему?

— Ну так ты же человек Чивэла, верно? Смотришь за его лошадьми, собаками и ястребами?

— Ну?

— Ну так ты возьмешь этого незаконнорожденного к себе, пока Чивэл не вернется и не придумает, чего с ним делать.

Джейсон протянул мне кусок истекающего соком мяса. Я переводил взгляд с хлеба на сыр, не желая расставаться ни с тем, ни с другим, но страстно желая мяса. Он помялся, пожал плечами и с грубоватой практичностью воина небрежно бросил кусок на стол рядом со мной. Я запихнул в рот столько хлеба, сколько там поместилось, и передвинулся туда, откуда мог следить за мясом.

— Мальчишка Чивэла?

Джейсон пожал плечами, занятый поисками хлеба, мяса и сыра теперь уже для себя.

— Так сказал старик, который его сюда приволок. — Он положил на ломоть хлеба сыра и мяса, откусил огромный кусок и потом заговорил с полным ртом: — Сказал, Чивэл пускай радуется, что хоть одного щенка наплодил, и пускай теперь сам его кормит.

Необычайная тишина внезапно воцарилась в кухне. Люди перестали есть, побросали хлебные доски и кружки и повернули головы к человеку, которого называли Барричем. Он сам тоже аккуратно поставил кружку подальше от края стола. Голос его был тихим и ровным, слова обдуманными:

— Если у моего хозяина нет наследника — это воля Эды, а не его вина. Леди Пейшенс всегда была слабой и…

— Так-то оно так, — поспешно согласился Джейсон, — а раз есть этот мальчишка, значит, твой хозяин мужчина как мужчина. Вот и все, что я говорил. — Он поспешно вытер рот рукавом. — Уж он так похож на принца Чивэла! И брат его сказал — вот прямо сейчас. Тут уж наследный принц ни при чем, раз его леди младенчика доносить не может…

Но Баррич внезапно встал. Джейсон поспешно отпрянул, потом понял, что ему ничто не угрожает. Баррич же схватил меня за плечи и повернул к огню. Крепко взяв меня за подбородок и подняв мою голову, он испугал меня так, что я выронил хлеб и сыр. Он не обратил на это никакого внимания и стал рассматривать меня, словно географическую карту. Его глаза встретились с моими, и в них появилось нечто вроде ярости, как будто один вид моего лица нанес ему страшное оскорбление. Я пытался отвести взгляд, но он не отпускал меня, так что я смотрел на него сколько мог, потом увидел, что его недовольство внезапно сменилось чем-то вроде неохотного удивления. Наконец он на секунду закрыл глаза, словно ему стало больно.

— Для леди это будет большим испытанием, — промолвил Баррич.

Он отпустил мой подбородок и неловко отступил, чтобы поднять мой хлеб и сыр. Отряхнув их, он вручил мне обратно мой ужин. Я смотрел на плотную повязку на его правой икре и колене, которая не давала ему согнуть ногу. Он снова сел и налил себе чего-то из стоявшего на столе кувшина, потом начал пить, пристально глядя на меня поверх кружки.

— И с кем это его сделал Чивэл? — неосторожно спросил какой-то человек на другом конце стола.

Баррич метнул в его сторону быстрый взгляд, его кружка со стуком опустилась на стол. Некоторое время он молчал, и я почувствовал, что в кухне снова повисла тишина.

— Я бы сказал, что это дело принца Чивэла, а не твое, — процедил он.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился стражник.

Джейсон согласно закивал, как пританцовывающий перед подругой петух. Как ни мал я был, но все равно задумался: что же это за человек с забинтованной ногой, который может окоротить полную комнату здоровых мужчин при помощи только слов и взглядов?

— У пацана нет имени, — отважно нарушил молчание Джейсон. — Его звали просто мальчиком.

От этого заявления, по-видимому, все, даже Баррич, потеряли дар речи. Пока все молчали, я доел хлеб, сыр и мясо и даже сделал два-три глотка из кружки, протянутой мне Барричем. Остальные солдаты постепенно покидали комнату группами по двое и по трое, а он все сидел и смотрел на меня.

— Что ж, — сказал он наконец, — насколько я знаю твоего отца, он примет это с честью и сделает то, что должно, но только Эде известно, что он сочтет честным и должным. Вероятно, то, от чего ему будет больнее всего. — Баррич ещё некоторое время молча наблюдал за мной, потом спросил: — Ты сыт?

Я кивнул, и он с трудом встал, вытащил меня из-за стола и поставил на ноги.

— Тогда пойдем, Фитц[1], — сказал он и двинулся из кухни к другому коридору.

Перевязанная нога делала его походку немного неуклюжей. Возможно, свое дело сделало и пиво. Мне, конечно, нетрудно было за ним поспевать. Наконец мы подошли к тяжелой двери и привратнику, который кивком пропустил нас, бросив на меня любопытный взгляд.

Снаружи дул холодный ветер. Лед и снег, размякшие за день, с приходом ночи снова затвердели. Под ногами у нас хрустело, а ветер, казалось, пронизывал меня насквозь. Мои ноги немного согрелись у кухонного очага, но штаны не успели высохнуть, и скоро я весь продрог. Помню темноту и ужасную усталость, навалившуюся на меня, когда я тащился вслед за этим странным человеком через холодный темный двор. Спать хотелось до слез. Вокруг чернели высокие толстые стены, по верху которых время от времени двигались стражники — темные тени, которые можно было различить только потому, что они заслоняли звезды. Холод мучил меня, я спотыкался и скользил по ледяной дорожке. Но в Барриче было нечто такое, что не позволяло мне скулить и просить о снисхождении. Я упорно брел следом за ним. Наконец мы дошли до какого-то здания, и он распахнул тяжелую дверь.

Тепло, запах животных и мутный желтый свет хлынули изнутри. Заспанный конюшенный мальчик сел в своем соломенном гнезде, моргая, словно едва оперившийся птенец. Услышав голос Баррича, он снова улегся, свернувшись в маленький комочек в куче соломы, и закрыл глаза. Мы прошли мимо него, и Баррич запер за нами дверь. Он взял тусклый фонарь, висевший у двери, и повел меня вперед.

Я попал в другой, ночной мир, в котором шевелились и громко дышали в стойлах лошади, где собаки поднимали голову со скрещенных лап, чтобы взглянуть на меня, сверкая в свете фонаря зелеными или желтыми глазами. Лошади беспокойно похрапывали, когда мы проходили мимо их стойл.

— Ястребы там, в дальнем конце, — сказал Баррич, когда мы шли мимо нескончаемого ряда лошадей.

Судя по всему, мне это надо было знать, и я принял его сообщение как должное.

— Побудешь здесь, — сказал он наконец. — По крайней мере первое время. Будь я проклят, если знаю, что ещё с тобой делать. Если бы не леди Пейшенс, я бы сказал, что боги славно подшутили над хозяином. Эй, Востронос, подвинься немножко и дай мальчику место на соломе. Вот молодец! Давай прижмись к Рыжей. Она примет тебя и как следует задаст любому, кто захочет тебя побеспокоить.

Я оказался перед просторным отдельным стойлом, в котором спали три собаки. Заслышав голос Баррича, они проснулись, прутики их хвостов заколотили по соломе. Я начал медленно пробираться между ними и улегся рядом со старой сукой с поседевшей мордой и оторванным ухом. Матерый пес смотрел на меня с явным подозрением, но третий был щенок и приветствовал меня, лизнув в ухо, укусив за нос и радостно оцарапав лапами в щенячьем восторге. Я обнял его, чтобы угомонить, и, последовав совету, устроился поближе к Рыжей. Баррич набросил на меня плотное одеяло, которое сильно пахло лошадьми. Очень большой серый конь в соседнем стойле внезапно зашевелился, несколько раз ударил копытом по перегородке и свесил голову ко мне, чтобы выяснить причину ночного переполоха. Баррич похлопал его по спине, и конь тут же успокоился.

— На этой заставе всем нам приходится туго. В Оленьем замке тебе больше понравится. А сегодня и здесь тебе будет тепло и безопасно. — Он постоял ещё немного, глядя на нас. — Лошадь, собака и ястреб, Чивэл. Я смотрел за ними для вас много лет и делал это хорошо. Но этот ваш парнишка — уж с ним что делать, я не знаю.

Я знал, что он обращается не ко мне. Чуть-чуть высунувшись из-под одеяла, я смотрел, как Баррич снимает с крючка фонарь и идет прочь, что-то ворча себе под нос. Хорошо помню эту первую ночь, тепло собак, колкую солому и даже сон, который наконец пришел, когда щенок свернулся около меня. Я вплыл в его сознание и разделил его смутные сны о бесконечной погоне, преследовании добычи, которой я никогда не видел, но чей горячий запах увлекал меня вперед сквозь заросли крапивы и куманики, а потом — по сыпучей каменной крошке.

После собачьего сна мои воспоминания становятся расплывчатыми, колышутся, как яркие цвета и четкие грани в дурманных грезах. Дни, последовавшие за первой ночью, запечатлелись в моей памяти хуже.

Я вспоминаю последние слякотные дни зимы, когда я изучал путь от моего стойла до кухни. Мне было позволено ходить на кухню и возвращаться обратно, когда захочу. Иногда там бывал повар, который подвешивал мясо на крюке над очагом, замешивал тесто для хлеба или вскрывал бочки с напитками. Чаще же всего на кухне не было никого, тогда я брал все, что оставалось на столе, и щедро делился со щенком, который быстро стал моим постоянным спутником. Мужчины приходили и уходили, ели, пили и рассматривали меня с нескрываемым любопытством, которое я вскоре научился не замечать. Для меня они все были на одно лицо: одинаковые шерстяные штаны и плащи, крепкие тела и легкие движения. И каждый из них носил одежду с вышитым на груди гербом — изображением оленя в прыжке. От моего присутствия некоторым из них было как-то не по себе. Я уже привык к гулу голосов, поднимавшемуся, как только я покидал кухню. Баррич в эти дни все время был рядом, заботясь обо мне так же, как о животных Чивэла, — я был накормлен, напоен и выгулян, — хотя обычно в качестве прогулки я рысью бегал за ним, пока он делал свою работу. Но эти воспоминания расплывчаты, а детали — такие как умывание или переодевание, — вероятно, поблекли, поскольку в шесть лет подобные вещи мы считаем обычными и не стоящими внимания. Конечно же, я помню щенка, Востроноса. Шерсть его была рыжей, гладкой, короткой и немного щетинистой, она колола меня через одежду, когда по ночам мы устраивались на одной попоне. Глаза у него были зеленые, как медная руда, нос цвета жареной печенки, а пасть и язык пестрые — в розовых и черных пятнах. Если мы с Востроносом не ели на кухне, то проводили время в шутливой борьбе друг с другом во дворе или на соломе в стойле. Таким был мой мир в то время, пока я жил там, куда меня привел старик пахарь. Наверное, это продолжалось недолго — я не помню, чтобы менялась погода. Все мои воспоминания об этом времени — это сырые дни, снег, ветер и лед, который подтаивал днем, но за ночь снова становился крепким.

Ещё одно помню я о том времени, хотя и не очень отчетливо. Скорее, это теплое, слабо окрашенное воспоминание, похожее на старый гобелен, если смотреть на него в полумраке. Как-то я проснулся, разбуженный вертевшейся собакой и желтым светом фонаря, который кто-то держал надо мной. Два человека стояли, склонившись надо мной, но за их спинами виднелся Баррич, и я не испугался.

— Ты его разбудил, — предупредил один из них. Это был принц Верити, человек из теплой комнаты моего первого вечера.

— Да? Он снова заснет, как только мы уйдем. Будь я проклят, у него действительно отцовские глаза. Клянусь, я узнал бы в нем кровь, где бы ни увидел.

— Никто в этом не усомнится. У вас с Барричем что, ума не больше, чем у блох? Незаконнорожденный он или нет, но не держать же ребенка в стойле под ногами у животных? Неужели вам больше некуда было его деть?

Говоривший был похож на Верити линией подбородка и глазами, но на этом сходство заканчивалось. Этот человек выглядел гораздо моложе. Он не носил бороды, надушенные и приглаженные волосы были тоньше и светлее. Его щеки и лоб покраснели от ночного холода, но видно было, что это скоро пройдет, в отличие от обветренной красноты Верити. Кроме того, принц одевался, как и его люди, в удобную грубошерстную одежду из плотной пряжи мягких цветов. Его наряд выделялся лишь тем, что изображение оленя на груди было вышито золотыми и серебряными нитями. Что касается второго человека, то он сверкал множеством оттенков алого и нежно-розового. Его плащ был сделан из куска ткани вдвое шире, чем нужно, чтобы просто завернуться в него. Дублет цвета жирных сливок, выглядывающий из-под него, был богато отделан кружевами. Шарф на горле был скреплен золотой пряжкой в виде скачущего оленя с глазом из зеленого самоцвета. Мягкий говор мог бы сравниться с перевитой золотой цепью, тогда как речь Верити состояла из прямых металлических звеньев.

— Да я как-то не подумал об этом, Регал. Что я знаю о детях? Я передал его Барричу. Он человек Чивэла, и раз он ухаживает за…

— Не сочтите за непочтительность к особам королевской крови, сир, — смутился Баррич, — я человек Чивэла и делал для мальчика все, что мог, как мне казалось. Я мог бы постелить ему в караульной. Но он мал ещё, чтобы все время быть в компании здоровых мужчин, которые то приходят, то уходят, пьют, дерутся и ругаются… — По его тону было ясно, какую неприязнь сам он испытывает к их компании. — А здесь тихо, да и щенок к нему привязался. И Рыжая присматривает за ним ночью и покусает любого, кто попробует его тронуть. Мои лорды, я сам не много знаю о детях, и мне казалось…

— Ладно, Баррич, ладно, — перебил его Верити. — Если бы тут было о чем подумать, я бы взял это на себя. Раз я прислал мальчика к тебе — значит, так надо. Эде ведомо, ему тут все равно живется лучше, чем другим окрестным детям. Пока все в порядке.

— Но это должно измениться, когда он вернется в Олений замок. — Голос Регала звучал недовольно.

— Так отец хочет, чтобы мы забрали его в замок? — Вопрос исходил от Верити.

— Отец хочет. Моя мать — нет.

— О! — По тону Верити было ясно, что он не заинтересован в продолжении этого разговора.

Но Регал нахмурился и продолжил:

— Моя мать, королева, вовсе не в восторге от всего этого. Она долго уговаривала короля, но ничего не добилась. Мать и я считаем, что этого мальчика нужно… устранить. Это будет разумным. Путаницы по линии наследования и так хватает.

— Не вижу никакой путаницы, Регал. — Верити говорил спокойно. — Чивэл, я, а потом ты. Потом наш кузен Август. Этот незаконнорожденный малыш будет только пятым.

— Я прекрасно знаю, что ты идешь впереди меня. Необязательно тыкать это мне в нос при каждом удобном случае, — холодно заметил Регал и посмотрел на меня. — Я по-прежнему думаю, что лучше бы его здесь не было. Что, если Пейшенс никогда не родит от Чивэла законного наследника? Что, если он решит признать этого… ребенка? Тогда могут начаться раздоры среди знати. Зачем искушать судьбу? Это мнение мое и моей матери. Но наш отец, как мы все знаем, не любит торопиться. Шрюд Проницательный, он и есть проницательный, как говорят простолюдины. Он строго-настрого запретил в это вмешиваться. «Регал, — сказал он в своей излюбленной манере, — не делай ничего, что потом не сможешь исправить, пока не поймешь, чего ты будешь не в силах изменить, когда сделаешь это». Потом он засмеялся. — Регал тоже издал короткий, полный горечи смешок. — Я так устал от его юмора.

— О, — снова сказал Верити.

Я лежал тихо и думал, пытается он найти смысл в словах короля или воздерживается от ответа на сетования брата.

— Ты, конечно, понимаешь истинную причину, — заявил Регал. — А именно: он по-прежнему расположен к Чивэлу. — В голосе Регала слышалось отвращение. — Несмотря ни на что. Несмотря на его дурацкую женитьбу и сумасбродную жену. Несмотря на все эти неприятности. А теперь отец полагает, что бастард ещё больше возвысит нашего старшего брата в глазах людей. Это докажет им, что Чивэл настоящий мужчина и может зачать ребенка. Кроме того, они увидят, что наследный принц тоже человек и может ошибаться, как и они сами. — По голосу Регала было ясно, что он со всем этим не согласен.

— И это заставит народ полюбить его и обеспечит поддержку, когда ему достанется трон? То, что он зачал ребенка с какой-то простолюдинкой ещё до того, как женился на королеве? — Казалось, Верити был сбит с толку этой логикой.

Голос Регала показался мне раздраженным.

— Так, по-видимому, думает король. Похоже, его совершенно не трогает это бесчестье. Однако я подозреваю, что у Чивэла будет другое мнение относительно своего сынка. Особенно если это причинит боль его ненаглядной Пейшенс. Но король распорядился, чтобы ты забрал мальчишку с собой в Олений замок, когда поедешь туда. — Регал посмотрел на меня с мрачным удовлетворением.

Верити огорчился, но все же кивнул. Лицо Баррича потемнело, и тень эту не мог рассеять желтый свет фонаря.

— Разве слово моего господина ничего не значит в этом деле? — отважился он возразить. — Если он захочет уладить дела с семьей мальчика и отправить его назад, неужели ему не будет предоставлена свобода действий во имя спокойствия моей госпожи Пейшенс?

Принц Регал прервал его насмешливым фырканьем:

— Время для свободы действий у него было до того, как он повалил эту девку на койку. Леди Пейшенс не первая женщина, вынужденная встретиться с внебрачным сыном мужа. Здесь уже все до одного знают о его существовании, и виной тому безалаберность Верити. Нет никакого смысла прятать мальчишку. Как только королевский бастард будет признан, никто из нас не сможет похвастаться спокойствием, Баррич. Оставить его в таком месте, как это, — все равно что оставить меч, занесенный над горлом короля. Это, конечно, понятно даже псарю — а если нет, то твой хозяин тебе потом объяснит. — В голосе Регала зазвенел лед, и Баррич вздрогнул.

Прежде я ни разу не видел его испуганным. Мне стало страшно, я натянул одеяло на голову и глубже зарылся в солому. Рядом со мной глухо зарычала Рыжая. Думаю, именно это заставило Регала отступить, но не могу быть в этом уверен. Мужчины вскоре ушли, и если они и говорили ещё о чем-нибудь, то это не сохранилось в моей памяти.

Время шло. Думаю, минуло две или три недели до следующего моего яркого воспоминания: я цепляюсь за пояс Баррича, пытаясь обхватить короткими ногами его лошадь, — это было начало казавшегося мне тогда нескончаемым путешествия из холодной деревни в далекие теплые края.

Полагаю, Чивэл должен был встретить нас где-то по пути, чтобы посмотреть на бастарда, которого он породил, и осудить себя. Но встречи с отцом я не помню. Единственный его образ, который я ношу в своем сердце, — это портрет на стене в Оленьем замке. Спустя много лет мне дали понять, что принц Чивэл был по-настоящему хорошим дипломатом, начал переговоры и заключил мир, продолжавшийся на протяжении моего отрочества, и тем заслужил уважение и даже любовь чьюрда.

По правде говоря, я был его единственной неудачей в тот год — но зато неудачей величайшей. Он раньше нас приехал в Олений замок, где и отрекся от права на трон. К тому времени, когда мы прибыли, он и леди Пейшенс уже покинули двор и отправились править Ивовым лесом. Много позже я побывал там. Этот край не имеет ничего общего со своим именем — теплая долина, уютно расположенная среди холмов на берегах спокойной реки. Место, самой природой предназначенное, чтобы выращивать виноград, зерно и толстощеких детишек. Это тихое владение очень далеко от границ, придворных интриг и всего, что прежде составляло жизнь принца Чивэла. Пастораль Ивового леса была мягким и вежливым изгнанием для человека, который должен был стать королем. Бархатная удавка для воина и блестящего дипломата.

Итак, я прибыл в Олений замок — одинокий ребенок, незаконный сын человека, которого никогда не знал. Принц Верити вскоре стал законным наследником, и принц Регал передвинулся на ступеньку ближе к заветному трону. Если бы я только родился, был обнаружен и сразу сгинул без следа, это все равно бы оставило в истории Шести Герцогств неизгладимый след. Я вырос без отца и матери при дворе, где меня считали причиной всех бед. И я действительно стал причиной всех бед.

Глава 2

НОВИЧОК

Существует множество преданий о Завоевателе, первом короле-островитянине. Он провозгласил Бакк Первым герцогством и основал королевский род. Одна из легенд гласит, что набег, который он совершил, был первым и единственным, сделанным с холодных суровых островов, породивших его. Говорят, увидев деревянные стены Оленьего замка, он сказал: «Если там есть огонь и еда, я отсюда не уйду». В замке было и то и другое, и он остался.


Но семейные предания гласят, что он был плохим моряком, что соленая рыба, которой сызмальства питались островитяне, и качка вызывали у него тошноту. Его корабль много дней носило по океану, и если бы он не умудрился захватить Олений замок, собственная команда утопила бы его. Тем не менее на старом гобелене в Большом зале Тэйкер Завоеватель изображен могучим мужчиной, стоящим на носу корабля и свирепо улыбающимся, в то время как гребцы несут его к древнему Оленьему замку, сооруженному из грубо обработанного камня и дерева.

Замок строился как надежная крепость в устье судоходной реки у залива, с превосходными якорными стоянками. Какой-то мелкий вождь, чье имя затерялось в глубинах истории, увидел возможность контролировать отсюда торговлю на реке и построил первую крепость. По-видимому, он сделал это, чтобы защитить местные земли от набегов островитян, которые каждое лето грабили берега реки. Чего он не мог предвидеть, так это того, что предательство откроет захватчикам двери его укреплений. Башни и стены Оленьего замка стали опорным пунктом островитян, откуда они двинулись вверх по реке, подчиняя себе все новые и новые земли. Деревянный форт многократно перестраивался и в конце концов превратился в сердце Первого герцогства. Со временем он стал столицей королевства Шести Герцогств.

Видящие — правящая династия Шести Герцогств — произошли от этих островитян. Несколько поколений сохраняли связи с островами, навещая их, и возвращались домой с пышными темноволосыми женами из своего собственного народа. Таким образом, кровь островитян и поныне сильна в королевской линии и наиболее благородных домах, производя сильных, темноглазых, темноволосых детей. Вместе с тем от родителей к детям передается и предрасположенность к Силе со всеми опасностями и слабостями, наследуемыми с этой кровью. Я тоже получил свою долю этого наследства.

Но мой первый опыт в Оленьем замке был далек от истории или наследственности. Столица была для меня всего лишь конечной точкой путешествия, мешаниной шума, людей, собак, повозок, зданий, путаницей кривых улочек, которая наконец привела к огромному каменному замку. Он стоял на скалах и царил над городом Баккип, раскинувшимся под его стенами. Лошадь Баррича устала и часто спотыкалась на грязном булыжнике городских улиц. Я, тоже слишком усталый и разбитый даже для того, чтобы жаловаться, молча цеплялся за его пояс. Один раз я поднял голову, чтобы посмотреть на высокие серые башни и стены крепости над нами. И хотя с моря тянуло теплым бризом, какого мне раньше чувствовать не доводилось, замок показался мне холодным и негостеприимным. Я уткнулся лбом в спину Баррича. Меня затошнило от солоноватого йодистого запаха необъятной водной глади. Так я и прибыл в Олений замок.

Жилье Баррича располагалось над стойлами, недалеко от соколиных клеток. Туда он и отвел меня вместе с собаками и ястребом Чивэла. Сперва он занялся птицей, сильно запачкавшейся во время путешествия. Собаки были ужасно взбудоражены тем, что наконец оказались дома. Они изливали на все вокруг потоки безудержной энергии, которую нелегко было вынести человеку, уставшему так, как устал я. Востронос сбивал меня с ног около полудюжины раз, пока я не вколотил в его упрямую голову, что устал, почти болен и совершенно не в настроении с ним играть. Он выслушал меня и отреагировал как любой нормальный щенок, немедленно найдя новых друзей и ввязавшись в псевдосерьезную драку, которую быстро прекратил грозный окрик Баррича. Может, он и был человеком Чивэла, но здесь, в Оленьем замке, он был хозяином собак, ястребов и лошадей.

Разобравшись с привезенными животными, он прошелся по стойлам проверить, что там изменилось в его отсутствие. Псари, грумы и сокольничьи возникали словно из-под земли, защищая подопечных от суровых выговоров Баррича. Я рысью бежал за ним, покуда хватало сил не отставать, и только когда я окончательно сдался и устало рухнул на кучу соломы, он, казалось, заметил меня. На лице его отразились раздражение и нечеловеческая усталость.

— Эй, Коб! Возьми юного Фитца на кухню и проследи, чтобы его там накормили, а потом приведи обратно сюда.

Коб был темноволосым мальчуганом с псарни лет десяти от роду. Он только что удостоился похвалы за здоровый помет, полученный в отсутствие Баррича. Минуту назад он купался в одобрении хозяина, а теперь его улыбка исчезла, и он с сомнением посмотрел на меня. Некоторое время мы разглядывали друг друга. Баррич тем временем шествовал вдоль стойл, за ним семенили его подчиненные. Потом мальчик пожал плечами и слегка нагнулся, чтобы взглянуть мне прямо в лицо.

— Ты, значит, голодный, Фитц? Сейчас найдем тебе поесть, — сказал он тем же тоном, каким только что уговаривал щенят выйти на свет, чтобы Баррич смог их рассмотреть.

Я с облегчением кивнул, потому что он ждал от меня не больше, чем от своих щенят, и пошел за ним. Коб часто оглядывался, проверяя, поспеваю ли я за ним. Едва мы вышли из конюшни, как, виляя хвостом, прибежал Востронос — ему хотелось пойти с нами. Очевидная привязанность собаки подняла меня в глазах Коба, и он продолжал разговаривать с нами обоими короткими ободряющими фразами: мол, скоро уже мы сможем поесть, а теперь пошли… нет, не надо нюхать эту кошку… пошли, пошли, вот хорошие мальчики.

В конюшне царила суматоха, люди Верити ставили лошадей и вешали сбрую, а Баррич ко всему придирался и выговаривал за невыполненные во время его отсутствия распоряжения. Мимо нас мелькали люди, нагруженные самыми разнообразными поручениями: мальчик, который тащил на плече тяжеленный кусок бекона, стайка хихикающих девушек с огромными рассыпающимися охапками вереска и тростника в руках, мрачный старик с корзиной ещё трепещущей рыбы, три молодые ряженые женщины, чьи голоса звенели так же весело, как колокольчики на их шутовских костюмах.

Вскоре мой нос сообщил мне, что мы приближаемся к кухне. Неразбериха вокруг нас нарастала до тех пор, пока мы не подошли к двери, у которой образовалась настоящая давка от входящих и выходящих людей. Коб остановился, мы со щенком последовали его примеру, и носы наши отчаянно заработали в сладостном предвкушении. Мальчик посмотрел на толпу в дверях и нахмурился.

— Там полно народа. Готовятся к сегодняшней приветственной трапезе в честь Верити и Регала. Все до одного собрались в Оленьем замке, когда прослышали, что Чивэл отрекся от престола. На Совет по этому поводу прибыли все герцоги, а кто не смог, прислал людей. Я слышал, что даже от чьюрда кто-то приехал. Они хотят убедиться, что все договоры остаются в силе теперь, когда Чивэл… — Он замолчал, внезапно смутившись. Потому ли, что говорил о моем отце, или потому, что обращался к щенку и шестилетке как к разумным созданиям, — я не знаю.

Коб огляделся, оценивая ситуацию.

— Подождите здесь, — сказал он нам наконец. — Я проберусь туда и вынесу вам что-нибудь. Вряд ли на меня наступят… или поймают. Давайте стойте здесь. — Он подкрепил команду решительным взмахом руки.

Я попятился к стене и сел там на корточках, в стороне от беспорядочной сутолоки, а Востронос послушно лег рядом со мной. Я одобрительно смотрел, как Коб подошел к двери и угрем проскользнул в кухню.

Когда он скрылся из виду, я стал разглядывать людей, что толклись у дверей кухни. В основном они были слугами или поварами, но встречались менестрели, торговцы и посыльные. С усталым любопытством я смотрел, как они приходят и уходят. Я уже слишком много повидал за день, чтобы это зрелище вызвало у меня по настоящему живой интерес. Едва ли не больше, чем о еде, я мечтал о спокойном уединенном местечке вдали от всей этой сумятицы. Я сидел на земле, прислонившись спиной к нагретой солнцем стене замка и уткнувшись лбом в колени, а Востронос приткнулся рядом.

Меня разбудил Востронос — его хвост-прутик хлестал по земле. Я поднял голову с колен и увидел перед собой пару высоких коричневых сапог. Глаза мои скользнули по грубым кожаным штанам и простой шерстяной рубашке к лицу человека с лохматой бородой и копной нечесаных волос. Мужчина, разглядывавший меня, держал на плече маленький бочонок.

— Незаконнорожденный, что ли?

Я слышал это слово достаточно часто и знал, что так называют меня, хотя и не понимал, конечно, всей полноты его значения. Лицо мужчины даже просветлело от любопытства.

— Хей, — громко сказал он, обращаясь уже не ко мне, а к входящим и выходящим людям, — тут этот незаконнорожденный, собственной персоной! Сыночек Чивэла. Здорово похож на него, верно? Кто твоя мать, парень?

К их чести, большинство прохожих продолжали входить и выходить, ограничиваясь любопытным взглядом в сторону сидящего у стены шестилетки. Но очевидно, вопрос человека с бочкой представлял огромный интерес, потому что немало голов повернулось ко мне, а несколько вывалившихся из кухни торговцев подошли поближе, чтобы услышать ответ.

Но ответа у меня не было. Мама была мама, и то, что я знал о ней, уже начинало стираться из памяти. Так что я ничего не ответил, а только молча смотрел на него.

— Эй! Ну а звать-то тебя как? — И, повернувшись, он с чувством обратился к публике: — Я слышал, его и звать-то никак. Никакого королевского имечка, чтобы делать его характер, и даже никакого другого, чтобы ругаться на него, — сообщил он. — Чего, правда это, парень? Имя-то у тебя есть?

Толпа зевак росла. У некоторых в глазах была жалость, но никто не вмешивался. Что-то из того, что я чувствовал, передалось Востроносу, который рухнул на бок, умоляюще выставляя напоказ животик и виляя хвостом. Это древний собачий знак: мол, я всего лишь щенок, сжальтесь, я не могу себя защитить. Если бы они были собаками, то обнюхали бы меня и отошли, но у людей нет такого врожденного благородства, поэтому, не дождавшись ответа, человек шагнул ко мне и повторил:

— У тебя есть имя, парень?

Я медленно поднялся, и стена, которая всего мгновение назад ласково грела мне спину, сейчас стала холодным барьером на пути к отступлению. Востронос у моих ног извивался в пыли, лежа на спине, и тихонько поскуливал.

— Нет, — пролепетал я и, когда человек начал наклоняться ко мне, чтобы лучше слышать, закричал: — НЕТ! — и оттолкнул его, боком отступая вдоль стены.

Я увидел, как он, сделав шаг назад, споткнулся и выпустил бочку, которая упала на мощенную булыжником дорогу и треснула. Никто в толпе не мог понять, что случилось. Я тем более не понял, потому что многие смеялись, увидев, как взрослый человек пятится перед ребенком. В это мгновение родилась моя репутация — репутация моего характера и силы духа, — потому что ещё до ночи рассказ о маленьком бастарде, оттолкнувшем своего обидчика, разошелся по всему городу.

Востронос вскочил и обратился в бегство вместе со мной. Я успел заметить лицо Коба, напряженное и растерянное, когда он вышел из кухни с пирогами в руках и увидел, как мы с Востроносом убегаем. Будь это Баррич, я бы, вероятно, остановился и вверил себя его защите. Но мальчик не был Барричем, так что я бежал вслед за опередившим меня щенком. Мы промчались через толпу слуг — всего лишь ещё один мальчик с собакой, бегущий по двору, — и Востронос отвел меня в то место, которое, очевидно, считал самым безопасным в мире. Далеко от кухни и внутренних зданий была ямка, которую вырыла Рыжая под углом развалюхи. Там хранились мешки с горохом и бобами. Здесь, вдали от хозяйского взгляда Баррича, родился Востронос. И здесь Рыжая умудрялась прятать щенят почти три дня. Баррич сам нашел её здесь. Его запах был первым человеческим запахом, который запомнил Востронос. Было очень трудно подлезть под здание, но нора внутри была теплой, сухой и полутемной. Востронос прижался ко мне, и я обнял его. Здесь, в безопасности, наши сердца вскоре перестали бешено колотиться, мы сначала задремали, а потом и погрузились в глубокий сон без сновидений — такой, какой бывает только теплым весенним вечером, когда под боком у тебя сопит щенок.

Я проснулся через несколько часов, дрожа от холода. На дворе стемнело, и недолговечное тепло ранней весны улетучилось. Востронос тоже проснулся, и вместе мы выскользнули из логова.

Над Оленьим замком слабо мерцало далекое ночное небо, звезды были яркими и холодными. Чувствовалась близость залива, как будто дневные запахи людей, лошадей и стряпни были вынуждены уступить место великой мощи океана. Мы шли по пустынным переходам мимо площадок для упражнений в воинском искусстве, мимо амбаров и винодельни. Все было неподвижно и тихо. Когда мы подошли ближе к собственно замку, я увидел, что факелы ещё горят, и услышал чьи-то голоса. Но во всем ощущалась усталость — это были последние вздохи гульбища, затихающие перед рассветом. Тем не менее мы обошли внутреннее здание, держась от него подальше, потому что человеческого общества на сегодня нам вполне хватило. Я обнаружил, что иду за Востроносом назад к конюшням. Когда мы подошли к тяжелым дверям, я подумал, как же мы войдем, но щенок оживленно завилял хвостом, и даже мой не столь чуткий нос ощутил в темноте запах Баррича. Наш опекун встал с деревянной переносной клетки, стоявшей у двери.

— Вот и вы, — успокаивающе сказал он. — Ну, валяйте, заходите. — Он открыл нам тяжелые двери и ввел нас внутрь.

Мы брели за ним сквозь темноту между рядами стойл, мимо грумов и конюхов, привыкших ночевать в конюшне, и потом мимо наших собственных лошадей и собак к лестнице, поднимавшейся вдоль стены, что отделяла стойла от клеток. Вслед за Барричем мы шли по скрипящим деревянным ступенькам, и он открыл ещё одну дверь.

Тусклый желтый свет догорающей свечи на столе почти ослепил меня. Мы вошли в комнату с наклонным потолком. Комната пахла Барричем, кожей, маслами, травами и мазями, без которых не обойтись в его ремесле. Дверь за нами закрылась, и когда он проходил мимо нас, чтобы зажечь новую свечку взамен стоявшей на столе, я почувствовал слабый винный запах. Свет стал ярче, и Баррич уселся в грубое деревянное кресло у стола. Он изменился: на нем был коричневый с желтым камзол из хорошей тонкой ткани, на груди висела тяжелая серебряная цепь. Он положил руку на колено ладонью вверх, и Востронос немедленно подошел к нему. Баррич почесал его висячие уши и нежно похлопал по ребрам, поморщившись от поднявшейся при этом пыли.

— Славная вы парочка, — сказал он, обращаясь скорее к щенку, чем ко мне. — Только посмотрите на себя! Грязные, как нищие. Я из-за вас сегодня лгал моему королю. Впервые в своей жизни. Похоже, опала Чивэла заденет и меня. Сказал ему, что вы выкупались и крепко спите, устав с дороги. Король был недоволен, что ему придется подождать встречи с вами, но, на наше счастье, у него есть и более важные дела. Отречение Чивэла переполошило всех лордов. Некоторые хотят извлечь какую-то выгоду, другие чувствуют себя обманутыми — принц, который был им по душе, так и не станет королем. Шрюд пытается их всех успокоить. Продолжает распускать слухи, что на этот раз именно Верити вел переговоры с чьюрда. Кто-то в это поверит. За ними все равно придется присматривать, но они хотя бы задумаются о том, каким королем будет Верити, если займет трон. Чивэл бросил все и уехал в Ивовый лес, и все герцогства гудят, словно потревоженное осиное гнездо.

Баррич оторвал взгляд от возбужденной мордочки Востроноса.

— Что ж, Фитц. Думаю, хватит с тебя всего этого на сегодня. Удрал, напугал бедного Коба до смерти. Ну, теперь-то опомнился? Что, кто-то задирал тебя? Следовало бы мне знать, что найдутся и такие, кто захочет свалить на тебя всю эту суматоху. Давай иди сюда.

Я замялся, а он подошел к матрасику из одеял, устроенному у огня, и похлопал по нему:

— Смотри. Вот место для вас, оно готово. А на столе хлеб и мясо для вас обоих.

Его слова заставили меня обратить внимание на прикрытую тарелку на столе. Мясо, которое уже давно учуял Востронос. Теперь и я тоже остро почувствовал аппетитный запах. Баррич засмеялся над тем, как мы бросились к столу, и молча одобрил то, что я выделил Востроносу изрядную порцию, прежде чем сам взялся за еду. Мы наелись до отвала — похоже, Баррич хорошо представлял себе, как голодны могут быть щенок и мальчик после целого дня обид и горестей. И потом, несмотря на наш недавний долгий сон, одеяла у огня стали вдруг ужасно соблазнительными. Наполнив желудки, мы свернулись калачиками, подставив спины жарким волнам от очага, и заснули.

Когда мы проснулись на следующий день, солнце стояло уже высоко и Баррича с нами не было. Прежде чем покинуть его комнату, Востронос и я съели горбушку вчерашнего хлеба и дочиста обглодали кости. Никто не остановил нас, когда мы шли к выходу из конюшен — собственно говоря, на нас вообще не обратили внимания.

Начинался новый день суеты и гуляний. Замок был полон людьми. Сотни ног месили дорожную пыль, гул голосов перекрывал шум ветра и отдаленный рокот волн. Востронос впитывал каждый запах, каждый звук. Его чувства передавались мне, мои собственные глаза и уши тоже ловили все вокруг, и от такого удвоения у меня голова шла кругом. Из обрывков разговоров я понял, что наше прибытие совпало с каким-то весенним праздником и народными гуляньями. Отречение Чивэла все ещё было главной темой пересудов, но это не мешало выступлениям кукольников и фокусников. В одном из кукольных представлений отречение Чивэла уже было подано как похабная комедия. И я стоял, неузнанный, в толпе и гадал, что же было такого смешного в диалоге о посеве на соседском поле, что взрослые вокруг рыдают от хохота.

Но очень скоро толпы народа и шум начали угнетать нас обоих, и я дал понять Востроносу, что хочу уйти от всего этого. Мы покинули крепость, выйдя из ворот в толстой стене мимо стражников, увлеченно заигрывавших с какими-то развеселыми девицами. Ещё один мальчик с собакой вышел вместе с семьей торговца рыбой, стоит ли обращать на него внимание! Более предпочтительных попутчиков видно не было, и мы пошли вместе с этим семейством по направлению к городу. Мы все больше и больше отставали от них. Востронос исследовал каждый незнакомый запах и поднимал лапку на каждом углу, и в конце концов мы окончательно потеряли семью торговца из виду и стали бродить по городу вдвоем.

Город Баккип был в те времена ветреным и неуютным. Улицы были крутыми и кривыми, камни мостовой шатались и вылетали под колесами проезжающих повозок. Ветер ударил мне в ноздри непривычным запахом выброшенных на берег водорослей и рыбьей требухи; пронзительный крик чаек и других морских птиц казался некой потусторонней музыкой, перекрывающей ритмичный плеск волн. Город цеплялся за черные каменистые скалы, как моллюски и рачки лепятся к сваям мола, стоящего на заливе. Дома были каменные и деревянные, причем последние, сделанные более тщательно, стояли выше на каменистой поверхности и имели более основательные фундаменты.

Все казалось тихим и спокойным после праздничных толп в замке. Нам же не хватило ума и опыта понять, что прибрежный город — неподходящее место для прогулок щенка и шестилетнего мальчика. Я осматривался по сторонам, а Востронос жадно обнюхивал все по пути через улицу Булочников и почти безлюдную рыночную площадь вниз, к лодочным сараям, стоящим у самой воды. Там нам пришлось шагать по деревянным пирсам так же часто, как по песку и камню. На берегу кипела обычная будничная жизнь с небольшими уступками карнавальной атмосфере замка наверху. Корабли должны швартоваться и разгружаться, когда это позволяют прилив и отлив, и те, кто зарабатывает на жизнь ловлей рыбы, подчиняются ритму моря, а не людской суете.

Вскоре мы встретили детей. Некоторые из них выполняли мелкие поручения родителей, но другие, как и мы, лентяйничали. Я легко сошелся с ними, не испытывая потребности во взрослом этикете представления или других подобных глупостях. Кое-кто из них был гораздо старше меня, но встречались и мои одногодки. Некоторые были даже младше. Никто из них, казалось, не находил странным, что я брожу по городу сам по себе. Меня познакомили со всеми достопримечательностями, включая раздувшийся труп коровы, который принесло приливом. Мы посетили строящееся новое рыбацкое судно в доке. Оно было завалено кудрявой стружкой и опилками, от которых исходил сильный смолистый дух. Оставленная без присмотра коптильня с рыбой обеспечила полуденное пиршество полудюжине ребятишек. Если эти дети и были более оборванными и грязными, чем те, кто проходил мимо, спеша по делам, я этого не заметил. И если бы кто-нибудь сказал мне, что я провел день в стае нищих сорванцов, которые нечисты на руку и потому им заказан вход в крепость, я был бы потрясен. В то время я знал только, что это был неожиданно прекрасный день, в который в достатке было куда пойти и чем заняться.

Было несколько юнцов постарше и более отчаянных, которые не упустили бы случая поизводить новичка, если бы Востронос не был рядом со мной и не скалил зубы при каждом их неосторожном жесте. Поскольку я не выказывал ни малейшего желания покушаться на их права лидеров, мне было позволено следовать за ними. На меня произвели впечатление их тайны. Пожалуй, я даже осмелюсь утверждать, что к концу этого вечера знал беднейшие кварталы города лучше, чем многие из родившихся в замке.

Меня не спрашивали об имени и называли просто Новичком. У остальных были самые обыкновенные имена, как, например, Дирк или Керри, или говорящие прозвища — типа Рыбный Воришка или Расквашенный Нос. Последняя была девчонкой и могла бы быть прелестным маленьким существом, попав в более благоприятные условия. Она была на год или два старше меня, прямодушная, с острым и живым умом. Она ввязалась в спор с двенадцатилетним мальчиком, совершенно не испугавшись его кулаков, и благодаря её острому язычку вскоре все над ним смеялись. Она приняла свою победу спокойно и заставила меня благоговеть перед её твердостью. Но синяки на её лице и тонких руках цвели всеми оттенками фиолетового, синего и желтого, а корочка запекшейся крови под левым ухом только немного не соответствовала её имени. Несмотря на это, Расквашенный Нос была веселой, и голос её был звонче голоса чаек, кружившихся над нами. Поздним вечером Керри, Расквашенный Нос и я сидели на каменистом берегу за станками для починки сетей, и Расквашенный Нос учила меня, как очищать камешки от крепко прилепившихся моллюсков. Она счищала их со знанием дела заостренной палочкой и показывала мне, как при помощи ногтя выгонять маленьких съедобных жильцов из их раковин, когда нас окликнула какая-то девочка.

Аккуратный синий плащ и добротные кожаные туфли отличали её от моих новых товарищей. Она не подошла, чтобы присоединиться к нашей охоте, а закричала:

— Молли, Молли, он ищет тебя повсюду! Пришел почти трезвый час назад, увидел, что ты ушла и огонь погас — и ну поносить тебя на чем свет стоит!

На лице Расквашенного Носа появилось отчаянное, упрямое выражение, смешанное со страхом.

— Беги, Киттни, и прихвати мою благодарность! Я не забуду тебя в следующий раз, когда с отливом появятся крабы.

Киттни наклонила голову, быстро повернулась и бросилась назад, туда, откуда пришла.

— У тебя неприятности? — спросил я, когда увидел, что Расквашенный Нос не спешит снова переворачивать камни в поисках моллюсков.

— Неприятности? — Она пренебрежительно фыркнула. — Это как посмотреть. Если отец сможет оставаться трезвым достаточно долго, чтобы найти меня, тогда, что ж, тогда у меня и правда могут быть неприятности. Но к вечеру он наверняка здорово напьется и не попадет в меня ничем из того, что будет швырять. Наверняка! — повторила она твердо, когда Керри открыл рот, чтобы возразить.

С этими словами она решительно повернулась к каменистому берегу и возобновила поиски.

Мы сидели над многоногим серым существом, которое нашли в лужице, оставленной приливом, когда хруст тяжелых сапог по заросшим водорослями камням заставил нас поднять голову. Керри с криком сорвался с места и побежал по берегу, не останавливаясь и не оглядываясь. Востронос и я отскочили назад. Щенок припал около меня на передние лапы, отважно оскалившись, его трусливый хвостик загнулся вниз и щекотал нежный животик. Или Молли Расквашенный Нос не обладала такой быстрой реакцией, или заранее смирилась с неизбежным. Долговязый мужчина ударил её в висок. Это был исхудалый костлявый человек с красным носом, а его мосластый кулак был похож на узел, но удар оказался достаточно сильным для того, чтобы Молли растянулась на земле. Осколки ракушек врезались в её обветренные колени, и когда она поползла вбок, чтобы избежать неуклюжего пинка, которым он собирался наградить её, я содрогнулся при виде соленого песка, забившего свежие царапины.

— Ах ты проклятая вероломная мускусная кошка! Разве я не говорил тебе, чтобы ты сидела дома и присматривала за обмакиванием? А ты торчишь на берегу и роешься в дерьме, сало же в горшке уже застыло. Они там в замке захотят ещё свечей сегодня ночью, и что я им продам?

— Те три дюжины, которые я сделала утром. Это было все, что ты мне оставил, ты, старый пьяница! — Молли вскочила на ноги и храбро встала перед ним, хотя глаза её были полны слез. — Что я должна была делать? Сжечь все дрова, чтобы держать сало мягким до тех пор, пока ты не притащишь наконец фитили? Чтобы тогда нам нечем было разогреть котел?

Человек покачнулся под очередным порывом ветра. До нас донесся его запах. Пот и пиво, сообщил мне Востронос. На мгновение пьяный, казалось, смутился, но затем боль в голове и переполненном пивом желудке снова ожесточила его. Он резко наклонился и схватил побелевшую ветку плавника.

— Ты не будешь так со мной разговаривать, ты, дикая тварь! Торчишь тут с нищими мальчишками, делаешь Эль знает что! Держу пари, что снова воровала в коптильне и позорила меня! Попробуй только убежать — и получишь вдвойне, когда я тебя поймаю.

Она, должно быть, поверила ему, потому что лишь сжалась, когда он двинулся к ней, и подняла тонкие руки, чтобы защитить голову, но потом передумала и спрятала только лицо. Я стоял, оцепенев от ужаса, а Востронос, которому передался мой страх, визжал и даже сделал лужицу у моих ног. Я услышал свист, когда дубинка опустилась. Сердце мое бешено заколотилось, и я отпихнулпьяного. Каким-то странным образом сила, переполнявшая меня, вылетела наружу из моего живота.

Обидчик Молли упал, как и человек с бочонком накануне. Но он не вскочил, а схватился за живот, его палка, никому не причинив вреда, отлетела в сторону. Он упал на песок, дернулся, так что судорога свела все его тело, и затих.

Мгновением позже Молли открыла глаза, все ещё дрожа в ожидании удара, и увидела своего обидчика, скорчившегося на каменистом берегу. Потрясение стерло с её лица все прочие чувства. Она бросилась к упавшему.

— Папа, папа, что с тобой? Пожалуйста, не умирай! Прости, что я была такой гадкой девчонкой! Не умирай, я буду хорошей, обещаю, что буду хорошей.

Не обращая внимания на царапины, она упала на колени рядом с ним и повернула его голову, чтобы он не лежал лицом в песке, а потом тщетно попыталась его посадить.

— Он хотел убить тебя, — сказал я ей, стараясь осмыслить происходящее.

— Нет. Он меня слегка поколачивает, когда я бываю плохой, но он никогда не убил бы меня. А когда он трезвый и не больной, он плачет из-за этого и просит меня не быть плохой и не сердить его. Мне надо было лучше стараться не сердить его. Ой, Новичок, кажется, он умер!

Я и сам боялся чего-то подобного, но через несколько мгновений отец Молли издал ужасный стон и открыл глаза. Как бы то ни было, припадок, сваливший его, по-видимому, прошел. Ещё не совсем придя в себя, он принял самообвинения и заботу Молли и даже мои вынужденные попытки помочь. Он оперся на нас обоих, и мы повели его по неровному каменистому пляжу. Востронос не отставал, он то принимался лаять, то наматывал круги вокруг нас. Люди на улицах не обращали на нас никакого внимания. Судя по всему, никто из них не видел ничего необычного в том, что Молли ведет домой своего отца.

Я проводил их до самых дверей маленькой свечной мастерской, Молли, всхлипывая, всю дорогу бормотала извинения. Я оставил их там, и мы с Востроносом нашли путь обратно вверх по кривым улицам и холмистой дороге к крепости, пребывая в глубочайшем удивлении, которое произвели на нас человеческие нравы.

Раз обнаружив город и нищую ребятню, я стал навещать их впоследствии каждый день. Днем Баррич был занят своими делами, а вечерами он пил и развлекался на празднике Весны. Он мало обращал внимания на мои приходы и уходы, если только вовремя находил меня на маленьком матрасике перед очагом. По правде говоря, думаю, он слабо представлял, что со мной делать, и считал вполне достаточным сытно накормить меня и следить, чтобы ночи я проводил в помещении, где со мной ничего не случится.

Времена для него настали нелегкие. Будучи человеком Чивэла, что он мог ожидать теперь, когда его хозяин отрекся от своего высокого положения? Вероятно, именно это не давало покоя Барричу. Это да ещё больная нога. Несмотря на умение делать припарки и перевязки, он, видимо, не мог лечить себя так же хорошо, как обычно исцелял животных. Один или два раза я видел ногу разбинтованной, и меня передергивало от зрелища рваной раны, которая никак не хотела заживать, по-прежнему нарывала и гноилась. Сперва Баррич заковыристо ругался и мрачно сжимал зубы каждый вечер, когда чистил и перебинтовывал её, но по мере того, как шли дни, его стало охватывать бессильное отчаяние. Постепенно ему удалось заставить рану закрыться, но грубый шрам обвивал ногу, и Баррич продолжал хромать. Что же удивляться, что он уделял не так уж много внимания маленькому бастарду, оставленному на его попечение. И я, предоставленный сам себе, бегал повсюду, как могут только маленькие дети, на меня почти не обращали внимания. К окончанию праздника Весны стражники у ворот крепости привыкли к моим ежедневным приходам и уходам. Они, вероятно, считали меня посыльным, потому что в замке было очень много таких, не намного старше меня. Я научился ранним утром таскать из кухни достаточное количество еды, чтобы мы с Востроносом могли как следует позавтракать. А обгоревшие крошки у булочников, моллюски и водоросли на пляже, копченая рыба из оставленных без присмотра коптилен — это составляло значительную часть моих дневных дел.

Молли Расквашенный Нос всегда была рядом со мной. После того случая мне редко доводилось видеть, чтобы отец бил её: часто он был настолько пьян, что не мог отыскать её, а если все же находил — был неспособен выполнить угрозы. Я почти не задумывался, как мне удалось оттолкнуть его в тот раз. Молли, к моему облегчению, так и не поняла, что я был к тому причастен.

Город стал для меня целым миром, а крепость — местом, куда я шел спать. Было лето, замечательное время в портовом городе. В каком бы месте Баккипа я ни оказывался, там обязательно что-то происходило. На плоских речных баржах, ведомых потными речниками, по Оленьей реке приходили товары из Внутренних герцогств. Эти матросы со знанием дела говорили о банках, вехах и отмелях, о подъемах и спадах воды в реке. Они перевозили грузы вверх по течению, в городские склады и лавки, а потом снова вниз, к трюмам морских кораблей. Мореходы презрительно насмехались над речниками и их материковыми обычаями. Они говорили о приливах, штормах и ночах, когда даже звезды не появлялись на небе, чтобы указывать им путь. У причалов Баккипа швартовались и рыбаки, они были самыми дружелюбными из матросов — по крайней мере, когда возвращались с хорошим уловом.

Керри растолковал мне премудрости жизни причалов и таверн и рассказал, как быстроногий мальчик может заработать три или даже пять пенсов в день, бегая по поручениям по крутым улочкам города. Нам хватало ловкости и дерзости даже для того, чтобы перехватывать заказы из-под носа у ребят постарше, которые просили целых два пенса за выполнение одного поручения. Не думаю, что когда-либо ещё в жизни я был таким смелым. Закрыв глаза, я чувствую запах этих прекрасных дней. Пакля, смола и свежая стружка с сухих доков, где корабельные плотники орудовали молотками и стругами. Крепкий запах свежей рыбы и ядовитая вонь улова, который слишком долго пролежал на солнце в жаркий день. Кипы шерсти добавляли налет к запаху дубовых бочек с хмельным бренди Песчаных пределов. И все эти запахи смешивались с ветром с залива, приправленным солью и йодом. Востронос предлагал моему вниманию все, что вынюхивал, и его тонкие чувства заглушали мои, более грубые.

Керри и меня посылали отыскать штурмана, который ушел попрощаться с женой, или отнести образцы специй к хозяину магазина. Нас могли отправить предупредить команду, что какой-то болван неправильно привязал концы и прилив вот-вот сорвет корабль. Но я больше всего любил поручения, которые приводили нас в таверны. Там усердно работали языки заядлых рассказчиков. Они готовы были поведать любому о путешествиях, открытиях, моряках, с честью прошедших через ужасные бури, и о глупых капитанах, топивших корабли вместе со всей командой. Многое из всего этого я знал наизусть, но больше всего я любил слушать не профессиональных рассказчиков, а самих моряков. Не истории, рассчитанные на всеобщее восхищение, а деловые сообщения или предупреждения, которые передавались от команды к команде за бутылкой бренди и буханкой желтого кукурузного хлеба.

Они говорили об уловах, о сетях, таких полных, что корабль почти тонул, или об удивительных рыбах и диковинных тварях, которых можно увидеть, только когда корабль пересекает дорожку света от полной луны, были рассказы о поселках, разграбленных островитянами и на берегу, и на дальних островах нашего герцогства. Рассказы о пиратах, морских сражениях и кораблях, захваченных благодаря предательству кого-нибудь из членов команды. Самыми захватывающими были истории о пиратах красных кораблей, которые нападали не только на наши суда и города, но и на других островитян, вышедших в море. Некоторые смеялись при упоминании кораблей с красными килями и издевались над теми, кто говорил, что некоторые пираты нападают даже на собратьев по разбою.

Но Керри, я и Востронос сидели под столом, прижавшись спинами к ножкам и пощипывая сладкие булочки ценой в пенни, и с распахнутыми от восторга глазами слушали о красных кораблях, и о дюжинах тел, висевших на нок-реях, — не мертвых, а просто связанных, — и о том, как эти несчастные дергались и кричали, когда чайки слетали вниз, чтобы клевать их. Мы слушали эти восхитительно жуткие истории, пока даже нас не пробрал озноб, несмотря на духоту, царившую в таверне, и тогда мы бежали вниз, в порт, чтобы заработать ещё пенни.

Однажды Керри, Молли и я построили плот из плавника и с помощью шеста привели его под пристань. Мы привязали его там, и, когда начался прилив, он отбил целую секцию пристани и повредил две лодки. Несколько дней после этого мы боялись, что нас выведут на чистую воду. Как-то раз хозяин таверны выдрал Керри за уши и обвинил нас обоих в воровстве. Нашей местью была селедка, привязанная под опорами стола. Она протухла и много дней воняла и привлекала мух, пока её не нашли. Я многому научился: покупать рыбу, чинить сети, строить лодки и бездельничать. Кроме того, я ещё больше узнал о человеческой натуре. Я начал определять на глаз, кто действительно заплатит обещанный пенни за доставленное послание, а кто только посмеется, если я потребую платы. Я знал, у кого из булочников можно выпросить что-нибудь поесть и из каких магазинов легче что-нибудь стащить. И все это время Востронос был со мной, мы так привязались друг к другу, что я уже редко полностью отделял свое сознание от его. Я пользовался его носом, его глазами, его челюстями так же свободно, как собственными, и никогда не думал, что это хоть сколько-нибудь опасно.

Так прошла большая часть лета. Но в один прекрасный день, когда солнце катилось по небу даже более синему, чем море, моему везению пришел конец. Молли, Керри и я стащили хорошую связку печеночных колбасок из коптильни и удирали по улице от преследовавшего нас владельца. Востронос, как всегда, был с нами. Остальные ребята теперь принимали его как часть меня. Я не думаю, что им когда-нибудь приходило в голову удивляться единству наших сознаний. Мы были Новичок-и-Востронос, и они думали, что это просто благодаря хитрому фокусу мой четвероногий друг всегда знает, где надо находиться, чтобы поймать нашу добычу, прежде чем я успевал её бросить. И вот мы вчетвером бежали по разбитой улице и передавали колбаски из грязной руки в мокрую пасть и потом снова в руку, а у нас за спиной владелец орал и безуспешно пытался нас догнать.

И тут из какой-то лавки вышел Баррич. Я бежал прямо на него. Мы узнали друг друга одновременно и на миг оба растерялись. Мрачное выражение, появившееся на лице Баррича, не оставило у меня никаких сомнений о его намерениях. Я решил удрать, увернулся от его протянутых рук и метнулся в сторону — и, к собственному изумлению, таинственным образом угодил прямо в его объятия.

Не люблю вспоминать о том, что произошло дальше. Мне здорово влетело не только от Баррича, но и от возмущенного владельца колбасок. Все соучастники преступления, за исключением Востроноса, испарились в закоулках и щелях улицы. Востронос на животике подполз к Барричу, и его тоже отшлепали и выругали. Я в отчаянии смотрел, как Баррич вынимает монеты из кошелька, чтобы заплатить колбаснику. Он продолжал крепко держать меня за ворот рубашки, так что я почти висел. Когда удовлетворенный колбасник удалился и маленькая толпа, собравшаяся поглазеть на мой позор, разошлась, Баррич меня отпустил. Я не понимал исполненного отвращения взгляда, который он бросил на меня. Отпустив наконец ворот моей рубашки, он приказал:

— Домой. Немедленно.

И мы с Востроносом отправились домой даже ещё быстрее, чем удирали от колбасника. Мы улеглись на матрасик у очага и с трепетом стали ждать. И ждали, и ждали весь долгий день до самого вечера. Оба мы проголодались, но не смели уйти. Было в лице Баррича что-то гораздо более страшное, чем даже злоба отца Молли.

Когда Баррич пришел, была уже глубокая ночь. Мы слышали шаги на лестнице, и мне не потребовалось тонкое чутье Востроноса, чтобы понять, что Баррич пил. Мы прижались друг к другу, и он вошел в полутемную комнату. Дыхание его было тяжелым, и ему понадобилось больше времени, чем обычно, чтобы зажечь ещё несколько свечек от той, которую поставил я. Сделав это, он тяжело опустился на скамейку и уставился на нас двоих. Востронос заскулил и повалился на бок в щенячьей мольбе. Мне хотелось сделать то же самое, но я только в страхе смотрел на своего опекуна. Через некоторое время Баррич заговорил:

— Фитц! Что с тобой происходит? Что происходит с нами обоими? Ты, в чьих жилах течет королевская кровь, болтаешься по улицам в компании нищих воришек! Бегаешь со стаей, словно неразумная тварь!

Я молчал.

— Надо думать, я виноват не меньше тебя. Подойди сюда. Подойди, мальчик.

Я рискнул сделать два шага, но ближе подходить не хотел. При виде моей нерешительности Баррич нахмурился.

— У тебя что-нибудь болит, мальчик?

Я покачал головой.

— Тогда подойди сюда.

Я медлил, и Востронос тоже безнадежно заскулил.

Баррич озадаченно посмотрел на него. Я видел, как медленно, сражаясь с винным туманом, работает его мысль. Он переводил взгляд со щенка на меня, и горестное выражение появилось на его лице. Баррич покачал головой. Потом медленно встал и пошел прочь от стола и щенка, оберегая больную ногу. В углу комнаты была маленькая стойка, на которой лежали странные запыленные инструменты и другие предметы. Баррич медленно протянул руку и взял один из них. Он был сделан из дерева и кожи, задубевшей от долгого бездействия. Баррич взмахнул им, и короткий кожаный хлыст щелкнул по его ноге.

— Знаешь, что это такое, мальчик? — спросил он тихим добрым голосом.

Я молча покачал головой.

— Собачий хлыст.

Я без всякого выражения смотрел на него. Ни я, ни Востронос никогда не сталкивались ни с чем подобным и не знали, как на это реагировать. Баррич добродушно улыбался, и голос его по-прежнему был дружелюбным, но я чувствовал за этим какое-то ожидание.

— Это инструмент, Фитц. Учебное приспособление. Когда у тебя есть щенок, который не слушается, когда ты говоришь щенку: «Иди сюда», а щенок отказывается подойти — что ж, несколько хороших ударов этой штуки, и щенок учится подчиняться с первого раза. Всего несколько сильных ударов — все, что требуется, чтобы научить щенка слушаться. — Он говорил спокойно, опустив хлыст и позволив короткому ремню легко покачиваться над полом.

Ни Востронос, ни я не могли отвести от него глаз, и когда он внезапно бросил этот предмет Востроносу, щенок завизжал от ужаса, отскочил и быстро спрятался у меня за спиной.

И Баррич медленно опустился на скамейку у очага, прикрыв глаза рукой.

— О Эда, — выдохнул он не то проклятие, не то молитву. — Я догадывался. Я подозревал, когда видел, как вы бегали вместе, но, будь прокляты глаза Эля, я не хотел оказаться правым. Не хотел. Я никогда в жизни не бил щенка этой проклятой штукой. У Востроноса не было никакой причины бояться её. Если только ты не делишься с ним своими мыслями.

Какая бы опасность нам ни грозила, я почувствовал, что она прошла. Я сел на пол рядом с Востроносом, и щенок тут же забрался ко мне на колени и начал возбужденно тыкаться носом мне в лицо. Я успокоил его, решив, что мы подождем и посмотрим, что будет дальше. Мальчик и щенок, мы сидели, глядя на неподвижного Баррича. Когда он наконец поднял голову, я был потрясен, поскольку он выглядел так, словно только что плакал. Как моя мать, подумал я тогда, но сейчас, как ни странно, я не могу вызвать этот образ.

— Фитц. Мальчик. Пойди сюда, — проговорил он мягко, и на этот раз в его голосе было что-то, чему нельзя было не подчиниться.

Я поднялся и подошел. Востронос топтался рядом со мной.

— Нет, — сказал Баррич щенку и указал ему на место у своих сапог, а меня поднял на скамейку.

— Фитц, — начал он и замолчал. Потом глубоко вздохнул и продолжил: — Фитц, это неправильно. Это плохо, очень плохо, то, что ты делал с этим щенком. Это противоестественно. Это хуже, чем красть или лгать. Это делает человека уже не человеком. Ты понимаешь меня?

Я тупо смотрел на него. Он вздохнул и попытался ещё раз:

— Мальчик, ты королевской крови. Незаконнорожденный или нет, но ты родной сын Чивэла, продолжатель древней линии. А то, что ты делаешь, — неправильно. Это недостойно тебя. Ты понимаешь?

Я молча покачал головой.

— Вот видишь. Ты теперь молчишь. Отвечай мне. Кто научил тебя этому?

— Чему?

Мой голос был хриплым и скрипучим.

Глаза Баррича стали круглыми. Я видел, как он с трудом овладел собой.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Кто научил тебя лезть в мысли к этому псу, видеть вещи вместе с ним и давать ему видеть с тобой, рассказывать друг другу обо всем?

Я обдумывал это некоторое время. Да, так оно все и было.

— Никто, — ответил я наконец. — Просто это случилось. Мы очень много были вместе, — добавил я, думая, что это может служить объяснением.

Баррич мрачно смотрел на меня.

— Ты говоришь не как ребенок, — заметил он внезапно. — Но я слышал, что так оно и бывает с теми, у кого есть древний Дар. С самого начала они не похожи на настоящих детей. Они всегда знают слишком много, а когда становятся старше, то знают ещё больше. Вот почему в прежние дни никогда не считалось преступлением преследовать их и сжигать. Понимаешь, о чем я, Фитц?

Я покачал головой и, когда он нахмурился, заставил себя добавить:

— Но я пытаюсь. Что такое древний Дар?

На лице Баррича появилось недоверие, потом подозрительность.

— Мальчик… — угрожающе начал он, но я только смотрел на него.

Через мгновение он уступил моему невежеству.

— Древний Дар, — начал он медленно, лицо его потемнело, и он смотрел на свои руки, как бы вспоминая старый грех, — это власть звериной крови, которая, как и Сила, передается по королевской линии. Поначалу она кажется редким талантом, поскольку дает способность понимать животных. Но потом она овладевает тобой и затягивает, и ты сам превращаешься в животное. В конце концов в тебе не остается ничего человеческого, и ты бегаешь, высунув язык, и пробуешь вкус крови, как будто никогда не знал ничего, кроме стаи. И тогда ни один человек, посмотрев на тебя, не подумает, что ты когда-то был человеком. — Его голос становился все тише и тише. Баррич больше не смотрел на меня, он отвернулся к огню и глядел в угасающее пламя. — Некоторые говорят, что тогда человек принимает облик зверя, но убивает не ради пропитания, а так, как убивают люди. Для того, чтобы убивать. Ты этого хочешь, Фитц? — продолжал он. — Чтобы королевская кровь в твоих жилах смешалась с кровью дикой охоты? Стать обычным зверем среди других таких же зверей, только ради крупиц знаний, которые это тебе принесет? А ты понимаешь, что запах крови овладеет тобой и вид добычи закроет тебе путь назад в твои мысли? — Голос его стал ещё тише, и я слышал горечь, которую он чувствовал, задавая мне эти вопросы. — И ты проснешься в поту и в лихорадке, потому что где-то загуляла сука и твой товарищ учуял это, — это ты хочешь принести в постель своей леди?

Я сидел рядом с ним, очень маленький.

— Не знаю, — еле слышно промолвил я.

Он повернулся ко мне, оскорбленный, и зарычал:

— Ты не знаешь? Я рассказал тебе, к чему это приведет, а ты говоришь, что не знаешь?

У меня пересохло во рту. Востронос сжался у моих ног.

— Но я правда не знаю, — попытался я возразить. — Откуда я могу знать, что будет, пока не сделал этого?

— Если ты не знаешь, то я знаю! — взревел Баррич, и теперь я в полной мере ощутил, какую ярость подавлял он все это время и как много он выпил в эту ночь. — Щенок уйдет, а ты останешься. Ты останешься здесь на моем попечении, где я могу не спускать с тебя глаз. Раз Чивэл не хочет, чтобы я ехал к нему, это самое меньшее, что я могу для него сделать. Я позабочусь о том, чтобы его сын вырос человеком, а не волком. Я сделаю так, даже если это убьет нас обоих!

Он нагнулся, чтобы схватить Востроноса за шиворот. По крайней мере, таково было его намерение. Но щенок и я отскочили от него. Вместе мы кинулись прочь из комнаты, но засов был задвинут, и, прежде чем я смог открыть дверь, Баррич догнал нас. Востроноса он отбросил сапогом, а меня схватил за плечо и отпихнул от двери.

— Иди сюда, щенок, — велел он, но Востронос бросился ко мне.

Баррич стоял у дверей, красный и задыхающийся, и я поймал какой-то тайный ток его мыслей — ярость, которая искушала его раздавить нас обоих и покончить с этим. Он сдерживал гнев, но мне довольно было мимолетного прикосновения к его разуму, чтобы впасть в панику. И когда Баррич бросился на нас, я оттолкнул его со всей силой моего страха.

Он упал внезапно, как птица, сбитая стрелой в полете, и некоторое время сидел на полу. Я встал и прижал Востроноса к себе.

Баррич медленно мотнул головой, будто стряхивал с волос капли дождя. Потом встал, нависая над нами.

— Это в его крови, — донеслось до меня его бормотание. — В его проклятой материнской крови. И нечего тут удивляться. Но мальчишку надо проучить. — И потом, глядя мне прямо в глаза, он предупредил меня: — Фитц, никогда больше не поступай так со мной. Никогда. А теперь дай мне этого щенка.

Он снова двинулся на нас, и, опять ощутив вспышку его скрытой ярости, я не смог сдержаться. Я ещё раз оттолкнул его. Но на этот раз моя защита встретилась со стеной, которая вернула мне удар, так что я споткнулся и упал, едва не потеряв сознание. Тьма накрыла меня. Баррич стоял надо мной.

— Я предупреждал тебя, — проговорил он тихо, и голос его звучал как рычание волка.

Я ещё успел почувствовать, как его пальцы схватили Востроноса за шиворот. Бережно, вовсе не грубо, он поднял щенка и понес к двери. Не подчинившийся мне засов легко поддался Барричу, потом я услышал, как тяжелые сапоги моего опекуна застучали по лестнице.

Я тут же опомнился, вскочил на ноги и бросился на дверь. Но Баррич, должно быть, запер её снаружи, потому что я только безнадежно царапал засов. Я чувствовал Востроноса все слабее, по мере того как его уносили все дальше и дальше, оставляя мне взамен отчаянное одиночество. Я хныкал, потом взвыл, царапаясь в дверь и пытаясь вернуть контакт с другом. Потом была внезапная вспышка красной боли, и Востронос исчез. Все его собачьи чувства полностью покинули меня, я кричал и плакал, как делал бы на моем месте всякий другой шестилетка, и бессильно колотил по деревянным доскам. Казалось, прошли часы, прежде чем Баррич вернулся. Я услышал его шаги и поднял голову, лежа в изнеможении на дверном пороге. Он открыл дверь и ловко поймал меня за ворот рубашки — я попытался проскочить мимо него. Он втащил меня обратно в комнату, захлопнул дверь и снова запер её. Я без слов бросился на дверь, слезы подступали к горлу. Баррич устало сел.

— Забудь об этом, мальчик, — предостерег он меня, как будто мог слышать рождавшиеся в моей голове безумные планы о том, что я буду делать, когда он выпустит меня в следующий раз. — Его нет. Щенка нет, и это проклятие и позор, потому что он был хорошей крови. Его родословная была почти такая же длинная, как твоя. Но лучше потерять собаку, чем человека. — Я не пошевелился, и он добавил почти ласково: — Перестань думать о нем. Тогда будет не так больно.

Но я не мог перестать. Я слышал по голосу Баррича, что на самом деле он и не ждёт этого от меня. Он вздохнул и начал потихоньку готовиться ко сну. Он больше не разговаривал со мной, только погасил лампу и устроился на своей постели. И он не спал, и до утра все ещё оставались часы, когда он встал, поднял меня с пола и положил на теплое место, которое его тело нагрело в одеялах. Он снова ушел и некоторое время не возвращался. Что же до меня, то я смертельно тосковал, и лихорадка трепала меня несколько дней. Баррич, наверное, сказал всем, что у меня какая-то детская болезнь, и меня оставили в покое. Прошло много дней, прежде чем мне снова разрешили выйти, и тогда я уже не был свободен.

Потом Баррич принял меры, чтобы у меня не было никаких шансов привязаться к какому-нибудь животному. Несомненно, он думал, что преуспел в этом, и в какой-то степени это было так, то есть я не мог почувствовать никакой особенной связи с собакой. Я знаю, что он желал мне добра. Но я чувствовал себя не под защитой, а в заключении. Баррич был надзирателем, который следил за моей изоляцией с упорством фанатика. Именно тогда зерна одиночества упали в мою душу и пустили там глубокие корни.

Глава 3

ДОГОВОР

Настоящие истоки Силы, вероятно, всегда будут покрыты тайной. Конечно, склонность к ней особенно проявляется в королевской семье, хотя и не ограничивается только ею. Судя по всему, есть доля истины в народной поговорке: «Когда морская кровь сливается с кровью равнин, расцветает Сила». Островитяне, по-видимому, не имеют предрасположенности к Силе, так же как и люди, среди предков которых были только коренные жители Шести Герцогств.


Все в мире ищет ритма и в ритме находит покой — вероятно, это в природе вещей… Во всяком случае, мне всегда казалось, что это так. Все события — неважно, катастрофические или просто странные — разбавлены рутиной нормального течения жизни. Люди, бродящие по полю отгремевшей битвы в поисках раненых среди мертвецов, все же останавливаются, чтобы откашляться или высморкаться, и поднимают голову, слыша крик клина диких гусей. Я видел крестьян, которые продолжали пахать и сеять, невзирая на армии, бьющиеся всего в нескольких милях.

Так было и со мной. Я оглядываюсь назад и удивляюсь. Разлученный со своей матерью, брошенный в новый город и в чужую страну, оставленный моим отцом на попечение этого человека и лишенный моего четвероногого друга, я тем не менее в один прекрасный день встал с постели и вернулся к жизни маленького мальчика. Для меня это означало: подняться, когда Баррич разбудит меня, и последовать за ним в кухню, где я ел под его присмотром. После этого я становился тенью Баррича. Он редко выпускал меня из виду. Я, как собака, ходил за ним по пятам, наблюдая за его работой и по возможности помогая ему в разных мелочах. Вечером был ужин, когда я сидел рядом с ним на скамейке и ел, а Баррич пристально следил за моими манерами. Потом мы поднимались наверх, в его комнату. Там я проводил остаток вечера, молча глядя в огонь, пока он пил, или в ожидании его возвращения. Если он не пил, то работал — чинил или мастерил сбруи, смешивал мази, составлял снадобья для лошадей. Он работал, и я научился наблюдать за ним, хотя, насколько я помню, мы произносили не много слов. Теперь странно думать, что таким образом прошли два года — и большая часть третьего.

Я научился, как это приходилось делать Молли, выкраивать тайком немного времени, когда Баррича звали на охоту или помочь ожеребиться кобыле. Несколько раз за долгое время я отваживался ускользнуть, когда он выпивал больше, чем следовало, но это были рискованные отлучки. Если мне удавалось вырваться в город, я бросался на поиски своих юных товарищей и бегал с ними столько, сколько смел. Мне так не хватало Востроноса, как будто Баррич отрезал кусочек моего собственного тела. Но больше мы об этом никогда не говорили.

Оглядываясь назад, я думаю, что он был так же одинок, как и я. Чивэл не позволил Барричу последовать за ним в изгнание. Вместо этого его главный конюший должен был заботиться о безымянном бастарде и обнаружил у этого незаконнорожденного склонность к тому, что считал извращением. И после того как его нога зажила, он понял, что никогда не сможет ездить верхом, охотиться и даже ходить так, как прежде. Все это, очевидно, было тяжелым испытанием для такого человека, как Баррич. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался кому-нибудь, но, вспоминая то время, не могу представить, с кем он мог бы разделить горести. Мы оба были заперты в одиночестве, и каждый вечер, когда мы смотрели друг на друга, каждый из нас видел виновника своего одиночества.

Тем не менее все проходит, особенно время, и с течением месяцев, а тем более лет я постепенно нашел подходящую для себя нишу в окружающем меня мирке. Я прислуживал Барричу, принося ему вещи прежде, чем он собирался попросить об этом, и убирал после того, как он лечил животных. Я следил, чтобы у ястребов всегда была чистая вода, и выискивал клещей у собак, вернувшихся домой с охоты. Люди привыкли ко мне и больше не глазели на меня. Некоторые, казалось, и вовсе меня не замечали. Постепенно Баррич ослабил надзор. Я свободно уходил и возвращался, но по-прежнему старался, чтобы он не знал о моих походах в город.

В крепости были другие дети, многие из них примерно моего возраста. Некоторые даже приходились мне родственниками — троюродными или седьмой водой на киселе. Но ни с кем из них я так никогда и не сошелся. Младшие были под присмотром матерей или нянек, у старших всегда находились неотложные дела. Большинство из них не были жестоки ко мне — просто я не принадлежал к их кругу. И хотя я мог месяцами не видеть Дирка, Керри или Молли, ребята из города оставались моими ближайшими друзьями. Зимними вечерами, когда все собирались в Большом зале послушать менестрелей или посмотреть кукольные представления, и во время ознакомительных прогулок по замку я быстро научился понимать, где мне рады, а где нет.

Я старался не попадаться на глаза королеве, потому что всякий раз, глянув на меня, она находила какую-нибудь оплошность в моем поведении и пеняла за это Барричу. Регал тоже был источником опасности. Будучи почти взрослым мужчиной, он не стеснялся оттолкнуть меня с дороги или нарочно наступить на то, с чем я играл. Ему были свойственны мелочность и мстительность, которых я никогда не замечал в Верити. Не то чтобы Верити занимался со мной, но наши случайные встречи никогда не были неприятными. Если он замечал меня, то ерошил мне волосы или давал пенни. Однажды слуга принес в комнаты Баррича деревянные игрушки — солдатиков, лошадку и повозку, с которых сильно облезла краска, — с сообщением, что Верити нашел их в углу своего платяного шкафа и подумал, что, возможно, они придутся мне по душе. По-моему, никогда в жизни у меня не было ничего своего, чем я дорожил бы больше, чем этими игрушками.

Коба, мальчика-псаря, тоже следовало опасаться. Если Баррич был поблизости, Коб разговаривал и обращался со мной ровно и справедливо, но в другое время не находил мне дел. Он ясно дал понять, что не хочет, чтобы я вертелся у него под ногами, пока он работает. Постепенно я сообразил, что он ревнует Баррича ко мне, чувствуя, что забота обо мне вытеснила интерес к нему. Коб никогда не был откровенно жесток и никогда не обращался со мной несправедливо, но я чувствовал его неприязнь и избегал его.

Все солдаты относились ко мне с большой терпимостью. После уличных детей города Баккипа они, вероятно, более всего подходили под определение моих друзей. Но как бы терпимы ни были мужчины к мальчику девяти или десяти лет от роду, у них очень мало общего. Я смотрел, как они играют в кости, и слушал их рассказы, но на каждый час, который я проводил в их обществе, приходились целые дни, в которые я вообще их не видел. И хотя Баррич никогда не запрещал мне бывать в караульной, он не мог скрыть, что не одобряет такого времяпрепровождения. Таким образом, я и был и не был членом сообщества замка. Одних людей я избегал, за другими наблюдал, третьим подчинялся — но ни с кем я не чувствовал близости.

Потом, в одно прекрасное утро, все ещё немного стесняясь своих десяти лет, я играл в Большом зале, кувыркаясь со щенками. Было очень рано. Накануне произошло какое-то важное событие, празднование длилось целый день и затянулось далеко за полночь. Баррич напился до бесчувствия. Почти все, и господа, и слуги, всё ещё были в постели, и на кухне поживиться было почти нечем. Но столы в Большом зале ломились от недоеденных сластей и жаркого. И ещё там были вазы с апельсинами, круги сыра — короче, все, о чем мог мечтать мальчик для небольшого грабительского набега. Большие собаки уже расхватали лучшие кости и разошлись по углам зала, предоставив щенкам подбирать меньшие кусочки. Я взял со стола немного паштета, залез под стол и разделил пиршество с избранными фаворитами среди щенков. Со времени исчезновения Востроноса я всегда старался не дать Барричу повода заподозрить меня в привязанности к какому-нибудь одному щенку. Я все ещё не понимал, почему он препятствует этому, но не спрашивал его, чтобы не поставить под удар щенка. Итак, я делил свой паштет с тремя щенками, когда услышал медленные шаги, шуршащие по устланному тростником полу. Два человека негромко что-то обсуждали.

Я подумал, что это кухонные слуги пришли убирать со столов, и вылез из своего укрытия, чтобы перехватить ещё чего-нибудь вкусненького, прежде чем все унесут. Но при моем появлении вздрогнул не слуга, а старый король, мой дедушка, собственной персоной. Чуть позади него, держа отца под локоть, шел Регал. Его тусклые глаза и помятый камзол свидетельствовали об участии во вчерашнем разгуле. За монархом и принцем семенил новый, лишь недавно принятый на должность шут короля. Наряд шута был сшит из черных и белых лоскутов, кожа его была бледной, как тесто, а глаза — блеклые, почти бесцветные. Он выглядел так странно и нелепо, что я невольно избегал смотреть на него. По контрасту с шутом и невыспавшимся Регалом король Шрюд выглядел великолепно. Глаза его блестели, борода и волосы были аккуратно причесаны, одежда казалась безупречной. Быстро справившись с минутной растерянностью, вызванной моим неожиданным появлением, он сказал:

— Видишь, Регал, все как я тебе и говорил. Предоставляется удобный случай, и кто-то этим пользуется — часто это кто-то молодой, движимый энергией и голодом юности. Члены королевской семьи не могут позволить себе пренебрегать такими возможностями или дать другим использовать их.

Король прошел мимо меня, развивая тему, в то время как Регал бросил на меня уничтожающий взгляд налитых кровью глаз. Мановением руки он велел мне исчезнуть. Я кивнул, но, прежде чем выполнить приказ, метнулся к столу. Я запихнул в карман камзола два яблока и подхватил почти нетронутый пирог с крыжовником, когда король внезапно обернулся и поманил меня. Шут передразнил его. Я замер там, где стоял.

— Посмотри на него, — приказал король. Регал злобно глянул на меня, но я не смел пошевелиться. — Ну, что ты из него сделаешь?

Регал продемонстрировал полное недоумение.

— Из него? Это же Фитц, бастард Чивэла. Как всегда, таскает потихоньку.

— Дурак. — Король Шрюд улыбался, но глаза его оставались жесткими. Шут, решивший, что обращаются к нему, с готовностью улыбнулся. — Ты что, уши воском залепил? Ты не слышишь ничего, что я говорю? Я не спрашиваю тебя, что ты о нем думаешь, я спрашиваю, что ты из него сделаешь? Вот он стоит — молодой, сильный и многообещающий. Его кровь не менее королевская, чем у тебя. Разница только в том, что он родился не с той стороны простыни. Так что ты из него сделаешь? Орудие? Оружие? Соратника? Врага? Или оставишь валяться, чтобы кто-нибудь другой подобрал и использовал его против тебя?

Регал, прищурившись, посмотрел на меня, потом огляделся, обнаружил, что в зале больше никого нет, и снова бросил на меня озадаченный взгляд. У моих ног заскулил щенок, напоминая, что мы только что вместе закусывали. Я предупредил его, чтобы он замолчал.

— Этот бастард? Он только ребенок.

Старый король вздохнул:

— Сегодня. Этим утром и сейчас он ребенок. Когда ты вспомнишь о нем в следующий раз, он окажется юношей или, что ещё хуже, мужчиной — и тогда будет уже поздно что-то делать. Ты опоздаешь. Но возьми его сейчас, Регал, и направь его рост в нужную тебе сторону — тогда через десять лет в твоем распоряжении будет его верность. Вместо недовольного бастарда, который всегда сможет выступить в роли претендента на трон, он станет союзником, связанным с королевской семьей не только кровью, но и душой. Бастард, Регал, уникальное создание. Надень на него кольцо с королевской печатью, и ты создашь дипломата, которым не посмеет пренебречь ни один иностранный правитель. Его спокойно можно послать туда, куда опасно отправлять принца крови. Вообрази только, как полезен может быть человек, который принадлежит и в то же время не принадлежит к королевской семье. Обмен заложниками. Брачные альянсы. Секретная работа. Дипломатия кинжала.

При последних словах глаза Регала округлились. Некоторое время мы все тяжело дышали, молча глядя друг на друга. Когда Регал заговорил, его голос звучал так, как будто у него в горле застрял кусок черствого хлеба.

— Ты говоришь обо всем этом при мальчике? О том, чтобы использовать его как… Думаешь, он не припомнит твои слова, когда вырастет?

Король засмеялся, и этот звук зазвенел, отлетая от каменных стен Большого зала.

— Припомнит? Конечно припомнит. Я на это и рассчитываю. Посмотри в его глаза, Регал. В них ум и, возможно, даже склонность к Силе. Я был бы невероятно глуп, если бы попытался солгать ему, и ещё более глуп, если бы начал его обучение без всякого объяснения. Не следует оставлять его сознание открытым для тех семян, которые там могут посеять другие. Не так ли, мальчик?

Он все время смотрел на меня, и я внезапно понял, что выдерживаю его взгляд. Пока он говорил, наши взгляды были скрещены и мы читали мысли друг друга. В глазах этого человека, который приходился мне дедом, светилась безупречная честность. От такой предельной честности становилось не по себе, но зато я знал, что всегда смогу рассчитывать на неё. Я медленно кивнул.

— Подойди сюда, — велел король.

Я осторожно шагнул к нему. Когда я подошел, дед опустился на одно колено, чтобы смотреть мне прямо в глаза. Шут торжественно встал на колени около нас, переводя серьезный взгляд с одного лица на другое. Регал свирепо смотрел на всех нас с высоты своего роста. В то время я совершенно не улавливал иронии того, что старый король оказался на коленях перед незаконнорожденным внуком, так что я торжественно стоял, когда он взял пирог из моей руки и бросил его щенкам, пришедшим вместе со мной. Король вынул булавку из шелковых складок у шеи и торжественно проколол ею простую шерстяную ткань моей рубашки.

— Теперь ты мой, — сказал он, и это заявление было для меня гораздо важнее, чем вся кровь, текущая по нашим жилам. — Тебе незачем теперь подбирать объедки — я буду содержать тебя и буду делать это хорошо. Если какой-нибудь мужчина или женщина когда-нибудь захочет обратить тебя против меня, предлагая тебе больше, чем я, — приходи, расскажи мне об этом, и я обдумаю твои слова. Тебе не придется жаловаться на мою скупость, и если тебе вздумается предать меня, ты не сможешь объяснить это тем, что с тобой здесь дурно обращались. Ты мне веришь, мальчик?

Я кивнул, по старой привычке — молча, но карие глаза короля требовали большего.

— Да, сир.

— Хорошо. Я отдам несколько распоряжений относительно тебя. Надеюсь, у тебя не будет возражений. Если некоторые из них покажутся тебе странными, поговори с Барричем. Или со мной. Просто подойди к двери моей комнаты и покажи эту булавку. Тебя впустят.

Я посмотрел вниз, на красный камешек, лежавший в серебряном ложе.

— Да, сир, — снова выдавил я.

— Ага, — сказал он тихо.

Я почувствовал ноту сожаления в его голосе и подумал: о чем это он? Взгляд короля отпустил меня, и внезапно я снова стал видеть все, что меня окружало: Большой зал, щенков и Регала, наблюдающего за мной с отвращением на лице, и шута, с энтузиазмом кивающего в своем бессмысленном подражании. Потом король встал. Когда он отвернулся, меня пронзил холод, как будто я внезапно сбросил плащ. Это был мой первый опыт общения с Силой в руках мастера.

— Ты ведь меня не одобряешь, Регал? — Тон короля был тоном доброжелательного приглашения к беседе.

— Мой король может делать все, что пожелает. — Это было сказано сердито.

Король Шрюд вздохнул:

— Ты не ответил на вопрос.

— Моя мать, королева, безусловно, не одобрит. Ваша благосклонность к мальчику будет выглядеть так, как будто вы признали его. Это может внушить ему всякие мысли — и другим тоже.

— Тьфу. — Король хихикнул, словно сказанное позабавило его.

Регал мгновенно вышел из себя:

— Моя мать, королева, не согласится с вами. Она будет недовольна. Моя мать…

— Она не соглашается со мной и недовольна мной уже несколько лет. Я уже почти перестал замечать это, Регал. Она будет хлопать крыльями и кудахтать и снова угрожать мне, что вернется в Фарроу и будет там герцогиней, а ты — герцогом после неё. А если очень рассердится, то сообщит мне, что, если она это сделает, Тилт и Фарроу поднимут восстание и станут отдельным королевством, а она будет там королевой.

— А я — королем после неё! — вызывающе добавил Регал.

Шрюд кивнул, как бы в ответ на собственные мысли.

— Я так и знал, что она заразила тебя чем-то подобным. Слушай, мальчик. Она может ругаться и швырять посуду в слуг, но больше ничего. Ей прекрасно известно, что лучше быть королевой мирного королевства, чем герцогиней восставшего герцогства. И у Фарроу нет никаких причин восставать против меня, кроме тех, которые она сама придумала. Её амбиции всегда превышали её возможности. — Он замолчал и посмотрел прямо на Регала. — Это её самая плачевная ошибка.

Регал смотрел в пол. Я чувствовал его с трудом сдерживаемую ярость, волны гнева исходили от него.

— Пойдем, — сказал король, и принц побрел за ним, послушный, как собака, но взгляд, который он бросил на меня, был полон яда.

Я стоял и смотрел, как старый король выходит из зала, и чувствовал отголоски потери. Странный человек. Хотя я был бастардом, он мог объявить себя моим дедом и одним этим словом получил бы то, что было дороже всяких денег. У дверей задержался бледный шут. Мгновение он смотрел на меня, потом сделал непонятный жест узкими ладонями — это могло быть и оскорблением, и благословением. Или просто бессмысленным взмахом рук дурака. Потом он улыбнулся, показал мне язык и повернулся, чтобы поспешить за Шрюдом.

Несмотря на обещание короля, я засунул себе за пазуху массу сладких пирожных и разделил их со щенками в сарае за конюшней. Этот завтрак превосходил все, к чему мы были привычны, и мой желудок горестно бормотал ещё много часов спустя. Щенки свернулись калачиками и заснули, а я колебался между страхом и ожиданием. Я почти надеялся, что ничего не произойдет, что король забудет о своих словах. Но он не забыл.

Поздно вечером я наконец вскарабкался по ступеням в комнату Баррича. Я провел день, размышляя о том, что будет значить для меня утренний договор. Но мог бы не утруждаться. Потому что когда я вошел, Баррич отложил сбрую, которую чинил, и обратил все внимание на меня. Некоторое время он молча рассматривал меня, а я смотрел на него. Что-то изменилось, и я боялся. Потому что с тех пор, как исчез Востронос, я верил, что Баррич мог так же легко распорядиться и моей жизнью. Бастард может быть уничтожен так же просто, как и щенок. Это не мешало мне чувствовать некое родство с ним; необязательно любить кого-то, чтобы привязаться к нему. Вера в Баррича была моей единственной опорой, и теперь я чувствовал, как она колеблется подо мной.

— Так, — заговорил он наконец, и слово это прозвучало приговором. — Так. Значит, тебе надо было попасться ему на глаза? Надо было обратить на себя внимание? Что ж. Он решил, что с тобой делать.

Баррич вздохнул, но теперь молчание было другим. Некоторое время мне даже казалось, что он жалеет меня. Потом он заговорил снова:

— Завтра я должен выбрать тебе лошадь. Он хотел, чтобы это была молодая лошадь и я одновременно тренировал бы тебя и приучал к седлу животное. Но я уговорил его, чтобы ты начал со скотинкой постарше и поспокойнее. Мне хватит одного ученичка зараз, сказал я ему. Но у меня есть причины сажать тебя… на менее впечатлительную лошадь. Посмотрю, как ты будешь себя вести. Я почувствую, если ты только попробуешь снова приняться за свое. Мы понимаем друг друга?

Я быстро кивнул.

— Отвечай, Фитц. Тебе придется пользоваться языком, если ты будешь иметь дело с учителями и наставниками.

— Да, сир.

Это было так похоже на Баррича. Больше всего его волновало то, что придется доверить мне лошадь. Первым делом обсудив собственные заботы, он объявил остальное довольно равнодушно:

— Теперь встаем с восходом, мальчик. Утром будешь учиться у меня. Ухаживать за лошадью и управлять ею. И как правильно охотиться с собаками, и как заставить их слушаться. Я тебе покажу, как добрые люди управляются с животными. — Последнюю фразу он подчеркнул и немного помолчал, дабы убедиться в том, что я его понял.

Сердце мое упало, я кивнул было, но тут же поправился: «Да, сир».

— После полудня тебя заберут. Будешь махать мечом и всякое такое. Может быть, Сила тоже. В зимние месяцы будешь учиться в комнатах. Языки и буквы. Писать, считать, и цифры тоже, наверное. История. Что ты будешь со всем этим делать — понятия не имею. Но уж постарайся учиться так, чтобы король был доволен. Он не из тех, кого стоит раздражать, а уж тем более сердить. Умнее всего вести себя так, чтобы он тебя не замечал. Я не предупредил тебя об этом, а теперь слишком поздно. — Он внезапно откашлялся и глубоко вздохнул. — Да, и ещё кое-что изменится с завтрашнего дня. — Он взял кусок кожи, с которой работал, и склонился над ним. Казалось, он разговаривает со своими пальцами, а не со мной. — У тебя теперь будет настоящая комната, своя собственная. Наверху, в замке, там, где спят все благородные. Ты бы и сегодня спал там, если бы потрудился прийти вовремя.

— Что? Я не понял. Комната?

— О, значит, ты можешь быстро отвечать, когда захочешь? Ты все прекрасно расслышал, мальчик. У тебя будет собственная комната наверху в замке. — Он помолчал, потом с чувством продолжил: — Я наконец-то буду сам по себе. Ах да, и ещё с тебя завтра снимут мерку для костюма. И сапог. Хотя какой смысл надевать сапог на ногу, которая все ещё растет, я не…

— Я не хочу комнату там, наверху.

Какой бы гнетущей ни была жизнь с Барричем, я внезапно понял, что она все равно лучше неизвестности. Я представил себе большую холодную каменную комнату с тенями, затаившимися в углах.

— Ну что ж, и все же ты её получишь, — безжалостно заявил Баррич. — Время для этого настало, и уже давно. Ты крови Чивэла, хоть и незаконнорожденный. И держать тебя в конюшне, как приблудного щенка, это просто… просто никуда не годится.

— Мне все равно, — в полном отчаянии осмелился произнести я.

Баррич поднял глаза и строго посмотрел на меня:

— Болтливы мы сегодня, да?

Я опустил глаза, уходя от его взгляда.

— Ты живешь внизу, — заметил я мрачно, — ты не приблудный щенок.

— Но я и не бастард королевской крови, — отрубил он. — Теперь ты живешь в замке, Фитц, и точка.

Я осмелился взглянуть на него. Баррич снова разговаривал со своими пальцами.

— Лучше быть приблудным щенком, — проговорил я. И все мои страхи прорвались наружу, заставив мой голос задрожать, когда я добавил: — Ты не позволил бы им сделать это с приблудным щенком. Изменить все так сразу. Когда они отдали щенка бладхаунда лорду Гримбси, ты послал с ним свою старую рубашку, чтобы у него было что-то, что пахнет домом, пока он не привыкнет.

— Что ж, — проговорил он, — я не… Пойди сюда, Фитц. Пойди сюда, мальчик.

И, как щенок, я подошел к Барричу, единственному хозяину, который у меня был, и он легонько похлопал меня по спине и взъерошил мне волосы, почти как если бы я был собакой.

— Ну, не бойся. Бояться нечего. Во всяком случае, — его голос потеплел, — они только сказали, что ты получишь комнату наверху. Никто не говорил, что ты должен спать там каждую ночь. В некоторые ночи, если тебе будет не по себе, ты можешь найти дорогу сюда, вниз. А, Фитц? Так будет полегче?

— Наверное, — пробормотал я.


В следующие две недели перемены посыпались на меня дождем. Баррич поднял меня на рассвете. Он тщательно вымыл меня и подрезал мне волосы так, чтобы они не лезли в глаза, а остальные собрал в конский хвост на затылке — такую прическу носили взрослые, которых я встречал в замке. После этого Баррич велел мне одеться в лучшую одежду и пощелкал языком, увидев, как мала она мне стала. Потом пожал плечами и сказал, что придется обойтись тем, что есть.

В конюшне он показал мне кобылу, которая теперь стала моей. Она была серой масти с размытыми яблоками. Её грива, хвост, морда и чулки были черными, как будто она извалялась в саже. Имя у кобылы было подходящее — Уголек. Это было спокойное животное, хорошо сложенное и ухоженное. Менее капризную лошадь трудно себе представить. Я по-мальчишески надеялся заполучить хотя бы резвого мерина, но вместо этого моей лошадью стала Уголек. Я попытался скрыть разочарование, но Баррич, видимо, почувствовал его.

— Думаешь, не больно-то она хороша, верно? Ну а сколько лошадей у тебя было вчера, Фитц, что ты воротишь нос от такой послушной умницы, как Уголек? Она носит жеребенка от этого шалого жеребца лорда Темперанса, так что смотри обращайся с ней осторожно. До сих пор её объезжал Коб; он надеялся сделать из неё лошадь для охоты. Но я решил, что она лучше подойдет тебе. Он немного огорчен этим, но я обещал ему, что он получит жеребенка.

Баррич приспособил мне старое седло и поклялся, что бы там ни говорил король, нового я не получу, пока не покажу себя хорошим наездником. Уголек хорошо слушалась поводьев, у неё был очень ровный шаг. Она прошла хорошую выучку у Коба. Её ум и темперамент напоминали мне тихое озеро. Если она и думала о чем-то, то только не о том, что мы делали, а проникнуть в её мысли я не рискнул — слишком уж пристально Баррич за мной следил. Так что я ехал на ней вслепую, общаясь с лошадью только посредством собственных колен, поводьев и перемещения своего веса. Это было тяжело физически, и я устал задолго до того, как окончился мой первый урок. Баррич знал это. Но это не означало, что он разрешил мне не почистить и не накормить лошадь и не привести в порядок мое седло и снаряжение. И только когда грива Уголек была тщательно расчесана и старая кожа седла блестела от масла, мне наконец было позволено позавтракать самому.

Но когда я метнулся к задней двери кухни, на мое плечо опустилась тяжелая ладонь Баррича.

— Этого больше не будет, — сказал он твердо. — Это годится для солдат, садовников и прочих. Есть зал, где едят благородные господа и их личные слуги. И теперь ты будешь есть там.

И, сказав это, он втолкнул меня в темную комнату, где господствовал длинный стол. Во главе этого стола стоял ещё один, повыше. Столы ломились от самых разнообразных яств, вокруг сидело множество людей на разных стадиях трапезы. Потому что когда король, королева и принцы не присутствовали за Высоким столом, как сегодня, никто не придерживался этикета. Баррич подтолкнул меня к месту по левому краю стола, чуть ближе к Высокому столу, чем середина. Сам он ел с той же стороны, но дальше от королевских мест. Я был голоден, и никто не смотрел на меня достаточно пристально, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке, так что я быстро справился с обильным завтраком. Еда, которую я воровал на кухне, была горячее и свежее, но такие мелочи не много значат для растущего мальчика, и я хорошо подкрепился после долгого голодного утра. Набив живот, я начал подумывать о некой песчаной насыпи, прогретой послеполуденным солнцем и усыпанной кроличьими норами, где щенки и я часто проводили сонные послеобеденные часы. Я начал вставать из-за стола, но неожиданно у меня за спиной оказался незнакомый мальчик.

— Господин?

Я оглянулся, чтобы понять, с кем он разговаривает, но все остальные склонились над тарелками. Мальчик был выше меня и старше на несколько лет, так что я удивленно смотрел на него снизу вверх, когда он, глядя мне прямо в глаза, повторил:

— Господин? Вы уже закончили трапезу?

Я наклонил голову, слишком удивленный даже для того, чтобы говорить.

— Тогда вы должны пойти со мной. Меня послали за вами. На площадке для упражнений с оружием вас ожидает Ходд. Если, конечно, ваши уроки у Баррича на сегодня уже окончены.

Баррич внезапно появился рядом и изумил меня, опустившись передо мной на одно колено. Он одернул мой камзол и пригладил волосы со словами:

— Похоже, занятия на сегодня окончены. Не смотри так удивленно, Фитц. Неужели ты думал, что король не хозяин своему слову? Вытри рот и шагай. Ходд более строгий учитель, чем я. Опоздания недопустимы, так что давай поторапливайся. Брант отведет тебя.

С упавшим сердцем я повиновался. Следуя за мальчиком, я пытался вообразить наставника более строгого, чем Баррич. Даже думать об этом было страшно.

Выйдя из зала, мальчик быстро отбросил изысканные манеры.

— Как тебя зовут? — спросил он, пока мы шли по покрытой гравием дорожке к тренировочным площадкам.

Я пожал плечами и отвернулся, делая вид, что испытываю интерес к кустарнику, окаймляющему дорожку.

Брант понимающе фыркнул:

— Ну, должны же тебя как-то звать. Как тебя зовет этот колченогий старик?

Откровенное пренебрежение мальчика к Барричу так удивило меня, что я выпалил:

— Фитц. Он зовет меня Фитц.

— Фитц? — Послышалось тихое ржание. — Да, это он может. На язык-то он острый, старый кривоног.

— Ему кабан ногу покалечил, — объяснил я.

Мальчик говорил так, словно хромота Баррича была какой-то глупостью, которую он выставлял на всеобщее обозрение. Почему-то я чувствовал себя уязвленным его насмешками.

— Да, знаю. — Он снова фыркнул, на сей раз — презрительно. — Распорол прям до кости. Здоровый старый секач чуть не сшиб Чива, да только ему Баррич подвернулся. Баррич да ещё полдюжины собак, я слышал.

Мы прошли через проход в увитой плющом стене, и перед нами внезапно возникли учебные корты.

— Чив думал, что остается только прикончить эту свинью, когда она подпрыгнула и бросилась на него. В пику вцепилась, говорят.

Я шел по пятам за мальчиком и ловил каждое его слово, когда он внезапно повернулся ко мне. Я был так огорошен, что чуть не упал на спину. Мальчик засмеялся.

— Наверное, год у Баррича плохой. Все несчастья Чивэла на него валятся. Он взял смерть Чива да сменял её на свою хромую ногу, вот что люди говорят. А потом он взял принцева щенка да сделал его любимчиком. Вот только в толк не возьму, с чего вдруг тебя собрались учить военному делу. Да ещё и лошадь дали, я слышал.

В его тоне было нечто большее, чем зависть. Так я узнал, что некоторые люди воспринимают чужую удачу как личное оскорбление. Я чувствовал его растущую враждебность, как будто не спросясь зашел на собачью территорию. Но собаку я мог успокоить по поводу своих намерений, мысленно прикоснувшись к её разуму. Что же до Бранта, то тут была только враждебность, поднимающаяся как буря. Я подумал, собирается ли он ударить меня и чего ждёт в ответ — бегства или удара. Я почти решил бежать, когда высокая фигура, одетая в серое, появилась за спиной у Бранта и крепко схватила его за воротник.

— Я слышала, король сказал, этот мальчик должен тренироваться с мечом и получить лошадь, чтобы учиться верховой езде. И этого достаточно для меня и должно быть более чем достаточно для тебя, Брант. Мне казалось, что тебе было велено привести его сюда и доложиться мастеру Тулуму, у которого есть для тебя дело. Ты этого не слышал?

— Да, мэм. — Драчливое настроение Бранта внезапно испарилось, уступив место подобострастию.

— И раз уж ты слышал все эти жизненно важные вещи, я хотела бы указать тебе, что ни один умный человек не рассказывает каждому встречному и поперечному все, что знает, а у того, кто разносит сплетни, кроме них, в голове ничего нет. Ты меня понял, Брант?

— Думаю, да, мэм.

— Думаешь? Тогда скажу яснее. Прекрати все вынюхивать да распускать слухи и займись делом. Будь старательным и прилежным, и тогда, возможно, люди начнут говорить, что ты мой любимчик. Я хотела бы видеть, что ты слишком занят, чтобы сплетничать.

— Да, мэм.

— Ты, мальчик. — Брант уже убегал по дорожке, когда женщина повернулась ко мне: — Следуй за мной.

Она не стала ждать, чтобы убедиться, что я подчинился. Деловой походкой немолодая женщина двинулась через тренировочную площадку, так что мне пришлось бежать рысью, чтобы не отстать от неё. Утрамбованная земля затвердела под сотнями ног, солнце жгло мои плечи. Я мгновенно вспотел. Но женщина, казалось, не испытывала никаких неудобств, продвигаясь вперед быстрым шагом.

Она была одета во все серое: длинная темно-серая накидка, немного более светлые штаны и поверх всего этого серый кожаный передник, доходивший почти до колен. Видимо, она работает в саду, предположил я, хотя и удивился, заметив у неё на ногах серые кожаные сапоги.

— Меня прислали тренироваться… с Ходдом, — проговорил я, задыхаясь.

Она коротко кивнула. Мы зашли в тень оружейной, и я наконец перестал жмуриться от яркого света.

— Мне должны дать доспехи и оружие, — сказал я на случай, если женщина не поняла меня.

Она снова кивнула и распахнула дверь в похожее на сарай строение — внешнюю оружейную. Тут, как я знал, лежало тренировочное оружие. Настоящая сталь хранилась в самом замке. В сарае был мягкий полусвет и прохлада. Пахло деревом, потом и свежим тростником, разбросанным по полу. Женщина не остановилась, и я пошел за ней к подставке, на которой лежала груда очищенных от коры шестов.

— Выбирай, — сказала она мне. Это были первые слова, произнесенные ею после приказа следовать за ней.

— Может, лучше подождать Ходда? — робко поинтересовался я.

— Я — Ходд, — ответила она нетерпеливо. — Теперь выбери себе палку, мальчик. Хочу немного позаниматься с тобой, прежде чем придут остальные ученики. Хочу посмотреть, из чего ты сделан и что умеешь.

Ей не потребовалось много времени, чтобы установить, что я не умею почти ничего и легко теряюсь. После нескольких ударов её собственной коричневой палкой она ловко подцепила мой шест, выбила его из моих ноющих рук, и он, вращаясь, полетел на землю.

Ходд задумчиво хмыкнула, без осуждения или одобрения. Так мог бы хмыкнуть огородник, увидев слегка поврежденный клубень. Я немного прощупал её сознание и обнаружил ту же тишину, которую почувствовал в кобыле. Если Баррич всегда держался со мной начеку, то Хода ничего не заметила. Думаю, тогда я впервые понял, что некоторые люди, как и некоторые животные, совершенно не чувствуют, когда я их прощупываю. Я мог бы и дальше проникнуть в мысли Хода, но был так счастлив, не найдя никакой враждебности, что побоялся вызвать хоть малейшую неприязнь. Так что я стоял под изучающим взглядом женщины, маленький и неподвижный.

— Мальчик, как тебя зовут? — неожиданно спросила она.

Опять.

— Фитц.

Я произнес это очень тихо, и Хода нахмурилась. Тогда я подобрался и сказал погромче:

— Баррич зовет меня Фитцем.

Она слегка вздрогнула.

— Это на него похоже. Он называет суку сукой, а бастарда бастардом. Это Баррич. Что ж… думаю, я понимаю его. Фитц ты есть, Фитцем я тебя и буду называть. Теперь я покажу тебе, почему шест, который ты выбрал, слишком длинный для тебя и слишком толстый. А потом ты выберешь другой.

Сказано — сделано, и она медленно провела меня через упражнение, которое показалось мне тогда бесконечно сложным, но через неделю выполнить его было уже не труднее, чем заплести гриву моей лошади. Мы закончили, как раз когда гурьбой подошли остальные ученики. Их было четверо, все примерно моего возраста, с разницей лишь в год-другой, но куда опытнее меня. Это породило некоторое неудобство, потому что теперь нас стало нечетное число и никто не хотел тренироваться в паре с новичком.

Каким-то образом я пережил этот день, хотя воспоминания о том, как именно мне это удалось, скрыты от меня в благословенном тумане. Я помню, как у меня все болело, когда Ходд наконец отпустила нас, как прочие ученики бодро побежали по дорожке назад в замок, а я мрачно поплелся следом, проклиная себя за то, что меня вчера угораздило попасться королю на глаза. Путь до замка был очень долгим, в обеденном зале было шумно и полно народа. Я слишком устал, чтобы налегать на еду. Кажется, я съел лишь немного хлеба и тушеного мяса, и этого мне хватило. Я поплелся к двери, мечтая только о тепле и тишине конюшен, когда меня опять перехватил Брант.

— Ваша комната готова, — только и сказал он.

Я бросил отчаянный взгляд на Баррича, но он был слишком занят разговором с соседом по столу. Он не заметил моей безмолвной мольбы. Так что я обнаружил, что снова следую за Брантом, теперь уже вверх по каменным ступеням в ту часть замка, где мне не доводилось бывать во время моих ознакомительных прогулок.

Мы остановились на площадке, Брант взял со стола подсвечник и зажег свечи.

— Королевская семья живет в этом крыле, — небрежно сообщил он мне. — В конце этого коридора — спальня короля, огромная, как конюшня.

Я кивнул, слепо веря всему, о чем он говорил, хотя позже выяснил, что посыльный вроде Бранта никогда бы не мог попасть в королевское крыло. Здесь господам прислуживали лакеи. Посыльный повел меня вверх по лестнице. На следующей площадке он остановился снова.

— Здесь комнаты для гостей, — сказал он, показывая подсвечником. От этого движения пламя свечей заколебалось. — Для важных, конечно.

И мы поднялись ещё на один этаж. Лестница заметно сужалась. Тут мы опять остановились, и я с ужасом посмотрел наверх, где ступени были ещё уже и круче. Но Брант не повел меня туда. Мы пошли по коридору мимо трех дверей, он вставил ключ в скважину и открыл дощатую дверь. Она распахнулась тяжело и со скрипом.

— Комнатой давно не пользовались, — заметил он весело. — Но теперь она твоя, так что милости просим.

И с этими словами Брант поставил канделябр на сундук и ушел, забрав с собой одну из свечей. Тяжелая дверь закрылась за ним, и я остался один в полутьме большой незнакомой комнаты. Каким-то чудом я удержался от того, чтобы броситься за посыльным. Вместо этого я поднял канделябр к стенным подсвечникам. Зажженные свечи заставили тени съежиться в углах. В комнате был камин, в котором догорал огонь. Я поворошил угли больше для света, чем для тепла, и продолжил обследовать мое новое жилище.

Это была простая квадратная комната с единственным окном. Каменные стены, такие же голые и холодные, как пол у меня под ногами, были украшены единственным выцветшим гобеленом. Я поднял свечу повыше, чтобы рассмотреть его, но увидеть мне удалось не многое. На гобелене было странное крылатое существо и мужчина, похожий на короля, склонившийся перед ним в мольбе. Позже я узнал, что это король Вайздом и Элдерлинги Старейшие, которые пришли к нему на помощь. На первый взгляд картина показалась мне жутковатой. Я отвернулся.

Кто-то сделал небрежную попытку освежить комнату. Пол был посыпан свежим тростником и травой, а перина выглядела пухлой и свежевзбитой, на ней лежали два одеяла из хорошей шерсти. Балдахин над кроватью был поднят, а с сундука и скамьи, составлявших остальную меблировку, была стерта пыль. На мой неискушенный взгляд, эта комната выглядела действительно богатой. Настоящая кровать с покрывалами и занавесками, скамейка и сундук, чтобы класть туда вещи, — сколько я себя помнил, такой шикарной мебели у меня никогда не было. Все эти вещи предназначались исключительно для меня, и это каким-то образом делало их ещё более значительными. К тому же в моем распоряжении был камин, в который я расточительно подбросил ещё полено, и окно с дубовым сиденьем перед ним. Окно было закрыто ставнями от ночного холода, но я предположил, что оно выходит на море. Углы простого сундука были обиты медью, снаружи дерево потемнело, но, когда я поднял крышку, внутри оно оказалось светлым и душистым. В сундуке я обнаружил мой скудный гардероб, принесенный из конюшни. Его пополнили две ночные рубашки и скатанное в валик шерстяное одеяло. Вот и все. Я вынул ночную рубашку и закрыл сундук.

Я положил рубашку на кровать, потом залез туда и сам. Было ещё слишком рано, чтобы ложиться спать, но тело мое болело, и, похоже, делать больше было нечего. Внизу, в конюшне, Баррич сейчас уже сидел бы и пил, занимаясь починкой сбруи или ещё чем-нибудь. В очаге горел бы огонь, и слышно было бы, как внизу, в стойлах, переминаются с ноги на ногу лошади. И комната пахла бы кожей, маслом и самим Барричем, а не сырым камнем и пылью. Я натянул через голову ночную рубашку и сложил одежду у кровати. Потом устроился на перине; она была холодной, и я покрылся гусиной кожей. По прошествии времени постель согрелась, и я понемногу расслабился. У меня был трудный день, полный событий. Все тело ныло от усталости. Я знал, что мне следует снова подняться и задуть свечи, но не мог собраться с силами. Кроме того, у меня не хватало смелости остаться в непроглядной темноте. Так что я задремал, полуприкрыв глаза и наблюдая за слабыми языками пламени в маленьком очаге. Я лениво мечтал о чем-то другом, о любом месте, которое не было бы ни этой одинокой комнатой, ни жилищем Баррича. О покое, который, возможно, я знал когда-то, но который теперь начисто стерся из памяти. И вот так, в грезах о покое, я забылся сном.

Глава 4

УЧЕНИЧЕСТВО

Рассказывают о короле Викторе Победителе, который завоевал острова территории, ныне принадлежащие к герцогству Фарроу. Вскоре после присоединения к своим владениям Песчаных пределов он послал за женщиной, которая, если бы Виктор не завоевал её страну, была бы королевой Песчаных пределов. Она прибыла в Олений замок в большой тревоге, опасаясь приема в замке, но ещё больше страшась того, что могло бы ожидать её народ, попроси она своих людей укрыть её. Когда она появилась, то была и поражена, и в некотором роде огорчена тем, что Виктор собирается использовать её не как слугу, но как учителя для своих детей. Они должны были изучить язык и обычаи её народа. Она спросила, почему он решил, что это нужно его детям, Виктор ответил: «Властитель должен править всеми народами своей страны, но править можно только тем, что знаешь». Позже она с готовностью стала женой его старшего сына и при коронации получила имя королева Грация Милосердная.


Я проснулся оттого, что солнечный свет упал на мое лицо. Кто-то заходил в комнату и открыл ставни, впустив дневной свет. На сундуке лежало полотенце и стояли таз и кувшин с водой. Я был благодарен за это, но даже умывание меня не освежило. Я вспотел во сне, кроме того, мне было неловко оттого, что кто-то мог войти в мою комнату и ходить по ней, пока я спал.

Как я и думал, окно выходило на море, но у меня не было времени любоваться красивыми видами. Единственного взгляда на солнце хватило, чтобы понять, что я проспал. Я быстро натянул одежду и поспешил в конюшню, не задерживаясь для завтрака.

Но этим утром Барричу было не до меня.

— Возвращайся в замок, — посоветовал он мне. — Хести-портниха уже присылала за тобой Бранта: ей нужно снять с тебя мерку для одежды. Лучше сейчас же найди её — она вечно куда-то торопится, и ей не понравится, если ты расстроишь её планы на утро.

Я побежал назад в замок, и от бега вся боль в мышцах, которой наградил меня минувший день, пробудилась вновь. Как я ни боялся поисков мастерицы Хести и снимания мерки для одежды, которая, как я считал, мне совершенно не нужна, я все же почувствовал облегчение, что сегодня мне не придется садиться в седло. Узнав на кухне дорогу, я наконец нашел мастерицу Хести в комнате через несколько дверей от моей спальни. Я смущенно остановился в дверях и заглянул внутрь. Три высоких окна впускали в комнату солнечный свет и мягкий соленый ветер. У стены стояли корзины с пряжей и крашеной шерстью, а высокая полка на другой стене была завалена пестрым многоцветием самых разных тканей. Две молодые женщины тихонько беседовали над ткацким станком, а парень, не намного старше меня, слегка покачивался в такт мягкому ходу колеса прялки в дальнем углу. Женщина, чья широкая спина была повернута ко мне, очевидно, и была мастерица Хести. Молодые ткачихи заметили меня и замолчали. Хести повернулась, чтобы взглянуть, куда они смотрят, и через мгновение я оказался у неё в руках. Она не утруждала себя знакомством или объяснениями. Я обнаружил, что сижу на табуретке, а меня поворачивают, измеряют и обсуждают, совершенно не считаясь с моим достоинством и, уж конечно, с человеческой природой. Она с презрением отдала мою одежду молодой женщине, холодно заметив, что я напоминаю молодого Чивэла и что размеры и цвета моей одежды должны быть почти такими же, как его, когда он был в моем возрасте. Потом она спросила мнение своих помощниц, прикладывая ко мне рулоны различных тканей.

— Этот синий цвет очень идет к его темным волосам, — сказала одна из ткачих. — Он бы очень хорошо выглядел на его отце. Какое счастье, что леди Пейшенс никогда не придется увидеть этого мальчика. Печать Чивэла слишком ясно видна на его лице, чтобы оставить ей хоть какую-то надежду.

И, стоя так, с ног до головы закутанный в шерстяную ткань, я впервые услышал то, что было давно известно всем до одного обитателям Оленьего замка. Ткачихи в деталях обсуждали, как весть о моем существовании достигла столицы и Пейшенс — задолго до того, как мой отец смог сам рассказать ей об этом, — и какую невыносимую боль это ей причинило. Потому что Пейшенс была бесплодной, и, хотя Чивэл никогда ни словом не упрекнул её, все вокруг догадывались, как тяжело должно быть для них не иметь наследников. Пейшенс восприняла мое появление как укор, ставший последней каплей. После нескольких выкидышей её здоровье и так оставляло желать много лучшего, а теперь оно было окончательно подорвано, и дух её сломлен. Ради её блага и ради соблюдения приличий Чивэл отказался от трона и увез больную жену в провинцию, откуда она была родом. Говорили, что они жили там в мире и согласии, что здоровье Пейшенс немного поправилось и что Чивэл, растеряв большую часть былого задора, потихоньку начинал осваивать управление виноградной долиной. К сожалению, Пейшенс винила за оплошность мужа также и Баррича, она заявила, что видеть больше не может старшего конюшего. И старина Баррич, которому пришлось смириться и с тем, что он остался калекой, и с опалой, изменился до неузнаваемости. Раньше ни одна женщина не могла спокойно пройти мимо него; поймать его взгляд означало вызвать жгучую зависть каждой, достаточно взрослой для того, чтобы носить юбки. А теперь? Старый Баррич — так его зовут, а ведь он все ещё в расцвете сил. Это нечестно, как будто слуга может отвечать за то, что сделал его господин!

Однако, считали мастерицы, все к лучшему. В конце концов, Верити будет более хорошим королем, чем мог бы стать его брат. Чивэл был таким благородным и правильным донельзя, что в его присутствии все чувствовали себя в чем-то виноватыми; он никогда не позволил бы себе отступить оттого, что считал правильным. И хотя рыцарское благородство не позволяло ему насмехаться над теми, кто относился к себе не столь строго, его безукоризненное поведение всегда было безмолвным порицанием для всех окружающих. Ах, но вот теперь оказалось, что все-таки был этот бастард, пусть и много лет назад, и это доказательство, что принц не так уж безупречен, как старался показать. А вот Верити Истина, он человек как человек, на него смотришь и сразу видишь королевскую кровь. Он отличный наездник и всегда сражался рядом со своими людьми, а если иногда напивался или бывал не очень благоразумным — что ж, он открыто признавал это, честный, как и его имя. Люди поймут такого человека и пойдут за ним.

Я молча ловил каждое слово, а мастерицы тем временем прикладывали ко мне отрезы ткани, обсуждали, насколько мне идет очередной цвет, и отвергали расцветки одну за другой. Теперь я понял, почему дворцовые дети не играют со мной. Если мастерицам и приходило в голову, что их непринужденная болтовня может вызывать у меня какие-то мысли и чувства, они ничем этого не выдали. Насколько я помню, Хести обратила непосредственно ко мне единственное замечание — что мне следует уделять больше внимания мытью собственной шеи. Когда с мерками было покончено, она шуганула меня из комнаты, как будто я был надоедливым цыпленком, и я отправился в кухню, чтобы раздобыть немного еды.

Послеобеденное время я снова провел с Ходд и упражнялся до тех пор, пока не почувствовал, что мой шест за время занятий таинственным образом удвоил вес. Потом были еда, постель и снова утренний подъем — и назад, под опеку Баррича. Дни мои были поглощены учебой, и даже немногие свободные от неё часы были заняты работой, связанной с моим обучением, — был ли это уход за моим снаряжением у Баррича или уборка оружейной Ходд. Вскоре я получил не один и не два, а целых три комплекта одежды, включая чулки, которые в один прекрасный день появились у меня на кровати. Два костюма были из хорошей ткани знакомого коричневого цвета, в которой, по-видимому, ходило большинство детей моего возраста, но третий — из тонкого синего сукна, с вышитой на груди тонкой серебряной нитью оленьей головой. У Баррича и солдат была эмблема скачущего оленя. Оленью голову я видел только на камзолах Регала и Верити. Так что я смотрел на неё и удивлялся, как удивлялся и красному шву, прорезавшему эмблему по диагонали, прямо по вышивке.

— Это значит, что ты бастард, — отрезал Баррич в ответ на мой вопрос. — Признанной королевской крови, но все равно бастард. Вот и все. Это просто быстрый способ показать, что ты королевской крови, но неправильной линии. Если тебе не нравится, можешь переменить костюм. Я уверен, что король это позволит. Ты имеешь право на имя и герб.

— Имя?

— Конечно. Это очень просто. Бастарды нечасто встречаются в благородных домах, особенно в королевских семьях, но ты не первый и не последний.

Под предлогом того, что мне пора учиться обращаться с седлом, мы шли через мастерскую, разглядывая старое снаряжение. Сохранение и починка этих вещей были одной из самых странных прихотей Баррича.

— Придумай себе имя и герб, а потом попроси короля…

— Какое имя?

— Ну, какое хочешь. Твое нынешнее какое-то никудышное, вроде как подмоченное и заплесневевшее. Посмотрим, что можно придумать.

— Оно будет ненастоящим.

— Что? — Он протянул мне охапку пахучей кожи.

Я взял её.

— Имя, которое я просто себе придумаю. Оно будет как будто не на самом деле мое.

— Так что же ты тогда собираешься делать?

Я вздохнул.

— Король должен назвать меня. Или ты, — я набрался смелости, — или мой отец. Ты не находишь?

— У тебя какие-то странные идеи. Ты подумай об этом немного сам и скоро найдешь имя, которое тебе подойдет.

— Фитц, — с горькой усмешкой сказал я.

Баррич не нашелся что ответить.

— Давай-ка лучше починим эту сбрую, — сказал он тихо.

Мы отнесли её на скамейку и начали вытирать.

— Внебрачные дети не такая уж редкость, — заметил я. — И в городе родители дают им имена.

— В городе не редкость, — спустя некоторое время согласился Баррич. — Солдаты и матросы любят поразвлечься. Это нормально для обычных людей. Но не для знати. И не для того, у кого есть хоть капля гордости. Что бы ты подумал обо мне, когда был младше, если бы по ночам я ходил к девкам или приводил их в комнату? Как бы ты теперь смотрел на женщин? И на мужчин? Влюбляться, Фитц, дело хорошее, и никто не поскупится на поцелуй или два для молодой женщины. Но я видел, как это все бывает в Удачном. Торговцы приводят хорошеньких девушек и крепких юношей на рынок, как цыплят или картошку. И у детишек, которых эти юноши и девушки в конце концов зачинают, могут быть имена, зато у них нет многого другого. И, даже выйдя замуж или женившись, они не оставляют своих… привычек. Если я когда-нибудь найду достойную женщину, то захочу, чтобы она знала: я не буду заглядываться на других. И я захочу быть уверенным, что все мои дети — мои. — Баррич говорил почти страстно.

Я горестно посмотрел на него:

— Так что же случилось с моим отцом?

Баррич сник и вдруг показался мне очень усталым.

— Я не знаю, мальчик. Не знаю. Он был очень молод тогда, всего лет двадцати от роду. И очень далеко от дома, и пытался вынести непомерно тяжелую ношу. Это не извиняет его и не может служить веской причиной. Но это все, что мы знаем.

Так оно и было.


Моя жизнь катилась по накатанной колее. Случались вечера, которые я проводил в конюшне в обществе Баррича, и гораздо реже — вечера, которые я проводил в Большом зале, когда приезжали менестрели или кукольники. Очень редко мне удавалось удрать на вечер в город, но тогда я не высыпался, и на следующий день приходилось расплачиваться. В послеобеденное время со мною всегда занимался какой-нибудь учитель или инструктор. Я понял, что это мои летние занятия и что зимой меня ждёт учение, связанное с перьями и буквами. Я был занят более, чем когда-либо за свою короткую жизнь. Но несмотря на такое плотное расписание, по большей части я был один.

Одиночество.

Оно овладевало мной каждую ночь, когда я тщетно пытался найти маленький уютный уголок в моей большой кровати. Когда я спал над конюшнями у Баррича, мои ночи были сумбурными, сны наполнены вереском, теплом и усталым удовлетворением хорошо поработавших животных, которые спали внизу. Лошади и собаки видят сны — это знает всякий, кто хоть раз в жизни наблюдал за собакой, дергающейся и взлаивающей в пригрезившейся погоне. Их сны были похожи на легкий аромат свежеиспеченного хлеба. Но теперь, когда я был заперт в каменной комнате, у меня наконец нашлось время для всех этих болезненных снов, которые время от времени посещают каждого человека. У меня не было никакого теплого бока, к которому я мог бы прижаться, не было чувства, что брат или другой родич стоит в соседнем стойле. Вместо этого я лежал без сна и раздумывал о моем отце и моей матери и о том, как оба они с легкостью вычеркнули меня из своих жизней. Я слышал разговоры, которыми люди в замке так небрежно перекидывались над моей головой, и по-своему истолковывал их. Я думал о том, что будет со мной, когда я вырасту и старый король Шрюд умрет. Иногда я гадал, вспоминают ли меня Молли Расквашенный Нос и Керри или они приняли мое внезапное исчезновение так же легко, как неожиданное появление. Но по большей части я мучился одиночеством, потому что во всем огромном дворце не было никого, в ком я чувствовал бы друга. Только животные в конюшне, а Баррич не позволял мне привязаться к кому-либо из них.

Однажды вечером я лег в постель и долго терзался страхами и не мог уснуть, пока не провалился в тяжелый сон. Меня разбудил свет, упавший мне налицо, как бывало каждое утро, но я проснулся с уверенностью — что-то стряслось. Свет был желтым и колеблющимся, непохожим на яркое солнце, которое обычно просачивалось в мое окно. Я неохотно повернулся и открыл глаза.

Он стоял в изножье моей кровати, в руках у него был фонарь. Фонарь — это было само по себе странно, но больше, чем свет масляной лампы, меня удивило другое. Странным был человек, который её держал. Одежда его была цвета некрашеной овечьей шерсти, вымытой только местами и очень давно. Его волосы и борода были примерно того же цвета и столь же неряшливы, что и наряд гостя. Несмотря на цвет его волос, я не смог определить, сколько ему лет. Бывают болезни, которые оставляют шрамы на лице человека, но такие отметины я видел впервые: множество крошечных ярко-розовых и красных следов, похожих на маленькие ожоги и лиловато-синих даже в желтом свете фонаря. Руки незнакомца, казалось, состояли только из костей и сухожилий, обернутых бумажно-белой кожей. Он смотрел на меня, и даже при свете фонаря глаза его были пронзительно-зелеными. Они напомнили мне глаза вышедшей на охоту кошки: та же смесь радостного задора и жестокости. Я натянул одеяло до самого подбородка.

— Ты проснулся, — сказал незнакомец. — Хорошо. Вставай и следуй за мной.

Он быстро отвернулся от моей постели и пошел к затемненному углу комнаты между очагом и стеной. Я не пошевелился. Он оглянулся на меня и поднял фонарь повыше.

— Поторапливайся, мальчик, — сказал он раздраженно и стукнул по спинке моей кровати палкой, на которую опирался.

Я вылез из постели и вздрогнул, когда мои босые ноги коснулись холодного пола. Я потянулся за одеждой, но незнакомец и не думал меня ждать. Он обернулся ещё раз посмотреть, что меня задерживает, и этого пронзительного взгляда было достаточно, чтобы заставить меня бросить одежду и задрожать.

И я пошел за ним молча, в одной ночной рубашке, сам не понимая, почему это делаю. Только потому, что от меня этого потребовали. Я последовал за ним к двери, которой никогда раньше не было в моей комнате, и по узким ступеням винтовой лестницы, освещенной только фонарем в руке незнакомца. Ночной гость заслонял собой свет, и я шел в колеблющейся темноте, ощупывая ногой каждую ступеньку. Они были сделаны из холодного камня, сносившиеся, гладкие и удивительно однообразные. И они уходили вверх, вверх и вверх, пока мне не начало казаться, что мы уже забрались выше любой башни замка. Холодный ветер дул снизу, забираясь под мою рубашку и заставляя меня все больше и больше сжиматься, и не только от холода. Мы шли и шли, и наконец незнакомец открыл тяжелую дверь, которая тем не менее двигалась бесшумно и легко. Мы вошли в комнату.

Её освещал теплый свет нескольких фонарей, подвешенных на тонких длинных цепях к тонувшему во мраке потолку. Комната была большая, по крайней мере в три раза больше моей собственной. Одно место в ней привлекло мое внимание. Там стояла массивная деревянная кровать, заваленная пуховыми перинами и подушками. На полу лежали ковры, постеленные один на другой, всех оттенков алого, ярко-зеленого и синего. Кроме того, там был стол из дерева цвета дикого меда, а на нем стояла ваза с фруктами такими спелыми, что я ощущал их аромат. Книги и пергаментные свитки были небрежно разбросаны по комнате, как будто её хозяин совершенно не дорожил ими. Все три стены были задрапированы гобеленами, изображавшими открытую холмистую местность с лесистыми подножиями гор на заднем плане. Я двинулся к ним.

— Сюда, — сказал мой спутник и твердо повел меня в другой конец комнаты.

Здесь глазам моим предстало совершенно иное зрелище. Главенствующее положение занимала каменная плита стола, вся в пятнах краски и сажи. На ней лежали странные инструменты и принадлежности: весы, ступка, пестик и множество других вещей, названий которых я не знал. Слой пыли покрывал многие из них, как будто то, для чего они предназначались, было заброшено много месяцев, а может быть, даже и лет назад.

Рядом со столом на стене висела полка, заваленная пергаментами, многие из которых были окаймлены синим или золотым кантом. В комнате стоял одновременно резкий и приятный запах: на другой полке сушились пучки трав. Я услышал шелест и успел заметить какое-то движение в дальнем углу, но незнакомец не дал мне времени толком оглядеться. Камин, который должен был бы согревать этот конец комнаты, зиял холодной пустотой. Старые угли в нем казались сырыми — похоже, камин давно не топили. Я наконец перестал осматривать комнату и взглянул на спутника. Страх на моем лице, по-видимому, удивил его. Он отвернулся и медленно оглядел комнату. Потом подумал немного, и я почувствовал исходящее от него смущенное раздражение.

— Беспорядок. Больше чем беспорядок, я полагаю. Ну что ж, верно, ведь прошло много времени. Даже больше, чем просто много. Ладно, вскоре мы все уберем. Но сперва следует познакомиться. Я думаю, что немного холодновато стоять тут в одной ночной рубашке. Сюда, мальчик.

Я двинулся за ним в уютную часть комнаты. Он сел в старое деревянное кресло, покрытое одеялом. Мои босые ноги благодарно зарылись в дремотное тепло шерстяного ковра. Я стоял перед ним в ожидании, а его зеленые глаза, казалось, сверлили меня насквозь. Несколько минут продолжалось молчание, потом он заговорил:

— Сперва позволь мне представить тебя тебе самому. Твоя родословная написана на тебе. Шрюд решил признать её, потому что никакие отрицания никого бы не убедили. — Он немного помолчал, потом улыбнулся, как будто что-то позабавило его. — Позор, что Гален отказывается учить тебя Силе. Но уже много лет назад изучение Силы было ограничено из страха, что она станет слишком распространенным оружием. Готов держать пари, что возьмись старый Гален тебя учить, то быстро обнаружил бы хорошие способности. Но у нас нет времени горевать о том, чего не будет.

Он задумчиво вздохнул и некоторое время молчал, потом внезапно продолжил:

— Баррич показал тебе, как следует работать и подчиняться. Две вещи, в которых сам он преуспел. Ты не особенно сильный, быстрый или смышленый — не тешься иллюзиями. Но в тебе есть упорство, достаточное, чтобы взять измором любого более сильного, более быстрого или более сообразительного, чем ты. Это свойство опасно скорее для тебя, чем для кого бы то ни было. Но сейчас не это самое главное. Ты теперь человек короля. И ты должен понять, сейчас, немедленно, что именно это и есть самое важное в твоей жизни. Король кормит тебя, он одевает тебя, он следит, чтобы ты получил образование. И все, чего он сегодня просит взамен, — это твоя преданность. Позже он будет просить тебя служить ему. Таковы условия, при которых я буду учить тебя: ты человек короля и безраздельно предан ему. Но если ты не таков, будет слишком опасно учить тебя моему искусству. — Он замолчал, и долгое время мы просто смотрели друг на друга. — Ты согласен? — спросил он, и это был не просто вопрос, а предложение заключить договор.

— Да, — ответил я и добавил, поскольку он ждал: — Даю вам слово.

— Хорошо. — Он сказал это очень сердечно. — Итак, перейдем к другому. Ты видел меня раньше?

— Нет.

Я внезапно понял, как это странно, потому что, хотя в замке часто бывали гости, этот человек, по-видимому, был его обитателем долгое-долгое время, а почти всех, кто жил здесь, я знал если не по имени, то хотя бы в лицо.

— Ты знаешь, кто я, мальчик? Или почему ты здесь?

Я поспешно помотал головой в ответ на оба вопроса.

— Вот и никто другой не знает. Так что позаботься о том, чтобы так оно и осталось. Пусть это будет тебе совершенно ясно: ты никому не должен говорить ни о том, что мы здесь делаем, ни о том, чему ты учишься. Это понятно?

Мой кивок, по-видимому, удовлетворил его, потому что он, казалось, расслабился. Он положил костлявые руки на колени.

— Хорошо. Хорошо, ты можешь называть меня Чейд. А как я должен называть тебя? — Он замолчал, но, не дождавшись от меня никакого ответа, сказал: — Мальчик. Это не наши имена, но они подойдут на то время, пока мы вместе. Итак. Я Чейд, и я ещё один учитель, которого Шрюд нашел для тебя. Ему потребовалось некоторое время для того, чтобы вспомнить о моем существовании, и ещё время, чтобы собраться с духом попросить меня. А мне потребовалось даже больше, чтобы согласиться взяться за твое обучение. Но теперь все решено. Что же касается того, чему я буду учить тебя…

Чейд встал и подошел к огню. Он посмотрел в очаг, потом наклонился, чтобы взять кочергу, и поворошил угли.

— Это умение убивать людей. Тонкое искусство дипломатического убийства. Или ослеплять их, или лишать слуха, или вызывать слабость в членах, или паралич, или изнурительный кашель, или импотенцию. Или раннюю дряхлость, или безумие, или… ну, впрочем, это не имеет значения. Все это было моей работой. А теперь будет твоей, если ты согласишься. Только с самого начала знай, что я собираюсь учить тебя убивать людей. Для твоего короля. Убивать не открыто, как учит тебя Ходд, не на поле боя, на глазах у товарищей, ощущая за спиной их поддержку, нет. Я буду учить тебя отвратительному, тайному, изысканному способу убивать людей. Тебе это или понравится, или нет. Прививать любовь к этому не входит в мои обязанности. Но я удостоверюсь, что ты научился этому. И я прослежу ещё за одной вещью, потому что таково было условие, которое я поставил королю Шрюду. Что ты будешь знать, чему ты учишься, — я в твоем возрасте этого не знал. Итак. Я должен научить тебя быть убийцей. Это тебя устраивает, мальчик?

Я снова кивнул, на сей раз неуверенно — просто не видел выбора. Чейд пристально посмотрел на меня.

— Ты ведь умеешь говорить, верно? Может быть, ты не только бастард, но ещё и немой?

Я сглотнул:

— Нет, сир. Я могу говорить.

— Что ж, тогда говори. Не обходись кивками. Скажи мне, что ты обо всем этом думаешь. О том, кто я такой, и о том, что я только что предложил тебе.

Хотя мне и велели говорить, я стоял молча. Я смотрел на испещренное шрамами лицо, бумажную кожу рук и ощущал на себе пристальный взгляд его сияющих зеленых глаз. Я пытался сказать что-нибудь, но слова не шли с языка. Слова Чейда располагали к разговору, но его вид все ещё пугал меня.

— Мальчик, — сказал он, и мягкость в его голосе заставила меня посмотреть ему в глаза, — я могу учить тебя, даже если ты возненавидишь меня или будешь презирать эти уроки. Я могу учить тебя, если тебе быстро все надоедает или если ты ленив или глуп. Но я не смогу учить тебя, если ты будешь бояться разговаривать со мной. По крайней мере так, как я хотел бы учить тебя. Я не смогу учить тебя, если ты решишь, что этого тебе лучше не знать. Но ты должен сказать мне, что думаешь. Ты научился так хорошо оберегать свои мысли, что почти боишься сам узнать их. Но попытайся произнести их вслух, сейчас, мне. Ты не будешь наказан.

— Мне это не очень нравится, — внезапно выпалил я, — убивать людей.

— А-а…

Он ненадолго умолк, потом заговорил снова:

— Мне тоже не нравилось, когда я пришел к этому. И по-прежнему не нравится. — Он глубоко вздохнул. — Когда настанет время, тебе придется каждый раз решать заново. Первый раз будет самым трудным. Но сейчас знай, что решение тебе придется принимать не скоро, через много лет, а до этого надо многому научиться. — Он помолчал. — Вот так, мальчик. И ты должен помнить об этом всегда, не только сейчас. Учиться никогда не плохо, даже учиться убивать. Не плохо и не хорошо. Убийство — просто предмет для изучения, наука, которую я могу преподать тебе. Вот и все. А теперь, как ты думаешь, ты можешь научиться делать это, а позже решить, хочешь ли этим заниматься?

Задать такой вопрос мальчишке! Даже тогда что-то во мне ощетинилось и недоверчиво принюхалось к предложению, но я был только ребенком и не мог придумать, что возразить. А любопытство терзало меня.

— Я могу учиться этому.

— Хорошо. — Чейд улыбнулся, но лицо его было усталым, и он не казался таким уж довольным. — Тогда хорошо. Может быть, это неплохо. Неплохо. — Он оглядел комнату. — Мы можем начать прямо сегодня. Давай начнем с уборки. Где-то там есть метла. О, но сперва смени ночную рубашку на что-нибудь… да, вон там лежит старый разодранный халат. Пока сойдет. Нельзя, чтобы прачки удивлялись, почему это твои ночные рубашки пахнут камфарой и болеутолителем, правда? Теперь подмети немного пол, а я пока уберу кое-что.

И так прошли следующие несколько часов. Я подмел, потом вымыл каменный пол. Чейд руководил мной, когда я убирал его личные принадлежности с огромного стола. Я перевернул травы на сушильной полке, я накормил трех ящериц, которых он поймал в углу, нарубив старое липкое мясо на кусочки, которые ящерицы проглотили целиком, я вычистил несколько горшков и мисок и убрал их. А Чейд работал рядом со мной, видимо благодарный за компанию, и болтал, как будто мы оба были стариками — или маленькими мальчиками.

— Никакой азбуки до сих пор? Никакой арифметики? Баграш! О чем думает старик? Что ж, я прослежу, чтобы это упущение вскорости было исправлено. У тебя лоб твоего отца, мальчик, и ты так же, как отец, его хмуришь. Кто-нибудь говорил тебе об этом раньше? А, вот ты где, Проныра, ах ты негодник! Что ты там успел натворить?

Коричневая ласка появилась из-за гобелена, и мы были представлены друг другу. Чейд позволил мне накормить ласку перепелиными яйцами из миски на столе и смеялся, глядя, как зверек бегает за мной и выпрашивает ещё. Он отдал мне медный браслет, который я нашел под столом, предупредив, что от него мое запястье может позеленеть, и предостерег, что, если кто-нибудь спросит, откуда он у меня, я должен сказать, что нашел его за конюшнями. Через некоторое время мы сделали передышку для медовых лепешек и горячего вина со специями и сидели вместе за низким столом на каких-то тряпках перед огнем, и я смотрел, как отсветы пламени пляшут по покрытому шрамами лицу моего нового учителя, и недоумевал, почему оно казалось мне таким пугающим. Он заметил, что я смотрю на него, и улыбнулся:

— Кажется тебе знакомым, да, мальчик? Мое лицо, я имею в виду.

Не казалось. Я видел лишь шрамы и бледную кожу. Я не имел ни малейшего представления, о чем он говорит, и вопросительно взглянул на Чейда, пытаясь что-нибудь понять.

— Не думай об этом, мальчик. Это оставляет следы на всех нас, рано или поздно достанется и тебе. А теперь, что ж… — он встал, потягиваясь, так что его одеяние поднялось, обнажив его костлявые бледные лодыжки, — теперь уже совсем поздно — или рано, в зависимости от того, какая часть суток тебе больше нравится. Пришло время тебе отправляться обратно в постель. Ты запомнишь, что все это страшная тайна, да? Не только я и эта комната, но и то, что ты встаешь ночью, и уроки убийства, и все вместе?

— Запомню, — сказал я ему и, почувствовав, что это будет что-то для него значить, добавил: — Даю вам слово.

Чейд усмехнулся, а потом кивнул почти грустно. Я снова переоделся в ночную рубашку, и он провел меня вниз по ступеням. Он держал фонарь у моей постели, пока я забирался в неё, и потом поправил на мне одеяло, чего никто никогда не делал с тех пор, как я покинул Баррича. Думаю, я заснул даже раньше, чем Чейд отошел от моей постели.

На следующее утро я спал так долго, что разбудить меня послали Бранта. Я проснулся совершенно разбитым, в голове у меня болезненно стучало. Но как только посыльный ушел, я соскочил с постели и бросился в угол комнаты. Руки мои встретились с холодным камнем, когда я принялся толкать стену, и ни одна щель в каменной кладке не была похожа на потайную дверь, которая, как я считал, должна была здесь находиться. Ни на мгновение я не подумал, что Чейд был только сном, но даже если бы и подумал, простой медный браслет на моем запястье легко доказал бы мне, что это не так.

Я поспешно оделся и прошел через кухню, чтобы перехватить кусочек хлеба и сыра, которые все ещё жевал, когда добрался до конюшен. Баррич был рассержен моим опозданием и ко всему придирался, пока я ездил верхом и работал в стойле. Я отлично помню, как он выговаривал мне:

— Не думай, будто только потому, что у тебя комната в замке и герб на камзоле, ты можешь превращаться в лодыря-лежебоку, который допоздна храпит в постели и поднимается только для того, чтобы взбить волосы. Со мной этот номер не пройдет. Может, ты и бастард, но ты бастард Чивэла, и я сделаю из тебя человека, которым он сможет гордиться.

Я остановился, все ещё сжимая в руках щетки.

— Ты имел в виду Регала, да?

Мой невольный вопрос ошеломил его.

— Что?

— Когда ты говорил о лодырях, которые лежат в постели все утро и ничего не делают, кроме того, что без конца возятся со своими волосами и одеждой, ты же говорил про Регала.

Баррич раскрыл было рот, потом захлопнул его. Его обветренные щеки стали ещё краснее.

— Ни ты, ни я, — пробормотал он наконец, — не в том положении, чтобы обсуждать недостатки принцев. Я говорил только о главном правиле: долгий сон не делает чести мужчине, а уж тем более мальчику.

— А принцу — и подавно, — сказал я и замолчал, удивляясь, откуда пришла эта мысль.

— А принцу — и подавно, — мрачно согласился Баррич.

Он был занят в соседнем стойле, осматривая поврежденную ногу мерина. Животное вело себя беспокойно, и я слышал, как Баррич кряхтит, пытаясь удержать его.

— Твой отец никогда не спал полдня из-за того, что пьянствовал всю предыдущую ночь. Конечно, я никогда не видел, чтобы кто-нибудь умел пить так, как он, но тут ещё была и дисциплина. И ему не требовалось, чтобы кто-то стоял рядом и будил его. Он сам вылезал из постели и того же ожидал от людей. Это не всегда прибавляло ему популярности, но солдаты уважали его. Люди любят, чтобы их вождь сам делал то, чего ждёт от них. И вот что ещё я тебе скажу: твой отец и ни гроша не истратил на павлиньи наряды. Ещё совсем молодым человеком, до того как обвенчаться с леди Пейшенс, он был как-то вечером на обеде в одном из малых замков. Меня посадили недалеко от него — большая честь для меня была, — и я услышал кое-что из его беседы с дочерью хозяев, которую они предусмотрительно посадили рядом с будущим королем. Она спросила, что он думает об изумрудах, которые были на ней, и он сделал ей комплимент по этому поводу. «Я не знала, сир, нравятся ли вам драгоценности, потому что на вас ничего нет сегодня», — сказала она кокетливо. И он совершенно серьезно ответил, что его драгоценности сверкают так же ярко, как её. «Ой, где же вы их держите, я бы так хотела посмотреть на них». Что ж, ответил Чивэл, он будет рад показать их ей позже вечером, когда станет темнее. Я увидел, как она вспыхнула, ожидая, что он назначит ей какое-нибудь свидание. И он в самом деле пригласил её пройти с ним на стены замка, но взял с собой ещё и половину остальных гостей. И он показал ей огни прибрежных сторожевых башен, которые ярко сверкали в темноте, и сказал, что считает их самыми лучшими драгоценностями и что он истратил деньги, которые получил в качестве налогов от её отца, чтобы они горели так ярко. И потом он показал гостям мигающие огни сторожевых башен собственных часовых этого лорда и сказал им, что, когда они смотрят на своего герцога, они должны видеть это пламя, как драгоценности в его короне. Это был большой комплимент герцогу и герцогине, и гости его оценили. В то лето у островитян было всего несколько успешных набегов. Вот так управлял Чивэл. Личным примером и благородной речью. Так должен поступать каждый настоящий принц.

— Я не настоящий принц. Я бастард.

Это слово будто имело какой-то странный привкус, потому что я очень часто его слышал и почти никогда не произносил сам.

Баррич тихо вздохнул:

— Будь самим собой, мальчик, и не обращай внимания на то, что другие о тебе думают.

— Иногда я устаю, когда делаю что-нибудь трудное.

— И я тоже.

Я молча обдумывал это некоторое время, пока чистил Уголек. Баррич, все ещё сидевший на корточках перед мерином, внезапно заговорил:

— Я не спрашиваю с тебя больше, чем с себя. Ты знаешь, что это правда.

— Знаю, — ответил я, удивленный, что он продолжает эту тему.

— Я просто хочу сделать для тебя все, что могу.

Это была совершенно новая для меня мысль. Немного подумав, я спросил:

— Потому что, если бы ты мог заставить Чивэла гордиться тем, что ты из меня сделал, он бы вернулся?

Ритмические движения рук Баррича, втирающих мазь в ногу мерина, внезапно замедлились, потом прекратились. Он продолжал сидеть на корточках около лошади и тихо заговорил через стенку стойла:

— Нет, я так не думаю. Я не думаю, будто что-нибудь может заставить его вернуться. Даже если бы он вернулся, — тут Баррич заговорил ещё тише и медленнее, — даже если бы вернулся, он все равно уже не тот, что раньше.

— Это все я виноват, что он уехал, да?

Слова ткачихи всплыли в моей памяти: «Если бы не мальчик, Чивэл и посейчас оставался бы наследником трона».

Баррич долго молчал.

— Я не думаю, что в этом есть чья-то вина. Кто родился… — Он вздохнул и продолжал, казалось, с неохотой: — И конечно же, младенец не виноват в том, что родился вне брака. Нет. Чивэл сам обрек себя на падение, хотя мне и трудно об этом говорить.

Я услышал, как он снова принялся обрабатывать ногу мерина.

— И тебя тоже, — я сказал это в плечо Уголек и даже вообразить не мог, что Баррич услышит.

Но через пару мгновений он пробормотал:

— Я неплохо справляюсь сам, Фитц. Я неплохо справляюсь.

Он закончил с мерином и зашел в стойло Уголек.

— Ты сегодня чешешь языком похуже базарной сплетницы, Фитц. Что с тобой случилось?

Теперь была моя очередь замолчать и задуматься. Это как-то связано с Чейдом, решил я. Кто-то захотел, чтобы я понял, чему учусь, и выслушал мое мнение. Это развязало мне язык, и я смог задать вопросы, мучившие меня уже очень давно. Но поскольку мне не хватало слов, чтобы высказать это, я пожал плечами и честно ответил:

— Это просто то, что мне уже давно хотелось узнать.

Баррич заворчал, приняв к сведению мой ответ.

— Что ж, это хорошо, что ты спрашиваешь, хотя я не могу тебе обещать, что всегда смогу ответить. Приятно слышать, когда ты говоришь как человек. Теперь можно меньше беспокоиться, не уйдешь ли ты к зверям.

С этими словами он сердито глянул на меня и заковылял прочь. Я смотрел, как Баррич идет, и вспомнил первую встречу с ним и как одного его взгляда было достаточно, чтобы угомонить полную комнату грубиянов. Он стал другим. И не только хромота изменила его манеру держаться, но и то, как люди смотрели на него. Он все ещё был господином конюшен, и это никто не подвергал сомнению. Но он больше не был правой рукой будущего короля. Если не считать надзора за мной, Баррич и вовсе не был больше человеком Чивэла. Неудивительно, что он не мог смотреть на меня без негодования. Ведь я был бастардом, который стал причиной его падения. Впервые с тех пор, как я узнал его, мое настороженное отношение к нему приобрело оттенок жалости.

Глава 5

ПРЕДАННОСТЬ

В некоторых королевствах и странах есть обычай, согласно которому дети мужского пола обладают преимуществом в вопросах наследования. В Шести Герцогствах такого не было никогда. Титулы наследовались исключительно по порядку рождения.

Тот, кто наследует титул, должен рассматривать его как должность управляющего. Если лорд или леди оказывались настолько глупы, что вырубали слишком много леса сразу, или запускали виноградники, или не заботились о том, чтобы улучшить породу животных в стадах, народ герцогства мог просить королевского правосудия. Такое бывало, и любой представитель знати понимает, что это может случиться и впредь. Благосостояние людей зависит от герцога, и народ имеет право протестовать, если герцог плохо им управляет.

Когда носитель титула вступает в брак, предполагается, что он должен помнить о своей ответственности. Избраннику или избраннице правителя также следует понимать, что, заключая союз, он или она берет на себя обязанности управляющего. По этой причине супруг, носящий более низкий титул, должен при вступлении в брак передать его наследнику. Закон позволяет управлять только одним владением, что порой служило причиной раздоров. Король Шрюд женился на леди Дизайер, которая была бы герцогиней Фарроу, если бы не приняла его предложение и не решила стать королевой. Говорят, она начала сожалеть о своем решении и убедила себя, что если бы она оставалась герцогиней, то обладала бы гораздо большей властью. Она вышла замуж за Шрюда, прекрасно зная, что она его вторая жена и что первая уже родила ему двоих наследников. Она никогда не скрывала пренебрежения к двум старшим принцам и часто утверждала, что, поскольку она более знатного рода, чем первая жена короля, её сын Регал Царственный более достоин трона, чем два его единокровных брата. Именно для того, чтобы подчеркнуть это, она нарекла сына таким именем. К несчастью для королевы, большинство восприняли эту уловку как проявление дурного вкуса. Некоторые насмешливо обращались к ней как к «королеве Внутренних герцогств», поскольку, будучи пьяна, она утверждала, что у неё достаточно политического влияния, чтобы объединить Фарроу и Тилт в новое королевство, которое по её наказу отринет власть короля Шрюда. Но окружающие не обращали на неё внимания из-за пристрастия королевы к алкоголю и дурманящим травам. Очевидно, что прежде, чем пагубные привычки свели её в могилу, королева успела употребить свое влияние, чтобы углубить раскол между Внутренними и Прибрежными герцогствами.


Я стал с нетерпением ожидать ночных встреч с Чейдом. Никакого расписания у него не было, было совершенно невозможно предсказать, когда снова придет пора подниматься в башню. Иногда между встречами могла пройти неделя или даже две, а порой наставник вызывал меня каждую ночь всю неделю кряду, я не высыпался и дни напролет клевал носом. Бывало, что он вызывал меня, как только замок отходил ко сну. А иногда — наоборот, в самые ранние утренние часы. Для растущего мальчика было нелегко выдерживать такое напряженное расписание, тем не менее мне и в голову не приходило упрекнуть Чейда или отказаться от одной из наших встреч. Похоже, он не представлял, насколько ночные занятия трудны для меня, так как сам был ночным человеком. Это время суток, очевидно, казалось ему наиболее естественным, чтобы учить меня. И ночные часы как нельзя лучше подходили к тому, что я узнавал на его уроках.

Наши занятия отличались удивительным разнообразием. Один вечер я мог провести, прилежно изучая иллюстрации огромного травника, причем мне было велено на следующий день собрать шесть образцов, соответствующих этим иллюстрациям. Наставник ни словом не намекнул, где я должен искать эти травы: в кухонном саду или в самых темных уголках леса. Но мне удалось отыскать их, а во время поисков я оттачивал наблюдательность.

А порой мы с Чейдом играли в игры. Например, он мог дать мне задание подойти утром к Саре, поварихе, и спросить её, какой в этом году бекон, более постный, чем в прошлом, или нет. А вечером надо было передать весь разговор Чейду настолько точно, насколько я мог, да в придачу ответить на дюжину вопросов о том, как стояла повариха, и не левша ли она, и не казалась ли она глуховатой, и что делала в это время. Мои застенчивость и сдержанность никогда не принимались как уважительная причина, чтобы потерпеть неудачу при выполнении такого задания, и таким образом мне пришлось познакомиться со многими замковыми слугами. И хотя я задавал вопросы лишь по наущению Чейда, все, с кем я говорил, радовались моему интересу и с готовностью мне отвечали. Так, совершенно ненамеренно, я начал завоевывать репутацию шустрого мальчика и хорошего парня. Годы спустя я понял, что этот урок был не просто упражнением для памяти, но ещё и наставлением, как быстро подружиться с простыми людьми и узнать, что у них на уме. Много раз с тех пор дружелюбная улыбка, комплимент по поводу того, как хорошо вычищена моя лошадь, и брошенный невзначай вопрос конюшенному мальчику позволяли мне получить сведения, которые он не выдал бы за все деньги королевства.

Другие игры развивали мое самообладание, равно как и наблюдательность. В один прекрасный день Чейд показал мне моток пряжи и сказал, что, не спрашивая мастерицу Хести, я должен точно выяснить, где она держит запас такой пряжи и какие травы она использовала для окраски её. Тремя днями позже мне было велено стащить её лучшие ножницы, спрятать их за определенной полкой в винном погребе на три часа, а потом вернуть на место, оставшись никем не замеченным. Такие упражнения будили во мне естественную мальчишескую любовь к озорству, и я редко терпел неудачу. Если же это случалось, я сам должен был искать выход. Чейд предупредил, что не будет защищать меня ни от чьего гнева, и посоветовал иметь наготове достойный предлог, чтобы объяснить, почему я нахожусь там, где не должен был находиться, или беру то, что мне не принадлежит.

Я очень хорошо научился лгать. Думаю, подобные навыки наставник прививал мне не случайно. Эти умения были азами науки убийства. И ещё — ловкость рук и умение подкрадываться. Как ударить человека, чтобы он умер, не закричав. Как заколоть жертву, чтобы было как можно меньше крови. Я учился всему этому быстро и хорошо, расцветая, когда Чейд признавал ловкость моего ума. Вскоре он начал давать мне небольшие поручения в замке. Он никогда не говорил мне до выполнения задания, было это очередное испытание моей сообразительности или настоящая работа, которая была нужна ему. Меня это и не интересовало. Я исполнял все в безоглядной преданности Чейду и всем его приказаниям. Весной он обработал винные чаши делегации торговцев Удачного так, что посланцы опьянели куда сильнее, чем им хотелось. Позже, в тот же месяц, я стащил у заезжего кукольника одну из кукол и спрятал её, так что ему пришлось представить «Две разбитые чашки» — легкомысленную коротенькую народную пьеску — вместо длинной исторической драмы, которую он планировал на вечер. На празднике Середины Лета я добавил некой травки в послеполуденную чашку чая одной служанки, и у неё и трех её приятельниц сделалось расстройство желудка, и они не смогли прислуживать за столом. Осенью я обвязал ниткой копыто лошади гостившего в замке лорда, чтобы она захромала и лорд задержался в Баккипе на два дня дольше, чем собирался. Я никогда не узнал, почему Чейд давал мне все эти задания. Тогда я думал больше о том, как выполнить поручение, а не зачем это нужно. И, как я думаю теперь, эту науку наставник тоже преподал мне намеренно: подчиняться, не спрашивая.

Было одно поручение, которое совершенно меня восхитило. Даже в то время я понял, что это распоряжение не было обычной прихотью Чейда. Он вызвал меня перед самым рассветом.

— Лорд Джессуп и его леди гостят у нас последние две недели. Ты знаешь их в лицо: у него очень длинные усы, а она все время носится со своими волосами, даже за столом. Вспомнил их?

Я сосредоточенно нахмурился. Множество лордов и леди собрались в Оленьем замке, чтобы держать совет и обсудить участившиеся набеги пиратов с Внешних островов. Я сделал вывод, что Прибрежные герцогства хотели увеличить число военных кораблей, но Внутренние герцогства не соглашались давать средства от налогов на то, что они считали чисто прибрежной проблемой. Лорд Джессуп и леди Далия жили далеко от побережья. Джессуп отличался редкостно бурным темпераментом, равно как и его усы, которые постоянно возмущенно топорщились. Леди Далия, с другой стороны, казалось, совершенно не интересовалась этим советом, а проводила большую часть времени, обследуя замок.

— Она постоянно втыкает цветы в волосы, а они все время вываливаются? — спросил я.

— Она самая, — ответил Чейд выразительно. — Хорошо. Ты знаешь её. Теперь вот твоя задача, и у меня нет времени, чтобы вместе с тобой планировать, как с ней справиться. Сегодня в какой-то момент леди Далия отправит посыльного в комнату принца Регала. Паж отнесет туда некую мелочь: записку, цветок, какой-нибудь предмет. Ты уберешь принесенное из комнаты Регала, прежде чем он это увидит.

Я кивнул и открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чейд внезапно встал и почти выгнал меня из комнаты.

— Нет времени, уже светает! — заявил он.

Я ухитрился спрятаться в комнате Регала и дождаться там посыльного — это оказалась девушка. Потому, как она прошмыгнула в покои принца, я уверился, что это не первое её поручение. Она положила крошечный свиток и цветочный бутон на подушку Регала и выскользнула из комнаты. В мгновение ока и то и другое оказалось в моем камзоле, а позже под моей подушкой. Думаю, что самой трудной частью задачи было удержаться и не открыть свиток. Поздно ночью я отдал Чейду свиток и цветок.

В течение следующих нескольких дней я ждал, уверенный, что последует какая-то бурная реакция, и надеясь увидеть Регала совершенно расстроенным. К моему удивлению, ничего не произошло. Регал оставался самим собой, если не считать того, что вел себя даже более резко, чем обычно, и, казалось, флиртовал даже более нагло с каждой дамой. Леди Далия внезапно заинтересовалась проведением Совета и огорошила мужа, горячо поддержав введение налогов в пользу строительства военных кораблей. Королева выразила недовольство этой переменой, отстранив леди Далию от дегустации вина в королевских покоях. Все это заинтриговало меня, но когда я наконец спросил об этом у Чейда, он упрекнул меня:

— Помни, ты человек короля. Ты получаешь задание и исполняешь его. И должен быть доволен уже тем, что ты справился с поручением: это все, что тебе следует знать. Только Шрюд может планировать и строить свою игру. Ты и я, мы, возможно, просто пешки, но лучшие из тех, что есть у него в распоряжении. Будь в этом уверен.

Но вскоре Чейд обнаружил границы моего подчинения. Чтобы заставить лошадь захромать, он предложил мне повредить копыта животного. Я с ходу отмел этот путь и с величайшей убедительностью человека, выросшего среди лошадей, сообщил ему, что есть много способов заставить лошадь хромать, не причинив ей вреда, и что он должен доверить мне выбрать один из таких способов. До сегодняшнего дня я не знаю, как Чейд отнесся к моему отказу. Он тогда не сказал ничего, не одобрил мои действия, но и не отругал меня. Это был один из многих случаев, когда он оставил свое мнение при себе.

Примерно раз в три месяца король Шрюд вызывал меня в свои покои. Обычно приглашение мне передавали рано утром. Я стоял перед ним, часто в то время, когда он принимал ванну, или тогда, когда его волосы укладывали в перевитую золотой проволокой косу, которую мог носить только король, или пока камердинер раскладывал королевские одеяния. Ритуал всегда был один и тот же. Шрюд внимательно оглядывал меня, оценивая, насколько я вырос и хорошо ли ухожен, как будто смотрел на лошадь, которую собирается покупать. Обычно он задавал несколько вопросов о моих успехах в верховой езде и владении мечом и серьезно выслушивал мои краткие ответы. А потом он спрашивал почти официальным тоном:

— Ну как, я соблюдаю наш договор?

— Да, сир, — отвечал я.

— Тогда смотри тоже не отступай от него, — каждый раз говорил король, после чего мне разрешали удалиться.

И какой бы слуга ни прислуживал ему или ни открывал мне дверь, никто из них, казалось, не замечал ни меня, ни слов короля, ко мне обращенных. Год подошел к концу, и приблизительно в это время я получил самое трудное задание.

Чейд вызвал меня к себе почти сразу после того, как я задул свечу, собираясь уснуть. Мы ели конфеты и пили вино со специями, сидя перед очагом в его комнате. Наставник хвалил меня за выполнение последнего поручения, в котором от меня требовалось вывернуть наизнанку все до единой рубашки, сушившиеся на веревке у прачечной, но так, чтобы меня никто не заметил. Это была трудная работа. Самая сложная часть её заключалась в том, чтобы удержаться от громкого смеха и не выдать своего убежища в бочке из-под краски, в то время как два самых молодых парня из прачечной приписывали мою проделку водяным духам и отказывались стирать в этот день. Чейд, как обычно, знал всю историю ещё до того, как я ему доложил. Он доставил мне большое удовольствие, рассказав, что мастер Лю из прачечной решил, что надо повесить в каждом углу двора травку синджона и обвить гирляндой из неё каждый колодец, чтобы духи не испортили завтрашнюю работу.

— У тебя дар к этому, мальчик, — посмеивался Чейд, взъерошивая мои волосы. — Я начинаю подозревать, что не в состоянии придумать задание, которое бы ты не смог выполнить.

Он сидел в кресле с прямой спинкой перед камином, а я устроился на полу около него, прислонившись к его ноге. Он поглаживал меня так, как Баррич мог бы поглаживать молодую легавую собаку, которая хорошо себя вела. Потом Чейд наклонился и тихо сказал:

— Но у меня есть для тебя дело.

— Какое? — спросил я нетерпеливо.

— Но это будет трудно даже для того, у кого такая легкая рука, как у тебя, — предупредил он.

— Испытай меня! — бросил я ответный вызов.

— О, может быть, через месяц или два, когда ты ещё немного подучишься. А пока я хочу обучить тебя одной игре. Она отточит твой глаз и твою память. — Он сунул руку в мешочек и вынул пригоршню чего-то, потом быстро раскрыл передо мной ладонь. Там оказались цветные камешки. Чейд тут же снова сжал кулак. — Были там желтые?

— Да, Чейд. А какое дело?

— Сколько?

— Два, по-моему. Чейд, бьюсь об заклад, я справлюсь с этим уже сейчас.

— А могло там быть больше двух?

— Может быть, если они были полностью скрыты под верхним слоем. Не думаю, что это вероятно. Чейд, что за дело?

Он раскрыл костлявую руку и размешал камни длинным указательным пальцем.

— Ты был прав. Только два желтых. Повторим?

— Чейд, я справлюсь.

— Ты так думаешь, да? Смотри ещё раз. Вот камни. Раз, два, три. Все, больше нет. Были там красные?

— Да, Чейд. А что за задание?

— Там было больше красных, чем синих? Принеси мне кое-что личное с ночного столика короля.

— Что?

— Красных было больше, чем синих?

— Нет, я спрашиваю про работу.

— Неправильно, мальчик, — весело произнес Чейд. Он раскрыл кулак: — Видишь? Три красных и три синих. Совершенно одинаково. Тебе надо учиться запоминать быстрее, если ты хочешь принять мой вызов.

— И семь зеленых. Я знаю это, Чейд. Но… ты хочешь, чтобы я украл у короля? — Я не мог поверить своим ушам.

— Не украсть, а просто позаимствовать. Как ты сделал с ножницами Хести. В такой проделке нет никакого вреда, верно?

— Никакого, не считая того, что меня высекут, если поймают. Или ещё похуже.

— А ты боишься, что тебя поймают? Видишь, я же говорил тебе, что лучше подождать месяц-другой, пока ты не станешь более ловким.

— Дело не в наказании. Дело в том, что, если меня поймают… Король и я… Мы заключили договор.

Слова застряли у меня в горле. Я в смущении смотрел на наставника. Обучение у Чейда было частью сделки, которую заключили Шрюд и я. Каждый раз, когда мы встречались, прежде чем начать учить меня, наставник официально напоминал мне об этом договоре. Я дал Чейду. так же как и Шрюду, слово, что буду верен королю. Конечно же, он должен понимать, что если я буду действовать против короля, то нарушу свою часть договора.

— Это игра, мальчик, — терпеливо сказал Чейд. — Маленькое озорство, вот и все. На самом деле это совсем не так серьезно, как ты, видимо, думаешь. Единственная причина, по которой я хочу дать тебе такое задание, это то, что за комнатой короля и его вещами очень тщательно наблюдают. Каждый может сбежать с ножницами портнихи. А сейчас мы говорим о настоящем воровстве — войти в личные покои короля и взять то, что принадлежит ему. Если бы ты смог это сделать, я бы поверил, что недаром тратил время, обучая тебя. Я бы почувствовал, что ты ценишь то, чему я тебя учу.

— Ты знаешь, что я ценю твои уроки, — сказал я быстро. Дело было совсем не в этом. Чейд, видимо, совершенно не понимал меня — Я бы чувствовал, что изменяю королю. Как будто я использую то, чему ты меня научил, чтобы обмануть его. Почти как если бы я смеялся над ним.

— Ах! — Чейд откинулся на спинку кресла, он улыбался. — Пусть это тебя не беспокоит, мальчик. Король Шрюд может оценить хорошую шутку, если ему объяснят её. Что бы ты ни взял, я сам верну это ему. Это будет для него знак того, как хорошо я учил тебя и как хорошо ты учился. Возьми что-нибудь простое, если это так тебя беспокоит. Это необязательно должна быть корона с его головы или кольцо с пальца. Просто щетка для волос или любой клочок бумаги — сойдут даже перчатка или пояс. Ничего сколько-нибудь ценного. Просто знак.

Я подумал, что надо бы помолчать и поразмыслить, но знал, что не нуждаюсь в этом.

— Я не могу этого сделать. То есть я не буду это делать. Не у короля Шрюда. Назови любого другого, любую другую комнату — и я это сделаю. Помнишь, как я стащил письмо у Регала? Увидишь, я могу пробраться куда угодно, и…

— Мальчик! — Чейд говорил медленно, озадаченно. — Разве ты не доверяешь мне? Говорю тебе, все в порядке. Это просто испытание, о котором мы говорили, а не предательство. И на этот раз, если тебя поймают, я обещаю, что тут же вступлюсь и все объясню. Ты не будешь наказан.

— Не в этом дело, — горячо возразил я. Мне показалось, что Чейд все больше и больше удивляется моему отказу. Я копался в себе, чтобы найти слова и объяснить ему: — Я обещал хранить верность Шрюду, а это…

— Речь не идет о чем-то дурном, — отрезал Чейд.

Я поднял голову и увидел сердитый блеск его глаз. Испугавшись, я отшатнулся. Никогда раньше он не смотрел на меня так свирепо.

— Что ты несешь, мальчик? Что я прошу тебя предать твоего короля? Не будь дураком! Это простая проверка, мой способ испытать тебя и показать Шрюду, чему ты научился. А ты противишься. Да ещё пытаешься прикрыть трусость болтовней о преданности. Мальчик, ты позоришь меня. Я думал, что характер у тебя тверже, иначе никогда бы не согласился учить тебя.

— Чейд!.. — начал я в ужасе.

Его слова выбили у меня почву из-под ног. Он отвернулся, и я почувствовал, что мой маленький мир рушится, а наставник холодно продолжал:

— Лучше возвращайся в постель, маленький мальчик. Подумай хорошенько, как ты оскорбил меня сегодня. Сказать, что я каким-то образом хотел изменить нашему королю! Ползи вниз, ты, маленький трус! В следующий раз, когда я позову тебя… Ха, если я позову тебя, приходи, готовый подчиняться мне, или не приходи вовсе. Теперь ступай.

Никогда раньше Чейд так со мной не разговаривал. Даже не повышал голос. Я смотрел, почти не понимая, на тонкую, покрытую мелкими шрамами руку, на длинный палец, который с таким презрением указывал мне на дверь и лестницу. Когда я встал, мне было дурно. Меня шатало, и мне пришлось держаться за кресло, когда я проходил мимо. Но я шел, выполняя его приказ и не в силах найти другой выход. Чейд, ставший главной опорой моего мира, заставивший меня поверить, что я чего-то стою, сейчас отнимал у меня все это. Он лишал меня не только своего одобрения, но и часов, которые я проводил с ним, и чувства, что я все-таки стану чем-то в жизни. Спотыкаясь, я спускался по лестнице. Никогда раньше она не казалась мне такой длинной и такой холодной. Нижняя дверь со скрипом закрылась за мной, и я остался в полной темноте. Ощупью я нашел дорогу к постели. Одеяла не могли меня согреть, и сон бежал от меня этой ночью. Я до утра мучительно ворочался с боку на бок. Хуже всего, что я ни на миг не усомнился в своем решении. Я не мог сделать то, о чем меня просил Чейд. Поэтому я потеряю его. Без его наставлений я не буду представлять для короля никакой ценности. Но страдал я не поэтому. Мне невыносима была мысль, что Чейд уйдет из моей жизни. Теперь я не мог вспомнить, как существовал прежде, когда был так одинок. Вернуться к прежней рутине, влачить жалкое существование день за днем от одного урока к другому — казалось, это невозможно. Я отчаянно пытался придумать, что делать, но ответа не находил. Я мог пойти к самому Шрюду, показать ему мою булавку и рассказать о своих терзаниях. Но что он ответит? Посмотрит ли на меня как на глупого маленького мальчика? Скажет, что мне следовало подчиниться Чейду? Или, ещё хуже, скажет, что я был прав, не соглашаясь выполнить поручение Чейда, и рассердится уже на Чейда? Эти были слишком трудные для мальчика вопросы, и я не нашел ни одного ответа, который мог бы мне помочь.

Когда наконец наступило утро, я проснулся, выполз из кровати и, как обычно, доложился Барричу. Я занимался своими делами почти в полусне. Сперва он выругал меня за это, потом провел расследование по поводу состояния моего желудка. Я просто сказал ему, что плохо спал, и он отпустил меня без грозившего мне укрепляющего снадобья. Не лучше обстояли дела и в оружейной. Мое смятенное состояние настолько выбило меня из колеи, что я позволил мальчику, который был гораздо младше меня, обрушить мощный удар на мой череп. Ходд выругала нас обоих за небрежность и велела мне немного посидеть.

Когда я вернулся в замок, в голове у меня стучало, а ноги дрожали. Я пошел в свою комнату, потому что у меня не было сил ни для дневной трапезы, ни для громких разговоров, которые ей сопутствовали. Я лег, намереваясь только на мгновение прикрыть глаза, но погрузился в глубокий сон. Ближе к вечеру я проснулся и подумал о выволочке, которая предстояла мне за пропуск дневных уроков. Но этой мысли было недостаточно, чтобы прогнать дремоту, и я снова заснул. Перед самым ужином меня разбудила служанка, которая пришла поинтересоваться моим самочувствием по просьбе Баррича. Я отослал её, сказав, что у меня расстройство желудка и я собираюсь поститься, пока мне не станет лучше. После того как она ушла, я задремал, но не спал. Не мог. Темнота сгустилась в моей неосвещенной комнате, и я слышал, как замок вокруг отходит ко сну. В темноте и тишине я лежал, ожидая вызова, на который все равно не посмел бы ответить. Что, если дверь откроется? И я не смогу пойти к Чейду, потому что не смогу подчиниться ему. Что хуже: если он не позовет меня или если он откроет мне дверь, а я не посмею войти? Я терзался всю ночь, и, когда за окошком посветлело, ответ был найден: Чейд не удосужился позвать меня.

Даже сейчас я не люблю вспоминать следующие несколько дней. Сердце мое разрывалось, и я не мог ни есть, ни спать. Я не мог сосредоточиться ни на какой работе и принимал упреки моих учителей с хмурым безразличием. Голова моя раскалывалась от боли, а в желудке были такие спазмы, что я совершенно не мог есть. Мне становилось дурно при одной мысли о еде. Баррич терпел это два дня, а потом загнал меня в угол и влил мне в горло глоток согревающего и немного средства, очищающего кровь. Эта комбинация заставила мой желудок извергнуть из себя то немногое, что я съел в тот день. После этого Баррич заставил меня промыть рот сливовым вином, и я по сей день не могу выносить его вкус. Потом он поразил меня до глубины души: отволок вверх по лестнице в свою комнату и грубовато приказал лежать там целый день. Когда наступил вечер, Баррич погнал меня в замок, и под его бдительным присмотром я был вынужден проглотить миску водянистого супа и толстый ломоть хлеба. Он хотел снова взять меня к себе на чердак, но я настоял на том, чтобы вернуться в мою собственную постель. На самом деле мне следовало быть в своей комнате. Я должен был знать, позовет меня Чейд или нет, вне зависимости от того, смогу ли я пойти. Всю следующую бессонную ночь я смотрел в темный угол моей комнаты. Но Чейд меня не позвал.

Небо за окном стало серым. Я перевернулся на другой бок и остался в постели. Глубина одиночества, навалившегося на меня, была слишком всеобъемлющей для того, чтобы я мог с ней бороться. Все варианты, которые я тысячи раз перебирал в уме, должны были привести к печальному концу. Я не мог решиться даже на такое ничтожное дело, как вылезти из кровати. Что-то вроде болезненной апатии охватило меня. Любой звук рядом казался слишком громким, и мне было то слишком жарко, то слишком холодно, как я ни возился со своими одеялами. Я закрыл глаза, но даже мои сны были яркими и надоедливыми: спорящие голоса, такие громкие, как будто говорившие стояли у моей постели, и тем более неприятные, поскольку это звучало, как если бы один человек спорил сам с собой и принимал попеременно обе стороны.

«Сломай его, как сломал его предшественника, — бормотал сердито человек из моего сна. — Всё твои дурацкие испытания!» И потом: «Осторожность никогда не помешает. Нельзя обличать доверием кого попало. Кровь скажется. Испытай его силу воли, вот и все». И другой: «Сила воли! Железная воля! Ты хочешь получить безмозглое орудие. Иди и выковывай его сам. Бей, и получишь нужную форму». И тише: «Это мне не нравится. Я больше не позволю себя использовать. Если ты хотел испытать меня, то ты сделал это». Потом: «Не говори мне о крови и семье! Вспомни, кем я тебе прихожусь. Это не о его преданности она печется и не о моей».

Сердитые голоса стихли, слившись в единый гул, потом начался новый спор, на этот раз более громкий. Я с усилием открыл глаза. Моя комната превратилась в поле недолгой битвы. Я проснулся под звуки жаркого спора Баррича и мастерицы Хести, под чью юрисдикцию я попал. У неё была плетеная корзинка, из которой торчали горлышки бутылок. Запах горчичного пластыря и ромашки был так силен, что меня чуть не вырвало. Баррич стоически преграждал ей путь к моей постели. Руки его были скрещены на груди, и Рыжая сидела у его ног. Слова Хести грохотали у меня в голове, как камнепад.

«В замке». «Эти чистые простыни». «Знаю мальчиков». «Эта вонючая собака». Я не помню, чтобы Баррич сказал хоть слово. Он просто стоял так твердо, что я мог ощущать его с закрытыми глазами.

Позже он исчез, но Рыжая осталась на кровати, и не в ногах, а рядом со мной. Она тяжело дышала, но отказывалась слезть и улечься на прохладном полу. В очередной раз я открыл глаза уже ранним вечером. Баррич вытащил мою подушку, немного повзбивал и неуклюже запихнул её под мою голову холодной стороной кверху. Потом он тяжело опустился на кровать, откашлялся.

— Фитц, с тобой что-то стряслось. Раньше я такой хвори не видел. Во всяком случае, что бы с тобой ни случилось, это не касается ни твоих внутренностей, ни твоей крови. Будь ты чуть постарше, я бы заподозрил, что у тебя какие-то проблемы с женщинами. Ты похож на солдата после трехдневного запоя, хотя вина не пил. Мальчик, что с тобой случилось?

Баррич смотрел на меня с искренней тревогой. Такое же лицо было у него, когда он боялся, что кобыла может выкинуть, или когда охотники приводили собак, пораненных кабанами. Это каким-то образом дошло до меня, и, сам того не желая, я начал мысленно прощупывать его. Как всегда, стена была на месте, но Рыжая немного поскулила и положила морду поближе к моей щеке. Я пытался выразить то, что происходило у меня внутри, не выдавая Чейда.

— Мне ужасно одиноко сейчас, — услышал я собственные слова, и даже мне самому они показались жалкими.

— Одиноко? — Баррич поднял брови. — Фитц, я же здесь. Как ты можешь говорить, что тебе одиноко?

И на этом наш разговор закончился. Оба мы смотрели друг на друга и ничего не понимали. Позже Баррич принес мне завтрак, но не настаивал, чтобы я его съел. И он оставил со мной на ночь Рыжую. Часть меня волновалась о том, что будет делать собака, если вдруг откроется дверь, но большая часть меня знала, что беспокоиться не о чем: эта дверь не откроется больше никогда.

Снова пришло утро. И Рыжая ткнулась в меня носом и заскулила, просясь выйти. Я чувствовал себя совсем разбитым и особенно не беспокоился о том, что Баррич может меня поймать. Поэтому я прощупал её сознание. Она была голодна, хотела пить, и её мочевой пузырь готов был лопнуть. Её беспокойство неожиданно стало моим собственным. Я натянул рубашку и спустился с собакой вниз по лестнице, а потом отвел её на кухню, чтобы накормить. Повариха обрадовалась мне, чего я совершенно не ожидал. Рыжая получила большую порцию вчерашнего тушеного мяса. Кухарка настояла на том, чтобы сделать мне шесть бутербродов из толстых кусков бекона и хрустящей корочки первого хлеба, испеченного этим утром. Тонкое чутье Рыжей и её волчий аппетит обострили мои собственные чувства, и я обнаружил, что ем не вяло, а со свойственным юному существу азартом.

Из кухни Рыжая повела меня в конюшню, и хотя я уже оторвал от неё свое сознание, но все же почувствовал, что от этого контакта нечто во мне возродилось. Баррич занимался какой-то работой. При моем появлении он выпрямился, оглядел меня, посмотрел на собаку, проворчал что-то себе под нос и потом передал мне бутылку с молоком и тряпочку.

— В человеческой голове не много такого, что не может быть излечено работой и заботой о других. Крысоловка ощенилась несколько дней назад, и один щенок слишком слаб, чтобы бороться с остальными. Посмотри, сможешь ли сделать так, чтобы он прожил сегодняшний день.

Это был некрасивый маленький щенок, розовое брюшко просвечивало сквозь пеструю шерстку. Глаза его ещё были плотно закрыты, а лишняя кожа, которая понадобится ему, когда он вырастет, топорщилась складками на мордочке. Тоненький хвостик выглядел совершенно как крысиный, я даже удивился, что его мать не замучила собственных щенят из-за этого сходства. Он был слабенький и вялый, но я приставал к нему с соской и теплым молоком, пока он не пососал немного, и как следует обрызгал щенка, чтобы побудить Крысоловку его вылизать. Я оторвал одну из его сильных сестричек от соска и сунул щенка на её место. В любом случае, её маленький животик был уже круглым и полным, она сосала уже только ради удовольствия. Эта девочка должна была стать белой, с черным пятнышком над одним глазом. Она поймала мой мизинец и принялась сосать его. Уже чувствовалась огромная сила, которая в будущем появится в этих челюстях. Баррич рассказывал мне о крысоловах, о том, как они вцепляются в нос быку и висят, что бы тот ни делал. Он не понимал, какой прок учить этому собаку, но не мог не уважать мужества собаки, которая не боится быка. Наши крысоловы предназначались для ловли крыс и охраняли амбары и кормушки с зерном.

Я провел в конюшне все утро и ушел в полдень, с наслаждением вспоминая маленькое брюшко моего щенка, круглое и тугое от молока. Вторая половина дня прошла за чисткой стойл. Баррич держал меня там, все время находя для меня новые дела, чтобы у меня не оставалось времени ни для чего, кроме работы. Он не разговаривал со мной, не задавал никаких вопросов, но все время оказывалось, что Баррич работает всего в нескольких шагах от меня. Похоже, он воспринял мою жалобу на одиночество слишком буквально и решил все время держаться поблизости. Я закончил этот день с моим щенком, который уже заметно окреп. Я прижал его к груди, и он забрался ко мне под подбородок, его тупая маленькая мордочка тыкалась мне в шею в поисках молока. Было щекотно. Я оторвал его от себя и посмотрел на него. У него будет розовый носик. Говорят, крысоловы с розовыми носами — самые свирепые драчуны. Но этот маленький разум сейчас был всего лишь теплым комочком, желающим молока, покоя и полным любви к моему запаху. Я окутал его своей защитой и похвалил за то, как он набрался силенок за этот день. Щенок вертелся у меня на руках. И Баррич, перегнувшись через стенку стойла, постучал кончиками пальцев по моей голове, вызвав двойной визг — щенка и мой.

— Хватит, — жестко предупредил он меня, — не мужское это дело. И это не снимет того, что грызет твою душу. Теперь верни щенка матери.

Так я и сделал, но без всякой охоты. Я был совсем не уверен, что Баррич прав и связь со щенком не залечит мою душу. Я тянулся к этому теплому маленькому миру — сена, щенков, молока и их матери. В тот момент я не мог представить себе ничего лучшего.

Потом Баррич и я пошли поесть. Он отвел меня в солдатскую столовую, где все было попросту и никто не требовал, чтобы с ним разговаривали. Никто не обращал на меня внимания, еду передавали прямо через мою голову, не было никаких слуг, и это меня успокаивало. Баррич, однако, проследил, чтобы я поел, а потом мы сидели снаружи, у задних дверей кухни, и пили. Мне раньше случалось пить пиво, эль и вино, но я никогда специально не напивался. Теперь Баррич научил меня этому. Повариха посмела выйти и выбранить его за то, что он дает мальчишке крепкие напитки, но Баррич только молча и сердито взглянул на неё, отчего я сразу вспомнил о ночи, когда впервые встретил его, — тогда он противостоял целой комнате грубых солдат, защищая доброе имя Чивэла. И повариха ушла.

Баррич сам отвел меня в мою комнату в замке. Я стоял, покачиваясь, а он стащил с меня рубаху, небрежно толкнул к кровати и, когда я упал на неё, швырнул сверху одеяло.

— Теперь спи, — прохрипел он. — А завтра мы опять сделаем то же самое. И опять. До тех пор, покуда в один прекрасный день ты не обнаружишь: что бы с тобой ни случилось, оно тебя не убило и жизнь продолжается.

Он задул мою свечу и ушел. Голова у меня кружилась, тело ломило от дневной работы. Но я все равно не спал. Внезапно я обнаружил, что плачу. Спиртное высвободило то, что я держал в себе все эти дни, и я зарыдал. Не тихо, нет. Я всхлипывал, икал, кричал, челюсть моя тряслась. Горло свело, нос тек, я плакал так сильно, что готов был задохнуться. Думаю, я выплакал все слезы, которых я не проливал с тех пор, как мой дед заставил мою мать бросить меня.

— Гнусь! — услышал я собственный крик.

И тут меня крепко обняли чьи-то руки. Это был Чейд. Он прижимал меня к себе и укачивал, как будто я был совсем маленьким ребенком. Даже в темноте я узнал эти костлявые руки и запах травы и пыли. Не веря, я вцепился в него и плакал, пока не охрип, а рот мой не пересох так, что я уже не мог издать ни звука.

— Ты был прав, — успокаивающе прошептал он в мои волосы. — Ты был прав. Я просил тебя сделать что-то плохое, и ты был прав, когда отказался. Тебя никогда не будут больше так испытывать. Во всяком случае, я не буду.

И когда я наконец затих, он оставил меня на некоторое время, а потом принес тепловатый и почти безвкусный напиток — не воду. Он поднес кружку к моим губам, и я выпил все, не задавая вопросов. Потом я снова лег и тут же провалился в сон, даже не заметив, как Чейд покинул мою комнату.

Я проснулся перед рассветом, плотно позавтракал и доложился Барричу. Работа у меня спорилась, я был внимателен к его поручениям и никак не мог понять, почему Баррич проснулся таким ворчливым и с тяжелой головой. Он пробормотал что-то насчет отцовской устойчивости к выпивке, а потом рано отпустил меня, сказав, чтобы я насвистывал где-нибудь в другом месте.

Тремя днями позже король Шрюд вызвал меня к себе на рассвете. Он был уже одет, и на столе стоял поднос. Еды на нем было больше, чем на одну персону. Когда я вошел, он отослал слугу и велел мне сесть. Я опустился на стул у маленького стола, и король, не спрашивая, голоден ли я, собственноручно положил мне еды и сел напротив, чтобы разделить со мной трапезу. Я уловил смысл этого жеста и все же не мог заставить себя много есть. Шрюд говорил только о еде и ничего не сказал о договоре, преданности и необходимости держать слово. Увидев, что я закончил, король отодвинул свою тарелку и неловко замялся.

— Это была моя идея, — сказал он наконец почти грубо. — Не его. Ему это с самого начала не понравилось. Я настаивал. Когда будешь старше — поймешь. Я не могу рисковать. Но я обещал ему, что ты узнаешь это от меня самого. Все это задумал я, он тут ни при чем. И я никогда снова не попрошу его испытывать тебя таким образом. Слово короля.

Он жестом отослал меня. Я встал, но, поднимаясь, взял с подноса маленький серебряный нож, украшенный гравировкой, которым король пользовался, чтобы резать фрукты. При этом я смотрел ему прямо в глаза и, ничуть не скрываясь, убрал нож себе в рукав. Глаза короля Шрюда расширились, но он не сказал ни слова.

Двумя ночами позже, когда Чейд позвал меня, наши уроки возобновились, как будто никогда не прекращались. Он говорил, я слушал. Я играл в его игру с камешками и ни разу не ошибся. Он давал мне задания, и мы перешучивались. Он показал мне, как Проныра, ласка, танцует за кусочек колбасы. Между нами все снова было хорошо. Но прежде чем покинуть его комнату этой ночью, я подошел к камину. Без единого слова я вонзил маленький ножик в дерево каминной полки. Потом я ушел, так ничего и не сказав и не встретившись с Чейдом взглядом. Больше мы об этом никогда не говорили.

Я думаю, что нож остается там и по сей день.

Глава 6

ТЕНЬ ЧИВЭЛА

Есть два предания о том, откуда повелось давать королевским отпрыскам имена, внушающие им свойства или способности. Согласно первому, более известному, когда таких детей учат Силе, имя каким-то образом привязывается к человеку и он не может вырасти, не обладая свойством, которое обозначено именем. Этому особенно упорно верят те, кто наиболее склонен снимать шляпы в присутствии младшей знати.

Более древнее предание приписывает происхождение этой традиции воле случая. Говорят, что короля Тэйкера Завоевателя и короля Рулера Властвующего, первых пришедших с Внешних островов правителей страны, которая впоследствии стала Шестью Герцогствами, в действительности звали совершенно иначе. Их подлинные иноземные имена были лишь созвучны тем прозвищам, которые дал им народ завоеванной страны. Так и случилось, что эти правители стали известны и вошли в историю под именами, которые в действительности не более чем слова, близкие по произношению к именам, данным им при рождении. Простой народ стал верить, что мальчик, получивший звучное имя, вырастет благородным человеком. Такая вера только на руку монархической династии.


— Мальчик!

Я поднял голову. Из полудюжины или около того других ребят, слоняющихся у огня, никто даже не вздрогнул. Девочки и вовсе не обратили внимания, когда я пересел к противоположной стороне низкого стола, где стоял на коленях мастер Федврен. Он освоил какую-то интонацию, по которой все сразу определяли, когда «мальчик» означает «мальчик», а когда «бастард».

Я запихнул колени под низкий столик и сел, потом протянул Федврену лист пористой бумаги. Пока он пробегал глазами мои аккуратные колонки букв, я позволил себе отвлечься.

Зима собрала и усадила нас здесь, в Большом зале. Снаружи шторм хлестал стены замка, волны колотились о скалы с такой силой, что иногда даже чувствовалось, как вздрагивает каменный пол зала. Тяжелые тучи украли те несколько часов водянистого дневного света, которые нам оставила зима. Мне казалось, что темнота, будто туман, проникала всюду, затягивала мглой все вокруг, закрадывалась в души. Из-за постоянного полумрака глаза мои слипались, я чувствовал себя сонным, хотя и не устал. На мгновение я позволил своим чувствам выплеснуться на волю и ощутил зимнюю медлительность дремавших по углам собак. Даже они не смогли пробудить во мне ни мысли, ни образа.

Огонь горел во всех трех больших каминах, и разные группы собрались перед каждым. У одного лучники занимались своей работой на случай, если завтра распогодится и можно будет отправиться на охоту. Мне хотелось быть там, где Шерф сочным голосом, который то становился громче, то интригующе затихал, рассказывал очередную историю. Время от времени его прерывал одобрительный смех слушателей. У последнего очага звенели голоса поющих детей. Я узнал отчетливый мотив пастушьей песенки. Несколько присматривающих за детьми матерей постукивали ногами в такт, плетя кружево, в то время как иссохшие пальцы старого Джердана, перебиравшие струны арфы, заставляли детские голоса звучать почти верно.

У нашего очага собрались дети, достаточно большие для того, чтобы сидеть смирно и учить буквы. За нами приглядывал Федврен. От его острых синих глаз ничего не могло укрыться.

— Вот, — поправил он меня, — ты забыл перекрестить хвостики. Помнишь, как я тебе показывал? Джустик, открой глаза и вернись к перу. Ещё раз задремлешь — и я пошлю тебя за дровами. Чарити, ты можешь помочь ему, если ещё раз хихикнешь. А в остальном, — продолжал он, снова обращаясь ко мне, — ты делаешь успехи, и не только в письме буквами Шести Герцогств, но и в рунах Внешних островов, хотя их трудно нарисовать правильно на такой плохой бумаге. Она очень рыхлая и слишком впитывает чернила. Хорошо отбитые листы коры — вот что нужно для рун. — Он оценивающе глянул на лист, над которым работал. — Продолжай в том же духе, и ещё до конца зимы я позволю тебе сделать копию Лечебника королевы Бидвелл. Что ты на это скажешь?

Я попытался улыбнуться, чтобы выглядеть надлежащим образом польщенным. Копирование редко поручали ученикам: хорошей бумаги было слишком мало, а одно небрежное движение кисти могло загубить целый лист. Я знал, что Лечебник был простым описанием свойств трав со списком предсказаний, но всякое копирование считалось особой честью, которую следовало стремиться заслужить. Федврен дал мне новый лист пористой бумаги. Когда я поднялся, чтобы вернуться на свое место, он жестом остановил меня.

— Мальчик…

Я молчал. Федврен казался смущенным.

— Я не знаю, кого просить об этом, кроме тебя. По правилам я должен был бы обратиться к твоим родителям, но… — Он замялся и задумчиво почесал бороду испачканными в чернилах пальцами. — Зима скоро кончится, и я снова отправлюсь в путь. Ты знаешь, что я делаю летом, мальчик? Брожу по всем Шести Герцогствам, собирая корни, травы и ягоды для чернил и делая запасы для изготовления нужной мне бумаги. Это замечательная жизнь: свободно бродить по дорогам летом и гостить здесь, в замке, всю зиму. Многое можно рассказать о том, как зарабатывают на жизнь письмом.

Федврен задумчиво смотрел на меня. Я терялся в догадках, к чему он клонит.

— Каждые несколько лет я беру помощника, — продолжал учитель. — Некоторые из них делают большие успехи и отправляются работать каллиграфами в меньшие замки. Другие — нет. У кого-то не хватает терпения для мелких деталей, или они не могут запомнить, как составлять чернила. Я полагаю, что ты достаточно упорен и у тебя хорошая память. Что ты думаешь о том, чтобы стать переписчиком?

Я не знал, что ответить, и молча смотрел на него. Дело было не только в том, чтобы стать переписчиком: удивляла сама идея Федврена сделать меня своим помощником, чтобы я ходил за ним по пятам и изучал секреты его мастерства. Несколько лет прошло с тех пор, как я заключил договор со старым королем. Не считая ночей в обществе Чейда и редких дней с Молли, меня никогда никто не находил достойным объектом для общения, не говоря уж о том, чтобы сделать меня своим помощником. Предложение Федврена лишило меня дара речи. Он, видимо, почувствовал мое смущение, потому что улыбнулся удивительной улыбкой — мудрой, но в то же время озорной.

— Подумай об этом, мальчик. Каллиграфия — это хорошее ремесло, а что ещё тебя может ждать? Между нами говоря, думаю, время, проведенное вне Оленьего замка, может принести тебе пользу.

— Вне Оленьего замка? — повторил я удивленно.

Это было так, словно кто-то отдернул занавеску. Мне такое никогда не приходило в голову. И тут мне ярко, радужно представились дороги, ведущие прочь из Баккипа, и потрепанные учебные карты обрели плоть, превратились в места, куда я мог бы пойти. Это как громом поразило меня.

— Да, — промолвил Федврен, — вне Оленьего замка. Когда ты повзрослеешь, тень Чивэла станет тоньше. Она не всегда сможет прикрывать тебя. Лучше тебе, пока память о Чивэле не стерлась, стать самостоятельным человеком с собственной жизнью, которая бы удовлетворяла тебя. Но ты не должен отвечать мне сейчас. Подумай, может быть, обсуди это с Барричем.

Он протянул мне пористую бумагу и отослал меня на место. Я задумался над его предложением, но посоветоваться пошел не к Барричу. В самые ранние часы нового дня мы с Чейдом сидели на корточках, голова к голове, и я сгребал в кучу красные осколки разбитого горшка, который опрокинул Проныра, а Чейд собирал мелкие черные семена, разлетевшиеся по всему полу. Проныра взобрался по гобелену и виновато щебетал, но я чувствовал его восторг.

— Эти семена прибыли из самого Калибара, ты, маленький паршивец, — бранил его Чейд.

— Калибар… — эхом повторил я и попробовал закинуть удочку. — День пути от нашей границы с Песчаными пределами.

— Верно, мой мальчик, — одобрительно пробормотал Чейд.

— Ты там был когда-нибудь?

— Я? О нет. Я просто хотел сказать, что семена прибыли издалека. Мне пришлось посылать за ними в Фиркрест. У них там большой рынок, который притягивает купцов со всех Шести Герцогств и многих наших соседей.

— Фиркрест… А ты там бывал?

Чейд задумался.

— Раз или два, когда был моложе. Помню только шум и жару. На островах всегда так — слишком сухо и слишком жарко. Я был рад вернуться в Баккип.

— А был ты в каком-нибудь таком месте, которое понравилось бы тебе больше, чем Баккип?

Чейд медленно выпрямился с горстью мелких черных семян в бледной руке.

— Почему бы тебе не спросить прямо, вместо того чтобы бродить вокруг да около?

И я рассказал ему о предложении Федврена и о том, как понял внезапно, что карты — не просто линии и цветные пятна, а места и возможности. И я мог бы поехать туда и стать переписчиком, или…

— Нет. — Чейд заговорил тихо, но твердо. — Неважно, куда ты поедешь, но все равно ты останешься бастардом Чивэла. Федврен более проницателен, чем я думал, но тем не менее он не понимает. Не все понимает. Он видит, что здесь, при дворе, ты навсегда останешься бастардом и будешь отчасти парией. Чего он не понимает, так это того, что здесь, пользуясь щедростью короля Шрюда, обучаясь под его присмотром, ты не являешься угрозой для государя. Конечно, здесь тебя прикрывает тень Чивэла. Конечно, это тебя защищает. Но, оказавшись далеко отсюда и по-прежнему нуждаясь в защите, ты будешь представлять опасность для короля Шрюда и ещё большую опасность для его наследников. Ты не получил бы свободной жизни бродячего писца. Скорее всего, в одно прекрасное утро тебя найдут в постели в одном из трактиров с перерезанным горлом или на большой дороге со стрелой в спине.

Меня передернуло.

— Но почему? — спросил я тихо.

Чейд вздохнул. Он сбросил семена в блюдце и слегка отряхнул руки, чтобы избавиться от тех, которые прилипли к его пальцам.

— Потому что ты бастард королевского рода и заложник собственной крови. Потому что сейчас, как я уже сказал, ты ничем не опасен Шрюду. Ты слишком молод, и, кроме того, ты все время у него на виду. Но Шрюд Проницательный смотрит в будущее. И ты тоже должен этому научиться. Времена сейчас беспокойные. Набеги островитян случаются все чаще. Люди на берегу начинают роптать. Говорят, что нам нужно больше патрульных парусников, а некоторые подумывают о собственных военных кораблях, чтобы совершать ответные набеги.

Но Внутренние герцогства не хотят платить ни за какие корабли, и особенно за военные, которые могут втянуть нас в настоящую войну. Они утверждают, что король думает только о побережье, а их крестьяне ему совершенно безразличны. И горцы становятся более несговорчивыми, когда мы пользуемся их перевалами, так что торговые пошлины повышаются с каждым месяцем. Поэтому купцы тоже ропщут и жалуются друг другу. На юге, в Песчаных пределах и дальше, за ними, засуха и времена очень тяжелые. Там все так и сыплют проклятиями, как будто король и Верити имеют и к этому какое-то отношение.

Верити хороший товарищ, и с ним приятно распить бутылку вина, но он не такой солдат и дипломат, каким был Чивэл. Он бы скорее охотился зимой на оленя или слушал менестреля у очага, чем путешествовал по зимним дорогам в пургу только для того, чтобы не терять связи с другими герцогствами. Рано или поздно, если дела не пойдут на лад, люди начнут поговаривать: «Что ж, бастард не бастард, нечего поднимать из-за него шум. Чивэл должен прийти к власти. Он бы быстро прекратил все это. Он, может, немного зануда, но по крайней мере делает дело и не позволит чужеземцам давить нас».

— Значит, Чивэл ещё может стать королем?

Этот вопрос вызвал во мне странный трепет. Мне тут же представились триумфальное возвращение моего отца в Баккип, наша возможная встреча и… что тогда?

Чейд, казалось, читал мои мысли.

— Нет, мальчик, это совершенно невероятно. Даже если бы весь народ хотел видеть его на престоле, я сомневаюсь, что он пошел бы против собственного решения или против воли короля. Но это бы вызвало ропот и пересуды. Мог бы вспыхнуть бунт, а свободно разгуливающий по стране бастард стал бы опасен. Тебя пришлось бы угомонить, превратив в марионетку короля, его орудие, или в труп — одно из двух.

— «Орудие короля». Понимаю.

Я был совершенно подавлен услышанным. Короткое видение синего неба над желтой дорогой, по которой я еду верхом на Уголек, внезапно исчезло. Вместо этого я подумал о собаках в будках или о ястребе, который сидит, накрытый колпаком, на руке у короля и может взлететь только с высочайшего дозволения.

— Необязательно все будет так плохо, — промолвил Чейд. — В большинстве случаев мы сами строим свою тюрьму. И так же человек создает свою свободу.

— Значит, я никогда никуда не поеду, да?

Хотя сама мысль о путешествиях раньше совсем не приходила мне в голову, теперь мне казалось, что не может быть ничего важнее.

— Этого я бы не сказал. — Чейд зашарил вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно закрыть тарелку с семенами. В конце концов он накрыл её блюдечком. — Ты попадешь в разные места. Без лишней шумихи и лишь тогда, когда того потребуют семейные интересы. Но ведь то же относится и к принцам крови. Думаешь, Чивэл мог выбирать, где заниматься дипломатией? Думаешь, Верити нравится ездить в пострадавшие от набега островитян города и слушать жалобы людей, что, если бы только у них были хорошие укрепления и много солдат, ничего не случилось бы? Настоящему принцу не приходится выбирать, куда он поедет и как проведет время. У Чивэла, вероятно, сейчас свободы больше, чем когда-либо раньше.

— Но он не может вернуться в Олений замок? — осенило меня, и от этой мысли я заледенел.

В руках у меня по-прежнему было полно осколков.

— В замок он вернуться не может. Не годится будоражить народ визитами бывшего наследника. Лучше, чтобы он тихо исчез.

Я бросил осколки в очаг.

— По крайней мере, он может куда-нибудь поехать, — пробормотал я. — А я не могу даже пойти в город.

— А это для тебя так важно? Пойти в грязный, протухший маленький порт — такой, как город Баккип.

— Там есть люди… — Я запнулся. Даже Чейд ничего не знал о моих городских товарищах. И я очертя голову ринулся вперед: — Они называют меня Новичком. И они не думают — «вот бастард» — каждый раз, когда смотрят на меня.

Никогда раньше я не облекал это в слова, но теперь вдруг очень ясно понял, в чем состояла для меня привлекательность города.

— А-а, — произнес Чейд.

Плечи его шевельнулись, как будто он вздохнул, но ничего не сказал. Через мгновение он уже учил меня, как можно заставить человека захворать, просто накормив его ревенем и шпинатом одновременно, и даже убить его таким образом, если порции будут достаточно велики. При этом можно не подавать к столу ни капли яда. Я спросил, как уберечь от расстройства остальных людей за тем же столом, и наша беседа потекла по обычному руслу. Только позже я понял, что слова Чейда о Чивэле были почти пророческими.

Двумя днями позже я был удивлен, когда мне сказали, что Федврен попросил моих услуг на день или на два. Я был удивлен ещё больше, когда он дал мне список того, что ему нужно было в городе, и достаточно серебра, чтобы купить все это, и ещё две лишние медные монеты, которые я мог потратить по своему усмотрению. Я затаил дыхание, ожидая, что Баррич или кто-нибудь другой из моих наставников запретит это, но вместо того мне было велено поторопиться. Я вышел из ворот с корзиной на руке, голова у меня кружилась от неожиданной свободы. Я сосчитал месяцы, прошедшие с тех пор, как мне последний раз удалось ускользнуть из замка, и пришел в ужас, обнаружив, что миновал уже год, а то и больше. Никто не сказал мне, когда я должен вернуться. Я был уверен, что смогу прихватить час или два для себя и никто ничего не узнает.

Список Федврена был весьма обширным, и я обошел весь город. Зачем-то писарю понадобились сушеные волосы морской девы и немалое количество орехов лесника. Может быть, он использует все это, чтобы делать цветные чернила, решил я. Не найдя требуемого в обычных лавках, я отправился на базар в гавани. Там всякий, у кого было одеяло и что-нибудь для продажи, мог объявить себя купцом. Морские водоросли нашлись достаточно быстро, и я сразу выяснил, что это обычный ингредиент для приготовления тушеной рыбы. Поиски орехов заняли больше времени, потому что они поступали не из моря, а с материка и было не так много продавцов с такими товарами. Но все-таки я нашел их среди корзин с иглами дикобраза, резных деревянных бус, горок семечек и листов отбитой коры. Женщина, которая торговала всем этим, сидя на одеяле, была стара, и волосы её с возрастом стали скорее серебряными, чем белыми или серыми. У неё был крепкий прямой нос и широкие скулы. Она принадлежала к расе одновременно и чужой, и странно мне знакомой. Мурашки пробежали у меня по спине, когда я внезапно понял, что эта женщина с гор.

— Кеппет, — сказала женщина на соседнем коврике, когда я сделал покупку.

Я взглянул на неё, думая, что она обращается к своей товарке, которой я только что заплатил, но женщина смотрела на меня.

— Кеппет, — повторила она довольно настойчиво, и я стал ломать голову, что же это может означать на её языке.

Очевидно, это была просьба, но старуха надменно смотрела в сторону, и я только недоуменно пожал плечами, а потом отвернулся, запихивая орехи в корзинку. Я не сделал и дюжины шагов, когда снова услышал её визг:

— Кеппет!

Я обернулся и увидел, что женщины дерутся. Старуха схватила младшую торговку за запястье, а та билась, пытаясь освободиться. Остальные торговцы вокруг встревоженно поднимались на ноги и убирали свой товар от греха подальше. Я мог бы постоять и посмотреть ещё некоторое время, если бы мне на глаза не попалось другое, более знакомое лицо.

— Расквашенный Нос! — воскликнул я.

Она повернулась ко мне, и на мгновение я решил, что ошибся. Год прошел с тех пор, как я в последний раз видел Молли. Как она могла так сильно измениться? Темные волосы, которые прежде были практично зачесаны за уши, теперь свободно лежали на её плечах. И она была хорошо одета — не в камзол и широкие штаны, а в блузку и юбку. При виде её взрослой одежды я потерял дар речи. Я мог бы повернуться и притвориться, что обращался к кому-то другому, если бы не вызывающий взгляд её темных глаз, когда она холодно спросила:

— Расквашенный Нос?

Я настаивал:

— Разве ты не Молли Расквашенный Нос?

Она подняла руку и откинула прядь волос со щеки.

— Я Молли Свечница. — Я увидел искру узнавания в её глазах, но голос её оставался холодным, когда она добавила: — Я не уверена, что знаю вас. Ваше имя, сударь?

Я так растерялся и смутился, что стал действовать инстинктивно. Я прощупал её сознание, обнаружил, что она нервничает, и был удивлен этим. Мыслями и голосом я попытался успокоить её страх.

— Я Новичок, — поспешно выпалил я.

Глаза её удивленно расширились, а потом она рассмеялась над тем, что восприняла как шутку. Барьер между нами лопнул как мыльный пузырь, и внезапно я увидел Молли такой, какой она была раньше. Между нами вновь была та же теплота, которая больше всего напоминала мне о Востроносе. Неловкость исчезла.

Вокруг дерущихся женщин собралась толпа, но мы оставили её позади и пошли вниз по улице. Я похвалил наряд Молли, и она спокойно сообщила мне, что носит юбки уже несколько месяцев и предпочитает их брюкам. Эта принадлежала её матери; ей сказали, что теперь нигде не найти такой хорошей шерсти и такого прекрасного ярко-красного оттенка. Она одобрила мою одежду, и я внезапно понял, что в её глазах изменился не меньше, чем она в моих. На мне была моя лучшая рубашка, мои штаны были выстираны всего несколько дней назад, а сапоги были такими же добротными, как у любого солдата, хотя Баррич и твердил, что я очень скоро из них вырасту. Молли спросила, что я делаю, и я сказал, что пришел по поручению писца из замка. Я сказал ей также, что ему нужны две восковые свечи, это было чистейшей выдумкой, но зато позволило мне идти рядом с ней по опустевшим улицам.

Наши локти дружески соприкасались, а Молли весело болтала. У неё на руке тоже была корзина — она сказала, что там лежат несколько пакетов и связки трав для ароматизации свечей. По мнению Молли, пчелиный воск впитывал запахи гораздо лучше, чем сало. Она делала лучшие благовонные свечи в Баккипе; это признавали даже два других свечника. «Вот эту понюхай, эту. Правда, замечательно?» Это была лаванда. Любимый запах её матери и самой Молли. Это фруктовый сок, а это пчелиный бальзам. А тут молотильный корень, она его не любит, нет, но некоторые говорят, что из него выходят хорошие свечи, чтобы разгонять головную боль и зимнее уныние. Мэвис Тредснип сказал ей, что мать Молли смешивала его с другими травами и делала замечательные свечи, такие, которые могли успокоить даже младенчика с коликами. Так что Молли решила попробовать, поэкспериментировать и посмотреть, не удастся ли ей найти нужные травы и воспроизвести рецепт матери. Её спокойная гордость своими познаниями и мастерством вызвала во мне жгучее желание хоть как-то поднять себя в её глазах.

— Я знаю молотильный корень, — вспомнил я. — Некоторые делают из него мазь для больных плеч и спины. Вот почему он так называется. Но если сделать из него тинктуру и смешать с вином, это не будет иметь никакого вкуса и заставит взрослого человека проспать весь день, всю ночь и потом ещё один день, а ребенка убьет во сне. — По мере того как я говорил, глаза Молли расширялись, а при последних словах на её лице отразился ужас. Я замолчал и снова почувствовал сильную неловкость.

— Откуда ты знаешь… такие вещи? — спросила она, задыхаясь.

— Я… я слышал, как старая бродячая акушерка разговаривала с нашей акушеркой в замке, — импровизировал я. — Это была… грустная история, которую она рассказывала. О том, как раненому человеку хотели помочь заснуть, а его ребенок тоже отпил немного. Очень, очень грустная история.

Её лицо смягчилось, и я почувствовал, что она снова потеплела ко мне.

— Говорю это тебе только для того, чтобы ты была осторожнее с этим корнем. Не оставляй его где попало, чтобы его случайно не нашел ребенок.

— Спасибо. Не буду. Ты изучаешь корни и травы? Я не знала, что писаря могут интересовать такие вещи.

Внезапно я понял, что она считает меня помощником писаря. Никаких причин её разубеждать не было.

— Федврен чего только не использует для красок и чернил. Некоторые копии он делает очень простыми, но зато другие разукрашены птицами, кошками, черепахами и рыбами. Он давал мне посмотреть травник, где показано, как рисовать в обрамлении страницы зелень и цветы каждого растения.

— Это я бы очень хотела увидеть, — сказала Молли искренне, и мне тут же захотелось стащить этот травник и показать ей.

— Может быть, я смогу достать тебе копию почитать. Не насовсем, а только чтобы полистать несколько дней, — предложил я нерешительно.

Молли засмеялась, но в её смехе было легкое раздражение:

— Как будто бы я умею читать! О, но я думаю, что ты-то подобрал пару букв, бегая по поручениям писаря.

— Подобрал, — сказал я и показал ей свой список и признался, что могу прочитать в нем все семь слов.

К моему удивлению, в глазах Молли мелькнула зависть.

Вдруг Молли сбавила шаг, между нами возникла какая-то неловкость, и я понял, что мы подходим к свечной мастерской. Я подумал, по-прежнему ли отец бьет её, но не посмел спросить об этом. По крайней мере, на лице Молли не было никаких следов побоев. Мы подошли к дверям мастерской и остановились. Молли внезапно пришла к какому-то решению, потому что положила руку на мой рукав, набрала в грудь воздуха и спросила:

— Как думаешь, ты сможешь прочитать для меня кое-что? Ну, хотя бы что удастся разобрать.

— Попробую.

— Когда я… Теперь, когда я стала носить юбки, мой отец отдал мне вещи моей матери. Когда была девочкой, она работала горничной и там научилась грамоте. У меня есть несколько исписанных её рукой табличек. Мне бы хотелось знать, что там написано.

— Попробую, — повторил я.

— Мой отец в лавке.

Больше она ничего не прибавила, но что-то в том, как её сознание отзывалось во мне, сказало мне достаточно.

— Я должен принести писарю Федврену две восковые свечи, — напомнил я. — Мне попадет, если я вернусь без них.

— Не показывай, что мы хорошо знакомы, — предупредила Молли и открыла дверь.

Я последовал за ней, но не сразу, как будто мы лишь случайно оказались у дверей лавки в одно и то же время. Но моя предосторожность оказалась излишней. Отец Молли крепко спал в кресле у очага. Я был потрясен переменой в нем. Он и прежде был худым, но сейчас превратился в настоящий скелет. Кожа на его лице сморщилась, как печеное яблоко. Уроки Чейда не прошли даром. Я посмотрел на ногти и губы этого человека и, даже стоя на другом конце комнаты, понял, что долго он не протянет. Вероятно, он больше не бил Молли, у него просто не было на это сил. Молли сделала мне знак, чтоб я не шумел. Она исчезла за занавеской, отделяющей их жилье от магазина, предоставив мне осматривать помещение лавки.

Это была приятная комната, небольшая, но с более высоким потолком, чем в большинстве домов Баккипа. Я подозревал, что лавка выглядела такой опрятной и уютной только стараниями Молли. Приятные запахи и мягкий свет плодов её ремесла. Свечи висели на штырях специальной вешалки попарно, соединенные длинными фитильками. Толстые практичные свечи для кораблей были сложены на полке. Среди всего прочего даже были выставлены три глазированные глиняные лампы для тех, кто мог это себе позволить. Кроме того, на полках стояли горшки с медом — естественный побочный продукт пчелиных ульев, которые Молли держала на заднем дворе лавки, чтобы собирать воск для своего лучшего товара.

Потом снова появилась Молли и сделала мне знак следовать за ней. Она подошла к столу, поставила подсвечник и положила рядом пачку табличек. Потом снова выпрямилась и поджала губы, как будто сомневалась, разумно ли то, что она сделала.

Таблички оказались такими, какие делали много лет назад: простые деревянные пластинки, вырезанные вдоль волокон и отшлифованные песком. Аккуратно выписанные буквы были для лучшей сохранности покрыты желтоватым смоляным лаком. Всего было пять великолепно написанных табличек. На четырех из них был точный перечень травяных рецептов для лекарственных свечей. Я начал тихо читать Молли рецепты, а она старалась запомнить их наизусть. Дойдя до пятой таблички, я замялся.

— Это не рецепт, — сказал я ей.

— Что же это? — прошептала она.

Я пожал плечами и начал читать:

— «В этот день родилась моя Молли Задорный Носик. Миленькая, как букетик цветов. Чтобы облегчить её появление на свет, я зажгла две тоненькие свечки из восковницы и две чашечные свечи, куда для аромата добавила два пучка маленьких фиалок, какие растут у мельницы Доуэла, и одну пригоршню очень мелко порубленного красного корня. Пусть она поступит так же, когда придет её время носить ребенка, и тогда роды её будут такими же легкими, как мои, а плод их таким же прекрасным. В это я верю». — Это было все, и когда я дочитал, воцарилась тишина.

Молли приняла последнюю табличку из моих рук и очень долго смотрела на неё, как будто читала что-то. чего мне не дано было увидеть. Я переступил с ноги на ногу, и шарканье напомнило ей о моем присутствии. Молча она собрала все свои таблички и снова скрылась за занавеской.

Вернувшись, Молли быстро подошла к полке, сняла с неё две длинные восковые свечки, а потом шагнула к другой полке и достала две толстые розовые свечи.

— Мне только нужно…

— Шшш. За это платить не надо. Свечки с душистыми ягодами принесут тебе спокойные сны. Я очень люблю их и надеюсь, что тебе они тоже понравятся.

Голос Молли был полон дружелюбия, но, когда она положила свечи в мою корзинку, я понял, что она ждёт, чтобы я скорее ушел. Тем не менее она подошла со мной к двери и тихо открыла её, чтобы не разбудить отца.

— До свидания, Новичок, — сказала она и наконец улыбнулась мне по-настоящему. — Задорный Носик! Никогда не знала, что она меня так называла. На улицах все звали меня Расквашенный Нос. Наверное, старшие знали, как меня звала мать, и думали, что это смешно. Но потом они, скорее всего, забыли, что меня когда-то звали по-другому. Что ж. Я не обижаюсь. Теперь оно у меня есть. Имя, которое дала мне мама.

— Оно тебе очень идет, — сказал я во внезапном приступе галантности.

Молли удивленно посмотрела на меня, щеки мои вспыхнули, и я кинулся прочь от двери.

Я был очень удивлен, обнаружив, что уже поздно, почти вечер. Я бегом обежал лавки, где можно было выполнить недостающие заказы Федврена. Последний предмет из моего списка — кожу ласки — я умолял продать мне, стуча в уже закрытое ставнями окно торговца. Он впустил меня, ворча, что любит есть ужин горячим, но я так горячо благодарил его, что торговец, видимо, счел меня немного глуховатым. Я бежал по самой крутой части дороги назад в замок, когда услышал за спиной стук копыт. Лошади приближались от портовой части города, и кто-то гнал их во весь опор. Это было странно. Никто в Баккипе не держал лошадей, потому что дороги были слишком крутыми и каменистыми, чтобы от них была какая-то польза. К тому же город был невелик, его легко можно было обойти пешком, так что лошади были скорее предметом пустого тщеславия, чем необходимостью. Значит, меня догоняли лошади из конюшен замка. Я отошел на обочину и стал ждать — мне было интересно посмотреть, кто это рискует вызвать ярость Баррича, так гоняя лошадей по скользкому неровному булыжнику да ещё и под вечер, когда в сумерках почти ничего не видно.

К моему величайшему удивлению, это оказались Регал и Верити на вороной паре, которая была гордостью Баррича. Верити держал жезл с плюмажем, который обычно носили посланники, доставляющие в Олений замок новости особой важности. При виде меня, тихо стоящего около дороги, оба принца натянули поводья так резко, что конь Регала шарахнулся в сторону и едва не упал на колени.

— Баррича удар хватит, если вы разобьете колени этого жеребца! — крикнул я в смятении и побежал к нему.

Регал издал невнятный вопль. Верити засмеялся над ним, но смех вышел хриплым.

— Ты думал, что это привидение, да и я тоже. Уфф, парень, ну и напугал ты нас! Стоять так тихо! Да ещё так похож на него. А, Регал?

— Верити, ты дурак. Придержи язык. — Регал свирепо рванул поводья, так что чуть не порвал коню губы, потом оправил на себе камзол. — Что ты делаешь на дороге так поздно, ублюдок? С чего это ты решил удрать из замка в город в такой час?

Я привык к презрению Регала, однако это резкое замечание было чем-то новым. Обычно он просто избегал меня, обходил, будто кучу свежего навоза. От неожиданности я растерялся и выпалил:

— Я иду в замок, а не в город, сир. Я выполнял поручение для Федврена. — В доказательство я продемонстрировал свою корзинку.

— Да уж конечно. — Он усмехнулся. — Очень правдоподобная история. Немного чересчур для простого совпадения, ублюдок. — Он снова швырнул в меня это слово.

Видимо, я выглядел одновременно уязвленным и смущенным, потому что Верити фыркнул в своей грубоватой манере и сказал:

— Не обращай на него внимания, мальчик. Ты и правда задал нам страху. Речной корабль только что вошел в город с вымпелом срочного сообщения на мачте. Когда мы с Регалом поехали, чтобы взять его, — прости господи! — оказалось, что это от Пейшенс, сообщение, что Чивэл мертв. А потом мы поднимаемся по дороге — и что мы видим? Точную его копию — ну, когда он был мальчиком, конечно, — стоящую перед нами. И, само собой разумеется, мы были в таком настроении, и…

— Ты полный идиот, Верити, — выплюнул Регал. — Трубишь об этом на весь город, хотя сам король ещё не знает. И не вкладывай в голову ублюдка мыслей о том, что он похож на Чивэла. Судя по всему, у него их и без тебя хватает, и за это мы должны благодарить нашего драгоценного папеньку. Поехали. Надо доставить послание.

Регал снова вздернул голову жеребца и вонзил шпоры в его бока. Я смотрел, как он удаляется, и мгновение, клянусь, думал только о том, что сразу, как приду в замок, должен пойти в стойло и посмотреть, насколько поранены губы несчастного животного. Но почему-то я поднял голову, посмотрел на Верити и сказал:

— Мой отец умер.

Верити неподвижно сидел на лошади. Выше и плотнее, чем Регал, он тем не менее лучше ездил верхом. Думаю, это потому, что он был настоящим солдатом. Некоторое время он смотрел на меня молча, потом сказал:

— Да. Мой брат умер. — Он подарил мне это, мой дядя, — мгновение настоящего родства. Думаю, что именно тогда я стал совершенно иначе относиться к Верити. — Залезай мне за спину, мальчик, и я отвезу тебя в замок, — предложил он.

— Нет, спасибо. Баррич снял бы с меня шкуру за езду на лошади вдвоем по такой дороге.

— Это верно, мальчик, — добродушно согласился Верити. Потом сказал: — Мне жаль, что ты узнал об этом вот так. Я не думал… Просто я ещё не могу поверить, что это случилось на самом деле.

На миг в его глазах промелькнула искренняя скорбь, которую он тщательно сдерживал, потом принц наклонился к лошади, шепнул ей что-то, и она рванулась вперед. Через мгновение я снова остался на дороге один.

Начался моросящий дождь, и совсем стемнело, а я все ещё стоял на дороге. Я смотрел вверх, на замок — черный силуэт с несколькими светящимися окнами на фоне звезд. И на мгновение мне захотелось бросить корзинку, бежать в темноту и никогда не возвращаться. «Интересно, кто-нибудь когда-нибудь будет искать меня?» — подумал я. Но вместо этого я переложил корзину в другую руку и начал медленно подниматься назад, в гору.

Глава 7

ЗАДАНИЕ

После смерти королевы Дизайер ходили слухи, что она была отравлена. Я решил письменно изложить здесь то, что мне известно доподлинно. Королева Дизайер действительно умерла от отравления, но она травила себя сама в течение долгого времени, и король Шрюд был совершенно в том неповинен. Он, напротив, пытался отучить её от дурманящих снадобий. Советовались с врачами и травниками, но как только удавалось убедить королеву отказаться от одной сладкой отравы, тотчас же находилось что-то другое.

К концу последнего лета своей жизни она стала ещё более безрассудной, употребляя несколько снадобий одновременно и не делая больше никаких попыток скрыть свои пристрастия. Её поведение было величайшим испытанием для Шрюда, так как, когда королева была пьяной от вина или обезумевшей от трав, она выкрикивала дикие обвинения и подстрекала людей к бунту, нимало не заботясь о том, кто мог это услышать и что происходило вокруг. Казалось, её невоздержанность могла бы лишить её приверженцев пустых иллюзий, но, напротив, они утверждали, что Шрюд или довел королеву до самоубийства, или отравил. Но я могу сказать с полнейшей осведомленностью, что её смерть не была делом рук короля.


Баррич остриг мои волосы в знак траура. Он оставил их длиной в толщину пальца. В знак скорби собственную голову он обрил наголо, не пожалев даже бороды и бровей. Бледная кожа резко контрастировала с его покрасневшими щеками и носом. От этого он выглядел очень странно, даже более странно, чем лесные люди, которые приходили в город и чьи волосы были склеены смолой, а зубы выкрашены красным и черным. Дети смотрели на этих дикарей и перешептывались за их спинами, когда те проходили мимо, но испуганно шарахались от Баррича. Думаю, что дело было в его глазах. Мне случалось видеть пустые глазницы черепов, в которых было больше жизни, чем в глазах Баррича в те дни.

Регал послал человека попенять Барричу на то, что он обрил свою голову и остриг мои волосы. Так полагалось скорбеть по коронованному королю, а не по человеку, который отрекся от престола. Баррич сверлил этого посланца тяжелым взглядом, пока тот не ушел. Верити подстриг волосы и бороду на ширину ладони, и это было трауром по брату. Некоторые из стражников замка отрезали куски от заплетенных косиц, как делают солдаты в память о погибшем товарище, но то, что Баррич сделал с собой и со мной, было чрезмерным. Люди косились на нас. Мне хотелось спросить его, почему я должен носить траур по отцу, которого никогда не видел, по отцу, который ни разу не приехал посмотреть на меня, но довольно было одного взгляда на его застывшие глаза и сжатые губы, чтобы я поперхнулся собственным вопросом. Никто не донес Регалу, что Баррич срезал в знак траура по пряди с гривы каждой лошади, никто не рассказал о едком дыме, поднявшемся над этими жертвенными волосами. У меня было смутное ощущение, что так он посылает части наших духов вместе с духом Чивэла. Это был какой-то обычай, который он перенял ещё от бабушки.

Баррич как будто умер. Холодная необходимость оживляла его тело, и он исполнял всю работу безукоризненно, но без радости или удовлетворения. Подручные, которые прежде соперничали, стараясь заслужить его рассеянный кивок или брошенную мимоходом похвалу, теперь избегали взгляда Баррича, как бы стыдясь за него. Только Рыжая не покидала его. Старая сука украдкой следовала за ним, куда бы он ни пошел, не получая в награду ни взгляда, ни прикосновения. Она всегда была с ним. Однажды я приласкал её из сочувствия и даже осмелился прощупать её сознание, но нашел только немоту, к которой страшно было прикоснуться. Она скорбела вместе с хозяином.

Зимние штормы свирепо бились о скалы. В эти дни холод был особенно безжизненным, отрицавшим всякую возможность лета. Чивэла похоронили в Ивовом лесу. В замке был мягкий траурный пост, но он быстро закончился. Это было в большей степени соблюдение приличий, нежели настоящий траур. Те, кто искренне его оплакивал, по-видимому, обвинялись в дурновкусии. Общественная жизнь принца Чивэла должна была закончиться с его отречением; и так бестактно с его стороны было продолжать приковывать к себе внимание и после смерти.

Спустя целую неделю после кончины моего отца я проснулся, ощутив знакомый сквозняк с тайной лестницы и увидев приглашающий желтый свет. Я встал и пошел наверх в свое убежище. Хорошо будет уйти от всего этого, чтобы снова вместе с Чейдом смешивать травы и вдыхать аромат странных курений. Я не хотел больше оставаться в подвешенном состоянии, в котором пребывал после смерти Чивэла.

Но рабочая часть комнаты была темной, очаг там не горел. Чейд сидел у камина на другой, жилой половине. Он кивнул мне на место рядом со своим креслом. Я сел и поднял взгляд на него, но Чейд смотрел в огонь. Потом, не говоря ни слова, положил на мои встопорщенные волосы свою покрытую шрамами руку. Некоторое время мы просто сидели так, молча глядя на языки пламени в камине.

— Что ж, вот так, мой мальчик, — промолвил Чейд наконец и не стал продолжать, как будто сказано было уже достаточно.

Он взъерошил мои короткие волосы.

— Баррич меня постриг, — сказал я внезапно.

— Вижу.

— Я ненавижу их. Они колются, и я не могу спать. Капюшон не держится, и я выгляжу глупо.

— Ты выглядишь как мальчик, оплакивающий отца.

Некоторое время я молчал. Я думал о своих волосах как о немного более длинном варианте стрижки Баррича. Но Чейд был прав. Волосы были подстрижены как у мальчика, оплакивающего отца, а не как у подданного, скорбящего по своему королю. Это рассердило меня ещё больше.

— Но почему я должен оплакивать его? — У Чейда можно было спросить то, о чем я не осмеливался заговорить с Барричем. — Я даже не знал его.

— Он был твоим отцом.

— Он зачал меня с неизвестной женщиной. Узнав обо мне, он уехал. Отец! Он никогда не думал обо мне.

Я чувствовал себя бунтовщиком, произнося это вслух. Все это приводило меня в ярость — безумное страдание Баррича, а теперь ещё и тихая скорбь Чейда.

— Этого ты не знаешь. Ты слышал только сплетни. Ты недостаточно взрослый, чтобы понимать некоторые вещи. Ты никогда не видел, как дикая птица отвлекает хищников от птенцов, притворяясь раненой.

— Не верю в это, — сказал я, но между тем уже не был так уверен в праведности своего негодования. — Он никогда ничего не сделал, чтобы дать мне знать, что беспокоится обо мне.

Чейд обернулся, чтобы посмотреть на меня, глаза его были запавшими и покрасневшими.

— Если бы ты знал, что он беспокоится, знали бы и остальные. Когда ты станешь мужчиной, может быть, поймешь, чего ему это стоило. Не знать тебя, чтобы ты оставался в безопасности. Чтобы враги Чивэла не замечали тебя.

— Что ж, теперь я не узнаю его до конца моих дней, — сказал я сердито.

Чейд вздохнул:

— И конец твоих дней наступит гораздо позже, чем наступил бы, если бы твой отец признал тебя наследником. — Он помолчал, потом осторожно спросил: — Что бы ты хотел узнать о нем, мой мальчик?

— Все. Но откуда ты его знаешь? — Чем спокойнее был Чейд, тем увереннее я себя чувствовал.

— Я знал Чивэла всю его жизнь. Я… работал с ним. Много раз. Мы были, так сказать, рука и перчатка.

— Ты был рукой или перчаткой?

Каким бы грубым я ни был, сегодня Чейд упорно отказывался сердиться.

— Рукой, — сказал он, немного подумав. — Рукой, которая действует исподволь, незаметно, прикрытая бархатной перчаткой дипломатии.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

Против собственной воли я был заинтригован.

— Можно кое-что сделать. — Чейд откашлялся. — Что-то может случиться, и это облегчит работу дипломату или заставит противную сторону с большей охотой вести переговоры. Что-то может произойти…

Мой мир перевернулся. Реальность нахлынула на меня внезапно, как видение. Я вдруг понял, чем был Чейд и чем должен был стать я.

— Ты хочешь сказать, что один человек может умереть и с его преемником будет из-за этого легче вести переговоры. Он будет более уступчив из страха или из…

— Благодарности. Да.

Холодный ужас сковал меня, когда все кусочки внезапно сложились в общую картину. Все уроки и заботливые наставления — вот к чему они вели. Я начал подниматься с места, но рука Чейда внезапно сжала мое плечо.

— Или человек может прожить на пять или десять лет дольше, чем кто-либо мог подумать, и принести на переговоры мудрость и терпимость, приходящие с возрастом. Или ребенок может излечиться от коклюша, и его мать внезапно с благодарностью поймет, что наше предложение идет на пользу обеим сторонам. Рука не всегда приносит смерть, мой мальчик. Не всегда.

— Достаточно часто.

— Я никогда не скрывал этого от тебя.

В голосе Чейда я услышал две нотки, которых никогда не слышал раньше: желание оправдаться и боль. Но молодость безжалостна, и я сказал:

— Я не думаю, что хочу чему-нибудь у тебя учиться. Наверное, я пойду к Шрюду и скажу ему, пусть найдет себе кого-нибудь другого, чтобы тот убивал для него людей.

— Воля твоя. Но сейчас я тебе этого не советую.

Его спокойствие застало меня врасплох.

— Почему?

— Потому что это сведет на нет все, что Чивэл пытался для тебя сделать. Это привлечет к тебе внимание. А сейчас оно тебе совсем ни к чему. — Чейд говорил медленно, с расстановкой, слова его были весомыми.

— Почему? — Я невольно понизил голос до шепота.

— Потому что кое-кто захочет окончательно поставить точку на истории Чивэла. А это лучше всего можно сделать, устранив тебя. Они будут следить за тем, как ты переживаешь смерть отца. Не возникают ли у тебя вредные идеи, не строишь ли ты планов? Не станешь ли ты теперь такой же костью в горле, какой был для них Чивэл?

— Что?

— Мой мальчик, — сказал Чейд и притянул меня к себе. Впервые он заговорил со мной таким тоном. — Сейчас тебе надо быть тихим и осторожным. Я понимаю, почему Баррич остриг твои волосы, но, по правде говоря, я хотел бы, чтобы он этого не делал. Я хотел бы, чтобы никто не вспомнил, что Чивэл был твоим отцом. Ты ещё такой цыпленок… Но выслушай меня. Сейчас не меняй ничего в жизни. Делай то же, что раньше. Подожди шесть месяцев или год. Потом решай. Но сейчас…

— Как умер мой отец?

Чейд испытующе посмотрел на меня:

— Разве ты не слышал, что он упал с лошади?

— Да. Но я слышал, что Баррич ругал человека, который сказал это, утверждая, что Чивэл не мог упасть, а лошадь не могла его сбросить.

— Барричу лучше бы придержать язык.

— Так как же умер мой отец?

— Не знаю. Но, как и Баррич, я не верю в то, что он упал с лошади. — Чейд замолчал.

Я опустился на пол, сел у его голых костлявых ног и уставился на огонь.

— Меня тоже убьют?

Он долго молчал.

— Не знаю. Нет, если я смогу помешать этому. Думаю, сперва твоим врагам придется убедить короля Шрюда, что это необходимо. А если они это сделают, я буду знать.

— Значит, ты думаешь, что это идет из замка.

— Да. — Чейд долго ждал, но я молчал, не желая спрашивать. Тем не менее он ответил: — Я ничего не знал. И уж подавно не прикладывал свою руку. Они даже не обращались ко мне. Вероятно, они понимали, что я не просто откажусь. Я бы проследил, чтобы этого никогда не произошло.

— А-а. — Я немного успокоился. Но мой наставник к тому времени уже слишком хорошо обучил меня придворному образу мыслей. — Тогда они, наверное, не пришли бы к тебе, если бы решили покончить со мной. Побоялись бы, что ты и меня предостережешь.

Он взял меня рукой за подбородок и повернул мое лицо так, что наши глаза встретились.

— Смерть твоего отца должна быть самым серьезным предостережением, которое тебе потребуется — сейчас или когда бы то ни было. Ты незаконнорожденный, мальчик. Мы всегда делаем их уязвимыми и представляем для них опасность. Нас всегда готовы убрать, за исключением тех случаев, когда мы совершенно необходимы для их собственной безопасности. Я кое-чему научил тебя за последние несколько лет. Но этот урок ты должен запомнить лучше всех прочих и никогда не забывать о нем. Если когда-нибудь окажется, что ты им не нужен, они убьют тебя.

Я посмотрел на него, широко раскрыв глаза.

— Я им и сейчас не нужен.

— Не нужен? Я старею. Ты молод и послушен, в твоем лице и манерах видна королевская кровь. До тех пор, пока ты не выкажешь никаких ненужных амбиций, с тобой ничего не случится. — Он помолчал, потом осторожно подчеркнул: — Ты мальчик короля. Исключительно его. Ты, возможно, и не представлял себе, до какой степени это так. Никто не знает, что я делаю, и, вероятно, все забыли, кто я такой. Или кем я был. Если кто-нибудь и знает о нас, то только от короля.

Я сидел и пытался собрать все это воедино.

— Тогда… ты сказал, что это идет из замка. И если тебя не использовали, значит, это не от короля… Королева! — Я сказал это с внезапной уверенностью.

Глаза Чейда оставались непроницаемыми.

— Это опасное предположение. И ещё более опасное, если ты думаешь, что каким-то образом можешь на него опереться.

— Почему?

Чейд вздохнул:

— Когда у тебя появляется идея и ты решаешь, что это правда, то иногда становишься слепым к другим возможностям. Обдумай их все, мальчик. Возможно, это был несчастный случай. Может быть, Чивэл был убит кем-то, кого он оскорбил в Ивовом лесу. Может быть, это не имеет никакого отношения к тому, что он принц. Или, может быть, у короля есть ещё один убийца, о котором я ничего не знаю, и это была рука короля.

— Ты ничему этому не веришь.

— Нет. Не верю. Потому что у меня нет никаких доказательств в пользу всех этих предположений. Так же как у меня нет ничего, позволяющего утверждать, что смерть твоего отца была делом рук королевы.

Это все, что я помню о том разговоре. Но я уверен, что Чейд намеренно предлагал мне обдумать, кто мог действовать против моего отца, чтобы исподволь внушить мне настороженность к королеве. Я все время размышлял об этом, и не только в те дни, которые последовали за этим разговором. Я исполнял свои обязанности, мои волосы постепенно отрастали, и к началу лета жизнь, казалось, вернулась в обычную колею. Раз в несколько недель меня посылали в город с поручениями. Вскоре я заметил, что, независимо от того, кто посылал меня, один или два пункта в списке исходили от Чейда, и догадался, кто стоит за редкими глотками свободы. Мне не удавалось проводить время с Молли каждый раз во время выходов в город, но я стоял под окном её лавки, пока она не замечала меня и мы не обменивались кивками. Однажды я слышал, как кто-то на рынке рассказывал о её прекрасных душистых свечах и говорил, что никто не делал таких со времени смерти её матери. И я улыбнулся и порадовался за неё.

Наступило лето и принесло к нашим берегам тепло, а с ним и лодки жителей Внешних островов. Некоторые приезжали как честные торговцы и привозили товары из дальних стран: меха и амбру, слоновую кость и бочонки жира — и длинные истории, от которых у меня до сих пор мурашки бегут по коже, как и в годы моего детства. Наши моряки не доверяли им и называли их шпионами, а то и похуже. Но товары островитян были богатыми, а золото, которым они расплачивались за вина и зерно, было чистым и тяжелым, так что наши купцы охотно брали его.

Но навещали наши берега и другие островитяне, хотя и довольно далеко от Баккипа. Они приходили с ножами и факелами, с луками и стенобитными таранами, чтобы грабить и насиловать в тех же селениях, в которых они грабили и насиловали долгие годы. Иногда это казалось кровавым и тщательно разработанным состязанием: они искали неподготовленные и плохо вооруженные селения, а мы пытались заманить их уязвимыми на вид целями, а потом убивать и грабить самих пиратов. Но если это и было состязание, то в это лето счет был не в нашу пользу. Каждый мой визит в город был полон новостями о новых разрушениях и возрастающем ропоте.

Наверху, в замке, солдаты поговаривали о странной глупости командования, и я разделял это мнение. Островитяне с легкостью уходили от наших патрульных кораблей и никогда не попадали в наши ловушки. Они нападали именно там, где наша оборона была слабее всего, где мы меньше всего ожидали набега. Наиболее тяжело это ударило по Верити, потому что после отречения Чивэла именно на него легла обязанность защищать королевство. В тавернах ворчали, что с тех пор, как он лишился добрых советов брата, все пошло наперекосяк. Никто ещё не роптал на Верити, но плохо было уже и то, что никто особенно не защищал его.

По детской наивности я считал набеги островитян чем-то не имеющим ко мне отношения. Конечно, это было очень плохо, и мне даже было жалко несчастных, чьи дома были сожжены или разрушены. Но, будучи в безопасности стен Оленьего замка, я мало понимал, в каком постоянном страхе и настороженности вынуждены жить другие портовые города или до какого отчаяния доведены люди, которые каждый год строятся заново только для того, чтобы все их усилия пошли прахом следующим летом. Но мне недолго было суждено пребывать в своем невинном невежестве.

В одно прекрасное утро я пошел на «урок» к Барричу, хотя по-прежнему проводил не меньше времени, занимаясь лечением животных и объезжая молодых лошадей. В некоторой степени я занял в конюшне место Коба, а он стал личным грумом и псарем Регала. Но в этот день, к моему удивлению, Баррич отвел меня наверх, в свою комнату, и посадил у стола. Я испугался, что придется все утро скучать за починкой упряжи.

— Сегодня я буду учить тебя, как себя вести. Манерам то есть, — внезапно заявил Баррич. В его голосе звучало сомнение, как будто он скептически относился к моим способностям в этом вопросе.

— С лошадьми? — спросил я недоверчиво.

— Нет. Это ты уже умеешь. С людьми. За столом и потом, когда они сидят и разговаривают друг с другом. Вот таким вот манерам.

— Почему?

Баррич нахмурился:

— Потому что по непонятным мне причинам ты будешь сопровождать Верити, когда он поедет в Ладную Бухту, чтобы встретиться с герцогом Келваром из Риппона. Лорд Келвар не дает лорду Шемши людей для охраны береговых башен. Шемши обвиняет его в том, что он оставил башни без часовых и островитяне могут проплывать мимо и даже бросать якоря возле Сторожевого острова и оттуда совершать набеги на города Шемши в герцогстве Шоке. Принц Верити собирается поговорить с Келваром об этих обвинениях.

Я полностью уловил суть дела. В Баккипе на всех углах говорили об этой истории. У лорда Келвара из герцогства Риппон были три сторожевые башни. Две из них стояли у Ладной Бухты и всегда были хорошо подготовлены, поскольку защищали лучшую гавань герцогства Риппон. Но башня на Сторожевом острове защищала малую часть Риппона, которая не представляла особой ценности для лорда Келвара. Несколько поселков были защищены высокой береговой линией, и пиратские корабли, скорее всего, разбились бы о камни. Южный берег этого острова морские разбойники редко тревожили. Сам остров был домом только для чаек, коз и морских моллюсков. Тем не менее эта башня очень много значила для раннего предупреждения нападений на южную бухту герцогства Шокс. С неё были видны оба пролива, внутренний и внешний, кроме того, башня находилась на естественном возвышении, так что огни её маяка было нетрудно заметить с материка. У самого Шемши была сторожевая башня на Яичном острове, но этот клочок суши был всего-навсего кучей песка, едва торчавшей из воды во время прилива. Шторма размывали непрочный берег, и его требовалось постоянно укреплять. Но именно с башни Яичного острова был виден предупреждающий огонь Сторожевого, и маяк мог бы передавать сигнал дальше, если бы башня Сторожевого острова зажигала такой огонь.

Традиционно рыбные угодья и берега Сторожевого острова были территорией герцогства Риппон, и, таким образом, охрану башни тоже должны были осуществлять солдаты Риппона. Но содержать там гарнизон означало необходимость привозить туда людей и провизию, а также заготавливать дрова и масло для маяка и содержать саму башню, защищая её от свирепых океанских штормов, которые терзали бесплодный маленький остров. Солдаты не любили нести там службу, и молва утверждала, что Сторожевой остров был легкой формой наказания для непокорных или просчитавшихся в служебной дипломатии гарнизонов. Неоднократно, будучи навеселе, Келвар разглагольствовал о том, что если эта башня так важна для Шокса, пусть лорд Шемши сам ею и занимается, хотя герцогство Риппон не было заинтересовано в том, чтобы отказаться от рыбных угодий или богатых устричных отмелей.

Однажды, не получив предупреждения со сторожевой башни, поселки Шокса пострадали от пиратов во время праздника Встречи Весны. После опустошительного набега нечего было и надеяться, что крестьяне успеют вовремя засеять поля, а большая часть весеннего помета в овечьих стадах была уничтожена. Лорд Шемши стал открыто жаловаться королю, что Келвар пренебрегает своими обязанностями. А Келвар возражал, что небольшой гарнизон, помещенный им на башне, вполне подходил для места, которое редко требует защиты.

«Часовых, а не солдат — вот чего требует башня Сторожевого острова», — заявлял он. И для этой цели Келвар завербовал некоторое количество пожилых мужчин и женщин, которых и поселил в башне. Среди них было несколько настоящих солдат, но большинство составляли беженцы из города Ладная Бухта — по слухам, должники, карманники и престарелые проститутки, хотя сторонники Келвара и утверждали, что это просто пожилые горожане, нуждающиеся в верном заработке.

Все это я знал гораздо лучше, чем мог вообразить Баррич, — из разговоров в тавернах и политических лекций Чейда. Но я прикусил язык и сидел молча во время подробного и пространного объяснения. Не в первый раз я замечал, что Баррич считает меня немного туповатым. Мое молчание он ошибочно приписывал нехватке ума, а не умению держать язык за зубами.

Итак, Баррич начал старательно учить меня правилам поведения, которые, как он сказал, большинство прочих мальчиков усваивают, просто следуя примеру старших. Надо приветствовать людей, если встречаешь их первый раз на дню или если входишь в комнату, в которой уже кто-то есть. Уходить, не сказав ни слова, невежливо. Надо называть людей по имени, а если они старше меня или выше по положению (как почти все, с кем я встречусь в этом путешествии, напомнил он мне), к обращению должно присовокуплять титул. Потом Баррич познакомил меня с тонкостями этикета: кто должен раньше меня выходить из комнаты и при каких обстоятельствах (почти все и почти при любых обстоятельствах имели тут преимущество). И дальше, к поведению за столом. Обращать внимание на то, какое место за столом мне отведено; обращать внимание на то, кто сидит во главе стола, и приступать к еде лишь после него; как поддерживать тост или несколько тостов, чтобы не перепить; и как научиться поддерживать светскую беседу или, что более полезно, внимательно слушать того, кто будет сидеть подле меня за обедом. И так далее, и так далее.

Скоро я стал мечтать о конюшне и чистке стойл.

Баррич призвал меня к порядку резким толчком:

— И этого ты тоже не должен делать! Ты похож на слабоумного. Сидишь тут и киваешь, а мысли бродят неизвестно где. Не воображай, что никто не видит, когда ты так делаешь. И не сверкай глазами, когда тебя поправляют. Сядь прямо, придай лицу приятное выражение и убери эту бессмысленную улыбку, болван. Ах, Фитц, что мне с тобой делать? Как я могу защитить тебя, когда ты сам нарываешься на неприятности? И почему они хотят тебя вот так забрать?

Последние два вопроса, которые Баррич задавал уже самому себе, выдали его подлинное беспокойство. Возможно, я был трижды глупцом, не увидев этого. Он не ехал. Я ехал. Причины этого он понять не мог. Баррич достаточно долго жил при дворе и чувствовал, что это неспроста. Впервые после того, как ему был доверен присмотр за мной, меня увозили из-под его надзора. Прошло не так много времени с тех пор, как похоронили моего отца. И поэтому Баррич не знал, возвращусь я или кто-нибудь использует подходящую возможность избавиться от меня. Конечно, мне он об этом ничего не сказал. Понимаю, каким ударом по его гордости и репутации было бы мое «исчезновение». Так что я вздохнул, а потом осторожно заметил, что, возможно, понадобился лишний помощник для присмотра за лошадьми и собаками. Верити никогда не разлучался с Леоном, своим волкодавом. Всего двумя днями раньше он похвалил меня за то, как я хорошо с ним управляюсь. Я повторил его слова Барричу и был вознагражден, увидев, что эта маленькая уловка хорошо сработала. На его лице отразилось сперва облегчение, потом гордость за то, как хорошо он меня выучил. Тема беседы внезапно сменилась, перейдя от манер к правильному уходу за волкодавами. Если лекция о поведении наскучила мне, то повторение собачьих преданий едва не заставило меня заснуть. Когда Баррич отпустил меня на другие занятия, я вылетел из конюшен, как будто у меня за спиной выросли крылья.

Оставшуюся часть дня я провел как в тумане, и Ходд пригрозила мне хорошей поркой, если я не стану внимательнее. Потом она покачала головой и со вздохом сказала, что я могу немного погулять, чтобы развеяться, но должен вернуться, когда у меня вновь появится способность сосредоточенно работать. Я с радостью подчинился ей. У меня в голове помещалась только одна мысль — я покину Баккип и буду путешествовать, путешествовать всю дорогу до Ладной Бухты! Я знал, что мне бы следовало задуматься о том, почему я еду, но был уверен, что Чейд скоро все объяснит. Интересно, мы поедем по суше или по морю? Я пожалел, что не спросил Баррича. Как я слышал, дорога до Ладной Бухты не относилась к числу самых лучших, но мне было все равно. Уголек и я никогда не предпринимали вместе такого длинного путешествия. Но поездка по морю на настоящем корабле…

Я выбрал более длинный путь назад в замок и пошел по дорожке, которая вела через небольшой лесок на каменистом склоне горы. Несколько хилых берез и ольшаник боролись с буйным кустарником. Солнечный свет и легкий ветерок играли в кронах самых высоких деревьев, отчего день казался пестрым и грустным. Я поднял глаза на солнце, бьющее сквозь листья берез, а когда опустил взгляд, передо мной стоял королевский шут. Я оторопело остановился. Машинально я огляделся в поисках короля, хотя его странно было бы даже представить себе в таком месте. Но шут был один. И здесь, среди бела дня!

Мурашки побежали у меня по спине. Все в замке знали, что королевский паяц не выносит дневного света. Все. Тем не менее, несмотря на это обстоятельство, о котором со знанием дела говорили все пажи и кухарки, шут стоял передо мной, и его светлые волосы развевались на легком ветерке. Синий и красный шелк его шутовской куртки и штанов казался ещё ярче по контрасту с бледной кожей. Но его глаза не были такими бесцветными, какими они казались в темных переходах замка. Встретив их взгляд на расстоянии всего нескольких футов и при свете дня, я обнаружил, что они были бледно-голубыми, словно капля светло-голубого воска упала на белую табличку. Белизна его кожи тоже, оказывается, была иллюзией, потому что здесь, в пестрых пятнах солнечного света, я мог разглядеть розовый отблеск — кровь, понял я с внезапным страхом. Красная кровь, просвечивающая сквозь кожу.

Дурак не обратил внимания на шепот, который вырвался у меня от потрясения. Вместо этого он воздел указательный палец, как бы желая заставить замереть не только мои мысли, но и весь мир вокруг нас. Но он и без того уже всецело завладел моим вниманием, и, удовлетворенный, шут улыбнулся, показав маленькие белые редкие зубы, — так улыбается едва научившийся делать это младенец.

— Фитц, — пропищал он. — Фитц сало маз. Фитц салом спас. Фитц Песопас. — Он внезапно остановился и снова улыбнулся мне. Я неуверенно смотрел на него, не говоря ни слова и не шевелясь. Шут снова поднял палец, и на этот раз он грозил мне: — Фитц! Фитц сало припас. Паспса, спаспса. Сала запас. — Он наклонил голову набок, и от этого движения одуванчиковый пух его волос взметнулся в воздух.

Я понемногу успокоился.

— Фитц, — сказал я осторожно и постучал себя по груди пальцем. — Фитц — это я. Да. Меня зовут Фитц. Ты заблудился? — Я старался говорить мягко и успокаивающе, чтобы не испугать беднягу.

Наверняка несчастный дурачок каким-то образом вышел за ворота замка, потерялся и теперь страшно рад увидеть знакомое лицо.

Он втянул носом воздух, а потом бешено затряс головой, пока волосы его не встали дыбом, напоминая пламя свечки на ветру.

— Фитц! — сказал он выразительно. Голос его был слегка надтреснутым. — Фитц пас, пас, да припас. Пса-спас. Пса-пса-пса.

— Все хорошо, — сказал я ласково и немного нагнулся, хотя на самом деле был не настолько выше дурака. Я тихо поманил его открытой ладонью: — Пойдем, пойдем. Я покажу тебе дорогу домой. Хорошо? Не бойся.

Шут вдруг резко опустил руки. Он поднял голову и закатил глаза к небу. Потом пристально посмотрел на меня и выпятил губы, как будто хотел плюнуть.

— Пойдем, — снова поманил я его.

— Нет, — сказал он совершенно отчетливо раздраженным голосом, — слушай меня, ты, дубина. Фитц сало припас. Псаспас.

— Что? — спросил я испуганно.

— Я сказал, — произнес он, тщательно выговаривая слова. — Фитц сала запас. Припас как раз. Псаспас. — Он поклонился, повернулся и пошел прочь от меня по дороге.

— Подожди! — требовательно крикнул я.

Уши мои покраснели от смущения. Как можно вежливо объяснить кому-то, что многие годы вы считали его не только шутом, но и слабоумным? Я не мог. И потому спросил:

— Что значат все эти спазапасы? Ты издеваешься надо мной?

— Едва ли. — Он обернулся ко мне и сказал: — Фитц сала как раз припас. Пса Фитц спас. Это послание, я думаю. Призыв к важному действию. Поскольку ты единственный, кого я знаю, кто терпит, чтобы его называли Фитцем, я думаю, это для тебя. Что касается того, что это значит, откуда я могу знать? Я шут, а не толкователь снов. До свидания. — Он снова отвернулся от меня, но на этот раз не пошел по дороге, а свернул в гущу кустарника.

Я поспешил за ним, но, когда дошел до того места, где он скрылся, шута уже не было. Я стоял тихо, вглядываясь в пронизанный солнцем лес, надеясь увидеть, как шевельнутся кусты, или заметить его шутовскую куртку. Но паяца и след простыл. И вовсе никакого смысла я не находил в этом дурацком послании. Я раздумывал над этой странной считалочкой всю дорогу назад в замок и наконец отбросил её как странное, но бессмысленное происшествие.

Чейд позвал меня не в эту ночь, а на следующую. Сгорая от любопытства, я бросился вверх по ступенькам, но, когда поднялся в жилище наставника, понял, что с вопросами придется повременить. Потому что за каменным столом сидел Чейд с Пронырой на плече, а перед ним лежал полуразвернутый свиток. Стакан вина прижимал к столу один конец пергамента, а согнутый палец Чейда медленно двигался по какому-то списку. Я подошел и взглянул на него. Это был список поселков и дат. Под каждым названием поселка был перечень количества воинов, купцов, овец, бочек эля, мер зерна и так далее. Я сел на другой стороне стола и стал ждать. Я научился не прерывать Чейда.

— Мой мальчик, — промолвил он, не отрываясь от свитка, — что бы ты сделал, если бы какой-то хулиган подошел к тебе сзади и стукнул по голове? Но только в тот момент, когда ты стоишь к нему спиной. Как бы ты поступил?

Я быстро подумал и ответил:

— Подставил бы спину и сделал вид, что смотрю куда-то в другое место. Только у меня была бы длинная толстая палка, так что, когда он собрался бы ударить меня, я бы резко повернулся и разбил ему голову.

— Да. Хм, что ж, это мы пробовали. Но какими бы беспечными мы ни казались, островитяне всегда знают, где мы готовим им западню, и не нападают. Нам и правда удалось одурачить пару банд обычных пиратов, но никогда — пиратов с красных кораблей. А нас волнуют именно они.

— Почему?

— Потому что именно они приносят нам самый большой ущерб. Видишь ли, мальчик, мы привыкли к набегам. Почти можно сказать, что мы приспособились к ним. Засеять на акр больше, соткать ещё один рулон ткани, вырастить лишних бычков. Наши фермеры и горожане всегда пытаются делать запасы, и когда во время набега сгорает чей-то амбар или склад, все вместе восстанавливают утраченное. Но пираты с красных кораблей не грабят, уничтожая по ходу дела. Если они что-то и забирают с собой, то это выглядит почти случайностью. Они именно целенаправленно уничтожают.

Чейд помолчал и стал смотреть в стену, как будто бы видел сквозь неё.

— Это бессмысленно, — продолжал он задумчиво, обращаясь больше к себе, чем ко мне. — По крайней мере, я не вижу в этом смысла. Это все равно что убивать корову, которая каждый год приносит хорошего теленка. Пираты с красных кораблей сжигают зерно и сено прямо на полях. Они уничтожают то, что не могут унести с собой. Три недели назад в Торнсби они подожгли мельницу и взрезали мешки с зерном и мукой. Какая в этом для них выгода? Почему они рискуют своими жизнями только ради уничтожения? Они ни разу не делали попыток захватить и удержать территорию. Они не предъявляли нам никаких претензий. От разбойника можно защититься. Но они убивают и уничтожают без всякой цели. Торнсби не будет восстановлен; у выживших нет ни желания, ни средств. Они ушли — некоторые к семьям в другие города, другие нищенствовать. Это схема, которую в последнее время мы наблюдаем слишком часто. — Он вздохнул и потряс головой, чтобы освободиться от тяжелых мыслей.

Когда Чейд поднял глаза, все его внимание уже было отдано мне. Это он умел. Он мог отбросить проблему в сторону, и вы готовы были поклясться, что Чейд давно забыл о ней. Теперь он сказал, как будто только это его и волновало:

— Ты будешь сопровождать Верити, когда он поедет в Ладную Бухту убеждать лорда Келвара.

— Баррич сказал мне. Но он удивился, и я тоже. Почему я еду?

Чейд тоже выглядел удивленным.

— Разве не ты заявлял несколько месяцев назад, что устал от Баккипа и хочешь путешествовать по Шести Герцогствам?

— Конечно. Но я немного сомневаюсь, что Верити взял меня только поэтому.

Чейд усмехнулся:

— Как будто Верити обращает хоть какое-то внимание на то, кто входит в его свиту! У него нет желания вдаваться в подробности; а значит, нет и дара Чивэла обращаться с людьми. Тем не менее Верити хороший солдат. Может быть, по нынешним временам это как раз то, в чем мы нуждаемся. Нет, ты прав. Верити и не подозревает, почему ты едешь… пока. Шрюд скажет ему, что тебя готовят в шпионы, и пока это все. Мы с королем советовались об этом. Ты готов начать платить за все то, что он сделал для тебя? Ты готов начать свою службу семье?

Он сказал это так спокойно и смотрел на меня так открыто, что я тоже был почти спокоен, когда спросил:

— Мне придется убить кого-нибудь?

— Возможно. — Чейд поерзал в кресле. — Тебе самому решать. Решить и сделать это… Это совсем не то, когда тебе просто говорят: «Вот этот человек, и ты должен сделать это». Это гораздо труднее, и я совсем не уверен, что ты к этому готов.

— А буду я когда-нибудь готов?

Я попытался улыбнуться, но вышла ухмылка, больше похожая на судорогу. Я хотел убрать её и не мог. Странная дрожь охватила меня.

— Вероятно, нет. — Чейд замолчал. Потом он решил, что я принял поручение. — Ты поедешь как паж старой благородной дамы, которая отправляется навестить родственников в Ладной Бухте. Это не будет для тебя слишком тяжелой работой. Она очень стара, и здоровье её оставляет желать лучшего. Леди Тайм путешествует в закрытом паланкине. Ты будешь ехать рядом, приглядывать, чтобы её не слишком трясло, приносить воду, если она попросит, и выполнять другие мелкие просьбы.

— По-моему, это не очень-то отличается от ухода за волкодавом Верити.

Чейд помолчал, потом улыбнулся:

— Великолепно. Забота о собаке тоже ляжет на твои плечи. Стань совершенно необходимым всем и каждому в этом путешествии. Тогда у тебя будет повод быть повсюду и слышать все, и никто не будет удивляться твоему присутствию.

— А мое настоящее задание?

— Слушать и узнавать. Нам обоим, Шрюду и мне, кажется, что эти пираты красных кораблей слишком хорошо знакомы с нашей стратегией и силой. Келвар недавно поскупился надлежащим образом оснастить башню Сторожевого острова. Дважды он пренебрег этим, и дважды береговые поселки герцогства Шокс заплатили за его небрежение. Сделал ли он роковой шаг от небрежения к измене? Сговорился ли с врагом ради собственной выгоды? Мы хотим, чтобы ты это разнюхал, и посмотрим, что ты сможешь там обнаружить. Если ты встретишься с полной невиновностью Келвара или у тебя просто появятся сильные, но не подтвержденные доказательствами подозрения, то сообщи нам об этом, когда вернешься. Но если ты обнаружишь измену и будешь в этом уверен, тогда надо избавиться от него как можно скорее.

— А средства? — Я не был уверен, что это мой голос. Он был таким небрежным, таким сдержанным.

— Я приготовил порошок. Безвкусный в тарелке, бесцветный в вине. Его применение мы доверяем твоей изобретательности и осторожности.

Он поднял крышку с глиняной тарелки на столе. Там лежал пакет, сделанный из очень высококачественной бумаги — тоньше и лучше той, которую раньше мне показывал Федврен. Странно, моя первая мысль была о том, как понравилось бы моему учителю письма работать с такой бумагой. Внутри пакета была горка тончайшего белого порошка. Он лип к бумаге и плавал в воздухе. Чейд прикрыл рот и нос тканью, когда аккуратно стряхнул немного в фунтик из промасленной бумаги. Этот фунтик он протянул мне и положил смерть на мою открытую ладонь.

— И как он действует?

— Не слишком быстро. Жертва не упадет замертво за столом, если ты об этом спрашиваешь. Но если засидится допоздна, то почувствует себя плохо. Пожалуй, ляжет в постель, чтобы успокоить бурлящий живот, и уже не проснется утром.

Я опустил фунтик в карман.

— Верити знает что-нибудь об этом?

Чейд задумался.

— Верити Истина достоин своего имени. Он не мог бы сесть за стол с человеком, которого собирается отравить, и не выдать своих намерений. Нет, в данном случае ложь послужит нам вернее, чем Верити. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты будешь работать один, и у тебя не будет другого советника, кроме тебя самого.

— Ясно. — Я поерзал на высоком деревянном табурете. — Чейд?

— Да?

— С тобой в первый раз было так же?

Он посмотрел вниз на свои руки, на мгновение коснулся мелких красных шрамов, испещрявших тыльную сторону его левой ладони. Молчание затягивалось, но я ждал.

— Я был на год старше тебя, — сказал он наконец. — И мне пришлось просто сделать что велено, а не решать, есть ли в том нужда. Этого тебе достаточно?

Я внезапно смутился, не знаю почему.

— Наверное, — пробормотал я.

— Хорошо. Я знаю, что ты не хотел ничего плохого. Но мужчины не говорят о том времени, которое провели на подушках с леди. А убийцы не говорят о… нашем ремесле.

— Даже учитель ученику?

Чейд отвел от меня глаза и поглядел в темный угол потолка.

— Да. — Мгновением позже он добавил: — Спустя две недели ты, вероятно, поймешь почему.

И это все, что было сказано. Раз и навсегда.

По моим подсчетам, мне было тринадцать лет.

Глава 8

ЛЕДИ ТАЙМ

«История Шести Герцогств — это их география». Писарь Оленьего замка, некий Федврен, очень любил это высказывание. Не могу сказать, что когда-нибудь убедился в обратном. Возможно, любая история является только пересказом существующих связей. Моря и лед, разделявшие жителей материка и островитян, сделали нас разными, а богатые степи и плодородные луга герцогств создали богатство, из-за которого мы стали врагами. Возможно, это должно было стать первой главой истории Шести Герцогств. Медвежья и Винная реки напоили водой богатые виноградники и фруктовые сады Тита, а горы Красных Вершин, поднимающиеся над Песчаными пределами, и укрывали, и изолировали жителей тех мест, оставив их уязвимыми для наших организованных армий.


Я внезапно проснулся ещё до того, как скрылась луна, удивленный тем, что вообще заснул. Прошлой ночью Баррич так тщательно надзирал за моими приготовлениями к путешествию, что, будь моя воля, я уехал бы, едва проглотив овсянку.

Но когда много людей сразу решают сделать что-либо сообща, быстро не получается. Солнце уже стояло высоко над горизонтом, когда все наконец собрались и были готовы.

— Королевская семья никогда не путешествует налегке, — предупредил Чейд. — Верити отправляется в эту поездку под защитой королевского меча. И те, кто теперь увидит его, прекрасно знают это. Весть о его приближении раньше нас должна дойти до Келвара и Шемши. Верховная власть собирается уладить их спор. Их обоих надо заставить пожалеть о том, что у них вообще были какие-то разногласия. В этом весь секрет правильного управления государством — люди должны хотеть вести себя так, чтобы их отношения не требовали вмешательства короля.

Итак, Верити путешествовал с помпой, которая явно раздражала живущего в нем солдата. Отряд его личной стражи носил его цвета и оленьи знаки Видящих и ехал перед регулярными войсками. Для моих юных глаз это было достаточно впечатляющее зрелище. Но чтобы наша кавалькада не выглядела слишком военизированной. Верити взял с собой благородных спутников, в том числе для бесед и развлечений в конце дня. Ястребы и собаки со своими дрессировщиками, музыканты и барды, один кукольник, те, кто прислуживал благородным лордам и леди, те, кто ухаживал за их одеждой, укладывал им волосы, те, кто следил за приготовлением их любимых блюд, и ещё вьючные животные — все они двигались вслед за знатью, скачущей на великолепных лошадях, и замыкали процессию.

Мое место было примерно в середине кавалькады. Я сидел на безропотной кобыле Уголек подле разукрашенного паланкина, закрепленного между двумя спокойными серыми меринами. Хендс, один из самых шустрых конюшенных мальчиков, получил пони и задание править лошадьми, везущими паланкин. Я должен был следить за вьючным мулом и приглядывать за обитательницей паланкина. Это была та самая престарелая леди Тайм, которой я никогда прежде не видел. Она явилась, чтобы занять место в паланкине, вся закутанная в плащи, вуали и шарфы. Я понял только, что это скорее тощая, чем толстая, старуха и от её духов Уголек чихает. Леди уселась в носилки, устроившись в гнезде из подушек, одеял, мехов и пледов, потом немедленно приказала задернуть занавески и закрепить их, хотя утро было ясным и солнечным. Две её маленькие служанки радостно убежали, и я остался её единственным слугой. Сердце мое упало. Я надеялся, что хотя бы одна из девушек будет путешествовать с ней в носилках. Кто будет прислуживать ей, когда поставят её шатер? Я представления не имел, как прислуживать женщине, да ещё такой старой. Я решил последовать совету Баррича, учившего меня, как молодому человеку следует обращаться со старой дамой: будь внимательным, вежливым и веселым и сохраняй приятное выражение лица. Красивому и представительному молодому человеку нетрудно завоевать старую женщину. Так сказал Баррич. Я подъехал к носилкам.

— Леди Тайм, вам удобно? — спросил я. Прошло довольно много времени, но ответа не последовало. Может быть, она немного глуховата. — Вам удобно? — спросил я погромче.

— Прекрати беспокоить меня, молодой человек! — на удивление громко ответила она. — Если будешь мне нужен, я скажу.

— Прошу прощения, — поспешно извинился я.

— Я сказала, прекрати немедленно меня беспокоить! — проскрежетала она негодующе. И добавила немного тише: — Глупый невежа.

После этого у меня хватило ума замолчать, хотя моя неприязнь десятикратно возросла. Неплохо для веселой совместной поездки! Наконец я услышал звук горнов и увидел, как впереди поднимается вымпел Верити. Взметнулась пыль, и я понял, что наш передовой отряд выступил. Долгие минуты прошли, прежде чем лошади впереди нас начали двигаться. Хендс тронул паланкин, а я подбодрил Уголек. Она охотно пошла вперед, а мул лениво последовал за ней.

Я хорошо помню этот день. Помню густую пыль, висевшую в воздухе после того, как проехали все те, кто предшествовал нам. Помню, как мы с Хендсом беседовали — вполголоса, потому что, когда мы однажды засмеялись, леди Тайм потребовала прекратить шум. Я также помню ясное голубое небо над вершинами холмов и мягкие повороты прибрежной дороги. От вида моря, синеющего далеко внизу, захватывало дух, воздух долин был напоен запахом цветов. На каменной стене стояли пастушки, которые краснели, хихикали и показывали на нас пальцами, когда мы проезжали. Их покрытые шерстью подопечные бродили по склону за стеной, и мы с Хендсом обменялись тихими восклицаниями, глядя, как пастушки, чтобы залезть на стену, приподнимают яркие юбки, подставляя солнцу и ветру икры и колени. Беспокойная Уголек быстро устала от медленного шага, а бедный Хендс беспрестанно понукал старенького пони, не давая ему отстать. За день мы дважды останавливались, чтобы дать возможность всадникам размяться и напоить лошадей. Леди Тайм не вылезала из носилок, но резко напомнила мне, что пора бы уже принести ей воды. Я прикусил язык и сделал что велено. Больше мы на тех привалах не разговаривали.

Наша кавалькада остановилась, когда солнце ещё не зашло. Мы с Хендсом поставили маленький шатер леди Тайм, пока она ела лежавшее в плетеной корзинке холодное мясо, сыр и пила вино, которым предусмотрительно запаслась. У нас с Хендсом была более скромная трапеза, состоявшая из черствого хлеба, ещё более черствого сыра и сушеного мяса. Не успел я поесть, как леди Тайм потребовала, чтобы я отвел её из носилок в шатер. Она вышла, закутанная и замотанная вуалью, как будто на дворе был буран. Её наряды были разных цветов и разной степени изношенности, но очень дорогие и прекрасно сшитые. Теперь, когда, тяжело навалившись на меня, она ковыляла рядом, я ощутил отталкивающую смесь пыли, плесени и духов со слабым запахом мочи. У двери она резко отпустила меня, предварительно предупредив, что у неё есть нож, которым она непременно воспользуется, если я попытаюсь войти и побеспокоить её любым способом.

— И я очень хорошо знаю, как с ним обращаться, молодой человек, — пригрозила она мне.

Наши с Хендсом спальные принадлежности ничем не отличались от солдатских — земля и плащи. Но ночь была хорошая, и мы разожгли маленький костер. Хендс всячески хихикал по поводу моего предполагаемого вожделения к леди Тайм и ножа, который ожидал меня, если я попытаюсь поддаться низменной страсти. Мы затеяли возню и боролись, пока леди Тайм не осыпала нас визгливыми проклятиями, поскольку мы не давали ей спать. Тогда мы заговорили тихо, и Хендс сказал мне, что никто не завидует моему назначению к ней и что все, кто когда-нибудь с ней путешествовал, с тех пор всегда её избегали. Он предупредил меня также, что худшая часть работы ещё впереди, и, хотя глаза его искрились от смеха, наотрез отказался рассказать мне, в чем она заключается. Я заснул легко, потому что, как свойственно мальчику, выкинул мою подлинную миссию из головы до той поры, пока не придется встретиться с суровой действительностью лицом к лицу. Я проснулся на рассвете от пения птиц и сокрушительной вони переполненного ночного горшка, стоявшего у шатра леди Тайм. Хотя мой желудок был закален чисткой стойл и псарни, я с трудом заставил себя вылить и вычистить его, прежде чем вернуть ей. После этого она нудила через дверь шатра, требуя воды, горячей и холодной, и возмущаясь, что до сих пор не сварена каша, ингредиенты для которой она выставила наружу. Хендс исчез, чтобы разделить с отрядом костер и завтрак, оставив меня разбираться с моим тираном. Я подал старой леди все требуемое на подносе, который, как она утверждала, был неряшливо сервирован, вымыл тарелки и кастрюлю, а потом вернул все это ей. Процессия к этому времени была почти готова к отправлению. Но леди Тайм не позволяла складывать шатер до тех пор, пока не будет благополучно сидеть в паланкине. В страшной спешке мы закончили укладывание, и я наконец оказался в седле, не проглотив ни крошки. После всех утренних дел я был страшно голоден. Хендс смотрел на мое мрачное лицо с некоторым сочувствием и сделал мне знак подъехать к нему поближе. Он наклонился и заговорил со мной:

— Все, кроме нас, слышали о ней раньше. — Он украдкой кивнул в сторону носилок леди Тайм. — Вонища, которую она устраивает каждое утро, стала просто легендой. Вайтлок говорит, что она часто путешествовала с Чивэлом… У неё родственники во всех Шести Герцогствах, и ей нечего делать, кроме как навещать их. Все в отряде говорят, что давным-давно научились держаться от неё подальше, потому что она готова любого завалить мешками бессмысленных поручений. О, и вот что Вайтлок просил передать тебе: и не надейся сесть и поесть, пока ты прислуживаешь ей. Но он попытается откладывать для тебя кое-что каждое утро.

Хендс передал мне два ломтя хлеба с жирным беконом, вложенным между ними. Это было потрясающе вкусно. Я жадно вонзил зубы в угощение.

— Невежа! — завопила леди Тайм из носилок. — Что ты там делаешь? Лясы точишь, уж я-то знаю! А ну вернись на место! Как ты можешь прислуживать мне, если слоняешься неизвестно где?

Я быстро натянул поводья и вернул Уголек к паланкину. Поспешно проглотив огромный кусок хлеба с беконом, я спросил:

— Леди что-нибудь нужно?

— Не разговаривай с полным ртом, — огрызнулась она. — И прекрати беспокоить меня, дурень!

Так оно и продолжалось. Дорога шла вдоль побережья, и нам понадобилось целых пять дней, чтобы добраться до Ладной Бухты. Не считая двух маленьких поселков, вокруг нас обычно были голые скалы, чайки, луга и редкие рощицы изогнутых и малорослых деревьев. Но мне все это казалось прекрасным и чудесным, потому что за каждым поворотом дороги открывалось что-то новое. Чем дольше продолжалось наше путешествие, тем больше третировала меня леди Тайм. После четвертого дня пути она извергала бурный фонтан жалоб и придирок. С некоторыми из них я ничего не мог поделать. Её паланкин слишком трясло, от этого её тошнило. Вода, которую я принес из ручья, была стишком холодной, а из моего водяного меха — слишком теплой. Люди и лошади перед нами поднимали слишком много пыли. Она была уверена, что они делают это нарочно. И надо было сказать им, чтобы перестали петь такие грубые песни. Она совершенно не давала мне подумать о том, стоит ли убивать лорда Келвара.

На утро пятого дня мы увидели поднимающиеся дымки Ладной Бухты. К полудню можно было различить крупные здания и сторожевую башню на скалах над городом. Город Ладная Бухта был гораздо красивее Баккипа. Дорога вилась по широкой долине. Голубые воды бухты раскинулись перед нами. Повсюду желтели песчаные пляжи, рыболовецкий флот состоял из мелких судов с низкой осадкой или отважных маленьких плоскодонок, которые прыгали по волнам, как чайки. Здесь не было таких глубоких якорных стоянок, как у Баккипа, поэтому не было и такого оживленного торгового порта, как у нас, но мне все же казалось, что в Ладной Бухте жить было бы хорошо.

Келвар послал почетного гвардейца встретить нас, так что мы задержались на время обмена формальными приветствиями с отрядом Верити. «Как два пса, нюхающие под хвостами друг у друга», — кисло заметил Хендс. Встав в стременах, я мог видеть достаточно далеко, чтобы наблюдать парадное построение, и кивнул, соглашаясь с ним. Наконец мы снова двинулись в путь и вскоре въехали на улицы города.

Все остальные проследовали прямо в замок Келвара, но Хендс и я должны были сопровождать паланкин леди Тайм через несколько переулков, чтобы пройти к тому трактиру, в котором она собиралась остановиться. Судя по выражению лица горничной, старая леди гостила в нем и раньше. Хендс увел лошадей и носилки на конюшню, но мне пришлось смириться с тем, что леди Тайм всей тяжестью навалилась на мою руку, когда я сопровождал её в комнату. Я думал, что же это она такое ела, что было приправлено такими отвратительными специями. Каждый её выдох был для меня пыткой. Она отпустила меня у дверей, угрожая рядом наказаний, если я не вернусь вовремя через семь дней. Уходя, я от всей души сочувствовал горничной, потому что леди Тайм громко рассказывала о том, как она поступала с вороватой прислугой, которую встречала в прошлом, и как следует стелить постель.

С легким сердцем я вскочил на Уголек и крикнул Хендсу, чтобы он поторопился. Мы галопом проскакали по улицам Ладной Бухты и умудрились присоединиться к арьергарду процессии Верити, как раз когда они въезжали в замок Келвара, Страж Вод. Замок был построен на равнине, почти не предоставлявшей естественной защиты, поэтому его окружали несколько крепостных стен и рвов, которые врагу пришлось бы преодолеть, прежде чем оказаться перед прочной каменной громадой замка. Хендс сказал мне, что пираты никогда не заходили дальше второго рва, и я не видел оснований ему не верить. Рабочие что-то ремонтировали на стенах и во рвах, когда мы проходили, но они прекратили работу и уставились на будущего короля, въезжающего в Страж Вод.

Когда ворота замка закрылись за нами, последовала ещё одна бесконечная приветственная церемония. Люди и лошади жарились под лучами палящего полуденного солнца, пока Келвар и его замок приветствовали Верити. Звучали трубы, а потом бормотание официальных речей заглушалось шумом лошадей и людей. Наконец все закончилось. Мы с Хендсом, стоявшие в задних рядах, поняли это по внезапному общему движению людей и животных, когда строй перед нами сломался.

Всадники спешились, и внезапно среди нас оказались конюшенные Келвара, которые показывали нам, где напоить лошадей, где мы будем спать и, что самое главное для каждого солдата, где мы можем вымыться и поесть. Я пристроился к Хендсу, и мы повели Уголек и его пони в конюшню. Я услышал, как кто-то зовет меня по имени, и, повернувшись, увидел Сига из Баккипа, который показывал меня кому-то, одетому в цвета Келвара:

— Вот он, здесь. Вот это Фитц. Хо, Фитц. Сицвелл говорит, тебя вроде кличут! Верити зовет тебя. Леон заболел. Хендс, отведи Уголек в конюшню.

Я почти чувствовал, как еду вырвали у меня изо рта, но набрал в грудь воздуха и весело улыбнулся Сицвеллу, как учил меня Баррич. Сомневаюсь, чтобы суровый Сицвелл заметил это. Для него я был только ещё один мальчик, который вертится под ногами в сумасшедший день. Он отвел меня в комнату Верити и оставил там, явно испытывая облегчение, что может наконец вернуться в конюшни. Я тихо постучал, и слуга Верити тут же открыл дверь.

— А, слава Эде, это ты. Входи скорей, эта зверюга не желает есть, и Верити уверен, что это серьезно. Поспеши, Фитц.

У слуги был значок Верити, но я никогда не видел его раньше. Иногда меня немного смущало то, что множество людей знали, кто я такой, хотя я не имел ни малейшего представления, кто они. В смежной комнате Верити плескался в тазу и громко наставлял кого-то, какой костюм следует приготовить ему на вечер. Но это была не моя забота. Моей заботой был волкодав Леон.

Я прощупал его сознание, поскольку, когда Баррича не было рядом, мне нечего было бояться. Леон поднял тяжелую голову и страдальчески посмотрел на меня. Он лежал на пропотевшей рубашке Верити в углу у холодного очага. Ему было очень жарко и очень скучно, и если мы не собираемся на охоту, тогда он хочет домой.

Я изобразил маленький спектакль, ощупав его, посмотрев на его десны и положив руку ему на живот, а потом почесал его за ухом и обратился к слуге Верити:

— С ним все в порядке. Он просто не голоден. Давайте дадим ему миску холодной воды и подождем. Если захочет есть, то даст нам знать. И лучше уберем все это, потому что еда испортится от такой жары, а он съест её и по-настоящему заболеет.

Я направился к миске, уже переполненной остатками пирожных с подноса, который был прислан Верити. Для собаки ничто из этого не годилось, но я был так голоден, что с радостью пообедал бы этим сам. Мой желудок просто зарычал при виде миски с едой.

— Может быть, на кухне у них найдется для него свежая говяжья кость. Это скорее игрушка, чем еда, и она понравится ему сейчас больше всего…

— Фитц? Это ты? Иди сюда, мальчик! Что беспокоит моего Леона?

— Я принесу кость, — заверил меня слуга, и я поднялся и пошел в соседнюю комнату.

Мокрый Верити встал из ванны и взял протянутое слугой полотенце. Он быстро промокнул волосы и, вытираясь, спросил ещё раз:

— Что случилось с Леоном?

Таков был Верити. Недели прошли с тех пор, как мы разговаривали в последний раз, но он не тратил времени на приветствия. Чейд сказал, это его недостаток, раз он не дает людям чувствовать, что они важны для него. Думаю, Верити считал, что, если бы со мной случилось что-нибудь значительное, ему бы об этом обязательно рассказали. Но его грубоватая сердечность была мне по душе. Он считал, что раз никто не говорит ему противоположного, значит, все идет хорошо.

— Ничего особенного, сир. Он немного не в форме от жары и от путешествия. Ночной отдых в прохладном месте оживит его. Но я бы не давал ему остатки пирожных и жирную еду. По крайней мере, в такую жару.

— Хорошо. — Верити нагнулся, чтобы вытереть ноги. — Скорее всего, ты прав, мальчик. Баррич говорит, что ты знаешь подход к собакам, и я не буду пренебрегать твоим советом. Просто Леон казался таким апатичным! И обычно у него хороший аппетит, особенно если он получает что-нибудь с моей тарелки. — Верити казался смущенным, как будто его застали сюсюкающим с ребенком.

Я не знал, что сказать.

— Если это все, сир, я могу вернуться в конюшни?

Он озадаченно посмотрел на меня через плечо:

— По-моему, это напрасная трата времени. Хендс присмотрит за твоей лошадью, верно? Тебе следует выкупаться и одеться, если ты не хочешь опоздать к обеду. Чарим? У тебя найдется для него вода?

Слуга, раскладывавший на кровати одежду Верити, выпрямился.

— Одну секунду, сир. И я приготовлю его одежду тоже.

В течение следующего часа мое положение в мире, казалось, перевернулось. Я знал, что это должно произойти. И Баррич, и Чейд пытались подготовить меня к этому. Но так неожиданно было превратиться из мелкого подручного в Баккипе в человека из официального окружения Верити! Я немного нервничал. Все остальные считали, что я в курсе происходящего. Верити оделся и вышел из комнаты прежде, чем я залез в ванну. Чарим сообщил мне, что он отправился посовещаться с капитаном стражи. Я был благодарен за то, что Чарим оказался таким сплетником. Он не считал меня слишком важной персоной, чтобы удерживаться от болтовни и жалоб в моем обществе.

— Я тебе здесь постелю. Скорее всего, ты не замерзнешь. Верити сказал, что хочет, чтобы тебя разместили поблизости от него, и не только для того, чтобы ты ухаживал за собакой. У него есть для тебя и другая работа.

Чарим с надеждой помолчал. Чтобы не отвечать, я погрузил голову в тепловатую воду и стал смывать пыль и пот с волос, потом вынырнул, чтобы вдохнуть.

Чарим печально покачал головой:

— Я разложу для тебя одежду. Оставь мне эту, грязную. Я её выстираю.

Странно было, что кто-то прислуживает мне, пока я моюсь, и ещё более странно, что кто-то заботится о моем наряде. Чарим настоял на том, чтобы разгладить складки на моем камзоле, и проследил, чтобы рукава на новой лучшей рубашке висели в полную длину, что крайне меня раздражало. Волосы мои уже достаточно отросли, чтобы запутаться, и Чарим разодрал колтуны быстро и очень болезненно. Мальчику, привыкшему одеваться самому, эта процедура казалась бесконечной.

— Кровь-то сказывается, — почти с благоговейным страхом произнес кто-то у меня за спиной.

Я обернулся и увидел Верити — он стоял в дверях и глядел на меня со смесью боли и удивления на лице.

— Он просто копия Чивэла в этом возрасте, разве нет, мой лорд? — В голосе Чарима слышалась нескрываемая гордость за проделанную работу.

— Да. — Верити откашлялся. — Ни один человек не усомнится в том, кто твой отец, Фитц. Хотел бы я знать, о чем думал король, когда велел мне показать тебя в выгодном свете? Шрюд Проницательный его зовут, проницательный он и есть. Хотел бы я знать, на что он рассчитывал? А, ладно. — Он вздохнул. — Таков его способ править, и предоставим это ему. А мой способ — это просто спросить фатоватого старика, почему он не может должным образом содержать сторожевые башни. Пойдем, мальчик. Нам пора идти.

Он повернулся и пошел вперед, не ожидая меня. Когда я поспешил вслед за ним, Чарим поймал меня за руку:

— Три шага позади него и слева. Запомни.

Я последовал этим указаниям. Верити шел по коридору, а сопровождающие его в поездке аристократы выходили из комнат и следовали за принцем. Все были одеты в лучшие, тщательно продуманные костюмы, чтобы покрасоваться и вызвать зависть за пределами Баккипа. Длина моих рукавов вполне соответствовала общей картине. По крайней мере, мои туфли не были увешаны крошечными колокольчиками и тихо брякающими янтарными бусами.

Верити поднялся, остановился на верхней ступеньке лестницы, ведущей в пиршественный зал. Сразу наступила тишина. Я смотрел на лица людей, обращенные к принцу. Каких только чувств не отражалось на них! Кое-кто из женщин жеманно улыбался, другие усмехались. Некоторые молодые люди норовили принять картинные позы, чтобы выставить свои наряды в выгодном свете, другие, одетые попроще, вытянулись, словно по стойке «смирно». Я читал на лицах зависть, любовь, пренебрежение, страх и даже ненависть. Но Верити удостоил их только быстрым скользящим взглядом и начал спускаться. Толпа расступилась перед нами, остался лишь сам лорд Келвар, который ждал нас, чтобы провести в обеденный зал.

Келвар оказался не таким, как я ожидал. Верити назвал его фатоватым, но я увидел быстро стареющего человека, тощего и суетливого. Келвар носил экстравагантный наряд, словно доспехи, которые должны были защитить его от неумолимого времени. Его седеющие волосы были затянуты сзади в тонкий хвост, как будто он все ещё воин, его походка выдавала в нем человека, прекрасно владеющего мечом.

Я видел его так, как Чейд учил меня видеть людей, и думал, что достаточно хорошо понял его даже прежде, чем мы расселись. Но только после того, как мы сели за стол (отведенное мне место, к моему удивлению, оказалось довольно близко к главе стола), мне удалось глубже проникнуть в душу этого человека. Нет, сам Келвар ничем не выдал себя, но я все понял, когда к нам за столом присоединилась его леди.

Леди Грейс была всего на несколько лет старше меня. Она вышла к гостям, обвешанная побрякушками, как сорочье гнездо. Я никогда прежде не видел наряда, который так громко кричал бы о своей баснословной цене и дурном вкусе его хозяйки. Она заняла место за столом, совершив множество выспренних и неестественных жестов, по-птичьи резких и дерганых. Аромат её духов волнами распространился по залу и донесся даже до меня, и в запахе этом тоже было больше от денег, нежели от цветов. Леди Грейс принесла с собой маленькую собачку — комок шелковистой шерсти с большими глазами. Посюсюкав над песиком, она устроила его у себя на коленях, и маленький зверек лег, положив подбородок на край стола. И все это время она не спускала глаз с принца Верити, пытаясь понять, заметил ли он её и произвела ли она на него впечатление.

Глядя на то, как Келвар наблюдал за нелепым представлением, которое устроила его жена, и её флиртом с принцем, я понял, почему лорд не желает содержать сторожевые башни.

Обед стал для меня пыткой. Я был голоден, но правила приличия не разрешали выдавать этого. Я ел, как меня учили, поднимая ложку, когда это делал Верити, и откладывая её, как только принц переставал ею интересоваться. Мне хотелось большую тарелку горячего мяса с хлебом, но нам предлагали маленькие кусочки мяса со странными специями, экзотические фруктовые компоты, белые хлебцы и тушеные овощи, соответствующим образом приправленные. Это был типичный пример хорошей еды, загубленной во имя моды. Я видел, что у Верити такой же слабый аппетит, и раздумывал, все ли видят, что на принца эта еда не произвела впечатления.

Чейд учил меня лучше, чем я думал. Я мог вежливо кивать моей соседке по столу, веснушчатой молодой женщине, говорившей о том, как трудно нынче достать в Риппоне хорошую льняную ткань, и в то же время улавливать ключевые фразы застольных бесед. Никто не говорил о том, что привело нас сюда. Верити и лорд Келвар завтра обсудят дела наедине. Но многое из того, что мне удалось услышать, касалось оснащения сторожевой башни и установки на ней добавочных огней.

Я слышал, как люди ворчали, что за дорогами теперь следят не так хорошо, как раньше. Какая-то дама заметила, как она была рада увидеть, что закончено восстановление укреплений замка Страж Вод. Другой человек сокрушался, что во Внутренних герцогствах грабежи на дорогах стали обычным делом и он едва может рассчитывать на две трети купцов, приходящих из Фарроу. Должно быть, именно из-за участившегося разбоя моя соседка по столу никак не могла купить добротную ткань. Я смотрел на лорда Келвара и на то, как он ловит каждый жест своей молодой жены. Казалось, я слышу шепот Чейда: «Вот герцог, чьи мысли далеки от управления его герцогством». Я подозревал, что леди Грейс носит в качестве платьев хорошие дороги и защиту караванов от разбойников. Возможно, драгоценности, висевшие в её ушах, должны были пойти на плату людям, которым следовало нести вахту на башнях Сторожевого острова.

Обед наконец закончился. Мой желудок был полон, но аппетит не уменьшился, потому что еда была несерьезной. После этого нас развлекали два менестреля и поэт, но я прислушивался к случайным фразам, оброненным за столом, а не к красивым строфам поэта и пению менестреля. Келвар сидел по правую руку Верити, а его супруга по левую, её собачка примостилась на коленях у хозяйки. Леди Грейс явно наслаждалась обществом принца. Она касалась пальчиками то серьги, то браслета — видимо, она не привыкла носить так много украшений. Я подозревал, что она вышла из простого рода и испытывала страх и благоговение перед собственным положением. Один менестрель спел «Прекрасную розу среди клевера», не спуская глаз с её лица, и был вознагражден румянцем, вспыхнувшим на щеках леди.

Но вечер все длился и длился, я начал уставать и заметил, что леди Грейс тоже увядает. Один раз она зевнула и слишком поздно подняла руку, чтобы прикрыть рот. Собачка уснула у неё на коленях и поскуливала от своих простеньких снов. Чем более сонной становилась Грейс, тем больше она напоминала мне ребенка. Она нянчила собаку, как будто это была кукла, и откидывала голову назад. Дважды она начинала клевать носом. Я видел, как она тайком пощипывала кожу у себя на запястье, чтобы не заснуть. Грейс явно испытала большое облегчение, когда Келвар подозвал поэта и менестрелей, чтобы поблагодарить их за работу. Она приняла руку лорда, и они удалились в опочивальню, не забыв и собачку, уютно устроившуюся на руках у хозяйки.

Я испытал облегчение, отправившись наверх, в переднюю Верити. Чарим нашел для меня перьевую перину и несколько одеял. Мне было так же удобно, как на моей кровати в Баккипе. Хотелось спать, но Чарим жестом указал мне на спальню Верити. Принц, настоящий солдат, не пользовался услугами лакеев, чтобы раздеться перед сном. Только мы с Чаримом ухаживали за ним. Чарим кудахтал и бормотал, следуя за Верити, поднимая и разглаживая одежду, которую принц разбрасывал по углам. Сапоги принца он немедленно отнес в угол и начал натирать кожу ваксой. Верити натянул через голову рубашку и повернулся ко мне:

— Ну, что ты можешь мне сказать?

И я доложил ему, как докладывал Чейду, стараясь излагать все услышанное как можно ближе к тексту и отмечая, кто и кому говорил. Под конец я добавил мои собственные догадки о значении всего этого.

— Келвар взял в жены юную девушку, у которой от роскоши и богатых даров кружится голова, — подытожил я. — Она не имеет никакого представления об ответственности своего положения, не говоря уж о положении мужа. Все мысли, деньги и время Келвара уходят на то, чтобы производить впечатление на жену, а не на управление герцогством. Если бы это не выходило за рамки приличия, я бы предположил, что мужская сила покидает его и он пытается заменить её подарками и развлечениями для молодой жены.

Верити тяжело вздохнул. Он улегся в постель во время последней части моего доклада и теперь возился со слишком мягкой подушкой, складывая её.

— Эх, был бы здесь Чивэл, — сказал он рассеянно. — Это задачка для него, а не для меня. Фитц, ты говоришь как твой отец. Будь он здесь, сразу нашел бы какой-нибудь тонкий ход, чтобы разрешить ситуацию. Чив бы уже к концу первого вечера справился с этим делом, поцеловав кому-нибудь руку и улыбнувшись. Но я так не умею и пытаться не стану. — Он неловко заворочался в постели, словно ожидал, что я скажу что-нибудь по поводу его обязанностей. — Келвар мужчина и герцог. И у него есть долг. Он обязан послать на эту башню нужное количество людей. Это не так уж сложно, и я намереваюсь сказать ему об этом прямо. Он обязан поместить подходящих солдат в эту башню и платить им достаточно, чтобы они хорошо делали свою работу. По-моему, это очень просто. И я не собираюсь устраивать по этому поводу дипломатические танцы. — Он снова заворочался, потом внезапно повернулся ко мне спиной. — Погаси свет, Чарим.

Чарим немедленно исполнил приказание, и я оказался в полной темноте. Пришлось мне на ощупь искать выход из комнаты и свою постель.

Я улегся и стал размышлять о том, почему Верити видит так мало. Да, он может вынудить Келвара отправить отряд на башню. Но он не может заставить его набрать хороших солдат или считать это делом чести. Это был вопрос дипломатии. А разве герцог не обязан заботиться о хороших дорогах, починке укреплений и охране торговых путей? Но он не делал ничего, надо указать Келвару на это так, чтобы не оскорбить его достоинство. И необходимо примирить их с лордом Шемши. И кто-нибудь должен взять на себя труд научить леди Грейс её обязанностям. Так много забот! Но как только моя голова коснулась подушки, я уснул.

Глава 9

ПОЛНЫЕ ЗАКРОМА

Шут появился в Оленьем замке на семнадцатый год правления короля Шрюда. Это один из немногих фактов, которые о нем известны. По слухам, король получил его в подарок от торговцев Удачного. О происхождении шута можно было только догадываться. Ходила разная молва. Говорили, например, что шут был пленником пиратов красных кораблей и торговцы Удачного отбили его. По другой версии, шута нашли младенцем, плывущим в маленькой лодке. Он якобы был защищен от солнца зонтиком из акульей кожи и лежал на подстилке из вереска и лаванды. Эту версию можно отбросить как плод фантазии. У нас нет достойных доверия свидетельств о прошлом шута до его появления при дворе короля Шрюда.

Шут почти наверняка был рожден людьми, хотя в полной мере человеком его назвать нельзя. Истории о том, что он был потомок Иного Народа, наверняка лживы, поскольку между пальцами на его руках и ногах не было и следа перепонок. Кроме того, он никогда не выказывал ни малейшего страха перед кошками. Странный облик шута (например, бледные, почти бесцветные волосы, глаза и кожа), видимо, скорее связан с его необычным происхождением, чем с индивидуальными отклонениями, хотя в этом я могу ошибаться.

Когда речь идет о шуте, то, чего мы не знаем о нем, почти всегда более значительно, чем то, что известно. Когда шут впервые появился в Оленьем замке, о его возрасте можно было только догадываться. Я могу поручиться, что раньше шут выглядел во всех отношениях более юным, чем сейчас. Но поскольку шут почти не выказывает признаков взросления, он, возможно, не был таким юным, каким казался, а скорее находился в конце периода затянувшегося детства. Пол шута тоже является предметом споров. Когда его прямо спрашивали об этом люди более молодые и более развязные, чем я ныне, шут отвечал, что это не касается никого, кроме него самого. Я признаю за ним это право. Что же касается его способности к ясновидению и причудливых надоедливых форм, которые оно принимает, то никто не знает в точности, является ли оно свойством расы или его собственным талантом. Некоторые верят, что он знает все заранее и даже что он всегда в курсе, если кто-нибудь где-нибудь говорит о нем. Другие считают, что он просто очень часто повторяет: «Я же вас предупреждал!» — и берет свои наиболее темные высказывания и впоследствии истолковывает их как пророчество. Может быть, порой так и случалось, но сохранились многочисленные свидетельства того, что он не раз предсказывал грядущие события.


Голод разбудил меня вскоре после полуночи. Некоторое время я лежал без сна, прислушиваясь к бурчанию в животе. Я закрыл глаза, но мне так хотелось есть, что меня мутило. Тогда я встал и пошел к столу. Вечером там стоял поднос со сластями, но слуги убрали его. Некоторое время я боролся с собой, но мой желудок вскоре взял верх над благоразумием.

Открыв дверь комнаты, я шагнул в слабо освещенный коридор. Двое часовых, которых там поставил Верити, вопросительно посмотрели на меня.

— Умираю от голода, — сказал я им. — Вы не знаете, где здесь кухня?

Нет такого солдата, который не мог бы ответить на этот вопрос. Я поблагодарил их и пообещал, что принесу им что-нибудь перекусить, и осторожно двинулся по темному коридору. Когда я спускался по ступенькам, мне казалось очень странным, что под ногами не камень, а дерево. Я шел, как меня учил Чейд, — бесшумно передвигая ноги, держась в тени, у самых стен, там, где доски пола меньше скрипели. И притом со стороны никто бы не заметил, что я пускаюсь на все эти ухищрения, — просто мальчик идет по коридору.

Похоже, все обитатели замка крепко спали. Несколько стражников, которых мне пришлось миновать, дремали, никто из них меня не окликнул. В то время я приписал это моей ловкости; а теперь думаю, что они сочли тощего взъерошенного парнишку не стоящим внимания.

Кухню я нашел легко. Это была просторная комната, пол и стены её были выложены камнем для защиты от огня. Там было три огромных очага, огонь во всех трех был тщательно засыпан на ночь. Несмотря на поздний (или ранний, это как посмотреть) час, здесь было светло. Кухня замка никогда не спит полностью. Я увидел закрытые сковороды и ощутил запах дрожжевого теста, оставленного на ночь. Большой котел тушеного мяса на краю одного очага был ещё теплым. Заглянув под крышку, я решил, что никто не заметит, если я немного подкреплюсь. Я пошарил вокруг и вскоре нашел все, что мне было нужно. От завернутой буханки хлеба на полке я отломил хрустящую горбушку, а в бочке с ледяной водой обнаружилась кадушка с маслом. Это было как раз то, чего мне не хватало: не изысканные яства, а добрая вкусная еда.

Я уже доедал вторую миску мяса, когда услышал шорох и легкие шаги. Я поднял глаза и постарался обезоруживающе улыбнуться, в надежде, что здешняя повариха окажется такой же мягкосердечной, как Сара из Оленьего замка. Но это оказалась не кухарка, а горничная. Она шла, кутаясь в одеяло, накинутое на плечи поверх ночной рубашки, на руках она держала ребеночка. Служанка рыдала. Я смущенно отвел глаза.

Она едва удостоила меня взглядом. Положив запеленатого малыша на стол, она достала миску и зачерпнула холодной воды, все время что-то бормоча. Потом склонилась над младенцем.

— Вот, мой миленький, мой ягненочек. Вот, мой дорогой. Это поможет. Выпей немножечко. Ой, миленький, неужели ты не можешь даже глотать? Ну, открой ротик! Ну… Ну, давай открой ротик.

Я не мог не смотреть на них. Она неловко держала миску и пыталась лить воду в рот ребеночка. Второй рукой она открывала ему рот, применяя гораздо больше силы, чем любая виденная мною мать. Служанка наклонила миску, и вода выплеснулась. Я услышал приглушенное бульканье и потом кашляющий звук. Когда я вскочил, чтобы сделать что-нибудь, из свертка высунулась голова маленькой собаки.

— О, он снова задыхается! Он умирает! Мой маленький Шалунишка умирает, и никому, кроме меня, нет до этого дела. Он хрипит, а я не знаю, что делать, и мое солнышко умирает! — Она прижимала к себе собачку, а та кашляла и задыхалась, бешено тряся маленькой головкой, потом затихла.

Если бы я не слышал затрудненного дыхания, то готов был бы поклясться, что бедный песик умер на руках у хозяйки. Его темные глаза встретились с моими, и я ощутил всю силу ужаса и боли маленького существа.

Не бойся, все хорошо, — постарался мысленно внушить ему я.

— А ну-ка, — услышал я свой голос, — не сжимай его так, этим ты ему не поможешь. Он едва дышит. Поставь его. Разверни одеяльце. Пусть сам решает, как ему удобнее всего. Когда он так запеленат, ему слишком жарко, он пытается вдохнуть и тут же давится. Поставь его.

Служанка была на голову выше меня, и на миг я испугался, что она не послушается, но девушка позволила мне взять собаку у неё из рук и развернуть несколько стеганых одеял. Я поставил песика на стол.

Маленькое существо ужасно страдало. Он стоял, голова его висела между передними ногами, грудь и мордочка были скользкими от слюны, живот — раздувшимся и твердым. Он снова начал давиться и кашлять. Он широко открыл пасть, губы оттянулись, оскалив острые зубки. Цвет языка свидетельствовал о непомерных усилиях. Девица пискнула и кинулась вперед, пытаясь снова схватить его, но я грубо её оттолкнул.

— Не трогай его! — прикрикнул я на неё. — Он хочет, чтобы его вырвало, но не может, когда ты его сжимаешь.

Она остановилась.

— Вырвало?

— Он выглядит и ведет себя так, как будто у него что-то застряло в глотке. Мог он добраться до костей или перьев?

Она потрясенно уставилась на меня.

— В рыбе были кости, но только очень маленькие.

— Рыба? Какой дурак подпустил его к рыбе? Свежая она была или тухлая?

Мне случалось видеть, как худо бывает собакам, когда они добираются до протухшей выпотрошенной лососины на берегу реки. Если маленький песик сожрал что-то в этом роде, ему не выжить.

— Та же самая форель, которую я ела за обедом.

— Ну что ж, по крайней мере, это, видимо, не ядовито. Тогда это просто кость. Но если она уйдет вниз, то может убить его.

Горничная ахнула.

— Нет, не может! Он не должен умереть! Он поправится. У него просто испортился желудок. Я его слишком много кормила. Он поправится. Откуда ты, поваренок, разбираешься в собаках?

Я наблюдал за очередным приступом судорожной рвоты у песика. Ничего не выходило, кроме желтой слюны.

— Я не поваренок, я псарь. Личный псарь Верити, если хочешь знать. И если мы не поможем этому маленькому глупышу, он умрет.

Я схватил её маленького питомца. Девица смотрела на меня со смесью благоговейного страха и ужаса.

Я стараюсь помочь, — нашептывал я. Песик не верил мне. Я разжал его челюсти и запустил два пальца ему в глотку. Собачка стала давиться ещё сильнее и изо всей силы царапала меня передними лапами. Когти его, кстати, требовали подрезания. Кончиками пальцев я нащупал кость. Я пошевелил её и почувствовал, что она поддается. Но кость застряла поперек маленькой глотки. Собачка приглушенно завыла и яростно забилась в моих руках. Я отпустил её.

— Что ж. Сам он от этой кости не избавится, — заключил я.

Я оставил служанку хныкать и причитать над песиком. По крайней мере, она не хватает и не тискает его. Я достал немного масла из кадки и положил его в свою миску из-под мяса. Теперь мне нужно было что-то вроде крючка, но не слишком большое. Я порылся в ящиках и наконец нашел изогнутый металлический крючок с рукояткой. Возможно, им пользовались, чтобы вынимать горшки из огня.

— Сядь, — приказал я девице.

Она очумело уставилась на меня, но послушно села на скамейку, на которую я ей указал.

— А теперь зажми его между коленями и не отпускай, как бы он ни царапался, ни брыкался и ни визжал. И придерживай его передние лапы, чтобы он не процарапал меня до ребер, пока я буду помогать ему. Поняла?

Горничная глубоко вздохнула, потом сглотнула и кивнула. Слезы ручьями бежали по её лицу. Я поставил собаку к ней на колени и положил руки девицы на спину песика.

— Держи крепко, — сказал я ей и зачерпнул комочек масла. — Я хочу смазать ему глотку жиром. Потом мне придется раскрыть ему пасть и выдернуть косточку. Ты готова?

Девушка кивнула. Слезы больше не лились, губы её были сжаты. Я был рад, что в ней нашлась хоть какая-то сила воли, и кивнул в ответ.

Запихнуть ему в глотку масло было легко. Однако оно заткнуло песику горло, и ему стало ещё страшнее. Мое самообладание содрогнулось под волнами его ужаса. У меня не было времени на нежности. Я силой развел его челюсти и запустил крючок в глотку. Я надеялся, что крючок не воткнется в плоть. Ну а если бы это и произошло, песик, если ему не помочь, все равно был обречен. Я повернул инструмент у него в горле, а пес извивался и визжал и описал всю хозяйку. Крючок зацепил кость, и я потянул ровно и уверенно.

Она вышла вместе с комком слюны, пены и крови, зловредная маленькая косточка, и вовсе не рыбья, а грудная кость маленькой птицы. Я швырнул её на стул.

— И птичьих костей ему тоже нельзя давать, — свирепо сказал я девице.

Не думаю, что она слышала меня. Собака благодарно хрипела у неё на коленях. Я поднял миску с водой и протянул песику. Он обнюхал её, полакал немного и потом свернулся в изнеможении. Девица подняла его и стала баюкать, прижимая к груди, как младенца.

— Пообещай мне кое-что, — начал я.

— Что угодно. — Она говорила, уткнувшись в шерстку любимца. — Проси, и это твое.

— Во-первых, перестань кормить его своей едой. Некоторое время давай ему только баранину или говядину и каши. Столько, сколько поместится у тебя в горсти, — для такой маленькой собачки больше не нужно. И не носи его повсюду. Заставляй его бегать, чтобы у него появились мускулы и стерлись когти. И вымой его. Он отвратительно пахнет. Шкура и дыхание. Это от слишком жирной пищи. Иначе он не проживет больше года-двух.

Девица подняла на меня глаза, во взгляде её застыло изумление. Её рука метнулась к губам почти тем же движением, каким она самодовольно ощупывала свои драгоценности за обедом, — и я вдруг понял, кому читаю нотации. Леди Грейс. А я заставил собаку описать её ночную рубашку.

Что-то в моем лице, видимо, выдало меня. Она восторженно улыбнулась и крепче прижала к себе собачку.

— Я сделаю все, что ты сказал, маленький псарь. Ну а для тебя? Неужели ты ничего не попросишь?

Она думала, что я попрошу монетку или кольцо, а может быть, даже место при её дворе; вместо этого я посмотрел на неё так твердо, как только мог, и сказал:

— Пожалуйста, леди Грейс, я прошу вас убедить вашего лорда отправить на башню Сторожевого острова лучших людей. Пора положить конец разногласиям между Риппоном и герцогством Шокс.

— Чего?

Это единственное слово рассказало мне о ней целые тома. Такому выговору и интонациям в высшем свете не учат.

— Попросите вашего лорда как следует содержать сторожевые башни. Пожалуйста.

— Какое дело мальчику-псарю до таких вещей?

Это был слишком прямой вопрос. Не знаю, где Келвар отыскал себе жену, но до замужества она не была ни богатой, ни благородной. Её восторг, когда я узнал её, то, что она принесла собаку вниз, к привычному уюту кухни, сама, завернув в свое одеяло, — все это выдавало в ней девушку из простонародья, слишком быстро и слишком резко возвысившуюся по сравнению с её прежним положением. Она была одинокой, неуверенной в себе и совершенно не умела делать то, чего от неё ожидали. Что ещё хуже, она знала, что невежественна, и это знание грызло её и отравляло ей жизнь страхом. Если она не научится быть герцогиней, прежде чем её молодость и красота потускнеют, её будут ждать лишь долгие годы одиночества и насмешек. Эта юная леди нуждалась в наставнике, который помогал бы ей тайно, как Чейд учил меня.

И ещё леди Грейс нуждалась в том совете, который я мог ей дать. Но мне следовало действовать осторожно, потому что она не приняла бы совета от мальчика-псаря. Это могла бы сделать только простая девушка, а если Грейс и была в чем-то уверена, так это в том, что она больше не простая девушка, а герцогиня.

— Я видел сон, — сказал я, ощутив внезапный прилив вдохновения. — Такой ясный… Как видение. Или предупреждение. Он разбудил меня, и я почувствовал, что должен прийти на кухню. — Я постарался сделать взгляд рассеянным, словно смотрю куда-то в неведомые дали. Юная герцогиня во все глаза смотрела на меня. Я добился своего. — Мне снилась женщина, которая говорила мудрые слова и превратила трех сильных мужчин в единую стену, которую не смогли сломить пираты красных кораблей. Она стояла перед ними, и на руках её были драгоценности, и она сказала: «Пусть сторожевые башни сияют ярче, чем самоцветы в этих кольцах. Пусть бдительные часовые охватят наши берега, как эти жемчуга охватывают мою шею. Пусть заново отстроятся крепости и будут готовы отразить любую напасть, угрожающую нашему народу. Потому что я буду рада, если моим единственным украшением в глазах короля и народа будут бриллианты наших защищенных земель». И король, и его герцоги были потрясены благородством её души и мудростью её сердца. Но сильнее всех её полюбил народ, потому что люди знали, что она любит и ценит их больше, чем золото или серебро.

Получилось коряво и совсем не так красиво, как мне хотелось, но мои слова зацепили воображение леди Грейс. Я по её глазам видел, что она представляет себе, как прямо и благородно стоит перед будущим королем и покоряет его сердце своей жертвой. Я чувствовал в ней горячее желание прославиться, чтобы люди, среди которых она выросла, восхищались ею. Это бы показало им, что теперь она истинная герцогиня, а не просто жена правителя. Лорд Шемши и его приближенные донесли бы весть о её поступке до герцогства Шоке, менестрели воспели бы её слова в балладах. И ей наконец-то удалось бы произвести впечатление на мужа, поразить его. Пусть увидит в ней женщину, которая заботится о земле и людях больше, чем о красивых безделушках, которыми он заманил её. Я почти воочию видел, как все эти мысли бушуют в её голове. Глаза леди Грейс смотрели вдаль, на лице блуждала улыбка.

— Спокойной ночи, мальчик-псарь, — сказала она тихо и величественно выплыла из кухни, прижав к груди собачку.

Одеяло ниспадало с её плеч, словно горностаевая мантия. Завтра леди Грейс прекрасно сыграет роль. Я усмехнулся про себя — мне вдруг подумалось, что, похоже, я выполнил свою миссию без помощи яда. Не то чтобы я действительно разнюхал, был ли Келвар виновен в измене, но интуиция подсказывала, что мне удалось нащупать корень здешних бед. Я готов был поспорить, что не пройдет и недели, как сторожевые башни будут обеспечены всем необходимым.

И я отправился назад в постель, прихватив из кухни буханку свежего хлеба, — я отдал её стражам, которые впустили меня обратно в спальню Верити. Где-то далеко на башне замка горн протрубил час ночи. Я не обратил на это особого внимания и зарылся обратно в постель. Желудок мой был доволен, я предвкушал дивный спектакль, который сыграет завтра леди Грейс. Засыпая, я поспорил сам с собой, что на ней будет что-нибудь прямое, простое и белое, а волосы будут распушены.

Этого мне так и не суждено было узнать. Казалось, всего через мгновение меня разбудили, тряся за плечо. Я открыл глаза и увидел согнувшегося надо мной Чарима. Слабый свет одной свечи отбрасывал слабые тени на стены комнаты.

— Просыпайся, Фитц, — прошептан он хрипло. — В замок прибыл гонец от леди Тайм. Она требует, чтобы ты пришел немедленно. Твою лошадь уже готовят.

— Меня? — глупо спросил я.

— Конечно. Я приготовил тебе одежду. Одевайся, но не шуми. Верити ещё спит.

— Зачем я ей понадобился?

— Ну, я не знаю. В послании об этом не говорилось. Может быть, леди Тайм заболела, Фитц. Гонец сказал только, что она требует тебя немедленно. Я думаю, ты все узнаешь, когда приедешь к ней.

Слабое утешение. Но этого было достаточно, чтобы возбудить во мне любопытство. Как бы там ни было, а ехать все равно бы пришлось. Я не знал точно, в каком родстве леди Тайм была с королем, но она была по положению много выше меня. Я не смел пренебречь её приказом. Я быстро оделся при свете свечи и покинул свою комнату — второй раз за эту ночь. Хендс уже оседлал Уголек, и она была готова — вместе с парой непристойных шуток о моей ночной поездке. Я посоветовал ему не скучать, пока меня не будет, и уехал. Стражи, предупрежденные о моем скором появлении, без задержек выпустили меня из замка. Дважды в городе я спутал поворот. Ночью все выглядело по-другому, вдобавок днем я не особенно обращал внимание на дорогу. Наконец я нашел двор трактира. Обеспокоенная трактирщица не спала, и в окне её горел свет.

— Она стонет и зовет вас уже почти час, — встревоженно сказала она. — Боюсь, что это серьезно, но она не хочет впускать никого, кроме вас.

Я поспешил по коридору к её двери и осторожно постучал, ожидая, что в ответ вредная старуха вполне может визгливо приказать мне убираться и не беспокоить её. Вместо этого я услышал дрожащий стон:

— А, Фитц, это ты наконец? Поспеши, мальчик, ты мне нужен.

Я набрал в грудь побольше воздуха и поднял щеколду. Я вошел в полутемную душную комнату, задерживая дыхание от водопада запахов, хлынувших мне в ноздри. «Запах смерти вряд ли был бы хуже этого», — подумал я про себя. Тяжелые занавеси закрывали кровать. Единственным источником света в комнате была оплывающая в подсвечнике свеча. Я поднял её и подошел ближе к кровати.

— Леди Тайм, что случилось? — спросил я тихо.

— Мальчик, — тихий голос раздался из темного угла комнаты.

— Чейд, — сказал я и мгновенно почувствовал себя полным дураком.

— Нет времени для объяснений. Не огорчайся, мальчик. Леди Тайм одурачила в свое время много народу и будет продолжать в том же духе. По крайней мере, я на это надеюсь. Теперь доверься мне и не задавай вопросов. Просто делай то, что я скажу. Сперва иди к трактирщице. Скажи ей, что у леди Тайм приступ и её нельзя трогать несколько дней. Скажи, чтобы её не тревожили ни при каких обстоятельствах. Её правнучка приедет ухаживать за ней.

— Кто…

— Это уже устроено. Её правнучка будет приносить ей еду и все необходимое. Просто подчеркни, что леди Тайм нужна тишина и пусть её оставят в покое. Пойди и скажи это.

Так я и сделал. Я был так потрясен, что говорил весьма убедительно. Трактирщица заверила меня, что не позволит никому даже постучать в дверь, потому что очень бы не хотела потерять благоволение леди Тайм к её трактиру и её услугам. Из чего я заключил, что леди Тайм платит ей воистину щедро.

Я снова тихо вошел в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Чейд задвинул засов и зажег новую свечу от мерцающего огарка, потом разложил на столе небольшую карту. Я заметил, что на нем была дорожная одежда: черный плащ, такие же черные сапоги, камзол и штаны. Он внезапно стал выглядеть другим человеком, очень подтянутым и энергичным. Может, и старик в изношенном халате — лишь одна из его масок, подумалось мне. Чейд посмотрел на меня, и на мгновение я готов был поклясться, что смотрю на Верити, солдата. Наставник не дал мне времени на размышления.

— Здесь, между Верити и Келваром, все пойдет как пойдет. А у нас с тобой есть дело в другом месте. Сегодня я получил послание. Пираты красных кораблей нанесли удар по городку под названием Кузница. Это так близко к Баккипу, что уже не просто оскорбление — это настоящая угроза. И они атаковали как раз в то время, когда Верити отправился в Ладную Бухту. Не говори мне, будто они не знали, что он уехал из Оленьего замка. Но это не все. Они взяли заложников. И утащили их на свой корабль. И отправили послание в Баккип самому королю Шрюду. Они требуют золота, много залога, а иначе вернут заложников в поселок.

— Ты хочешь сказать, что пираты убьют их, если не получат золота?

— Нет. — Чейд свирепо замотал головой. Вылитый медведь, на которого напали пчелы. — Нет. Послание было совершенно ясным. Если мы заплатим, они убьют их. Если нет — отпустят. Посланец был из Кузницы, человек, чьи жена и сын тоже попали в плен. Он настаивал на том, что все передает правильно.

— Тогда я не понимаю, что здесь думать, — фыркнул я.

— На первый взгляд я тоже не вижу, о чем тревожиться. Но человек, который доставил послание Шрюду, все ещё дрожал, хотя ему пришлось довольно долго скакать. Он не смог ничего объяснить и даже не смог сказать, стоит ли, по его мнению, платить золото или нет. Все, что он мог, это снова и снова повторять, как улыбался капитан корабля и как остальные пираты хохотали, когда он обещал отпустить заложников, если мы не заплатим.

— Поэтому, — продолжал Чейд, — мы с тобой отправимся посмотреть, в чем там дело, ты и я. Сейчас. Прежде, чем король даст какой-нибудь официальный ответ, даже прежде, чем узнает Верити. Теперь будь внимателен. Вот это дорога, по которой мы прибыли в Ладную Бухту. Видишь, как она следует изгибу береговой линии? А вот это тропа, по которой мы поедем теперь. Она идет гораздо прямее, но там местами болота и крутые склоны, так что по ней никогда не ездили на телегах. Но всадники выбирают этот путь, если им дорого время. Вот здесь, на берегу, нас ждёт маленькая лодка; переплыв залив, мы выиграем много времени и сократим путь на много миль. Мы высадимся тут и поднимемся наверх, в Кузницу.

Я изучал карту. Кузница была севернее Баккипа; я подумал, сколько же времени понадобилось посланнику, чтобы добраться до нас, и не исполнят ли пираты красных кораблей свою угрозу к тому времени, когда мы доберемся до места. Но это было пустое любопытство.

— А откуда мы возьмем тебе лошадь?

— Это было устроено. Тем, кто принес это послание. Там, снаружи, стоит гнедой с тремя белыми ногами. Он для меня. Тот, кто доставил послание, обеспечит также правнучку для леди Тайм. Лодка ждёт.

— Один вопрос, — сказал я, не обращая внимания на то, что он нахмурился. — Я должен спросить это, Чейд. Ты здесь, потому что не доверяешь мне?

— Что ж, прямой вопрос, на мой взгляд. Нет. Я приехал сюда, чтобы слушать то, что говорят в городе — женские разговоры, сплетни, слухи, — как ты должен был слушать в замке. Шляпницы и продавщицы пуговиц могут знать больше, чем советник высокого короля, и при этом даже не догадываться о своей осведомленности. Так мы едем?

И мы поехали. Мы вышли через боковой вход, гнедой был привязан у самых дверей. Уголек он не очень-то пришелся по нраву, но она была воспитанной лошадкой и не стала открыто возражать. Я ощущал нетерпение Чейда, но он не давал лошадям ускорять шаг, пока мы не оставили позади вымощенные булыжником улицы Ладной Бухты. Когда свет домов угас вдали, мы пустили лошадей легким галопом. Чейд ехал впереди, и я удивлялся, как хорошо он держится в седле и выбирает дорогу в темноте. Уголек не нравилось такое быстрое путешествие среди ночи. Если бы не почти полная луна, не думаю, что мне удалось бы заставить её не отставать от гнедого.

Никогда не забуду этой ночной скачки. Не потому, что мы мчались во весь опор спасать несчастных пленников, а именно потому, что никакого безумного галопа не было. Чейд использовал лошадей, как будто они были игральными фишками на доске. Он не играл на скорость, он играл ради победы. И поэтому временами лошади шли шагом и отдыхали, и иногда мы спешивались, чтобы помочь им преодолеть опасные места. Когда небо из черного стало серым, мы остановились, чтобы перекусить запасами из седельных сумок Чейда. Мы устроили привал на вершине холма, так густо заросшего лесом, что небо едва проглядывало над головой. Я слышал океан и чуял его запах, но ничего не видел. Дорога превратилась в узкую стежку, немногим шире оленьей тропы. Теперь, когда мы не двигались, я чувствовал бурную жизнь вокруг нас. Птицы перекликались, и я слышал шорохи мелких зверьков в кустарнике и в ветвях над головой. Чейд потянулся, потом опустился и сел в глубокий мох, прислонившись спиной к дереву. Он долго пил воду из меха, потом, почти столь же долго, бренди из фляжки. Он казался усталым, и дневной свет выдавал его возраст более беспощадно, чем это когда-либо делал свет фонаря. «Выдержит ли он такую поездку?» — подумал я.

— Со мной все будет в порядке, — сказал он, заметив, что я за ним наблюдаю. — Мне приходилось делать и более трудную работу, чем эта, и спать ещё меньше. Кроме того, если переправа пройдет благополучно, мы сможем пять-шесть часов передохнуть в лодке. Так что нет нужды думать о сне. Поехали, мальчик.

Примерно через два часа мы добрались до развилки и снова выбрали менее торную тропу. Вскоре я почти лежал на шее Уголек, чтобы избежать ударов низких веток. Воздух был сырым и теплым, кроме того, мы были осчастливлены посещением мириад мелких мошек, которые терзали лошадей и забирались в мою одежду, движимые желанием попировать. Их было так много, что когда я наконец набрался храбрости спросить Чейда, не заблудились ли мы, то чуть не задохнулся из-за целой тучи мух, норовивших влететь мне в рот.

В середине дня мы оказались на овеваемом ветром склоне. Я снова увидел океан. Ветер остудил вспотевших лошадей и смел насекомых. Было огромным наслаждением снова выпрямиться в седле. Дорога стала достаточно широкой, так что я мог ехать рядом с Чейдом. Лиловато-синие точки резко выделялись на его бледном лице. Мой наставник казался теперь даже более белокожим, чем шут. Под глазами Чейда залегли черные тени. Он заметил, что я смотрю на него, и нахмурился.

— Лучше бы доложился, вместо того чтобы пялиться на меня.

Так я и сделал. Трудно было в одно и то же время следить за дорогой и за его лицом, но, когда он фыркнул во второй раз, я посмотрел на него и увидел кривую улыбку. Я закончил доклад, и он покачал головой:

— Везение. То же везение, что было у твоего отца. Если все дело действительно только в леди Грейс, твоей кухонной дипломатии может оказаться достаточно, чтобы спасти положение. То, что я слышал в городе, вполне согласуется с твоими выводами. Что ж. Раньше Келвар был хорошим герцогом; похоже, его просто сбила с толку молодая жена. — Он внезапно вздохнул. — И все-таки хорошего мало. Верити отправляется в Ладную Бухту, чтобы попенять нерадивому правителю, а во время отсутствия принца пираты нападают чуть ли не на Баккип. Проклятье! Мы так многого не знаем! Как могли пираты пройти мимо наших башен незамеченными? Откуда они знали, что Верити уехал из Баккипа? Или пиратам просто повезло? И что означает этот странный ультиматум? Это угроза или издевательство?

Некоторое время мы ехали молча.

— Хотел бы я знать, что собирается предпринять Шрюд? Когда король отправлял мне послание, он ещё не решил, как поступить. Может статься, мы приедем в Кузницу и обнаружим, что все уже устроилось. И хотел бы я точно знать, что Шрюд передал Верити при помощи Силы. Говорят, что в прежние дни, когда больше людей владело Силой, человек мог узнать, что думает его вождь, просто некоторое время помолчав и послушав.

Но возможно, это всего лишь легенда. Теперь Силой владеют не многие. Мне кажется, это пошло ещё со времен короля Баунти. Держать Силу в тайне, чтобы она была доступна лишь избранным, и тогда она станет более ценной — вот логика того времени. Я никогда особенно не понимал её. Ведь то же самое можно сказать и о хороших лучниках или штурманах. Тем не менее я думаю, что аура таинственности может придать вождю больше веса среди его людей… Или для такого человека, как Шрюд. Ему бы было очень приятно, что его подчиненные никогда не знают, читает он их мысли или нет… Да, это бы ему понравилось, понравилось…

Сперва я думал, что Чейд очень огорчен или даже рассержен. Я никогда не слышал, чтобы он был так многословен. Но когда его лошадь шарахнулась от белки, перебежавшей дорогу, Чейд чуть не упал. Я протянул руку и схватил его поводья.

— Ты здоров? Что случилось?

Он медленно покачал головой:

— Ничего. Когда мы доберемся до лодки, я буду в порядке. Мы просто должны ехать, уже не очень далеко.

Его бледная кожа стала серой, и при каждом шаге лошади он покачивался в седле.

— Давай немного отдохнем, — предложил я.

— Прилив не ждёт. Отдых мне не поможет. Что это за отдых — сидеть и переживать, как бы наша лодка не разбилась о скалы, пока мы тут прохлаждаемся. Нет. Мы должны продолжать путь. — И он добавил: — Доверься мне, мальчик. Я знаю, что я могу сделать, и не так глуп, чтобы пытаться сделать больше.

И мы ехали. Больше мы, в сущности, почти ничего не могли сделать. Но я ехал чуть впереди его лошади, чтобы перехватить поводья в случае необходимости. Шум океана становился громче, а дорога резко пошла в гору. Вскоре, хотел я того или нет, мне пришлось ехать впереди.

Мы совсем уже выбрались из кустарника на отвесный берег, выходивший на песчаный пляж.

— Благодарение Эде, они здесь, — пробормотал Чейд у меня за спиной, и я увидел плоскодонное суденышко, болтающееся у самого берега.

Часовой окликнул нас и помахал в воздухе шапкой. Я махнул ему рукой.

Мы с Чейдом спустились вниз (склон был такой крутой, что копыта лошадей скользили), и Чейд немедленно поднялся на борт. Я остался один с лошадьми. Ни одна из них не жаждала войти в воду, не говоря уж о том, чтобы перейти через низкий фальшборт на палубу. Я попытался проникнуть в их сознание, чтобы дать им понять, чего я хочу, но впервые в жизни обнаружил, что просто слишком устал для этого. Я не мог сосредоточиться. Так что когда трем отчаянно ругающимся матросам и двум другим, которые влезли вместе со мной в воду, наконец удалось погрузить лошадей, каждая пядь конских шкур и каждая пряжка на сбруе были мокрыми от соленой воды. Как я объясню это Барричу? Это была единственная мысль, занимавшая меня, когда я сидел на банке и смотрел, как гребцы гнут спины, выталкивая суденышко на более глубокую воду.

Глава 10

ОТКРЫТИЯ

Время и прилив никогда не ждут. Это вечная истина. Моряки и рыбаки вспоминают её, когда хотят сказать, что прибытие и отплытие кораблей зависят от законов океана, а не от человеческих пожеланий. Но порой, когда моя боль немного притупляется после лечебного чая, я лежу и размышляю об этом. Прилив никогда не ждёт, и это истина. Но время? Ожидало ли то время, в которое я родился, моего рождения? Может быть, эти события обрушились неотвратимо, как большие деревянные гири часов Сейнтана, цепляясь за мое зачатие и толкая вперед мою жизнь? Я не претендую на величие, и тем не менее, если бы я не был рожден, если бы мои родители не уступили накатившему вожделению, все могло бы сложиться иначе! Иначе, но лучше ли? Не думаю. И потом, я моргаю, и пытаюсь сфокусировать взгляд, и гадаю, мои ли это мысли или это нашептывает дурман в моей крови? Хорошо было бы хоть ещё один-единственный раз посоветоваться с Чейдом.


Когда кто-то потряс меня за плечи и разбудил, солнце уже клонилось к закату.

— Твой господин зовет тебя, — сказали мне, и я мгновенно проснулся.

Чайки, кружащие над головой, свежий морской воздух и плавное покачивание палубы под ногами напомнили мне, где я нахожусь. Я поднялся, стыдясь того, что заснул, даже не удостоверившись, что с Чейдом все в порядке. Я поспешил на корму, к каюте.

Чейд сидел за крошечным столом и сосредоточенно разглядывал разложенную на нем карту. Но мое внимание привлекла не карта, а большой судок с тушеной рыбой. Тут же были корабельные галеты и кислое красное вино. Я не понимал, как голоден, пока не увидел еду. Я выскребал тарелку кусочком галеты, когда Чейд спросил меня:

— Тебе лучше?

— Гораздо. А как ты?

— Лучше. — Он посмотрел на меня знакомым ястребиным взглядом.

К моему облегчению, Чейд, по-видимому, полностью оправился. Он отодвинул в сторону мою тарелку и разложил передо мной карту.

— К вечеру мы окажемся здесь, — сказал он. — Высадка будет ещё более опасной, чем посадка. Если нам не повезете ветром, мы пропустим большую часть прилива или отлива и течение будет гораздо сильнее. Может кончиться тем, что нам придется заставить лошадей плыть к берегу, пока мы будем переправляться на плоскодонке. Надеюсь, что обойдется без этого, но на всякий случай будь готов. Когда мы высадимся…

— От тебя пахнет семенами карриса, — сказал я.

В это было почти невозможно поверить, но в дыхании Чейда отчетливо чувствовался сладковатый запах семян и масла. Я пробовал печенье с семенами карриса на празднике Встречи Весны. Даже та малость семян, которой посыпают печенье, вызывает прилив сил и легкое опьянение. По традиции этим угощением отмечают начало весны. Если лакомиться каррисом раз в год, никакого вреда не будет. Но Баррич предупреждал меня, что никогда нельзя покупать лошадь, от которой хоть немного пахнет этими семенами, и добавил, что если поймает кого-нибудь за кормлением наших лошадей каррисом, то убьет. Голыми руками.

— Да ну? — хмыкнул Чейд. — Это у тебя разыгралась фантазия. Итак, я предлагаю на случай, если тебе придется плыть с лошадьми, положить твою рубашку и плащ в промасленную сумку и оставить её мне в плоскодонке. Таким образом, хоть это останется сухим, и ты сможешь переодеться, когда мы доберемся до берега. От берега наша дорога пойдет…

— Баррич говорил, что если хоть раз дать эту гадость животному, оно уже никогда не будет прежним. Каррис вредит лошадям. Можно накормить им животное, чтобы выиграть одну скачку или загнать одного оленя, но после этого оно никогда уже не будет таким, как раньше. Он говорит, что нечестные лошадники используют каррис, чтобы животное хорошо выглядело при продаже. Он возбуждает их, и глаза у лошади начинают блестеть, но это скоро проходит. Баррич говорит, что семена карриса убивают чувство усталости и лошади продолжают скакать даже тогда, когда должны были бы уже упасть от изнеможения. И ещё он говорит, что иногда, когда действие масла карриса кончается, лошадь просто падает замертво, — единым духом выпалил я.

Чейд поднял глаза от карты и спокойно посмотрел на меня.

— Подумать только, как много знает Баррич о семенах карриса. Я рад, что ты слушал его внимательно. Теперь, может быть, ты будешь так любезен, что уделишь мне хотя бы толику внимания, чтобы составить дальнейшую часть плана нашего путешествия.

— Но, Чейд…

Он пронзил меня взглядом.

— Баррич великолепный знаток лошадей. Он ещё с юных лет подавал большие надежды. Он редко ошибается… когда говорит о лошадях. А теперь слушай меня. Нам потребуется фонарь, чтобы забраться с берега на скалы. Дорога очень плохая; может быть, нам придется поднимать лошадей по очереди. Но мне говорили, что это возможно. Оттуда мы по суше двинемся к Кузнице. Там нет сколько-нибудь пригодной дороги, по которой мы могли бы быстро попасть в городок. Это гористая, но безлесная местность. И мы поедем ночью, так что нашей картой будут звезды. Я рассчитываю добраться до Кузницы где-то к середине дня. Мы появимся там как простые путешественники, ты и я. Это все, что я пока решил; остальное придется планировать по ходу дела…

И пока Чейд излагал мне в мельчайших деталях свой тщательно продуманный план, момент, когда можно было спросить, как ему удается употреблять семена и не умереть, был безвозвратно упущен. Ещё полчаса Чейд говорил со мной о деле, а потом отослал меня из каюты, сказав, что должен сделать некоторые приготовления, а мне следует проверить лошадей и отдохнуть. Лошади стояли на носу суденышка, в импровизированном веревочном загоне. Солома защищала палубу от их копыт. Кроме того, если бы лошадь неудачно упала во время путешествия, она упала бы на солому. Сердитый помощник чинил фальшборт, который Уголек пробила при погрузке. Он не был расположен к светской беседе, а лошади чувствовали себя достаточно хорошо и спокойно — насколько это вообще возможно на корабле.

Я быстро осмотрел палубу. Мы плыли на опрятном маленьком суденышке, широком торговом корабле, курсирующем между островами. Мелкая осадка позволяла ему безопасно подниматься по рекам или подходить очень близко к берегу, но на более глубокой воде эта посудина оставляла желать много лучшего. Она неуклюже переваливалась по волнам, то и дело грузно сползая с гребня, ни дать ни взять нагруженная тюками крестьянка, пробирающаяся через рыночную толпу. Похоже, мы были единственным, что перевозило суденышко в эту ходку. Палубный матрос дал мне яблок — для меня самого и наших лошадок, но не был особенно словоохотлив, так что, раздав животным фрукты, я устроился возле них на соломе и последовал совету Чейда относительно отдыха.

Ветер был благоприятный, и капитан подвел корабль к нависающим скалам ближе, чем мне казалось возможным. Но с высадкой лошадей все равно было много хлопот. Все лекции и предупреждения Чейда не приготовили меня к тому, как темна ночь над морем. От тусклого света палубных фонарей толку было мало, неверные пляшущие тени только мешали. Наконец палубный матрос подвез Чейда к берегу на корабельной плоскодонке. Я покинул борт вместе с упирающимися лошадьми, потому что знал, что Уголек может начать брыкаться и потопить шлюпку. Я вцепился в шею Уголек и всячески подбадривал её, надеясь, что здравый смысл лошади выведет нас к мутному свету фонаря на берегу. Я держал коня Чейда на длинном поводе, потому что не хотел, чтобы жеребец бился в воде слишком близко к нам. Море было холодным, а ночь темной, и будь у меня хоть капля разума, мне следовало бы мечтать о том, чтобы оказаться в другом месте, но мальчишкам свойственно все земные трудности и неприятности превращать в захватывающие приключения.

Я вышел из воды мокрый, замерзший и очень веселый. Я держал поводья Уголек и пытался успокоить жеребца. Когда я справился с лошадьми, ликующе хохочущий Чейд с фонарем в руке был уже около меня. Матрос, который отвез его на берег, уже подгребал на плоскодонке обратно к кораблю. Чейд отдал мне мои сухие вещи, но они мало помогли, натянутые на мокрую одежду.

— Где дорога? — спросил я. Меня бил озноб, голос мой дрожал.

Чейд насмешливо фыркнул:

— Дорога? Я немного огляделся тут, пока ты вытаскивал мою лошадь. Это не дорога, это просто русло высохшего ручья. Но придется довольствоваться и этим.

На самом деле дорога оказалась чуть лучше, чем я подумал после его слов, но ненамного. Тропа была узкой и крутой, усыпанной мелкими камешками, которые так и норовили вывернуться из-под ноги. Чейд шел впереди с фонарем. Я следовал за ним и вел в поводу лошадей. В одном месте гнедой Чейда оступился и попятился, чуть не сбив меня с ног. Уголек, ступившая в сторону, упала на колени. Сердце, казалось, застряло у меня в горле и оставалось в этом несвойственном ему месте, пока подъем не закончился.

И когда ночной открытый горный склон распростерся перед нами под плывущей луной и разбросанными над головой звездами, меня снова обуяла жажда приключений. Думаю, дело было в Чейде. Его глаза под воздействием карриса блестели даже при свете фонаря, бьющая через край энергия, хоть и неестественная, оказалась заразительной. Видимо, это подействовало даже на лошадей, потому что они храпели и вскидывали головы. Поправляя сбрую и забираясь в седла, мы хохотали как сумасшедшие. Чейд посмотрел на небо, потом на склон, который спускался перед нами, и беспечно отшвырнул фонарь.

— В путь! — возвестил он ночи и ударил каблуками по бокам гнедого, который тут же ринулся вперед.

Уголек была не из тех, кто позволяет себя обогнать, и я впервые осмелился пустить её галопом ночью по незнакомой дороге. Чудо, что все мы не сломали себе шеи. Иногда удача сопутствует детям и безумцам. В ту ночь, как мне кажется, мы оба были и тем и другим.

Чейд вел, а я следовал за ним. В эту ночь я разгадал ещё одну часть тайны, которой всегда для меня был Баррич. Есть странный покой в том, чтобы вверить свою судьбу кому-то другому, сказать: «Веди, и я последую за тобой. Я верю, что ты не приведешь меня ни к беде, ни к смерти». В эту ночь, когда мы что есть мочи гнали лошадей, а у Чейда в качестве карты было только ночное небо, я совершенно не думал о том, что может случиться, если мы собьемся с пути или одна из лошадей сломает ногу. Я не чувствовал никакой ответственности за свои действия. Внезапно все стало простым и ясным. Я всего лишь делал то, что говорил мне Чейд, и верил, что все будет хорошо. Дух мой парил на гребне этой волны доверия, и в какой-то миг той ночью меня осенило: вот что давал Барричу Чивэл. И вот чего ему, Барричу, так сильно не хватало.

Мы ехали всю ночь. Чейд давал лошадям отдохнуть, но не так часто, как это делал бы Баррич. И он неоднократно останавливался и оглядывал ночное небо, чтобы увериться, что мы идем верной дорогой.

— Видишь эту гору вон там? Её трудно отсюда разглядеть, но я её знаю. Она похожа на шапку торговца маслом. Кииффашау она называется. Она должна быть все время к западу от нас. Поехали.

В следующий раз он натянул поводья на вершине горы. Я остановил лошадь рядом с ним. Чейд сидел тихо, очень высокий и прямой. Он казался высеченным из камня. Потом он поднял руку и показал. Рука его слегка дрожала.

— Видишь этот овраг внизу? Мы немного отклонились к востоку. Придется вносить поправки по ходу дела.

Овраг оставался невидимым для меня — всего лишь более темное пятно на сумеречной земле, освещенной только далекими звездами. Я удивился, как Чейд его разглядел. Примерно через полчаса он показал влево — там на какой-то возвышенности мерцал одинокий огонек.

— Кто-то сегодня есть в Вулкоте, — заметил Чейд. — Может быть, это булочник ставит тесто для утреннего хлеба. — Он полуобернулся в седле, и я скорее догадался, чем увидел, что он улыбается. — Я родился меньше чем в миле отсюда. Давай, мальчик, поехали. Мне не нравится мысль, что пираты подошли так близко к Вулкоту.

И мы поехали вниз по склону, такому крутому, что я чувствовал, как напрягаются мышцы Уголек, когда она изо всех сил упиралась передними ногами, и все-таки её копыта то и дело сползали по сыпухе.

Небо посветлело, прежде чем я вновь ощутил запах моря, и было все ещё очень рано, когда мы перевалили очередной холм и увидели внизу маленькую Кузницу. Это было довольно убогое поселение. Якорной стоянкой можно было пользоваться только во время прилива, да и то не всегда. Когда вода отступала, кораблям приходилось бросать якоря далеко от берега, и тогда маленькие суденышки курсировали взад и вперед между ними и причалом. Практически единственной причиной, благодаря которой Кузница оставалась на карте, были залежи железной руды. Я не ожидал увидеть утреннюю суету, но не был готов и к струйкам дыма, поднимающимся от обугленных зданий со сгоревшими крышами. Где-то мычала недоенная корова. Несколько кораблей только что стремительно отошли от берега, их мачты торчали уныло, словно засохшие деревья. Утро свысока взирало на пустые улицы.

— Где люди? — спросил я вслух.

— Мертвы, взяты в заложники или до сих пор прячутся в лесах.

В голосе Чейда прозвучало напряжение, которое заставило меня взглянуть на него. Я был изумлен болью, исказившей его лицо. Он увидел, что я смотрю на него, и пожал плечами:

— Чувствовать, что это твои люди и их несчастье — твоя вина… Это придет к тебе, когда ты вырастешь. Это в крови.

Он предоставил мне обдумывать его слова и пришпорил усталого коня. Мы стали спускаться с холма к городу.

Единственное, в чем проявилась осторожность Чейда, — он придержал коня и ехал медленным шагом. Мы двое, безоружные, на усталых лошадях въезжали прямо в город, где…

— Корабль ушел, мальчик. Пиратский корабль не может двигаться, если на веслах не хватает гребцов. Во всяком случае, при таком течении, как у здешних берегов. И это ещё одна загадка. Откуда они так хорошо знают наши приливы и течения? Что им вообще здесь понадобилось? Руда? Пиратам гораздо проще захватить её, ограбив торговый корабль. В этом нет смысла, мальчик. Совсем никакого смысла.

На рассвете выпала сильная роса. От города поднимался запах мокрых пепелищ. Кое-где пожарища ещё тлели. Перед некоторыми домами были разбросаны скудные пожитки, но я не знал, обитатели ли домов пытались спасти часть своего добра или пираты начали выносить вещи, а потом передумали. Ящик соли без крышки, несколько ярдов зеленой шерстяной ткани, туфля, сломанное кресло — безмолвные свидетели того, что когда-то было безопасным и надежным, а теперь было разрушено и втоптано в грязь. Меня внезапно охватил леденящий ужас.

— Мы опоздали, — промолвил Чейд.

Он натянул поводья, и Уголек остановилась рядом с ним.

— Что? — глупо спросил я, оторванный от своих мыслей.

— Заложники. Они вернули их.

— Где?

Чейд недоверчиво посмотрел на меня, как будто я был безумен или очень глуп.

— Там. В развалинах этого дома.

Трудно объяснить, что произошло со мной в несколько следующих мгновений жизни. Случилось сразу так много всего! Я поднял глаза и увидел группу людей всех возрастов и полов внутри выгоревшего остова какой-то лавчонки. Они что-то бубнили, роясь в обуглившихся развалинах. Они были грязны, но это, видимо, было им безразлично. Две женщины одновременно схватились за один и тот же котел, большой котел, а потом начали драться. Каждая пыталась отогнать другую и захватить добычу. Они напомнили мне ворон, дерущихся над сырной коркой. Они кудахтали, дрались, отвратительно бранились и тянули котел за ручки. Остальные не обращали на них никакого внимания и тихо рылись в углях. Это было совершенно не похоже на жителей подобных мелких городков. Я слышал, что после налета горожане всегда сбивались вместе, восстанавливали жилье, помогали друг другу спасти уцелевшие вещи и скот и сообща отстраивали заново дома и лавки. Но этим людям, казалось, было наплевать на то, что они потеряли почти все и что их семьи и друзья умерли во время набега. Наоборот, они дрались из-за того немногого, что уцелело.

Само по себе понимание того, что люди в развалинах ведут себя как звери, было достаточно страшным.

Но к тому же я не чувствовал их.

Я не видел и не слышал их до тех пор, пока Чейд не показал мне на них. Я мог бы просто проехать мимо. Второй важной вещью, случившейся со мной в этот момент, было то, что я вдруг осознал свое отличие от всех, кого знал. Представьте себе зрячего ребенка, выросшего в селении слепых, где никто другой даже не подозревает о возможности видеть. У этого ребенка не будет слов для названий цветов или для световых граней. Окружающие не будут иметь никакого представления о том, как этот ребенок воспринимает мир. Так было в то мгновение, когда мы сидели на лошадях и смотрели на этих людей. Потому что Чейд размышлял вслух со страданием в голосе:

— Что с ними случилось? Что на них нашло?

Я знал.

Все нити, протянутые между людьми, которые идут от матери к ребенку и от мужчины к женщине, все связи, которые ведут к родным и соседям, к животным и скоту, и даже к рыбе в море и птице в небе, — все, все были разрублены.

Всю мою жизнь, не зная этого, я полагался на нити привязанностей, которые давали мне знать, когда вокруг были другие живые существа. Собаки, лошади, даже цыплята, не говоря уже о людях, всю жизнь были опутаны этими нитями. И поэтому я смотрел на дверь до того, как Баррич входил, или знал, что в стойле ещё один новорожденный щенок вот-вот задохнется в сене. Так я просыпался, когда Чейд открывал дверь на лестницу. Потому что я мог чувствовать людей. И это чувство всегда первым предупреждало меня, давая знать, что нужно использовать глаза, уши и нос, чтобы посмотреть, что они будут делать.

Но у этих людей не было вовсе никаких чувств. Вообразите воду без веса и влаги. Вот чем были для меня эти люди. Они были лишены всего, что делало их не только людьми, но и вообще живыми существами. Для меня это было так, словно я видел, как камни поднимаются из земли, бормочут и ссорятся друг с другом. Маленькая девочка нашла горшочек с вареньем, засунула туда руку и вытащила, чтобы облизать её. Взрослый мужчина отвернулся от груды сожженной ткани, в которой он рылся, и подошел к девочке. Он схватил горшок и оттолкнул ребенка в сторону, не обращая внимания на сердитые вопли. Никто и не подумал вмешаться.

Чейд собрался спешиться, но я подался вперед и схватил поводья его гнедого. Я безмолвно закричал на Уголек, и, несмотря на усталость, мой страх придал ей сил. Она бросилась вперед, а мой рывок за поводья заставил гнедого скакать вместе с нами. Чейд едва не вылетел из седла, но вцепился в шею лошади, и я поспешил убраться из города как можно быстрее. Позади слышались крики, леденящие душу хуже, чем волчий вой или завывание ветра в трубе, но мы были на лошадях, а мною овладел ужас. Я не останавливался и не отдавал Чейду поводьев, пока дома не остались далеко позади. Дорога повернула, и около маленькой рощицы я наконец придержал лошадей. Не думаю, что до этого я даже слышал сердитый голос Чейда, требовавший объяснений.

Особенно внятных объяснений он и не получил. Я припал к шее Уголек и ласкал её, ощущая её усталость и дрожь собственного тела. Смутно я чувствовал, что лошадь разделяет мою тревогу. Я подумал о пустых людях там, в Кузнице, и толкнул Уголек коленями. Она устало побрела вперед. Чейд держался рядом, пытаясь получить ответ на свои многочисленные вопросы. Мой рот пересох, голос дрожал. Не глядя на него, я бессвязно высказал то, что чувствовал и чего испугался.

Я замолчал, а наши лошади продолжали идти шагом по утоптанной земляной дороге. Наконец я собрал все мужество и посмотрел на Чейда. Он глядел на меня, как будто на моей голове выросли рога. Раз узнав о своем новом чувстве, я уже не мог пренебречь им. Я чувствовал скептицизм Чейда и то, что он немного отодвинулся от меня, как бы защищаясь от кого-то, внезапно ставшего чужим. От этого было ещё больнее, потому что он не отодвигался от людей Кузницы, а они были во сто раз более чужими, чем я.

— Они были как марионетки, — говорил я Чейду — Как деревяшки, которые вдруг ожили и начали играть какой-то зловещий спектакль. И если бы они увидели нас, то без промедления убили бы ради наших лошадей, плащей или куска хлеба. Они… — я подыскивал слово, — они даже не животные. От них ничего не идет. Ничего. Они как отдельные маленькие предметы. Как ряд книг, или камней, или…

— Мальчик, — сказал Чейд, голос его звучал мягко, но все ещё немного раздраженно. — Ты должен взять себя в руки. Это было долгое ночное путешествие, ты устал. Когда слишком долго приходится обходиться без сна, в голове начинают возникать сновидения наяву.

— Нет, — я отчаянно хотел убедить его, — это не то. Это не оттого, что мы долго не спали.

— Мы вернемся туда, — рассудил Чейд.

Утренний ветер развевал его черный плащ, и это было так буднично, что я почувствовал, будто мое сердце вот-вот разорвется. Как в одном и том же мире могут существовать такие люди, как те, в поселке, и обычный утренний ветер? И Чейд, разговаривающий таким спокойным и обыкновенным голосом.

— Эти люди — самые обыкновенные люди, мальчик, но они прошли через ужасные испытания и поэтому ведут себя странно. Я знал одну девочку, которая видела, как её отца убил медведь. Она была такой же больше месяца, только смотрела и ворчала и еле-еле могла ухаживать за собой. Эти люди оправятся, когда вернутся к обычной жизни.

— Впереди кто-то есть, — предупредил я.

Я ничего не слышал, ничего не видел, только почувствовал, как колышется паутина, которую я открыл сегодня. Но когда мы посмотрели вперед, то увидели, что догоняем процессию оборванных людей. Некоторые вели нагруженных животных, другие тащили тележки с забрызганными грязью вещами. Они искоса на нас посматривали, как будто мы были демонами, явившимися из ада, чтобы преследовать их.

— Рябой! — закричал мужчина в хвосте каравана и поднял руку, показывая на нас. Лицо его было искажено усталостью и страхом. Голос его надломился. — Легенды оживают, — предупредил он остальных, которые в страхе остановились, уставившись на нас. — Бессердечные призраки ходят по руинам наших домов, и Рябой в черном плаще несет нам болезнь. Мы слишком хорошо жили, и древние боги наказывают нас. Сытая жизнь обернется смертью для всех нас.

— О, будь оно все проклято. Я не хотел показываться в таком виде. — Бледные руки Чейда схватили узду, поворачивая гнедого. — Следуй за мной, мальчик.

Он не смотрел в сторону того человека, который все ещё показывал на нас дрожащим пальцем. Чейд двигался медленно, почти вяло. Он увел лошадь с дороги и направил её вверх по травянистому склону. Он вел себя так же спокойно, как Баррич, когда он уговаривал настороженную собаку или лошадь. Его усталый конь неохотно покинул ровную дорогу. Чейд правил наверх, к группе берез на вершине холма. Мне оставалось только удивляться.

— Следуй за мной, мальчик, — через плечо приказал он мне, почувствовав, что я медлю. — Ты что, хочешь, чтобы нас забили камнями на дороге? Это не такое уж большое удовольствие, чтобы стоило его добиваться.

Я осторожно двинулся вслед за ним, заставив Уголек свернуть с дороги, словно совершенно не подозревал о существовании повергнутых в панику людей. Они колебались между яростью и страхом. Это чувство было красно-черным пятном на свежести дня. Я увидел, как женщина наклонилась, увидел, как мужчина отвернулся от своей тачки.

— Они идут! — предупредил я Чейда, когда люди побежали к нам.

Некоторые схватили камни, другие размахивали только что сломанными ветками. Все они были грязными и выглядели как горожане, вынужденные жить на природе. Это были немногочисленные жители Кузницы, которые избежали участи стать заложниками пиратов. Все это я понял за мгновение до того, как ударил Уголек каблуками и она рванулась вперед. Наши лошади выдохлись; их попытки увеличить скорость, несмотря на град камней, стучавших по земле на нашем пути, были бесплодными. Будь горожане отдохнувшими или не такими испуганными, они бы легко нас поймали. Но я думаю, что они испытали облегчение, увидев, что мы бежим. То, что бродило по улицам их сожженного города, пугало их куда больше, чем два обратившихся в бегство чужака, какими бы устрашающими они ни были.

Они стояли на дороге, кричали и размахивали палками, пока мы не достигли деревьев. Чейд ехал впереди, и я не задавал ему вопросов, пока он не вывел нас на другую дорогу, где мы не могли встретиться с беженцами из Кузницы. Лошади перешли на вялую трусцу. Я был благодарен высоким холмам и разбросанным деревьям, которые позволили нам уйти от погони. Увидев блеск воды, я молча указал туда. И все так же в молчании мы напоили лошадей и вытрясли им немного зерна из запасов Чейда. Я ослабил сбрую и вытер их грязные шкуры пучком травы. Что же до нас, то мы могли утолить жажду и голод холодной речной водой и черствым дорожным хлебом. Я как мог привел в порядок лошадей. Чейд, по-видимому, был поглощен своими мыслями, и долгое время я не смел ему мешать. Наконец, уже не в силах сдержать любопытство, я задал вопрос:

— Ты в самом деле Рябой?

Чейд вздрогнул и уставился на меня. В его взгляде были одновременно изумление и грусть.

— Рябой? Легендарный предвестник болезней и бедствий? О, полно, мальчик, ты же не глуп. Этой легенде сотни лет. Конечно же, ты не можешь верить в то, что я настолько древний.

Я пожал плечами. Мне хотелось сказать: «Ты покрыт шрамами и несешь смерть», но я не произнес этого. Чейд иногда выглядел очень старым, а иногда был так полон энергии, что казался юношей в теле старика.

— Нет, я не Рябой, — продолжал он, обращаясь больше к самому себе, чем ко мне. — Но после сегодняшнего дня слухи о его появлении разнесутся по Шести Герцогствам, как пыльца по ветру. Начнутся разговоры о болезнях и эпидемиях и божественном наказании за воображаемые грехи. Жаль, что они увидели меня таким. Народу королевства и так хватает бед, которых стоит бояться. Но у нас есть более насущные заботы, чем глупые суеверия. Не знаю, как тебе это удалось, но ты все понял правильно. Я тщательно обдумал то, что видел в Кузнице. Я вспоминал слова беженцев, которые пытались побить нас камнями, и то, как они все выглядели. Я когда-то знал людей Кузницы. Это был отважный народ, совсем не того сорта, чтобы просто так пуститься бежать в суеверном страхе. Но эти люди, которых мы видели на дороге, именно так и поступили. Они покидали Кузницу навеки, по крайней мере таковы были их намерения. Забрали все, что осталось, все, что могли унести. Оставили дома, где были рождены их деды, и бросили родственников, которые рылись в развалинах как бесноватые.

— Ультиматум красного корабля был не пустой угрозой, — продолжал Чейд. — Я думаю об этих людях, и меня бросает в дрожь. В этом что-то отвратительно неправильное, мальчик, и я боюсь того, что может последовать. Потому что если красные корабли могут брать в плен наших людей, а потом требовать платы за то, чтобы убить их, и говорить, что в противном случае возвратят их нам такими вот, как были те, — какой горький это будет выбор! И следующий удар они нанесут именно тогда, когда мы меньше всего будем готовы встретить его. — Он повернулся ко мне, как будто хотел сказать ещё что-то, потом внезапно пошатнулся.

Чейд быстро сел, лицо его стало серым. Он опустил голову и закрыл лицо руками.

— Чейд! — закричал я в ужасе и подскочил к нему, но он отвернулся.

— Семена карриса, — сказал он приглушенно. — Хуже всего, что их действие прекращается так внезапно. Баррич был прав, предупреждая тебя об этом, мальчик. Но иногда нет выбора. Все пути одинаково плохие. Иногда. В тяжелые времена, как сейчас.

Чейд поднял голову. Глаза его были тусклыми, рот дряблым.

— Теперь я должен отдохнуть, — пробормотал он жалобно, как больной ребенок.

Он покачнулся и упал бы, но я подхватил его и опустил на землю. Я подложил ему под голову мои седельные сумки и укрыл нашими плащами. Чейд лежал тихо, пульс его был медленным, а дыхание тяжелым — так продолжалось с этого мгновения до вечера следующего дня. Эту ночь я проспал рядом, надеясь согреть его, а на следующий день накормил остатками наших припасов. К вечеру он достаточно окреп для того, чтобы двинуться в путь, и мы начали наше безрадостное путешествие. Мы ехали медленно, только по ночам. Чейд выбирал дорогу, но я ехал впереди, и очень часто он был всего лишь безвольным грузом на своей лошади. Нам потребовалось два дня, чтобы пройти то расстояние, которое мы преодолели в ту единственную безумную ночь. Еды было мало, а разговоров ещё меньше. Казалось, даже размышления утомляют Чейда, и о чем бы он ни думал, он был слишком слаб для разговоров.

Он показал мне, где я должен зажечь сигнальный огонь, чтобы вызвать лодку. Они послали за ним на берег плоскодонку, и Чейд сел в неё, не сказав ни слова. Сил у него совсем не осталось. Он просто решил, что я сам смогу доставить на корабль наших усталых лошадей. Мое самолюбие вынудило меня справиться с этой работой, и, оказавшись на борту, я немедленно заснул и спал так, как не спал много дней. Потом мы снова высадились и совершили утомительный переход к Ладной Бухте. Мы добрались до места в самые ранние утренние часы, и леди Тайм снова заняла свою резиденцию в трактире. Вечером следующего дня я уже смог сказать трактирщице, что моей госпоже гораздо лучше и она будет рада, если ей принесут что-нибудь из кухни. Чейду действительно полегчало, хотя по временам он обильно потел и в эти минуты пах прогорклым сладковатым запахом карриса. Он жадно ел и пил очень много воды. Но через два дня приказал мне сказать трактирщице, что утром леди Тайм уезжает.

Я восстановил силы после путешествия значительно быстрее, и у меня было несколько вечеров, чтобы побродить по Ладной Бухте, поглазеть на лавки и торговцев и послушать сплетни, которые так ценил Чейд. Таким образом мы узнали многое из того, что могли только предполагать. Дипломатия Верити имела большой успех, и леди Грейс стала любимицей города. Восстановление дорог и укреплений пошло значительно быстрее. В башне Сторожевого острова теперь дежурили лучшие люди Келвара, и горожане называли её башней Грейс. Кроме того, они говорили о том, как красные корабли пробрались мимо собственных башен Верити, и о странных событиях в Кузнице. Я неоднократно слышал о появлении Рябого. И то, что рассказывали у трактирного очага о жителях сожженного города, до сих пор преследует меня в ночных кошмарах.

Те, кто бежал из Кузницы, рассказывали душераздирающие истории о родных, которые стали холодными и бессердечными. На первый взгляд они по-прежнему оставались людьми, но те, кто хорошо знал их раньше, не могли обмануться. Эти люди среди бела дня творили такие злодейства, о которых раньше в герцогстве и слыхом не слыхивали. Кошмары, о которых шептались люди, были страшнее всего, что я мог вообразить. Корабли больше не бросали якорей у берегов Кузницы. Железную руду надо было искать где-то в другом месте. Говорили, что никто даже не хочет принимать беженцев, потому что на них может быть какая-нибудь зараза; в конце концов, это именно им явился Рябой. И почему-то ещё страшнее мне было слышать, как люди говорят, что скоро все это кончится, существа из Кузницы перебьют друг друга, и как они благодарны тем, кто предсказывает такой исход. Добрые люди Ладной Бухты желали смерти тем соотечественникам, которые некогда были добрыми жителями Кузницы, и желали этого так, как будто для них это самое лучшее. В сущности, так оно и было.

В ночь перед тем, как леди Тайм и я должны были присоединиться к свите Верити для возвращения в Олений замок, я проснулся и увидел, что горит единственная свеча, а Чейд сидит, уставившись в стену. Не успел я сказать и слова, как он повернулся ко мне.

— Тебя следует учить Силе, мальчик, — сказал он, как будто это было единственное решение. — Наступили страшные времена, и они продлятся очень долго. В такое время добрые люди должны использовать все оружие, которое им доступно. Я снова пойду к Шрюду и на сей раз буду требовать, чтобы он позволил тебе учиться. Хотел бы я знать, пройдет ли когда-нибудь это страшное время.

В грядущие годы мне часто приходилось задавать себе тот же вопрос.

Глава 11

«ПЕРЕКОВАННЫЕ»

Рябой — это широко известный персонаж фольклора Шести Герцогств. Редкая труппа кукольников не обладает марионеткой Рябого, которая используется не только для исполнения его традиционной роли, но и для обозначения любого дурного предзнаменования. Иногда кукла Рябого просто стоит у задника, чтобы придать пьесе зловещую ноту. В Шести Герцогствах все понимают значение этого символа.

Говорят, что корни легенды о Рябом уходят далеко к первым жителям Герцогств — не к тем, кого завоевали приплывшие с Внешних островов Видящие, а к исконным обитателям этих мест. Даже у островитян есть похожий миф: это история-предостережение о том, как прогневался Эль, бог моря.

Когда море было молодым, Эль, первый Старейший, верил в островной народ. И Эль дал островитянам море и все, что в нем плавает, и все земли, которые оно омывает. Много лет люди были благодарны за этот дар. Они рыбачили в море, селились на его берегах, где желали, и нападали на чужаков, осмелившихся ступить во владения, которыми наделил островитян Эль. Те, кто заплывал в их моря, тоже становились законной добычей островного народа. Жители островов процветали и делались крепкими и сильными, потому что слабые не выживали во владениях Эля. Жизнь их была суровой и опасной, но зато мальчики вырастали в сильных мужчин, а девочки становились бесстрашными женщинами, которые и семейный очаг хранили, и выходили в море вместе с мужьями. Народ уважал Эля, и ему они предлагали свою добычу, и только его именем они проклинали и благословляли, и Эль гордился своим народом.

Но дары Эля оказались чрезмерными. Слишком мало островитян умирало во время суровых зим, штормы, которые посылал Эль, были слишком мягкими, чтобы искусство мореплавания не угасало. И людей становлюсь все больше. И так же множились их стада и отары. В урожайные годы слабые дети не умирали, а оставались дома и распахивали землю, чтобы кормить скот и людей, таких же слабых, как они сами. Земледельцы не восхваляли Эля за его сильные ветры и разорительные бури. Вместо этого они благословляли и проклинали только именем Эды, старейшей среди тех, кто пашет, сеет и разводит скот. И Эда благословляла слабых, их поля и стада. Это не понравилось Элю, но он не обрушил гнев на слабых, потому что у него все ещё были сильные люди на морских кораблях. Они благословляли его именем и проклинали его именем, и, чтобы поддерживать их силу, он посылал им штормы и холодные зимы. Но время шло, и приверженцев Эля становилось все меньше. Мягкотелый народ суши соблазнял людей моря, и их женщины рожали мореходам детей, которые могли лишь пахать и сеять. И народ покинул зимние берега и покрытые льдом пастбища и двинулся на юг, в теплые края винограда и зерна. И с каждым годом все меньше и меньше мореходов бороздило моря и собирало урожай рыбы, как это повелел им Эль. Все реже и реже слышал он свое имя в благословениях и проклятиях. И наконец наступил день, когда остался один-единственный человек, благословляющий и проклинающий именем Эля. Это был тощий старик, слишком древний для моря, суставы которого отекли и болели, а во рту оставалось всего несколько зубов. Его благословения и проклятия были слабыми и больше оскорбляли, чем радовали Эля, потому что ему дряхлый старик был не нужен.

Наконец пришел шторм, который должен был покончить со стариком и его маленькой лодкой. Но когда холодные волны сомкнулись над ним, он вцепился в остатки лодки и осмелился воззвать к Элю и молить его о милосердии, хотя все знали, что милосердия нет в нем. Эль был так разъярен этим богохульством, что не принял старика в свое море, выкинул его на берег и проклял его, так что старик не мог больше выходить в море, но не мог и умереть. И когда он выполз из-под соленых волн, его лицо и тело были рябыми, как будто он переболел чумой. И он встал на ноги и пошел вперед, к теплым землям. И везде, где он проходил, он видел только слабых земледельцев. И он предупреждал их об их глупости и о том, что Эль вырастит новый, ещё более твердый народ и отдаст их земли этому народу. Но люди не слышали его слов — такими мягкими они стали. Однако где бы ни проходил старик, болезнь следовала по его стопам. И это была заразная болезнь, для которой неважно, сильный человек или слабый, твердый или мягкий, она забирает всех и все, чего касается.

Эта история похожа на правду, ведь всем известно, что такие болезни распространяются с дурной пылью или при вскапывании земли. Таково сказание. И таким образом, Рябой стал предвестником смерти и болезни и предостережением тем, кому живется легко, потому что поля их плодородны.


Возвращение Верити в Олений замок было серьезно омрачено событиями в Кузнице. Наследный принц, философски относящийся к человеческим ошибкам, уехал из Ладной Бухты, как только герцог Келвар и Шемши показали, что они в согласии займутся охраной берегов. Верити и его свита покинули замок ещё до того, как мы с Чейдом вернулись в трактир. Поэтому в пути назад мне чего-то не хватало. Днем и вокруг костров по ночам люди говорили о Кузнице, и даже в пределах нашего небольшого каравана эти истории обрастали все новыми и новыми подробностями.

Мой путь домой был испорчен тем, что Чейд возобновил шумное представление, исполняя роль отвратительной старой леди. Мне приходилось бегать по поручениям и прислуживать «ей» вплоть до того времени, когда появились «её» слуги из Оленьего замка, чтобы отвести «старую леди» в принадлежащие ей апартаменты. Леди Тайм «жила» в женском крыле, и хотя в те дни я пытался собрать хоть какие-нибудь сплетни о ней, но не услышал ничего, кроме того, что она затворница и у неё трудный характер. Как Чейду все это удалось, я так никогда и не узнал.

В наше отсутствие в Баккипе, по-видимому, бушевала настоящая буря. Событий накопилось так много, что мне показалось, будто нас не было десять лет, а не несколько недель. Даже Кузница не смогла затмить представление леди Грейс. История об этом рассказывалась и пересказывалась. Менестрели соперничали за признание своего варианта рассказа каноническим. Я слышал, леди Грейс во всеуслышание заявила, что сторожевые башни должны стать величайшими сокровищами её страны, и после этой пламенной речи герцог Келвар опустился на одно колено и поцеловал кончики её пальцев. Один источник даже поведал мне, что лорд Шемши лично поблагодарил леди и много танцевал с ней в тот вечер и что это чуть не вызвало новую ссору между соседними герцогствами.

Я был рад её успеху. Я даже неоднократно слышал шепот о том, что принцу Верити следовало бы найти себе леди со столь же чутким сердцем, как у леди Грейс. Поскольку он часто отсутствовал, улаживая внутренние конфликты и охотясь за пиратами, народ начинал чувствовать потребность в сильном правителе, который всегда был бы дома. Старый король Шрюд номинально все ещё оставался нашим монархом. Но, как заметил Баррич, человеку свойственно смотреть вперед. «А вдобавок, — добавил он, — люди хотят знать, что у будущего короля есть теплая постель, в которую ему хочется вернуться. Лишь немногие из них могут позволить себе какую-либо романтику, но людям нравится думать, что романтика есть в жизни их короля. Или принца».

Но я знал, что у самого Верити нет времени думать о постели, хоть теплой, хоть холодной. Кузница была одновременно и примером, и угрозой. Последовали новые сообщения о налетах, и три из них случились очень быстро, один за другим. Выяснилось, что маленькое селение под названием Хутор, на одном из Ближних островов, было «перековано» (так стали называть это злодейство) пиратами несколькими неделями раньше Кузницы. Весть долго шла с холодных берегов, но, дойдя, никого не обрадовала. Жители Хутора тоже были взяты в заложники. Совет города, как и Шрюд, был поставлен в тупик ультиматумом красных кораблей — заплатить дань или получить обратно заложников. Они не заплатили. И, как и в Кузнице, заложники были возвращены здоровые физически, но лишенные всех человеческих чувств. Шептались, что в Хуторе «перекованные» были другими. В суровом климате Ближних островов и люди вырастали суровыми. Но даже они считали, что поступают милосердно, подняв мечи на своих отныне бессердечных родственников.

Ещё два города подверглись налету после Кузницы. В Каменных Вратах народ заплатил выкуп. Разрубленные тела вынесло на берег на следующий день, и на похороны собрался весь город. В послании, которое было доставлено в Олений замок, об этом сообщалось с жесткой прямотой. Люди думали, хотя и не произносили это вслух, что, если бы король был более бдительным, они, по крайней мере, были бы предупреждены о налете. Другой городок, Овечье Вязло, бесстрашно принял вызов пиратов. Они отказались платить дань, но поскольку слухи о Кузнице распространялись по стране подобно лесному пожару, жители подготовились. Они встретили возвращенных заложников с веревками и кандалами. Горожане приняли родных, оглушив некоторых, прежде чем связать, и отвели в их дома. Город объединился в попытках вернуть их души. Рассказы об Овечьем Вязле передавались из уст в уста больше прочих. О матери, которая пыталась укусить принесенного ей ребенка, заявив, что ей не нужно это мокрое скулящее существо. О маленьком мальчике, который плакал и кричал, будучи связанным, но немедленно бросился на отца с вилкой, как только мягкосердечный родитель его развязал. Некоторые ругались, дрались и плевали в родственников. Другие привыкли к путам и безделью, ели, пили эль, но не выказывали ни благодарности, ни прежней привязанности. После освобождения от пут они не нападали на свою семью, но не работали и даже не отдыхали вместе с родственниками. Они без угрызений совести крали у собственных детей, растрачивали деньги и поглощали пищу, как росомахи. Они не приносили никому никакой радости, от них нельзя было дождаться даже доброго слова. Но сообщение из Овечьего Вязла гласило, что народ там собирался терпеть до тех пор, пока «болезнь красного корабля» не пройдет. Это дало баккипской знати крошечную надежду, за которую можно было уцепиться. Они с одобрением говорили о мужестве горожан и клялись, что поступили бы точно так же, если бы их родственники были «перекованы».

Овечье Вязло и его храбрых жителей ставили в пример для всех Шести Герцогств, народ объединился, чтобы помочь им. Ради жителей Овечьего Вязла король Шрюд увеличил налоги. Было решено поделиться зерном с теми, у кого было столько забот со своими связанными родственниками, что не хватало времени перезасевать сожженные поля и восстанавливать вырезанные стада. Строились корабли и нанимались новые люди, чтобы охранять береговую линию.

Сперва люди гордились новым начинанием. Те, кто жил на морских скалах, начали выделять добровольных наблюдателей. Гонцы, почтовые птицы и сигнальные огни были наготове. Некоторые города отослали овец и зерно в Овечье Вязло для раздачи нуждающимся. Но проходили недели, и не было никаких признаков того, что разум готов вернуться хоть к одному из заложников; эти надежды и упования начали казаться скорее пустой сентиментальностью, чем благородством. Те, кто больше всего поддерживал эти попытки, теперь заявляли, что, оказавшись в заложниках, они скорее предпочли бы быть разрубленными на куски, чем вернуться к родным и причинять им такие страдания.

Но хуже всего, думаю, было то, что в такое время сам правитель страны не имел ясного представления, что нужно делать. Если бы был выпущен королевский эдикт о том, должны или не должны люди платить выкуп за заложников, было бы лучше. Неважно, что бы именно в нем утверждалось, — все равно некоторые люди были бы не согласны, — но по крайней мере король занял бы какую-то позицию. Люди бы видели, что их король посмотрел в лицо новой угрозе. Вместо этого усиленные патрули и часовые создавали впечатление, что Олений замок в панике и не имеет никакой стратегии, как противостоять опасности. В отсутствие королевского эдикта прибрежные города брали дело в собственные руки. Собирались советы, на которых жители обсуждали, что станут делать, если на их город будет сделан налет по сценарию Кузницы. Одни решали так, другие иначе.

— Но в любом случае, — устало говорил мне Чейд. — не имеет значения, что они решат. Это ослабляет их преданность королю. Заплатят они дань или нет, пираты могут смеяться над нами за своим кровавым пиром. Потому что, решая, что делать, наши горожане говорят не «если мы будем «перекованы»», а «когда мы будем «перекованы»». И таким образом, они уже сломлены духом, если не телом. Они смотрят на родных — мать на ребенка, мужчина на родителей — и готовятся отдать их или на смерть, или на «перековку». И королевство рушится, потому что каждый город должен принимать решение за себя и, таким образом, отделяется от целого. Мы разобьемся на тысячу маленьких местечек, каждое из которых будет встречать нападение в одиночку и заботиться только о себе. Если Шрюд и Верити не начнут действовать быстро, от королевства скоро останутся только название и воспоминания бывших правителей.

— Но что они могут сделать? — спросил я. — Какой бы эдикт ни вышел, он будет неправильным.

Я взял каминные щипцы и подпихнул в огонь тигель, за которым следил.

— Иногда лучше сказать что-то неправильно, чем промолчать, — проворчал Чейд. — Посмотри, мальчик. Если ты, простой парень, можешь понять, что оба решения неправильны, значит, то же самое может сделать весь народ. Сейчас все выглядит так, словно каждый город должен сам зализывать собственные раны. Эдикт хотя бы помешал этому. А кроме эдикта Шрюд и Верити должны принять и другие меры. — Он наклонился, чтобы посмотреть на бурлящую жидкость. — Больше жара, — сказал он.

Я взялся за маленькие мехи.

— И какие же?

— Организовать ответные набеги на островитян. Обеспечить необходимое количество кораблей и снаряжения для встречного удара. Запретить соблазнять пиратов выпасом стад на прибрежных пастбищах. Снабдить города оружием, раз мы не можем предоставить каждому селению войска для защиты. Во имя плуга Эды, в конце концов, раздать людям шарики семян карриса и белладонну, чтобы они могли носить их в сумках у пояса и лишать себя жизни, если попадут в плен к пиратам. Все, что угодно, мальчик, любое деяние короля в нынешней ситуации будет лучше этой проклятой нерешительности.

Я сидел, уставившись на Чейда. Никогда ещё на моей памяти он не говорил с таким жаром и никогда так открыто не критиковал Шрюда. Это потрясло меня. Я затаил дыхание, надеясь, что мой наставник скажет что-нибудь ещё, но почти боясь того, что мог услышать. Чейд, казалось, не замечал моего взгляда.

— Подпихни тигель ещё немного дальше в огонь. Но будь осторожен. Если это варево взорвется, у короля Шрюда могут оказаться два рябых подданных вместо одного. — Он посмотрел на меня. — Да, вот так я и был отмечен. Но это с тем же успехом могла быть и оспа, судя по тому, как меня недавно слушал Шрюд. «Дурные предзнаменования, предостережения и осторожность, — сказал он мне. — Но я думаю, что ты хочешь, чтобы мальчик учился обращению с Силой просто потому, что тебя этому не учили. Это дурные амбиции, Чейд. Выкинь их из головы». Это дух королевы говорит языком короля.

От горечи в голосе Чейда я окаменел.

— Чивэл, вот в ком мы сейчас нуждаемся, — продолжал он через некоторое время. — Шрюд самоустранился, а Верити хороший солдат, но слишком внимательно прислушивается к отцу. Верити воспитывали вторым, не первым. Он безынициативен. Нам нужен Чивэл. Он поехал бы в эти города, поговорил бы с людьми, которые потеряли родных. Пропади все пропадом, да он бы и с «перекованными» поговорил…

— Ты думаешь, это что-нибудь бы дало? — спросил я тихо.

Я едва смел пошевелиться, понимая, что Чейд разговаривает скорее сам с собой, чем со мной.

— Это не спасло бы нас, нет. Но люди почувствовали бы, что их правитель с ними. Иногда это все, что нужно, мальчик. А Верити только заставляет маршировать игрушечных солдатиков и без конца обдумывает стратегию. Шрюд же думает не о народе, а только о том, как бы обеспечить безопасность Регала и тем не менее подготовить его к власти на случай, если Верити позволит себя убить.

— Регала? — изумленно выпалил я. — Регала с его нарядами и вечным петушиным позированием? — Он всегда ходил по пятам за Шрюдом, но я никогда не думал о нем как о настоящем принце. Услышать его имя в такой связи было для меня потрясением.

— Он стал любимчиком отца, — прорычал Чейд. — С тех пор как умерла королева, Шрюд ничего не делал, только ещё больше портил его. Он пытается купить сердце мальчишки подарками теперь, когда его матери нет рядом и некому требовать его верности. И Регал пользуется этим вовсю. Он говорит только то, что нравится старику. А Шрюд чересчур ослабил поводья. Он позволяет ему болтаться без дела, тратить деньги на бессмысленные поездки в Фарроу и Тилт, где люди его матери вбивают ему в голову идеи о его значительности. Мальчишку следовало бы держать дома и заставлять давать хоть какой-то отчет о том, как он тратит время. И деньги короля. Того, что он тратит на ерунду, хватило бы, чтобы оснастить боевой корабль. — И потом, с внезапным раздражением: — Слишком горячо. Ты упустишь. Вынимай быстро.

Но он опоздал, потому что тигель треснул, словно ломающийся лед, и его содержимое выплеснулось едким дымом. После этого с уроками и разговорами было покончено.

Наставник не скоро снова позвал меня. Другие мои уроки шли своим ходом, но мне не хватало Чейда. Шли недели, а он все не звал меня. Я знал, что дело не в его недовольстве мною — у него просто было дел невпроворот. Однажды, в свободную минутку, я толкнулся в его сознание и почувствовал только скрытность и дисгармонию. И — сильный удар по затылку, когда Баррич поймал меня на этом.

— Прекрати, — прошипел он, не обращая внимания на мою привычную маску оскорбленной невинности.

Он оглядел стойло, которое я чистил, как будто ожидал, что найдет прячущихся собаку или кошку.

— Тут ничего нет! — воскликнул он.

— Только навоз и солома, — согласился я, потирая затылок.

— Тогда что же ты делал?

— Мечтал, — пробормотал я. — Только и всего.

— Тебе не удастся обмануть меня, Фитц, — зарычал он. — Я не допущу этого, по крайней мере в моей конюшне. Ты не будешь извращать таким образом моих животных. И позорить кровь Чивэла. Заруби себе на носу.

Я сжал зубы, опустил глаза и продолжал работать. Через некоторое время Баррич вздохнул и отошел. Я работал, а про себя кипел от ярости и решил, что он больше никогда не застанет меня врасплох.

Остаток лета был таким водоворотом событий, что мне трудно вспомнить их очередность. Однажды вечером сам воздух, казалось, изменился. Когда я вышел в город, там все говорили об укреплениях и подготовке к набегу. Всего два города были «перекованы» этим летом, но казалось, что их были сотни, потому что истории об этом повторялись и передавались из уст в уста.

— Начинает казаться, что людям больше и поговорить не о чем, — сетовала Молли.

Мы шли по берегу при свете летнего солнца, клонившегося к закату. Морской ветер был глотком приятной прохлады после душного дня. Баррича вызвали в Родники выяснить, почему там у всего стада появились огромные язвы на шкуре. Для меня это означало отмену утренних уроков и много лишней работы с собаками и лошадьми в его отсутствие, тем более что Коб уехал на озеро Тур присматривать за животными во время летней охоты.

Но зато по вечерам за мной меньше следили, и мне чаще удавалось наведаться в город.

Вечерние прогулки с Молли участились. Её отец слабел не по дням, а по часам, ему было не до выпивки, и он каждый вечер рано и крепко засыпал. Молли заворачивала нам кусок сыра и колбасы или буханку хлеба и связку копченой рыбы, мы прихватывали корзинку и бутылку дешевого вина и шли по пляжу к волнорезам. Там мы сидели на камнях, отдававших нам последнее тепло дня, и Молли рассказывала мне о своей дневной работе или делилась последними сплетнями, а я слушал. Иногда, когда мы шли рядом, наши локти соприкасались.

— Сара, дочь мясника, говорила мне, что она ждёт не дождется зимы, потому что ветер и лед хоть ненадолго заставят красные корабли вернуться на острова и дадут нам немного отдохнуть от страха, вот что она сказала. Но тут встревает Келти и говорит, что, может, мы и сможем перестать бояться новых налетов, но все равно придется дрожать перед «перекованными», которые разгуливают по всей стране. Ходят слухи, что теперь, когда в Кузнице больше нечего красть, многие из них ушли оттуда и бродят по дорогам, как бандиты, и грабят путешественников.

— Сомневаюсь. Скорее всего, это другие грабят и пытаются выдать себя за «перекованных», чтобы направить возмездие по ложному следу. Эти «перекованные» ни рыба ни мясо. Они ничего не могут делать вместе, не могут даже стать бандой, — рассеянно возразил я.

Я глядел на залив, прищурившись, чтобы спастись от слепящих отблесков солнца на воде. Мне не нужно было смотреть на Молли, чтобы чувствовать, что она здесь, рядом со мной. Это было интересное чувство, которое я не совсем понимал. Ей было шестнадцать, а мне около четырнадцати, и эти два года воздвигли между нами непреодолимую стену. Тем не менее она всегда находила для меня время и, казалось, радовалась моему обществу. Она знала меня так же хорошо, как я её. Если я хоть немного пытался прощупать её сознание, она отстранялась, останавливалась, чтобы вытряхнуть камешек из туфли, или внезапно начинала говорить о болезни отца и о том, как он в ней нуждается. А если мое чувство близости к ней приглушалось, речь Молли становилась неуверенной и застенчивой, она пыталась заглянуть мне в лицо и следила за выражением моих глаз и рта. Я не понимал этого, но между нами словно была натянута какая-то нить. А сейчас я услышал оттенок раздражения в её голосе.

— О, понятно. Ты так много знаешь о «перекованных», да? Больше, чем те, кого они грабили?

Её резкие слова выбили меня из колеи, и прошло некоторое время, прежде чем я смог заговорить. Молли ничего не знала о Чейде и обо мне и тем более о моем посещении Кузницы. Для неё я был посыльным из замка, работающим на главного конюшего, когда свободен от поручений писаря. Я не мог выдать ей, что получаю сведения из первых рук, не говоря уж о том, каким образом я почувствовал, что такое Кузница.

— Я слышал разговоры стражников, когда они по ночам заходили в конюшню и на кухню. Эти солдаты много повидали, и это они говорят, что у «перекованных» нет ни друзей, ни семей — вообще никаких родственных связей. И все же, скорее, если кто-нибудь из них вышел на большую дорогу, другие могут подражать ему, и это будет почти то же самое, что банда грабителей.

— Может быть. — Похоже, мои объяснения её удовлетворили, и Молли смягчилась. — Смотри-ка, давай залезем туда, наверх, и поедим.

«Там, наверху», был выступ скалы. Но я согласно кивнул, и несколько минут мы потратили на то, чтобы затащить себя и нашу корзинку «туда, наверх». Это был более сложный подъем, чем те, которые нам доводилось преодолевать во время прежних экспедиций. Я поймал себя на том, что смотрю, как Молли управляется со своими юбками, и пользуюсь каждым удобным случаем, чтобы поддержать её под локоть или подать руку, чтобы помочь пройти особенно крутой участок. В неожиданном прозрении я понял, что Молли для того и предложила забраться наверх. Наконец мы достигли выступа и уселись, глядя на воду и поставив корзину между нами. Я смаковал свое новое знание о её осведомленности. Это напомнило мне о жонглерах на празднике Встречи Весны, которые перебрасывают дубинки друг другу вперед и назад, назад и вперед, снова и снова, все быстрее. Молчание длилось до тех пор, пока не стало необходимо его нарушить. Я посмотрел на неё, но она отвела взгляд, потом заглянула в корзинку и сказала:

— О, вино из одуванчиков? Я думала, оно не будет готово до второй половины зимы.

— Это прошлогоднее. Оно зрело целую зиму, — сказал я ей и взял у неё бутылку, чтобы вытащить ножом пробку.

Молли некоторое время смотрела, как я вожусь с бутылкой, потом забрала вино и вытащила тоненький нож в узких ножнах. Она проткнула пробку, повернула нож и вытащила её так сноровисто, что я позавидовал.

Она перехватила мой взгляд и пожала плечами.

— Я вытаскивала пробки для отца, сколько себя помню. Сам-то он обычно бывал слишком пьян. А теперь у него не хватает силы в руках, даже когда он трезвый.

Боль и горечь смешались в её голосе.

— Ой, смотри, «Дева дождя». — Чтобы уйти от неприятной темы, я показал на изящный узкий корпус корабля, на веслах следующего к причалу. — Я всегда считал, что это самый красивый корабль в гавани.

— Она патрулировала побережье. Почти все торговцы тканями в городе собирали на это деньги! Даже я, хотя все, что я могла вложить, — это свечи для фонарей. Теперь на ней команда солдат, и «Дева дождя» сопровождает корабли отсюда в Дюны и обратно. «Зеленая ветка» встречает их там и ведет дальше, вдоль побережья.

Я этого не слышал и был удивлен, что об этом не говорили в замке. Сердце мое упало при мысли, что даже город Баккип принимает меры независимо от совета или согласия короля. Я сказал об этом Молли.

— Что ж, если король Шрюд собирается и дальше только цокать языком и хмуриться, людям придется самим о себе позаботиться. Хорошо ему призывать нас быть сильными, когда он сидит в безопасности в замке. Были бы «перекованы» его сын, брат или маленькая дочка — то-то бы он заговорил по-другому!

Мне было стыдно, что я не смог ничего придумать в защиту короля. И стыд заставил меня сказать:

— Ты почти в такой же безопасности, как король, здесь, в Баккипе.

Молли посмотрела на меня в упор.

— Мой кузен был помощником в Кузнице. — Она помолчала, потом осторожно сказала: — Ты, наверное, посчитаешь меня бессердечной, когда услышишь, как мы обрадовались, узнав, что его просто убили? Мы не знали этого точно неделю или две, но теперь наконец пришло известие от одного человека, который видел, как он умер. И мой отец, и я, мы оба обрадовались. Мы могли горевать, зная, что его жизнь просто закончилась, и мы будем тосковать по нему. Нам уже не надо было больше думать, что он, может быть, ещё жив и превратился в зверя, несущего горе другим и позор самому себе.

Я немного помолчал. Потом сказал:

— Прости. — Мне показалось, что этого недостаточно, и я протянул руку, чтобы погладить её неподвижную ладонь.

На секунду я почти перестал чувствовать Молли, как будто боль ввергла её в душевную немоту, такую же, как у «перекованных». Но потом она вздохнула, и я снова ощутил её присутствие.

— Знаешь, — отважился я сказать, — может быть, сам король не знает, что ему делать? Может, он так же растерян, как и мы?

— Он король! — возразила Молли. — И назван Шрюдом Проницательным, чтобы быть проницательным. Люди говорят, что он держится в тени, чтобы не распускать шнурки кошелька. Зачем ему платить из своего кармана, когда отчаявшиеся торговцы сами наймут охрану? Но хватит об этом. — Она жестом показала, что больше не хочет развивать эту тему. — Мы пришли сюда, в спокойное и прохладное место, не для того, чтобы говорить о политике и страхах. Расскажи мне лучше, что ты делал? Пятнистая сука уже принесла щенков?

И мы заговорили о других вещах, о щенках Пеструхи и о том, что не тот жеребец добрался до кобылы, а потом Молли рассказала, как она собирала зеленые шишки для ароматизирования свечей и чернику и как всю следующую неделю она будет делать запасы варенья на зиму и одновременно работать в лавке и изготавливать свечи.

Мы разговаривали, ели и пили и смотрели, как позднее солнце медленно клонится к закату. Я чувствован, как между нами зарождается что-то хорошее, хрупкое и чудесное. Я воспринимал это как продолжение моего странного шестого чувства и был в восторге оттого, что Молли тоже улавливала это удивительное напряжение между нами и откликалась на него. Я хотел поговорить с ней об этом и спросить, чувствует ли она так же других людей. Но боялся, что, спросив, могу выдать себя, как уже выдал Чейду, или что она проникнется той же брезгливостью к моим способностям, что и Баррич. Так что я разговаривал с ней и улыбался и держал свои мысли при себе.

Я проводил её домой по тихим улицам и пожелал спокойной ночи у дверей её магазинчика. Она немного замешкалась, как будто собиралась сказать что-то другое, но потом только бросила на меня вопросительный взгляд и пробормотала:

— Спокойной ночи. Новичок.

Я шел домой под синим-синим небом, усыпанным яркими звездами, мимо часовых, занятых вечной игрой в кости, наверх, к конюшням. Я быстро обошел стойла, но все было тихо и спокойно, даже с новорожденными щенками. Я заметил двух чужих лошадей в одном из загонов, и одна верховая лошадь с женским седлом была в стойле. Какая-то благородная дама приехала в замок с визитом, решил я. Я удивился, что могло привести её к нам в конце лета, и её лошади мне понравились. Потом я покинул конюшни и отправился в замок.

По привычке я прошел через кухню. Повариха была знакома с аппетитами конюшенных мальчиков и солдат и знала, что обычные обеды и ужины нас не насыщают. Особенно в последнее время я был голоден всегда, а мастерица Хести недавно заявила, что, если я не перестану так быстро расти, мне придется заворачиваться в кору, как дикарю, потому что она понятия не имеет, как сделать так, чтобы одежда была мне впору. Я мечтал о большой глиняной миске, которую повариха всегда держала полной мягких сухарей, прикрытых тканью, и о круге особенно острого сыра, и о том, как все это прекрасно пойдет под кружечку эля. Наконец я вошел в кухню. За столом сидела женщина. Она ела яблоко и сыр, но при виде меня вскочила, прижав руку к сердцу, как будто ей явился Рябой собственной персоной. Я остановился.

— Я не хотел испугать вас, леди. Я просто был голоден и пришел взять немного еды. Вас не обеспокоит, если я останусь?

Леди медленно опустилась обратно на стул. Я про себя удивился, что делает дама её ранга одна в кухне среди ночи, поскольку её высокое происхождение нельзя было скрыть простым кремовым платьем, которое на ней было, и усталостью, исказившей её лицо. Это, без сомнения, была хозяйка верховой лошади в стойле, а не служанка какой-нибудь леди. Если она проснулась ночью от голода, почему она просто не попросила слугу принести ей чего-нибудь?

Леди отняла руку от груди и прижала пальцы к губам, словно для того, чтобы успокоить прерывистое дыхание. Когда она заговорила, голос её был почти музыкальным:

— Я не стала бы мешать тебе есть. Я просто немного испугалась. Ты… вошел так внезапно.

— Благодарю вас, леди.

Я прошел по большой кухне от бочки с элем к сыру и хлебу, но куда бы я ни двинулся, её взгляд преследовал меня. Еда лежала, забытая на столе, куда она уронила её, когда я вошел. Я повернулся, налив себе кружку пива, и увидел, что леди широко открытыми глазами смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, она мгновенно опустила голову. Губы её шевелились, но она ничего не сказала.

— Могу я сделать что-нибудь для вас? — вежливо спросил я. — Помочь вам найти что-нибудь? Может быть, вы хотите немного эля?

— Если ты будешь так любезен, — прошептала она.

Я принес кружку, которую только что наполнил, и поставил на стол перед ней. Леди отшатнулась, когда я подошел к ней близко, как будто я нес какую-то заразу. Я подумал, не пахнет ли от меня после конюшен, но решил, что нет, потому что Молли наверняка сказала бы мне об этом. Она всегда была откровенна со мной в таких вещах.

Я налил кружку эля себе, огляделся и счел, что лучше будет унести еду наверх, в мою комнату. Весь вид леди говорил о том, что она неловко чувствует себя в моем присутствии. Но когда я попытался взять одновременно сухари, сыр и кружку, леди показала мне на скамейку напротив неё.

— Сядь, — сказала она, словно читая мои мысли. — Нехорошо, если я не дам тебе спокойно поесть.

Её слова были не приказом и не приглашением, а чем-то средним между ними. Я занял указанное ею место, выплеснув немного эля, когда ставил на стол еду и кружку. Садясь, я ощущал на себе взгляд гостьи. Её еда оставалась нетронутой. Я опустил голову, чтобы спрятаться от этого взгляда, и ел быстро, как крыса в углу, которая подозревает, что за дверью притаилась кошка. Леди не грубо, но открыто наблюдала за мной, руки мои стали неуклюжими, и, потеряв бдительность, я вытер рот рукавом.

Я не мог придумать ничего, что бы сказать, однако это молчание подстегивало меня. Сухарь во рту казался шершавым, я закашлялся, попытался запить его элем и поперхнулся. Брови леди подергивались, губы были крепко сжаты, я чувствовал её взгляд, даже несмотря на то что сам старательно смотрел только в тарелку. Я торопливо ел, мечтая лишь о том, чтобы убежать от её карих глаз и поджатых губ. Я запихал в рот последние куски хлеба и сыра и быстро встал, стукнувшись о стол и чуть не уронив скамейку. Я направился к двери, но на полдороге вспомнил наставления Баррича о том, как уходить из комнаты, в которой присутствует женщина. Я проглотил недожеванный кусок.

— Спокойной ночи, леди, — пробормотал я.

Мне казалось, что я говорю что-то не то, но я не мог вспомнить ничего лучшего. Я боком двинулся к двери.

— Подожди, — сказала она и, когда я остановился, спросила: — Ты спишь наверху или в конюшнях?

— Везде. Иногда. Я хочу сказать, и тут и там. Ах, тогда спокойной ночи, леди. — Я повернулся и почти побежал.

Я прошел уже половину лестницы, когда задумался над странностью её вопроса. Только когда я стал раздеваться, чтобы лечь в постель, я понял, что до сих пор сжимаю пустую кружку из-под эля. Я заснул, чувствуя себя очень глупым и размышляя — почему.

Глава 12

ПЕЙШЕНС

Пираты красных кораблей приносили страдания и несчастья собственному народу задолго до того, как они начали беспокоить берега Шести Герцогств. От скрытых во мраке истории начал их культа они поднялись к религиозной и политической власти благодаря безжалостной тактике. Вожди и предводители, которые отказывались следовать их обычаям, часто обнаруживали, что их жены и дети стали пленниками того, что мы сейчас называем «перековкой» в память о печальной судьбе Кузницы. Жестокосердные и безжалостные, какими мы считаем островитян, они традиционно имели сильно развитое чувство чести и использовали ужасные наказания для тех, кто нарушает законы рода. Вообразите муку островитянина-отца, чей сын был «перекован». Он должен или скрывать преступления сына, когда мальчик лжет, крадет или насилует женщин в собственном доме, или смотреть, как с него заживо сдирают кожу за его преступления, и горевать о потере наследника и уважения других домов.

К тому времени, когда пираты красных кораблей начали совершать набеги на наши берега, они подчинили себе почти все Внешние острова. Те, кто открыто противостоял им, погибли или бежали. Остальные неохотно платили дань и, сжав зубы, терпели бесчинства тех, кто стоял у кормила. Но многие охотно присоединились к пиратам, окрасив корпуса своих кораблей в красный цвет, и никогда не подвергали сомнению то, что делали приверженцы культа. Похоже, что эти новообращенные происходили в основном из подчиненных домов, у которых никогда прежде не было случая подняться на высшие ступени общественной лестницы. Но тому, кто правил пиратами красных кораблей, совершенно не было дела до предков человека, если тот сохранял непоколебимую преданность культу.


Я ещё дважды видел ту странную леди, прежде чем узнал, кем она была. Второй раз я встретил её следующей ночью и примерно в то же время. Молли была занята — варила варенье, и я отправился с Керри и Дирком слушать бродячих музыкантов в таверне. Возможно, я выпил на одну или две кружки эля больше, чем следовало. Меня не тошнило, и голова не кружилась, но я старался идти осторожно, потому что уже споткнулся о рытвину на темной дороге.

Рядом с пыльным кухонным двором с его булыжником и тележными сараями было небольшое огороженное пространство. Его обычно называли Женским садом. Не потому, что это исключительно женская территория, а просто потому, что женщины знали и любили его. В маленьком саду было красиво. Среди цветущих кустов и фруктовых деревьев, увитых лианами, было разбито множество низких цветочных клумб. По саду были проложены красивые дорожки, покрытые зеленым камнем. Я знал, что в таком состоянии, как мое, нельзя идти прямо в постель. Если бы я лег, кровать начала бы кружиться и раскачиваться и в течение часа меня бы тошнило. Это был приятный вечер, и мне не хотелось так заканчивать его. Поэтому, вместо того чтобы идти в свою комнату, я отправился в Женский сад.

В одном углу сада, между прогретой солнцем стеной и маленьким прудиком, росло семь видов чабреца. От их аромата в солнечный день могла бы закружиться голова, но тогда, на грани вечера и ночи, смешанный запах оказал на мою голову благотворное воздействие. Я ополоснул лицо в маленьком пруду и прислонился спиной к каменной стене, которая все ещё отдавала ночи солнечное тепло. Лягушки приветствовали друг друга. Я опустил глаза и наблюдал за спокойной поверхностью пруда, чтобы избежать головокружения.

Шаги. Потом женский голос резко произнес:

— Ты пил?

— Маловато, — ответил я приветливо, думая, что это Тилли, помощница садовника. — Маловато было времени или денег, — добавил я шутливо.

— Вероятно, ты научился этому от Баррича. Этот человек пьяница и развратник. И эти пороки он поощряет и в тебе. Он всегда опускает до своего уровня тех, кто рядом с ним.

Горечь в голосе женщины заставила меня поднять глаза. Я прищурился, чтобы разглядеть её лицо в сгущающихся сумерках. Это была леди, которую я встретил на кухне прошлым вечером. Она стояла на дорожке в простой одежде, и можно было принять её за обыкновенную девчонку. Она была стройная, не такая высокая, как я, хотя я не так уж и вымахал для своих четырнадцати лет. Но лицо её было лицом женщины, а сейчас губы были сжаты в прямую линию, и нахмуренные брови над карими глазами повторяли эту линию. Волосы у неё были темными и вьющимися, и хотя она явно пыталась уложить их, несколько колечек выбились из прически и упали на лоб и шею.

Не то чтобы я чувствовал себя обязанным защищать Баррича, просто мое состояние не имело к нему никакого отношения. Так что я ответил что-то вроде того, что он в другом городе, на расстоянии нескольких миль отсюда, и вряд ли может отвечать за то, что попадает мне в рот.

Леди подошла на несколько шагов ближе.

— Но он же никогда не учил тебя ничему другому, верно? Он ведь никогда не советовал тебе не пить?

В южных странах есть поговорка: «Истина в вине». Наверное, немного истины есть и в эле. Во всяком случае, в эту ночь какую-то часть истины я высказал.

— На самом деле, моя леди, он был бы крайне недоволен мною сейчас. Первым делом он бы выбранил меня за то, что я не встаю, когда ко мне обращается леди. — Тут я поднялся. — А потом он бы стал читать мне длинную нотацию о том, как должен вести себя человек, в котором течет кровь принца, пусть даже у него нет никакого титула. — Я попытался поклониться, и когда мне это удалось, я совершил ещё больший подвиг, взмахнув рукой и выпрямившись. — Так что добрый вам вечер, прекрасная Леди Сада. Желаю вам приятной ночи и избавляю вас от присутствия моей неотесанной персоны.

Я уже достаточно отошел к арке в стене, когда она окликнула меня:

— Подожди.

Но мой желудок издал тихое протестующее ворчание, и я сделал вид, что не расслышал. Она не пошла за мной, но я чувствовал, что леди не спускает с меня глаз, и поэтому старался держать голову высоко и идти твердо до тех пор, пока не вышел из кухонного двора. Я с трудом дотащился до конюшни, где меня вырвало в навозную кучу, после чего заснул в чистом пустом стойле, поскольку ступеньки к комнатам Баррича оказались слишком крутыми.

Но юности свойственно поразительно быстро приходить в себя, особенно когда чувствуется опасность. На следующий день я встал на рассвете, поскольку знал, что Баррич должен вернуться после полудня. Я вымылся в конюшнях и решил, что рубаху, которую носил последние три дня, следует заменить. Я совершенно уверился в этом, когда в коридоре ко мне снова обратилась та же леди. Она оглядела меня сверху донизу и, прежде чем я успел заговорить, сказала:

— Смени рубашку. — И потом добавила: — В этих гамашах ты выглядишь как аист. Скажи мастерице Хести, что они требуют замены.

— Доброе утро, леди, — поздоровался я.

Это был не ответ, но больше мне ничего не пришло в голову. Я решил, что эта женщина очень эксцентрична, даже больше, чем леди Тайм. Лучшей линией поведения будет её рассмешить. Я ожидал, что она отойдет в сторону и отправится своей дорогой, но она продолжала удерживать меня взглядом.

— Ты умеешь играть на каком-нибудь музыкальном инструменте? — требовательно спросила она.

Я молча покачал головой.

— Значит, поешь?

— Нет, моя леди.

Она огорчилась:

— Тогда, может быть, тебя учили декламировать поэмы и учебные стихи, о травах, лекарствах и навигации… Ну, всякое такое?

— Только то, что относится к уходу за лошадьми, ястребами и собаками, — почти честно ответил я.

Баррич настаивал, чтобы я этому учился. Чейд рассказывал о ядах и противоядиях, но предупреждал, что это не общеизвестные факты и что о них нельзя болтать.

— Тогда ты, конечно, танцуешь? И умеешь сочинять стихи?

Я вконец смутился.

— Леди, я думаю, вы меня с кем-то перепутали. Может, вы думали об Августе, племяннике короля? Он на год или на два моложе меня, и…

— Я не ошиблась. Отвечай на мой вопрос! — потребовала она почти визгливо.

— Нет, моя леди, предметы, о которых вы говорите, для тех, кто… рожден в законном браке. Меня этому не обучали.

При каждом отрицательном ответе она казалась все более и более огорченной. Она все сильнее сжимала губы, её карие глаза потемнели.

— Я этого так не оставлю! — заявила она и, взметнув вихрь юбок, поспешила прочь по коридору.

Через мгновение я пошел в свою комнату, сменил рубаху и надел пару самых длинных гамаш, которые у меня были. Я выбросил леди из головы и погрузился в гущу дел.

После полудня, когда вернулся Баррич, шел дождь. Я встретил его у конюшен и принял поводья лошади, когда он неловко соскочил с седла.

— Ты вырос, Фитц, — заметил он и критически оглядел меня, как будто я был лошадь или собака, которая вдруг начала подавать надежды. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, потом покачал головой и фыркнул. — Ну? — спросил он, и я начал свой доклад.

Баррич отсутствовал не больше месяца, но тем не менее хотел знать все до малейших подробностей. Он шел рядом со мной и слушал, пока я вел его лошадь в стойло и потом чистил её.

Меня удивляло, как сильно он иногда походил на Чейда. Они очень похоже требовали точных деталей в рассказе о событиях прошлой недели или прошлого месяца. Научиться докладывать Чейду было не так трудно; он просто сформулировал то, чего долгое время требовал от меня Баррич. Только через много лет я понял, как похоже это было на доклад солдата командиру.

Другой человек, выслушав мой рассказ о том, что произошло за время его отсутствия, пошел бы на кухню или вымылся. Но Баррич настоял на том, чтобы пройтись по стойлам, при этом он останавливался поболтать с грумом или тихо пошептаться с лошадью. Подойдя к старой гнедой, принадлежавшей приезжей леди, Баррич остановился. Несколько минут он молча смотрел на лошадь.

— Я объезжал её, — сказал он внезапно. При этих словах лошадь повернулась, чтобы взглянуть на Баррича, а потом тихо заржала. — Шелковинка, — негромко произнес он и погладил мягкий нос, потом вдруг вздохнул: — Значит, леди Пейшенс здесь. Она тебя уже видела?

Это был трудный вопрос. Тысяча мыслей сразу столкнулись у меня в голове. Леди Пейшенс Терпеливая, жена моего отца и, судя по многим сведениям, та, кто более всех виновата в том, что мой отец оставил двор и меня. Вот с кем я болтал на кухне, вот кого пьяно приветствовал! Вот кто расспрашивал меня утром о моем образовании! Барричу я пробормотал:

— Нас официально не представили, но мы встречались.

Он удивил меня, рассмеявшись.

— У тебя все на лице написано, Фитц. Я по одному твоему виду могу сказать, что она мало изменилась. Первый раз я встретил её в саду её отца. Она сидела на дереве. Она потребовала, чтобы я вытащил занозу из её ноги, и тут же сняла туфлю и чулок, чтобы я мог это сделать. Прямо у меня на глазах. И она вовсе не имела никакого представления о том, кто я такой. Как и я о ней. Я думал, что она горничная. Это было давным-давно, конечно, и даже за несколько лет до того, как мой принц её встретил. Думаю, я тогда был не намного старше, чем ты сейчас. — Он помолчал, и лицо его смягчилось. — А у неё была жалкая маленькая собачонка, которую она всегда носила с собой в корзинке. Собачонка вечно скулила, и её рвало клочьями собственной шерсти. Её звали Снежинка. — Он снова помолчал и улыбнулся почти нежно. — Надо же, вспомнить такое через столько-то лет!

— Ты ей понравился, когда она в первый раз тебя увидела? — спросил я бестактно.

Баррич посмотрел на меня, и глаза его стали непроницаемыми. Человек исчез за этим взглядом.

— Больше, чем нравлюсь сейчас, — огрызнулся он. — Но это к делу не относится. Давай-ка, Фитц, расскажи, что она думает о тебе.

Это тоже был трудный вопрос. Я стал вспоминать впечатления от наших встреч, сглаживая детали, насколько смел. Я уже наполовину закончил рассказ о моем садовом приключении, когда Баррич поднял руку:

— Хватит!

Я замолчал.

— Когда ты вырезаешь куски из правды, чтобы не выглядеть дураком, то говоришь как слабоумный. Так что начни-ка лучше сначала.

Так я и сделал и не скрыл от него ничего — ни своего поведения, ни комментариев леди. Закончив, я застыл в ожидании приговора. Но он протянул руку и похлопал по носу верховую лошадь леди.

— Некоторые вещи со временем меняются, — сказал он наконец, — а некоторые нет. — Он вздохнул. — Что ж, Фитц, это на тебя похоже — ты всегда лезешь на глаза людям, которых должен избегать. Уверен, что это будет иметь последствия, но у меня нет ни малейшего представления о том, какие именно. А раз так, нет никакого смысла беспокоиться. Давай посмотрим на щенят Крысоловки. Говоришь, у неё шестеро?

— И все выжили, — сказал я гордо, потому что эта сука тяжело щенилась.

— Будем надеяться, что мы так же хорошо сможем позаботиться о себе, — пробормотал Баррич, когда мы шли через стойла.

Я удивленно посмотрел на него, но он, казалось, уже размышлял о чем-то другом.

— Я думал, у тебя хватит ума избегать её, — заворчал на меня Чейд.

Это было совсем не то приветствие, которого я ждал после более чем двухмесячного отсутствия в его комнатах.

— Я не знал, что это была леди Пейшенс. Странно, что не было никаких слухов о её прибытии.

— Она не любит слухов, — сообщил мне Чейд.

Он сидел в кресле перед очагом. В комнатах его было холодно, хотя он всегда мерз. К тому же сегодня он казался усталым, выдохшимся оттого, что делал эти недели, прошедшие с тех пор, как я в последний раз его видел. Особенно старыми и костлявыми выглядели его руки, суставы распухли. Он отхлебнул вина и продолжил:

— У неё есть свои эксцентричные способы разделываться с теми, кто шушукается о ней у неё за спиной. Она всегда настаивала на том, чтобы никто не совал нос в её жизнь. По одной этой причине из неё вышла бы неважная королева. Не то чтобы это волновало Чивэла. Он вступил в брак больше для себя самого, чем из политических соображений. Думаю, что это было первое большое разочарование для его отца. После этого, что бы ни делал Чивэл, это никогда полностью не устраиваю Шрюда.

Я сидел тихо, как мышь. Пришел Проныра и устроился на моем колене. Чейд редко говорил так много, особенно о чем-то связанном с королевской семьей. Я затаил дыхание, боясь вспугнуть его приступ откровенности.

— Иногда я думаю, что Чивэл инстинктивно чувствовал в Пейшенс что-то, в чем он нуждался. Он был думающим человеком, любил порядок, всегда был корректен, всегда точно знал, что происходит вокруг. Он был рыцарственным, мальчик, в самом лучшем смысле слова. Он не поддавался дурным или мелочным побуждениям. Это значило, что от него всегда исходила определенная напряженность. Так что те, кто не знал его достаточно хорошо, считали Чивэла холодным или высокомерным. И тогда он встретил эту девочку.

Она и правда была почти девочкой. В ней было не больше основательности, чем в паутине или в морской пене. Мысли и язык все время перелетали от одного к другому, туда-сюда, не останавливаясь, и я не мог уловить никакой связи. Мне было утомительно даже слушать её. Но Чивэл улыбался и любовался. Может, дело было в том, что она абсолютно не благоговела перед ним. Может, в том, что она, как казалось, не особенно стремилась завоевать его. Но при наличии двух десятков поклонниц, лучшего происхождения и более умных, он выбрал Пейшенс. И это было совершенно неподходящее время для женитьбы — он захлопнул двери перед дюжиной возможных родственных связей, которые другая жена могла бы ему принести. У него не было никакой причины жениться в то время. Никакой.

— Кроме собственного желания, — сказал я и тут же чуть не откусил себе язык с досады, потому что Чейд кивнул и потом встряхнулся, отвел глаза от огня и посмотрел на меня.

— Что ж. Довольно об этом. Я не буду спрашивать тебя, как ты произвел на неё такое впечатление или что заставило её сердце снова обратиться к тебе. Но на прошлой неделе она пришла к Шрюду и потребовала, чтобы ты был признан сыном и наследником Чивэла и получил подобающее принцу образование.

У меня закружилась голова. Гобелен передо мной будто зашевелился. Или это был обман зрения?

— Разумеется, Шрюд отказался, — безжалостно продолжал Чейд. — Он пытался объяснить Пейшенс, почему это совершенно невозможно. Но она продолжала твердить: «Но вы же король! Как это может быть невозможным для вас?» — «Знать никогда не примет его. Это будет означать гражданскую войну. И подумай, что может произойти с неподготовленным мальчиком, если внезапно поставить его в такое положение!» — Так он ей сказал.

— О, — произнес я тихо.

Я не мог вспомнить, что чувствовал в это мгновение. Подъем? Ярость? Страх? Я знал только, что теперь это прошло, и чувствовал себя оскорбленным тем, что я вообще что-то почувствовал.

— Пейшенс, конечно, это вовсе не убедило. «Так приготовьте мальчика, — сказала она королю. — А когда он будет готов, судите сами». Только Пейшенс могла обратиться с такой просьбой в присутствии обоих, Верити и Регала. Верити слушал тихо, потому что знал, чем это должно закончиться, но Регал позеленел. Он слишком легко выходит из себя. Даже идиоту должно быть ясно, что Шрюд никогда не согласится с требованием Пейшенс. Но он знает, как найти компромисс. Во всем остальном он уступил ей, главным образом, думаю, чтобы заставить её замолчать.

— Во всем остальном? — глупо повторил я.

— Кое-что на пользу нам, а кое-что во вред. Как бы там ни было, это доставит нам много хлопот. — Чейд говорил и раздраженно, и возбужденно. — Надеюсь, ты сможешь выкроить ещё несколько часов в день, мальчик, потому что я не собираюсь жертвовать своими планами из-за капризов Пейшенс. Она потребовала, чтобы ты был образован, как подобает человеку королевской крови. И поклялась, что возьмет это на себя. Музыка, поэзия, танцы, пение, манеры… Я надеюсь, что ты более терпим ко всему этому, чем был я в свое время. Хотя это никогда не раздражало Чивэла. Иногда он даже находил этим знаниям хорошее применение. Но занятия отнимут у тебя много времени. Кроме того, ты будешь пажом Пейшенс. Ты слишком взрослый для этого, но она настаивает. Лично я считаю, что она во многом раскаивается и пытается наверстать упущенное, а это никогда никому не удается. Тебе придется сократить тренировки в оружейной, а Барричу надо будет найти себе другого конюшенного мальчика.

За тренировки в оружейной я не дал бы и бутылочной пробки. Как часто говорил Чейд, настоящий «хороший» убийца работает скрытно и тихо. Если я как следует изучу ремесло, мне не придется размахивать мечом. Но мое время с Барричем… Опять же, у меня было странное ощущение: я не знал, что именно чувствую по этому поводу. Я ненавидел Баррича. Иногда. Он был бесчувственным, властным диктатором. Он ожидал от меня безупречности во всех отношениях, но тем не менее прямо говорил, что я никогда не буду за это вознагражден. Но он также был открытым и прямым и верил, что я могу справиться с его требованиями…

— Вероятно, тебе интересно, какой выгоды для нас она добилась, — продолжал Чейд вроде бы рассеянно, но со скрытым возбуждением. — Это нечто, о чем я дважды просил для тебя и дважды получал отказ. Но Пейшенс приставала к королю, пока Шрюд не согласился. Это Сила, мальчик. Ты будешь учиться Силе.

— Сила, — повторил я, не понимая, что говорю. Все произошло слишком быстро.

— Да.

Я пытался собраться с мыслями.

— Баррич один раз говорил мне об этом. Давно.

Внезапно я вспомнил смысл того разговора между нами, когда Востронос нечаянно выдал меня. Баррич говорил, что Сила — это нечто противоположное тому чувству, которое я делю с животными. Тому самому чувству, которое раскрыло мне сущность людей из Кузницы. Может ли случиться, что обучение одному лишит меня другого? Что мое чувство будет уничтожено Силой? Я подумал о близости, которую делил с лошадьми и собаками, когда знал, что Баррича нет рядом. Я вспоминал Востроноса со смешанным чувством нежности и боли. Ни прежде, ни потом я никогда не был так близок ни к одному живому существу. Может быть, обучение Силе отнимет это у меня?

— В чем дело, мальчик? — Голос Чейда был добрым, но озабоченным.

— Не знаю. — Я замялся. Но никому, даже Чейду, я не смел выдать мой страх. Или мой позор. — Думаю, ни в чем.

— Ты наслушался старых сказок об обучении, — догадался он совершенно ошибочно. — Слушай, мальчик, это не может быть так плохо. Чивэл прошел через это. И Верити тоже. А теперь, когда нам угрожают красные корабли, Шрюд решил вернуться к прежним обычаям и тренировать всех подходящих кандидатов. Он хочет организовать отряд или даже два, чтобы дополнить то, что могут делать при помощи Силы он и Верити. Гален не в восторге, но я думаю, что это прекрасная идея. Хотя я сам, будучи бастардом, никогда не имел возможности учиться. Поэтому я по-настоящему не понимаю, как можно применять Силу для защиты страны.

— Ты бастард? — выпалил я.

Все мои перепутанные мысли внезапно были сметены этим открытием. Чейд смотрел на меня, так же потрясенный моими словами, как и я его.

— Конечно. Я думал, что ты давным-давно сообразил. Мальчик, ты такой понятливый, но бываешь до смешного слепым в некоторых вещах.

Я смотрел на Чейда, как будто видел его в первый раз. Возможно, его шрамы скрыли это от меня. Сходство было очевидным. Лоб, уши, линия нижней губы.

— Ты сын Шрюда, — решил я, исходя только из его внешности.

Едва заговорив, я понял, какими нелепыми были мои слова.

— Сын? — Чейд мрачно засмеялся. — Как бы он нахмурился, услышав твои слова! Но правда заставляет его гримасничать даже больше. Он мой младший сводный брат, мальчик, только он был зачат в семейной постели, а я во время военной кампании в Песчаных пределах. — Потом он добавил мягко: — Моя мать была солдатом. Но она вернулась домой, чтобы выносить меня, а позже вышла замуж за гончара. Когда моя мать умерла, её муж посадил меня на осла, дал мне ожерелье, которое она носила, и велел отвезти его к королю в Олений замок. Мне было десять. В те дни дорога из Вулкота в замок была долгой и тяжелой.

Я не знал, что сказать.

Чейд строго выпрямился.

— Гален будет учить тебя Силе. Шрюд угрозами заставил его сделать это. В конце концов мастер согласился, но с оговорками. Никто не должен вмешиваться в его методы обучения. Я хотел бы, чтобы это было не так, но тут я ничего не могу поделать. Ты просто должен быть осторожен. Ты знаешь о Галене, да?

— Немного, — сказал я. — Только с чужих слов.

— Что ты знаешь сам? — допытывался Чейд.

Я вздохнул и задумался:

— Он ест один. Я никогда не видел его за столом ни с солдатами, ни в обеденном зале. Никогда не видел, чтобы он просто стоял и разговаривал — ни на тренировочном плацу, ни в бане, ни в саду. Когда я вижу его, он всегда куда-то идет и всегда торопится. Он плохо обращается с животными. Собаки не любят его, и он слишком жестко правит лошадьми, так что рвет им губы и портит нрав. Думаю, он примерно одного возраста с Барричем. Гален одевается хорошо, так же роскошно, как Регал. Я слышал, что его называют человеком королевы.

— Почему? — быстро спросил Чейд.

— Ммм… Это было давно. Гейдж. Он солдат. Он приходил как-то ночью к Барричу, немного пьяный и слегка раненный. Он подрался с Галеном, и Гален ударил его по лицу маленьким хлыстом или чем-то в этом роде. Гейдж просил Баррича подлечить его, потому что было уже поздно, а он не должен был пить этой ночью. Ему следовало стоять на часах или ещё что-то. Гейдж сказал Барричу, что он услышал, как Гален говорит, будто Регал в два раза более достоин трона, чем Чивэл и Верити, вместе взятые, и что только дурацкий обычай не позволяет отдать ему корону. Гален сказал, что мать Регала более высокого рождения, чем первая королева Шрюда, и всякий знает, что это справедливо. Но Гален сказал кое-что ещё, и из-за этого-то Гейдж и полез в драку. Он сказал, что королева Дизайер более знатного рода, чем сам Шрюд, потому что у неё кровь Видящих от обоих родителей, а у Шрюда только от отца. Так что Гейдж замахнулся на него, но Гален отступил и ударил его чем-то в лицо. — Я замолчал.

— И?.. — подбодрил меня Чейд.

— И значит, он ставит Регала выше Верити и даже выше короля. А Регал, ну… он просто принимает это как должное. Он более дружелюбен с Галеном, чем со слугами или с солдатами. Похоже, он советовался с ним те несколько раз, когда я видел их вместе; Гален одевается и ходит так же, как принц Регал, так что можно даже подумать, что он передразнивает его. Иногда они выглядят почти одинаково.

— Да? — Чейд наклонился ближе, в ожидании. — Что ещё ты заметил?

Я покопался в своей памяти, разыскивая какие-нибудь наблюдения.

— Пожалуй, это все.

— Он никогда не заговаривал с тобой?

— Нет.

— Понятно, — кивнул Чейд самому себе. — А что ты знаешь о его репутации? Что подозреваешь?

Он пытался подвести меня к какому-то заключению, но я не мог догадаться к какому.

— Он из Фарроу. С материка. Его семья появилась в Баккипе вместе со второй женой короля Шрюда. Я слышал разговоры о том, что он боится воды, боится плавать на корабле и заходить в воду. Баррич уважает его, но не любит. Он говорит, что это человек, который знает свою работу и делает её, но Баррич не может иметь дела с тем, кто плохо обращается с животными, даже если виной тому невежество. На кухне Галена не любят. Он всегда заставляет плакать самых младших. Он обвиняет девушек в том, что их волосы попадают в пищу или у них грязные руки, а про мальчиков говорит, что они грубят и неправильно подают еду. Повара тоже не любят его, потому что их помощники от расстройства плохо работают.

Чейд все ещё смотрел на меня выжидающе, как будто хотел услышать что-то важное. Я напряг память, вспоминая ещё какие-нибудь слухи.

— Он носит цепь, в которую вставлены три драгоценных камня. Её подарила ему королева Дизайер за какую-то особую услугу. Ммм… Шут ненавидит его. Он однажды сказал мне, что, если никого нет поблизости, Гален называет его уродом и бросает в него всякую гадость.

Чейд поднял брови:

— Шут разговаривает с тобой?

Голос его был более чем недоверчивым. Он так резко выпрямился в кресле, что вино выплеснулось из бокала ему на колени. Он рассеянно вытер их рукавом.

— Иногда, — осторожно подтвердил я. — Не очень часто. Только когда у него подходящее настроение. Он просто появляется и говорит мне всякие вещи.

— Какие такие вещи?

Я внезапно понял, что никогда не рассказывал Чейду эту загадку «запас псаспас». Тогда она казалась слишком запутанной, чтобы вдаваться в неё.

— О, просто странные вещи. Примерно два месяца назад он остановил меня и сказал, что утром не следует охотиться. Но погода была ясная и хорошая. Баррич в тот день добыл этого большого кабана. Вы помните. Это был тот же день, когда мы вышли на росомаху и она сильно порвала двух собак.

— Насколько я помню, она чуть не напала на тебя? — Чейд подался вперед со странным азартом.

Я пожал плечами.

— Баррич задавил её. А потом он страшно ругал меня, как будто это была моя вина, и сказал, что он вышиб бы из меня мозги, если бы этот зверь повредил Уголек. Как будто я знал, что она повернет на меня. — Я помедлил. — Чейд, я знаю, что шут странный. Но мне нравится, когда он приходит разговаривать со мной. Он говорит загадками, и насмехается надо мной, и позволяет себе указывать мне, что я должен делать, по его мнению: не носить желтого или вымыть голову, но…

— Да? — Чейд подгонял меня, как будто то, что я говорил, было исключительно важно.

— Он мне нравится, — сказал я неуверенно. — Он насмехается надо мной, но, когда он это делает, мне не обидно. То, что он выбирает меня, чтобы разговаривать, это заставляет меня чувствовать себя… ну, значительным.

Чейд откинулся назад. Он поднес руку к губам, чтобы скрыть улыбку, но я не понял, что его рассмешило.

— Доверяй своим инстинктам, — сказал он коротко — И принимай все советы, которые шут дает тебе. И, как ты делал раньше, не болтай о том, что он приходит говорить с тобой. Некоторые могут это неправильно понять.

— Кто? — спросил я.

— Может быть, король Шрюд. В конце концов, шут принадлежит ему. Куплен и оплачен.

Дюжина вопросов рвалась с моего языка. Чейд понял это по выражению моего лица, потому что поднял руку, чтобы остановить меня.

— Не теперь. Сейчас это все, что тебе нужно знать. На самом деле даже больше, чем тебе нужно знать. Но я был удивлен твоим открытием. Не в моем вкусе выдавать чужие секреты. Если шут захочет, чтобы ты знал больше, он может сам рассказать тебе. Но я припоминаю, что мы обсуждали Галена.

Я со вздохом откинулся в кресле.

— Гален. Так вот, он плохо обращается с теми, кто не может постоять за себя, одевается хорошо и ест один. Что ещё я должен знать, Чейд? У меня были строгие учителя и были неприятные. Я думаю, я научусь обходиться и с ним.

— Да уж постарайся. — Чейд был до ужаса серьезен. — Потому что он ненавидит тебя. Он ненавидит тебя больше, чем любил твоего отца. Глубина чувств, которые он испытывал к твоему отцу, беспокоила меня. Ни один человек, даже принц, не достоин такой слепой привязанности, в особенности столь внезапной. А тебя он ненавидит ещё сильнее. Это пугает меня.

Что-то в тоне Чейда заставило меня похолодеть. Я ощутил тревогу, такую сильную, что даже почувствовал приступ дурноты.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Потому что он сказал об этом Шрюду, когда Шрюд приказал включить тебя в число учеников. «Разве ублюдок не должен знать свое место? Разве он не должен быть доволен тем, что вы сделали для него?» А потом он отказался учить тебя.

— Отказался?

— Я же сказал. Но Шрюд был непреклонен. А он король, и Гален должен подчиняться ему сейчас, несмотря на то что он был человеком королевы. Так что Гален смягчился и сказал, что попытается научить тебя. Ты будешь встречаться с ним каждый день. Начнешь через месяц. А до этого ты принадлежишь Пейшенс.

— Где я буду учиться Силе?

— На одной из башен находится то, что называется Садом Королевы. Ты будешь допущен туда. — Чейд помолчал, как бы желая предостеречь меня, но боясь испугать. — Будь осторожен, — сказал он наконец, — потому что в стенах этого сада я не имею никакого влияния. Там я слеп.

Это было странное предупреждение, и я принял его близко к сердцу.

Глава 13

КУЗНЕЧИК

Леди Пейшенс славилась эксцентричностью уже в раннем возрасте. Когда она была девочкой, няньки говорили, что она упрямо требует независимости, но у неё не хватает здравого смысла, чтобы позаботиться о себе. Одна из них заметила: «Она будет весь день ходить с развязанными шнурками, потому что не может завязать их, и все равно не допустит, чтобы это сделал кто-нибудь другой». Ей ещё не исполнилось десяти лет, когда она начала избегать традиционных наук, которые следовало знать девочке её положения, и заинтересовалась ремеслами, наверняка бесполезными в будущем: гончарным делом, татуировкой, изготовлением духов, а также выращиванием и разведением растений, особенно чужеземных.

Без малейших угрызений совести юная леди Пейшенс могла скрыться от наставников на несколько часов. Она предпочитала леса и фруктовые сады ухоженным дворикам в замке матери. Можно было подумать, что это сделало из неё выносливого и практичного ребенка. Но ничто не может быть дальше от истины, чем это предположение. Она, по-видимому, постоянно подвергала себя опасности, всегда была исцарапана и изранена, неоднократно терялась и никогда не проявляла разумной осторожности перед человеком или зверем.

Образование леди Пейшенс в большой степени исходило от неё самой. Она овладела чтением и арифметикой в раннем возрасте и с этого времени изучала каждую книгу, свиток или таблицу, которые ей попадались, с жадным и неразборчивым любопытством. Учителя расстраивались из-за её вызывающего поведения и частого отсутствия, что, впрочем, почти не влияло на её способность усваивать их уроки быстро и хорошо. Но применение этих знаний вовсе не интересовало леди Пейшенс. Её голова была полна фантазиями. Она заменяла поэзией и музыкой логику и манеры и не выказывала совсем никакого интереса к светской жизни и к искусству женского обольщения.

И тем не менее леди Пейшенс Терпеливая вышла замуж за принца, который ухаживал за ней с искренним энтузиазмом, что послужило поводом для первого серьезного скандала в его жизни.


— Встань прямо!

Я вытянулся.

— Не так! Ты похож на индюка, которого собираются зарезать. Расслабься. Нет, плечи отведи назад, не горбись. Ты всегда стоишь так, расставив ноги?

— Леди, он всего лишь мальчик. Они всегда такие. Все состоят из углов и костей. Дайте ему войти и успокоиться.

— Ну хорошо. Тогда входи.

Я приветствовал кивком круглолицую служанку. Она улыбнулась в ответ, и на щеках у неё появились ямочки. Она указала мне на заваленную подушками и шалями скамью. Там едва оставалось место, чтобы сесть. Я уселся на краешек и оглядел комнату леди Пейшенс. Тут было хуже, чем у Чейда. Если бы я не знал, что леди только недавно приехала, то подумал бы, что здесь никто не убирался много лет. Даже самое подробное перечисление не смогло бы дать представления об этой комнате, потому что примечательной её делала несовместимость предметов. Веер из перьев, фехтовальная перчатка и охапка лисохвоста были сложены в потертый сапог. Маленький черный терьерчик с двумя толстыми щенками спал в корзинке, выложенной меховым капюшоном и несколькими шерстяными носками. Семейство резных костяных моржей стояло на дощечке рядом с лошадиной подковой. Но над всем этим господствовали растения. Тут были выпирающие из глиняных горшков, чайных чашек и кубков пучки зелени и ведра опилок и срезанных цветов. Вьюны свисали из кружек с отбитыми ручками и треснутых чашек. Случались и неудачи — кое-где из горшков с землей торчали голые палки. Растения громоздились повсюду, куда доходили лучи утреннего или послеполуденного солнца. Впечатление было такое, будто сад влился в окна и разросся вокруг разбросанных вещей.

— По всей вероятности, он ещё и голоден, верно, Лейси? Я слышала, что мальчики всегда голодны. Думаю, на подставке у моей кровати есть немного сыра и сухарей. Принесешь их ему, дорогая?

Леди Пейшенс стояла примерно на расстоянии вытянутой руки от меня, разговаривая со служанкой.

— Я на самом деле не голоден, спасибо, — выпалил я, прежде чем Лейси успела подняться на ноги. — Я здесь, потому что мне сказали, я могу быть в вашем распоряжении утром столько времени, сколько вы захотите.

Это был мягкий пересказ. То, что на самом деле сказал мне король Шрюд, звучало так: «Каждое утро отправляйся к ней и делай все, что она скажет, чтобы она наконец оставила меня в покое. И поступай так до тех пор, пока не надоешь ей так же, как она мне». Его резкость ошеломила меня, потому что я никогда доселе не видел его таким раздраженным. Когда я поспешно покидал королевские покои, вошел Верити, он тоже выглядел совершенно измученным. Король и принц оба разговаривали и двигались так, будто прошлой ночью выпили слишком много вина, но я видел их за столом, и там заметно недоставало и вина, и веселья. Верити взъерошил мои волосы, когда я проходил мимо.

— С каждым днем все больше походит на отца, — сказал он хмурому Регалу, появившемуся вслед за ним.

Регал сверкнул на меня глазами и громко хлопнул дверью.

Итак, я был здесь, в комнате моей леди, а она шелестела юбками и разговаривала через мою голову, как будто я был животным, которое может ни с того ни с сего укусить её или запачкать ковер. Я видел, что Лейси искренне веселится, глядя на нас.

— Да. Я это уже знаю, видишь ли, потому что это я попросила короля, чтобы тебя сюда прислали, — заботливо объяснила мне леди Пейшенс.

— Да, мэм.

Я выпрямился на краешке скамьи и попытался выглядеть воспитанным молодым человеком с хорошими манерами. Вспоминая наши предыдущие встречи, я едва ли мог порицать её за то, что она обращается со мной как с идиотом.

Повисла пауза. Я разглядывал интерьер. Леди Пейшенс смотрела в окно. Лейси сидела, хихикала про себя и делала вид, что плетет кружево.

— О, вот. — Стремительно, как коршун, пикирующий на добычу, леди Пейшенс нагнулась и схватила за шкирку щенка черного терьера.

Малыш удивленно взвизгнул, а его мать недовольно уставилась на то, как леди Пейшенс пихает его мне в руки.

— Это тебе. Он твой. Каждому мальчику нужен щенок.

Я поймал извивающегося щенка и умудрился подхватить его, прежде чем леди Пейшенс разжала руки.

— А может, ты бы больше хотел птичку? У меня есть клетка с зябликами в спальне. Можешь взять одного из них, если тебе больше нравится.

— Нет-нет, лучше щенок. Щенок — он замечательный! — Вторая часть этого моего заявления была обращена к щенку.

Он испуганно пищал, и я инстинктивно попытался проникнуть в его сознание и успокоить. Его мать почувствовала мой контакт с ним и одобрила это. Она снова беззаботно устроилась в корзинке с белым щенком. Мой щенок посмотрел мне прямо в глаза. Это, по моему опыту, было довольно необычно. Большинство собак избегают долго смотреть в глаза человеку. Столь же необычной была его готовность к контакту. Я знал по тайным экспериментам в конюшнях, что многие щенки его возраста — это всего лишь пушистые комочки, все их нехитрые побуждения обращены к матери, молоку и сиюминутным потребностям. Этот же парнишка уже прекрасно осознавал себя и проявлял глубокий интерес ко всему окружающему. Ему нравилась Лейси, которая кормила его кусочками мяса, и он остерегался Пейшенс — не из-за плохого с ним обращения, а потому, что она спотыкалась о него и запихивала в корзинку всякий раз, когда он с таким трудом из неё выбирался. Он думал, что я замечательно пахну; запахи птиц, лошадей и других собак были в его сознании как бы цветными пятнами, символами предметов, которые пока не имели для него ни формы, ни реальности, но которые он тем не менее находил восхитительными. Я вообразил для него эти запахи, и он забрался мне на грудь, вертясь, извиваясь, принюхиваясь и восторженно вылизывая меня.

Возьми меня, покажи мне, возьми меня.

— …даже не слушаешь?

Я вздрогнул, ожидая удара Баррича, потом понял, где нахожусь, и осознал, что маленькая женщина стоит передо мной, уперев руки в бедра.

— Думаю, с ним что-то не в порядке, — неожиданно сообщила она Лейси. — Я видела, как он тут сидел и смотрел на щенка. По-моему, это было что-то вроде припадка.

Лейси умиротворяюще улыбнулась и продолжала плести кружева.

— Очень напоминает мне вас, леди, когда вы начинаете возиться с этими листьями и кусочками растений, а потом вдруг уставитесь в землю и сидите так.

— Ну… — Пейшенс была явно недовольна, — одно дело, когда взрослый задумывается, и совсем другое, когда мальчик стоит тут и выглядит просто слабоумным.

Позже, обещал я щенку.

— Прошу прощения. — Я попытался изобразить раскаяние. — Меня просто отвлек щенок.

Он свернулся у меня под мышкой и небрежно жевал краешек камзола. Трудно объяснить, что я чувствовал. Я должен был внимательно слушать леди Пейшенс, но это маленькое существо, уютно устроившееся у меня на груди, излучало восторг и удовлетворение. Это опьяняющее ощущение, когда ты внезапно становишься центром чьего-то мира, даже если этот кто-то — восьминедельный щенок. Это заставило меня осознать, каким глубоко одиноким я себя чувствовал и как долго.

— Спасибо, — сказал я и сам удивился горячей благодарности в голосе. — Огромное вам спасибо.

— Это только щенок.

Леди Пейшенс, к моему удивлению, казалась почти пристыженной. Она отвернулась и посмотрела в окно. Щенок облизнул нос и закрыл глаза.

Тепло. Спи.

— Расскажи мне о себе, — внезапно потребовала она.

Это ошеломило меня.

— Что бы вы хотели знать, леди?

Она горестно всплеснула руками:

— Что ты делаешь каждый день? Чему тебя учили?

И я попытался рассказать ей, но видел, что это её не удовлетворило. Она крепко сжимала зубы при каждом упоминании Баррича. Леди Пейшенс совершенно не заинтересовали мои боевые упражнения, а о Чейде мне приходилось помалкивать. Она с неохотным одобрением кивала, слушая об уроках чтения, письма, языков и счета.

— Хорошо, — внезапно перебила она. — По крайней мере, ты не совсем невежда. Если ты умеешь читать, то можешь научиться чему угодно. Было бы желание. Оно у тебя есть?

— Думаю, да. — Это был вялый ответ, я начинал чувствовать себя затравленным.

Даже щенок не мог перевесить её пренебрежения к моим занятиям.

— Тогда ты будешь учиться. Потому что я хочу, чтобы ты делал это, даже если сам ещё не хочешь. — Она внезапно посуровела и резко сменила позу. Это меня озадачило. — Как тебя зовут, мальчик?

Опять этот вопрос.

— Можете звать меня просто мальчиком.

Спящий щенок у меня на руках жалобно заскулил. Я заставил себя успокоиться ради него. Я был удовлетворен, увидев, как преобразилось лицо Пейшенс.

— Я буду называть тебя… о, Томас. Или просто Том. Это тебя устраивает?

— Думаю, да, — осторожно согласился я.

Баррич даже кличку для собаки выбирал дольше. У нас в конюшнях не было Чернышей и Шариков. Баррич называл каждое животное так тщательно, как будто имел дело с особами королевской крови. Их имена означали определенные свойства или тип характера, которого он стремился от них добиться. Даже имя Уголек маскировало тихий огонь, который я научился уважать. Но эта женщина назвала меня Томом не моргнув глазом. Я потупился, чтобы избежать её взгляда.

— Хорошо, — оживленно сказала она. — Приходи завтра в это же время. Я кое-что приготовлю для тебя. Предупреждаю, что жду старательности и прилежания. До свидания, Том.

— До свидания, леди.

Я повернулся и вышел. Лейси проводила меня взглядом и снова посмотрела на свою госпожу. Я чувствовал её разочарование, но не знал, в чем дело.

Было ещё рано. Первая аудиенция заняла меньше часа. Меня нигде не ждали; я мог сам распоряжаться своим временем. Я отправился на кухню, чтобы выпросить объедков для моего щенка. Проще всего было бы отнести его вниз, в конюшню, но тогда Баррич узнал бы о нем. У меня не было никаких сомнений относительно того, что произойдет потом. Щенок останется в конюшнях. Номинально он будет моим, но Баррич позаботится о том, чтобы связь между нами оборвалась. Допустить этого я не мог.

Я все обдумал. Корзинка из прачечных и старая рубашка поверх соломы для его постели. Его прегрешения пока что будут невелики. Когда он станет старше, благодаря нашей связи его будет легче дрессировать. А пока ему придется какое-то время каждый день проводить в одиночестве. Но когда он подрастет, то сможет ходить со мной. В конечном счете Баррич узнает о его существовании. Я решительно отбросил эту мысль. С этим я разберусь позже. А сейчас щенку нужно имя. Я оглядел его. Он не был курчавым и голосистым терьером. У него будет короткая гладкая шерсть, крепкая шея и голова как ведерко для угля. Но когда он вырастет, то будет в холке ниже колена, так что его кличка не должна быть слишком тяжеловесной. Я не хотел, чтобы он вырос бойцом, так что не будет никаких Пиратов и Бандитов. Он будет упорным и бдительным. Клещ, может быть? Или Сторож?

— Или Наковальня. Или Кузница.

Я поднял глаза. Шут вышел из алькова и шел за мной по коридору.

— Почему? — вырвалось у меня. Я больше не задавался вопросом, откуда шут знает, о чем я думаю.

— Потому что он разобьет твое сердце и закалит твою силу в своем огне.

— Звучит немного мрачновато, — возразил я. — А «кузница» теперь плохое слово, и я не хочу метить им своего щенка. Только вчера в городе я слышал, как пьяный орал на карманника: «Чтоб твою жену «перековали»!» И все останавливались и смотрели.

Шут пожал плечами.

— Что ж, это они могут. — Он пошел за мной в комнату. — Тогда Кузнец. Или Кузнечик. Покажешь мне его?

Я неохотно передал ему щенка. Малыш проснулся и завертелся в руках у шута.

Нет запаха, нет запаха.

Я был потрясен, вынужденный согласиться со щенком. Даже теперь, когда для меня работал его маленький черный нос, я не мог различить никакого ощутимого запаха.

— Осторожно, не урони его.

— Я шут, а не идиот, — последовал ответ, но шут все-таки сел на мою постель и положил рядом щенка.

Кузнечик мгновенно начал нюхать и рыться в постели. Я сел с другой стороны, на случай, если он подойдет слишком близко к краю.

— Итак, — небрежно начал шут, — ты намерен дозволить ей подкупить себя подарками?

— Почему бы и нет? — Я пытался говорить непринужденно.

— Это было бы ошибкой для вас обоих. — Шут легонько ущипнул маленький хвостик Кузнечика, и малыш начал кружиться вокруг собственной оси со щенячьим рычанием. — Она захочет давать тебе вещи. Тебе придется принимать их, потому что нет вежливого способа отказаться. Но ты не знаешь, что они выстроят между вами — мост или стену.

— Ты знаешь Чейда? — спросил я, потому что шут говорил так похоже на моего учителя, что мне было просто необходимо знать это.

Никогда никому другому я ничего не говорил о Чейде, кроме Шрюда, конечно, и не слышал никаких разговоров о нем в замке.

— Чейд или не Чейд, а я знаю, когда надо держать язык за зубами. Хорошо бы и тебе этому научиться. — Шут вдруг встал и пошел к двери. Там он на мгновение задержался: — Она ненавидела тебя только первые несколько месяцев. И на самом деле это не была ненависть к тебе, это была слепая ревность к твоей матери, которая смогла выносить ребенка для Чивэла, а Пейшенс не могла. Потом её сердце смягчилось. Она хотела послать за тобой, чтобы вырастить тебя как собственного сына. Некоторые говорят, что она просто хотела обладать всем, что касалось Чивэла, но я так не думаю.

Я уставился на шута.

— Когда ты сидишь с открытым ртом, ты похож на рыбу, — заметил он. — Но конечно, твой отец отказался. Он сказал, что это будет выглядеть, как будто он официально признал своего бастарда. Но я вовсе не думаю, что дело было в этом. Скорее, это было бы опасно для тебя.

Шут сделал странное движение рукой, и у него в пальцах появилась полоска сушеного мяса. Я знал, что она была у него в рукаве, но все равно не мог понять, как он проделывает фокусы. Он бросил мясо на мою кровать, и щенок жадно схватил его.

— Ты можешь огорчить её, если захочешь, — сказал шут. — Она чувствует такую вину за твое одиночество, и ты так похож на Чивэла, что все произнесенное тобой будет звучать для неё как вышедшее из его уст. Она как драгоценный камень с изъяном. Один точный удар, нанесенный твоей рукой, и она разлетится на кусочки. К тому же она немного не в своем уме, знаешь ли. Они никогда бы не смогли убить Чивэла, если бы она не согласилась на его отречение. По крайней мере, не с таким веселым пренебрежением к последствиям. Она это знает.

— Кто это «они»? — спросил я.

— Кто эти они, — поправил меня шут и вышел из комнаты.

К тому времени, как я подошел к двери, его уже не было видно. Я попытался нащупать его сознание, но не ощутил почти ничего, как если бы он был «перекован». Я содрогнулся при этой мысли и вернулся к Кузнечику. Он разжевал сушеное мясо и разбросал мокрые маленькие кусочки по всей кровати. Я смотрел на него.

— Шут ушел, — сказал я щенку.

Он вильнул хвостиком в знак того, что осведомлен об этом, и продолжал терзать мясо. Он был мой, он был подарен мне. Не просто конюшенная собака, за которой я ухаживал, а моя. Он находился вне сферы влияния Баррича. У меня было мало собственных вещей, кроме одежды и браслета, который дал мне Чейд, но щенок возместил мне все утраты, которые у меня когда-либо были.

Это был холеный и здоровый щенок. Шерсть его была сейчас гладкой, но она станет жестче, когда он повзрослеет. Когда я поднес его к окну, то увидел слабые цветные пятна на его шкурке — значит, он будет темно-тигровым. Я обнаружил одно белое пятнышко у него на подбородке и другое на левой задней лапе. Своими маленькими челюстями он вцепился в рукав моей рубашки и стал свирепо трясти его, издавая кровожадное щенячье рычание. Я возился с ним на кровати до тех пор, пока он не заснул крепчайшим сном. Тогда я перенес его на соломенную подстилку и неохотно занялся дневными уроками.

Эта первая неделя с Пейшенс была утомительной для нас обоих. Я научился всегда оставлять какую-то часть своего внимания с Кузнечиком, так что он никогда не чувствовал себя настолько одиноким, чтобы провожать меня воем. Но пока не выработалась привычка, это требовало некоторых усилий, так что иногда я бывал довольно рассеянным. Баррич хмурился из-за этого, но я убедил его, что всему виной мои занятия с Пейшенс.

— Не имею представления, что эта женщина хочет от меня, — говорил я ему на третий день. — Вчера это была музыка. Она два часа пыталась учить меня играть на арфе, морской свирели, а потом на флейте. Каждый раз, когда я был готов сыграть несколько правильных нот на одном из инструментов, она вырывала его у меня и требовала, чтобы я попробовал другой. Кончилось тем, что она поставила под сомнение мои способности к музыке. Сегодня утром это была поэзия. Она настроилась научить меня истории про королеву Хилселл Целительницу и её сад. Там есть длинный кусок о всех тех травах, которые она выращивала, и для чего нужна каждая из них. И она все это перепугала, и сбила меня с толку, и рассердилась, когда я повторил ей её собственные слова, и сказала, что я должен знать, что кошачья мята не годится для припарок, и что я издеваюсь нал ней. И когда она заявила, что у неё из-за меня разболелась голова и нам следует прекратить, я только обрадовался. А когда я предложил принести ей бутоны с куста дамской ручки, чтобы вылечить её головную боль, она выпрямилась и сказала: «Вот. Я знала, что ты издеваешься надо мной». Я не знаю, как угодить ей, Баррич.

— А зачем тебе вообще нужно ей угождать? — прорычал он, и я оставил эту тему.

Этим вечером Лейси пришла в мою комнату. Она постучалась, потом вошла, сморшив нос.

— Ты бы лучше разбросал здесь побольше травы, если собираешься держать этого щенка в комнате. И пользуйся водой с уксусом, когда убираешь за ним. Здесь пахнет как в конюшне.

— Наверное. — Я с любопытством смотрел на неё и ждал.

— Вот, я принесла. Похоже, тебе это больше всего понравилось. — Она протянула мне морскую свирель.

Я посмотрел на короткие толстые трубки, связанные вместе полосками кожи. Они действительно больше всех понравились мне из трех инструментов Пейшенс. У арфы было слишком много струн, а звук флейты был чересчур пронзительным для меня, даже когда на ней играла Пейшенс.

— Госпожа послала это мне? — озадаченно спросил я.

— Нет, она не знает, что я это взяла. Она решит, что свирель затерялась в её беспорядке, так часто бывает.

— А почему ты принесла её мне?

— Чтобы ты практиковался. Когда немножко освоишься, принесешь назад и покажешь леди, чему научился.

— Но почему?

Лейси вздохнула:

— Потому что тогда бы ей было легче. А от этого и моя жизнь стала бы гораздо легче. Ничего нет хуже быть горничной у такого павшего духом человека, как леди Пейшенс. Она отчаянно хочет, чтобы у тебя хоть что-то получилось. Она продолжает испытывать тебя, надеясь, что у тебя проявится какой-нибудь внезапный талант и она сможет хвастаться тобой и говорить людям: «Смотрите, видите? Я же говорила вам, что в нем это было». Ну вот, а у меня есть собственные мальчики, и я знаю, что с ними так не бывает. Они не учатся и не растут, и у них нет манер, когда вы на них смотрите. Но стоит только отвернуться, а потом посмотреть на них снова — и пожалуйста, они уже стали умнее и выше и очаровывают всех, кроме собственных матерей.

Я немножко растерялся.

— Ты хочешь, чтобы я научился играть на этом, и тогда Пейшенс будет счастливее?

— Она сможет чувствовать, что что-то дала тебе.

— Она дала мне Кузнечика. Лучшего нельзя было и придумать.

Лейси казалась удивленной моей внезапной искренностью. И я тоже.

— Хорошо. Можешь сказать ей об этом. Но можешь и попытаться научиться играть на морской свирели, или выучить наизусть балладу, или спеть несколько старых молитв. Это она поймет лучше.

Лейси удалилась, а я некоторое время сидел и думал, разрываясь между злостью и тоской. Пейшенс хотела, чтобы я имел успех, и надеялась найти что-то, что я могу делать. Как будто бы до неё я никогда не сделал ничего стоящего. Но, подумав немного о сделанном мною и о том, что ей известно, я понял, что её представление обо мне должно быть несколько односторонним. Я мог читать и писать, ухаживать за лошадьми и собаками. Я мог также варить яды и готовить сонное зелье. Я умел врать, воровать и обладал некоторой ловкостью рук. И ничего из этого не могло бы понравиться ей, даже если бы она об этом узнала. Так что мне не оставалось ничего другого, кроме как быть шпионом и убийцей.

На следующее утро я проснулся рано и нашел Федврена. Он обрадовался, когда я попросил у него несколько кисточек и краски. Бумага, которую он мне дал, была лучше, чем учебные листы, и он потребовал от меня обещания показать ему результат моих опытов. Поднимаясь к себе по лестнице, я раздумывал о том, каково было бы быть его помощником. Уж конечно, это было бы не труднее моих занятий в последнее время.

Но задача, которую я перед собой поставил, оказалась гораздо труднее, чем то, что требовала от меня Пейшенс. Я смотрел, как Кузнечик спит у себя на подушке. Как мог изгиб его спины так уж сильно отличаться от изгиба руны, какая существенная разница между тенями от его ушей и тенями в иллюстрациях к травнику, который я с таким трудом копировал с работы Федврена? Но разница была, и я изводил лист за листом, пока внезапно не понял, что эти тени, окружающие щенка, обозначают линию его спины или изгиб лап. Мне надо было покрывать краской меньшее, а не большее пространство и изображать то, что видят мои глаза, а не то, что знает мой разум.

Было уже поздно, когда я вымыл кисточки и отложил их в сторону. У меня было два листа, которые мне нравились, и третий, на мой взгляд, самый лучший, хотя он был слабый и неясный — скорее мечта о щенке, чем настоящий щенок. В большей степени то, что я чувствую, чем то, что вижу, подумалось мне.

Но когда я стоял перед дверью леди Пейшенс и смотрел вниз на бумаги в моей руке, то внезапно показался себе маленьким ребенком, дарящим матери смятые и поникшие одуванчики. Разве это подходящее занятие для юноши? Если бы я действительно был помощником Федврена, тогда эти упражнения были бы вполне закономерными, потому что хороший писарь должен уметь иллюстрировать и раскрашивать так же хорошо, как и писать. Но дверь открылась прежде, чем я успел постучать, и я оказался в комнате. Руки мои все ещё были перепачканы краской, листы влажные.

Я молчал, когда Пейшенс раздраженно приказала мне войти, потому что я уже и так достаточно опоздал. Я уселся на краешек стула с каким-то смятым плащом и незаконченным шитьем. Я положил рисунки сбоку, на гору таблиц.

— Думаю, что ты можешь научиться читать стихи, если захочешь, — заметила она с некоторой суровостью, — и таким образом ты мог бы научиться сочинять стихи. Рифмы, размеры не более чем… Это щенок?

— Должен был быть щенок, — пробормотал я.

Не помню, чтобы когда-нибудь я чувствовал себя более жалким и смущенным.

Она бережно подняла листы и долго рассматривала их, каждый по очереди, сперва поднося их близко к глазам, а потом глядя с расстояния вытянутой руки. Дольше всего она смотрела на расплывчатый.

— Кто это для тебя сделал? — спросила она наконец. — Это не извиняет твоего опоздания, но я могла бы найти хорошее применение для того, кто может изобразить на бумаге то, что видит глаз, такими верными цветами. Это беда всех травников, которые у меня есть: все покрашено зеленым цветом независимо оттого, серые они или розоватые. Такие таблицы бесполезны, если собираешься по ним учиться…

— Я подозреваю, что он сам нарисовал щенка, мэм, — великодушно вмешалась Лейси.

— А бумага! Она лучше, чем то, что у меня было тогда… — Пейшенс внезапно замолчала. — Ты, Томас? — (Думаю, она впервые вспомнила об имени, которым меня нарекла.) — Ты так рисуешь?

Под её недоверчивым взглядом я неловко кивнул. Она снова взяла в руки рисунки.

— Твой отец не мог нарисовать и кривой линии, разве что на карте. Твоя мать хорошо рисовала?

— Я ничего не помню о ней, леди, — неохотно ответил я.

Ещё ни у кого на моей памяти не хватало смелости задать мне такой вопрос.

— Что? Ничего? Но тебе же было шесть лет. Ты должен что-нибудь вспомнить. Цвет её волос, голос, как она называла тебя…

В её словах было болезненное любопытство, как будто она не могла утерпеть и не задать этот вопрос.

И на мгновение я почти вспомнил. Запах мяты или, может быть… Все исчезло.

— Ничего, леди. Если бы она хотела, чтобы я её помнил, она бы не оставила меня, я полагаю, — вырвалось у меня.

Конечно же, я не должен был ничего помнить о матери, которая бросила меня и даже не делала никаких попыток искать.

— Хорошо. — В первый раз, я думаю, Пейшенс поняла, что наша беседа зашла не туда, куда следовало. Она смотрела в окно, на серый день. — Кто-то хорошо учил тебя, — сказала она довольно веселым голосом.

— Федврен. — Когда она ничего не сказала, я добавил: — Замковый писарь, знаете ли. Он хотел бы, чтобы я был его помощником. Он доволен тем, как я пишу, а теперь просит копировать его рисунки, конечно когда у нас есть время. Я часто занят, а его часто нет, он ищет новый камыш для бумаги.

— Камыш для бумаги? — вяло удивилась она.

— У него мало бумаги. Было довольно много, но постепенно он её использовал. Он получил её у торговца, который взял её у другого, а тот ещё у одного, так что Федврен не знал, откуда она взялась. Но, судя по тому, что ему говорили, она была сделана из толченого камыша. Эта бумага гораздо лучше той, что мы делаем. Она тонкая, гибкая и со временем не крошится, но чернила держатся на ней, а края рун не расплываются. Федврен говорит, что, если мы сможем сделать такую же, это многое изменит. При хорошей прочной бумаге каждый человек сможет получить копию летописи с преданиями из замка. А будь бумага дешевле, больше детей могло бы научиться писать и читать — по крайней мере, он так говорит. Не понимаю, почему он так…

— Я не знала, что кто-то здесь разделяет мои интересы. — Внезапное оживление осветило лицо леди. — Он пробовал бумагу, сделанную из толченого корня лилии? У меня кое-что из него вышло. И ещё неплохая бумага из волокон коры кинью, если сперва свернуть их, а потом спрессовать. Она прочная и гибкая, правда, поверхность оставляет желать много лучшего. В отличие от этой бумаги…

Она снова бросила взгляд на листки в её руке и замолчала. Потом спросила:

— Ты так сильно любишь щенка?

— Да, — сказал я просто, и наши глаза встретились.

Пейшенс смотрела на меня так же отстраненно, как иногда смотрела в окно. Внезапно глаза её наполнились слезами.

— Порой ты так похож на него, что… — Она задохнулась. — Ты должен был быть моим! Это несправедливо! Ты должен был быть моим!

Она выкрикнула это с такой яростью, что я испугался, что она сейчас ударит меня. Но она бросилась ко мне и сжала меня в объятиях, по дороге наступив на свою собаку и перевернув вазу с зеленью. Собака с воплем вскочила, ваза рухнула на пол, так что вода и осколки полетели во все стороны, а лоб моей леди стукнул меня под подбородок, и несколько мгновений я не видел ничего, кроме разноцветных искр. Прежде чем я смог как-то отреагировать, она отстранилась от меня и с криком, похожим на крик ошпаренной кошки, кинулась в свою спальню. И захлопнула за собой дверь.

Все это время Лейси продолжала плести кружева.

— С ней иногда бывает, — заметила она благодушно и кивнула на дверь. — Приходи завтра, — напомнила она и добавила: — Ты знаешь, леди Пейшенс очень полюбила тебя.

Глава 14

ГАЛЕН

Гален, сын ткача, приехал в Олений замок мальчиком. Его отец был одним из личных слуг королевы Дизайер, которые последовали за ней из Фарроу. Тогда мастером Силы в Оленьем замке была Солисити. Она учила Силе короля Баунти и его сына Шрюда, так что к тому времени, когда сыновья Шрюда немного подросли, Солисити была уже очень стара. Она обратилась с просьбой к королю Баунти, сказав, что хотела бы взять помощника, и он дал согласие. Гален пользовался благосклонностью королевы, и по настоятельной просьбе будущей королевы Дизайер Солисити выбрала юного Галена своим учеником. В то время, как и сейчас, Сила была запретна для бастардов дома Видящих, но когда талант неожиданно расцветал среди тех, кто не принадлежал к королевскому роду, дар взлелеивали и вознаграждали. Без сомнения, Гален был одним из таких людей, мальчиком, проявившим странный и неожиданный талант, который привлек внимание мастера Силы.

Когда принцы Чивэл и Верити стали достаточно взрослыми, чтобы начать изучение Силы, Гален уже мог помогать Солисити учить их, хотя был всего на год или на два старше принцев.


И снова моя жизнь стала стремиться к равновесию и быстро нашла его. Неловкость моего общения с леди Пейшенс со временем уступила место осознанию, что мы никогда не станем слишком уж близки друг другу. Но ни один из нас не испытывал необходимости делиться своими чувствами. Мы держались на определенном расстоянии и умудрились достичь своеобразного молчаливого взаимопонимания. Однако в официальном течении наших отношений иногда случались моменты искреннего веселья, а иногда мы даже прекрасно ладили.

Когда она перестала настаивать на том, чтобы я учился всему, что должен знать принц Видящих, оказалось, что Пейшенс может научить меня очень многому. Мало что осталось от того, чему она хотела учить меня с самого начала. Я действительно приобрел некоторые практические навыки в области музыки, но только благодаря тому, что время от времени брал у неё инструменты и долгие часы экспериментировал с ними у себя в комнате. Я стал для неё скорее посыльным, чем пажом, и, бегая по её поручениям, много узнал об искусстве парфюмерии и разнообразных растениях. Даже Чейд пришел в восторг, обнаружив мои новые успехи в размножении растений с помощью корней и листьев, и с интересом наблюдал за ходом многочисленных экспериментов, когда мы с Пейшенс заставляли цветы с одного дерева распускаться на ветке другого. Некоторые наши опыты оказались удачными. Это было волшебство, о котором она слышала, но не решалась попробовать. До сегодняшнего дня в Женском саду стоит яблоня, на одной ветке которой растут сливы. Когда я заинтересовался искусством татуировки, Пейшенс отказалась позволить мне раскрашивать собственное тело, сказав, что я слишком молод для такого решения, но без малейшего сомнения разрешила смотреть и в конце концов ассистировать в медленном вкалывании краски в её колено и икру, где со временем получилась гирлянда цветов.

Но все это складывалось месяцы и годы, а не дни. Когда истекла первая декада нашего знакомства, мы остановились на прохладно-вежливом тоне по отношению друг к другу. Пейшенс встретилась с Федвреном и заручилась его поддержкой в проекте изготовления бумаги из корней. Щенок быстро подрастал и все больше меня радовал. Поручения леди Пейшенс давали мне превосходный повод видеться с моими городскими друзьями, особенно с Молли. Молли была бесценным гидом у ароматных прилавков, на которых я находил все, чтобы пополнить запасы парфюмерии леди Пейшенс. «Перекованные» и пираты красных кораблей все ещё угрожали людям, но в эти две недели угроза казалась мне отдаленной, как зимний холод в середине лета. Очень короткий период я был счастлив и — ещё более редкий дар судьбы — знал это.

И тогда начались мои уроки с Галеном.

В ночь перед тем, когда я должен был приступить к занятиям, Баррич послал за мной. Я пошел к нему, размышляя, какую работу умудрился плохо выполнить и за что он будет меня бранить. Он ждал меня у конюшни, переминаясь с ноги на ногу, беспокойно, как привязанный жеребец. Торопливым кивком Баррич велел мне следовать за ним и отвел в свою комнату.

— Чай? — предложил он и, когда я кивнул, налил мне кружку из теплого чайника на его очаге.

— Что случилось? — спросил я, принимая кружку.

Я никогда не видел его в таком напряжении. Это было так не похоже на Баррича, что я боялся каких-нибудь ужасных новостей — что Уголек заболела или умерла или что он узнал о существовании Кузнечика.

— Ничего, — солгал Баррич и сделал это так плохо, что немедленно понял свою оплошность и поспешил её исправить. — Дело вот в чем, мальчик. Сегодня ко мне приходил Гален. Он сказал, что ты будешь учиться Силе. И он потребовал от меня, чтобы я никоим образом не вмешивался, пока он будет учить тебя, — не давал советов, не требовал работы и даже не делил с тобой трапезу. Он был очень… резок. — Баррич помолчал, и я подумал, какое слово он заменил на более мягкое. Он отвел глаза. — Было время, когда я надеялся, что тебе предложат учиться, но этого не случилось, и я решил, что это, пожалуй, к лучшему. Гален может быть суровым учителем. Очень суровым. Я слышал разговоры об этом раньше. Он гонит своих учеников, но говорит, что требует от них не больше, чем от себя самого. И, мальчик, я слышал то же самое и о себе, если ты можешь этому поверить.

Я позволил себе легкую улыбку, но Баррич только нахмурился в ответ.

— Слушай, что я тебе говорю. Гален открыто тебя недолюбливает. Конечно, он совсем тебя не знает, так что ты здесь ни при чем. Его нелюбовь идет лишь оттого, кто ты и чему ты был причиной, — видит Бог, это не твоя вина. Но если бы Гален сделал такое заключение, ему пришлось бы согласиться с тем, что это вина Чивэла, а я не помню, чтобы он признавал в Чивэле какие-нибудь недостатки… но можно же любить человека и здраво оценивать его.

Баррич сделал круг по комнате, потом вернулся к огню.

— Просто скажи мне то, что собирался, — предложил я.

— Я пытаюсь, — огрызнулся он. — Это не так уж легко — подобрать нужные слова. Я даже не уверен, что должен разговаривать с тобой. Является ли это вмешательством или советом? Но твои уроки ещё не начались, так что я скажу это сейчас. Делай для него все, что можешь. Не спорь с Галеном. Будь уважительно вежливым. Слушай его и учись так быстро и хорошо, как можешь. — Он снова замолчал.

— Я, собственно, так и собирался, — заменил я несколько резко, так как был уверен, что Баррич хотел сказать что-то совсем другое.

— Я знаю это, Фитц! — Он внезапно вздохнул и рухнул в кресло у стола напротив меня. Потом стиснул голову руками, как будто она болела. Я никогда не видел его таким взволнованным. — Давным-давно я разговаривал с тобой… об этом, другом волшебстве. Даре. Проникать в сознание животных, почти превращаясь при этом в одно из них… — Он замолчал и оглядел комнату, как будто боялся, что кто-то может его услышать. Потом наклонился ко мне поближе и заговорил тихо, но настойчиво: — Не пачкайся о Дар. Я изо всех сил старался, чтобы ты понял, насколько это позорно и неправильно. Но я ни разу не почувствовал, что ты действительно понял это. О, я знаю, что ты по большей части подчинялся моим требованиям. Но несколько раз я чувствовал или подозревал, что ты делаешь нечто, чего не может позволить себе ни один порядочный человек. Говорю тебе, Фитц, лучше бы я увидел тебя… лучше бы я увидел тебя «перекованным». Да, и нечего так на меня смотреть. Я говорю то, что думаю. А что до Галена… смотри, Фитц, никогда даже не упоминай о Даре при нем. Не говори, даже не думай об этом поблизости от него. Я мало знаю про Силу и про то, как она действует, но иногда… О, иногда, когда твой отец касался меня ею, мне казалось, он читает в моем сердце лучше меня самого. Он видел то, что я скрывал даже от себя.

Внезапно кровь прилила к лицу Баррича, и в его глазах блеснули слезы. Он посмотрел на огонь, и я почувствовал, что мы подходим к сути того, что он должен был сказать. Не хотел, а именно был должен. В нем был глубокий страх, в котором он не мог себе признаться. Человек менее мужественный и менее суровый к самому себе дрожал бы на месте Баррича.

— …боюсь за тебя, мальчик. — Баррич говорил серым камням над очагом, и так тихо, что я с трудом разбирал слова.

— Почему? — Чем проще вопрос, тем лучше, учил меня Чейд.

— Я не знаю, увидит ли он это в тебе или что он сделает, если увидит. Я слышал… нет, я знаю, что это правда. Жила на свете девушка, в сущности говоря, почти девочка. У неё был подход к птицам. Она жила в горах, к западу отсюда, и говорили, что она может вызвать с неба дикого ястреба. Некоторые люди восхищались ею и утверждали, что это от богов. Они относили к ней домашнюю птицу или звали эту девушку, если курица плохо неслась. Она не делала ничего, кроме хорошего, насколько я слышал. Но однажды Гален выступил против неё. Он сказал, что это извращение и что для мира будет очень плохо, если она доживет до того, чтобы рожать детей. И однажды утром её нашли избитой до смерти.

— Это сделал Гален?

Баррич пожал плечами — жест, весьма для него необычный.

— Его лошади не было в конюшне в ту ночь, это я знаю. А его руки были в синяках, и у него были царапины на лице и шее. Но не те царапины, которые могла бы нанести женщина, мальчик. Следы когтей, как будто бы на него напал ястреб.

— И ты ничего не сказал? — усомнился я.

Он горько и отрывисто засмеялся:

— Кое-кто другой высказался ещё до меня. Галена обвинил двоюродный брат той девушки, который работал здесь, в конюшне. Он не стал ничего отрицать. Они пошли к Камням-Свидетелям и дрались друг с другом, ища правосудия Эля, который всегда присутствует там. Судом выше королевского решаются там споры, и никто не может возразить против его решения. Мальчик умер. Все сказали, что это правосудие Эля и что мальчик солгал. Один человек сообщил об этом Галену. А тот ответил, что правосудие Эля заключалось в том, что девочка умерла, прежде чем родила, и её двоюродный брат тоже.

Баррич замолчал.

Меня мутило от его рассказа, и холодный страх сковал меня. Вопрос, однажды разрешенный у Камней-Свидетелей, не может быть поднятым вновь. Это больше чем закон, это воля самих богов. Так что меня будет учить человек-убийца, который попытается убить и меня, если заподозрит, что я владею Даром.

— Да, — сказал Баррич. — Ох, Фитц, сынок, будь осторожным, будь мудрым. — Мгновение я чувствовал потрясение, потому что это звучало так, как если бы он боялся за меня. Но потом он добавил: — Не позорь меня. Не позорь отца. Не дай Галену повода сказать, что я позволил сыну моего принца вырасти полузверем. Покажи ему, что в тебе течет истинная кровь Чивэла.

— Попробую, — пробормотал я.

Той ночью я лег в постель разбитым и испуганным.

Сад Королевы был расположен отнюдь не поблизости от Женского сада, Кухонного сада или какого-нибудь другого сада в Оленьем замке. Он был на самом верху круглой башни. С тех сторон, которые выходили на море, стены были высокими, но к югу и к западу они были гораздо ниже, и вдоль стен стояли скамьи. Камень ловил солнечное тепло и предохранял от соленого ветра с моря. Воздух там был неподвижным, почти как если бы кто-то прижал руки к моим ушам. Тем не менее этот выращенный на камнях сад выглядел странно запущенным. В нем были каменные бассейны — может быть, купальни для птиц, а может, они некогда были своеобразными клумбами водных растений — и различные кадки и горшки с землей вперемежку со статуями. Вероятно, некогда там пышно цвели растения. Теперь от них осталось только несколько сухих стеблей, землю покрыл мох. Засохшие побеги плюща ползли по полусгнившей решетке. Это наполнило мое сердце застарелой тоской, промозглой, как первое дыхание наступающей зимы, которое уже чувствовалось в воздухе. «Лучше бы это место отдали в распоряжение Пейшенс, — подумал я. — Она бы снова вдохнула в него жизнь».

Я пришел первым. Вскоре появился Август. У него была коренастая фигура Верити, подобно тому как я получил в наследство высокий рост Чивэла, и темные волосы, присущие всем Видящим. Как всегда, он вел себя сдержанно, но вежливо. Он удостоил меня кивком, а потом прошел мимо, разглядывая скульптуры.

Остальные появились вскоре после него. Я был удивлен, что нас так много — больше дюжины. Кроме Августа, сына сестры короля, никто не мог похвалиться таким количеством крови Видящих, как я. Тут были двоюродные и троюродные братья и сестры как младше, так и старше меня. Август был, вероятно, самым младшим, на два года младше меня, а Сирен, девушка, которой было уже значительно больше двадцати, самой старшей. Среди учеников не чувствовалось обычного оживления: несколько человек тихо разговаривали, но большинство прогуливалось по саду, заглядывая в пустые бадьи и рассматривая статуи.

И тогда пришел Гален.

Он с грохотом захлопнул за собой дверь на лестницу. Некоторые вздрогнули. Он стоял, рассматривая нас, мы, в свою очередь, молча смотрели на него.

Мужская худоба бывает разной. Некоторые, вроде Чейда, кажется, так заняты, что либо забывают поесть, либо сжигают все съеденное в пламени страстной очарованности жизнью. Но есть другие, которые идут по миру, как мертвецы, с провалившимися щеками и выпирающими костями. Чувствуется, что они так недовольны всем окружающим, что ненавидят каждый кусок, который принимают в себя. Я готов был поклясться, что Гален никогда не получал удовольствия ни от одного куска пищи.

Его одежда озадачила меня. Это был пышный богатый камзол с отороченным мехом воротником. Янтарные бусы висели у него на груди такими плотными рядами, что могли бы отразить удар меча. Но богатая ткань так тесно облегала его, что, казалось, у портного не хватило материала, чтобы закончить костюм. В то время как широкие рукава с яркой тканью в прорезях были признаком богатства, рубашка обтягивала его торс туго, как шкура кошки. Сапоги были высокими и доходили до икр, на поясе висел маленький арапник, как будто Гален только что скакал верхом. Одежда его выглядела неудобной и в сочетании с худобой производила впечатление, будто жадность не дает ему хорошо есть и одеваться.

Его светлые глаза недовольно оглядели Сад Королевы. Он осмотрел собравшихся и сразу перестал обращать на нас внимание, как будто мы были неодушевленными предметами. Потом Гален со свистом выдохнул через нос, словно при виде тяжелой и неприятной работы.

— Расчистите место, — приказал он нам. — Отодвиньте все это барахло в сторону. Сложите там, у стены. Быстрее. Я не буду возиться с лентяями.

Итак, последние остатки сада были уничтожены. Горшки и бадьи, составлявшие контуры маленьких дорожек и беседок, были сметены в сторону. Горшки мы сдвинули в угол, красивые маленькие скульптуры беспорядочно навалили сверху. Гален только раз обратился ко мне.

— Быстрее, ублюдок, — приказал он, когда я возился с тяжелым горшком, и стегнул меня арапником.

Это был не удар, скорее шлепок, но он казался таким обдуманным, что я прервал работу и посмотрел на Галена.

— Ты что, не слышал? — спросил он.

Я кивнул и снова начал двигать горшок. Краем глаза я видел странное удовлетворение на лице мастера Силы. Я чувствовал, что удар был испытанием, но не знал точно, прошел я его или провалил.

Сад Королевы превратился в пустое пространство, и только зеленые полоски мха и старые потеки грязи напоминали об уничтоженном саде. Гален приказал нам встать в две шеренги. Он построил нас по возрасту и росту, а потом разделил по полу, поставив девочек за мальчиками и с правой стороны.

— Я не потерплю никакой болтовни и вызывающего поведения. Вы здесь для того, чтобы учиться, а не прохлаждаться, — предупредил он нас.

Потом он заставил нас разойтись, велев всем вытянуть руки в разные стороны, чтобы убедиться, что мы не можем коснуться друг друга даже кончиками пальцев. Я предположил, что последуют физические упражнения, но вместо этого он приказал нам стоять смирно, вытянув руки по швам, и слушать его. И так, пока мы стояли на холодной башне, он начал читать нам лекцию.

— Семнадцать лет я был мастером Силы этого замка. Прежде я давал уроки маленьким группам и в полной тайне. Те, кто не оправдывал ожиданий, тихо отстранялись. В то время Шесть Герцогств не нуждались в том, чтобы обучать Силе больше горстки людей. Я тренировал только самых талантливых, не тратя времени на тех, кто не имел способностей или не умел себя вести. За последние пятнадцать лет я никого не посвятил в искусство владения Силой. Но пришло страшное время, — говорил он. — Островитяне опустошают наши берега и «перековывают» людей. Король Шрюд и принц Верити направляют Силу на нашу защиту. Тяжки их усилия, и велики их удачи, хотя простые люди даже не догадываются о том, что они делают. Заверяю вас, что против тех умов, которые прошли через мое обучение, у островитян очень мало шансов. Пираты могут одержать несколько незначительных побед, если нападут на неподготовленные деревни, но силы, созданные мною, всегда будут превосходить их.

Светлые глаза Галена горели, он воздел руки к небесам. Долгое время он молчал, глядя вверх и вытянув руки над головой, как будто стаскивал вниз Силу самого неба. Потом он медленно опустил руки.

— Это я знаю, — продолжал он более спокойным голосом, — это я знаю. Силы, созданные мною, восторжествуют. Но наш король, пусть боги прославят и благословят его, сомневается во мне. А поскольку он мой король, я преклоняюсь перед его волей. Он требует, чтобы я искал среди вас, детей низкой крови, кого-то, имеющего талант, желание, чистоту помыслов и крепость души, достаточные, чтобы учиться Силе. Я выполню это, ибо мой король приказал. Легенды гласят, что в прежние дни многие были обучены Силе и трудились бок о бок с королями, чтобы отвратить опасность от страны. Возможно, это действительно было так, возможно, древние легенды преувеличивают. В любом случае, мой король приказал мне попытаться создать круг владеющих Силой, и я постараюсь сделать это.

Он полностью игнорировал пятерых девушек нашей группы. Ни разу взгляд его не остановился на них. Это было так очевидно, что я задумался над тем, чем же они успели оскорбить его. Я немного знал Сирен, поскольку она была способной ученицей Федврена. Я почти ощущал жар её недовольства. Рядом со мной один из мальчиков пошевелился. В мгновение ока Гален оказался перед ним.

— Нам скучно, да? Мы устали от стариковской болтовни?

— Просто ногу свело, сэр, — неумело оправдался мальчик.

Гален ударил его тыльной стороной руки так, что голова мальчика дернулась.

— Молчи и стой смирно. Или уходи. Все это в моей власти. Уже очевидно, что тебе не хватает выдержки, чтобы овладеть Силой. Но король счел тебя достойным того, чтобы находиться здесь, и поэтому я попытаюсь учить тебя.

Меня охватила внутренняя дрожь, потому что, когда Гален говорил с мальчиком, он смотрел на меня, как будто движение мальчика каким-то образом было моей виной. Волна отвращения к Галену захлестнула меня. Я принимал удары от Ходд во время занятий с шестами и с мечом. Мне приходилось туго даже на уроках Чейда, когда он демонстрировал технику удушения и нужные точки на шее, а также способы заставить человека молчать без того, чтобы сделать его недееспособным. Я получил свою долю шлепков, подзатыльников и пинков от Баррича — некоторые казались мне справедливыми, а некоторыми он просто отводил душу, будучи очень занятым человеком. Но я никогда не видел, чтобы мужчина ударил мальчика с таким явным удовольствием, как Гален. Я изо всех сил старался, чтобы мои чувства не отразились на моем лице, и при этом смотрел прямо на него, зная, что если отведу глаза в сторону, то буду немедленно обвинен в невнимании.

Удовлетворенный, Гален кивнул самому себе и подвел черту:

— Чтобы овладеть Силой, я должен сперва научить вас владеть собой. Ключ к этому — физические лишения. Завтра вы должны прийти сюда до восхода солнца. На вас не должно быть ни туфель, ни носков, ни плащей — и никакой шерстяной одежды. Головы должны быть непокрыты. Тело — совершенно чистым.

Он убеждал нас подражать ему в его привычках, касающихся еды и поведения. Мы должны были избегать мяса, сладких фруктов, блюд со специями, молока и «легкомысленной пищи». Одобрялись каши, холодная вода, простой хлеб и тушеные корнеплоды. Нам следовало избегать пустых разговоров, особенно с людьми противоположного пола. Он долго предостерегал нас от «чувственных» удовольствий, в которые он включал любовь к еде, сну или теплу. И уведомил нас, что распорядился поставить отдельный стол в холле, где мы сможем есть соответствующую пищу и не будем отвлекаться на праздные разговоры. Или вопросы. Эта последняя фраза прозвучала почти как угроза.

Потом он провел нас через серии упражнений. Закрыть глаза и закатить зрачки насколько возможно. Стараться вообще повернуть их, чтобы заглянуть в собственный череп. Почувствовать давление, которое это вызывает. Представить себе, что вы могли бы увидеть, если бы смогли закатить глаза так далеко. Насколько соответствует истине то, что вы увидели? Не открывая глаз, встать на одну ногу. Пытаться сохранить полную неподвижность. Найти равновесие не только тела, но и духа. Убрать из головы все недостойные мысли, чтобы получить возможность как можно дольше оставаться в этом состоянии.

Пока мы стояли с закрытыми глазами, выполняя разнообразные упражнения, Гален прохаживался среди нас. Догадаться, где он находится, можно было по ударам хлыста.

«Концентрируйтесь!» — приказывал он нам, или: «Хотя бы попробуй!» Я сам ощутил хлыст по меньшей мере четыре раза за этот день. Это были пустячные удары, не больше чем хлопки, но прикосновение плетки раздражало, хотя и не причиняло боли. Наконец хлыст опустился в последний раз на мое плечо, завернулся кольцом вокруг обнаженной шеи, а кончик ударил меня по подбородку. Я вздрогнул, но умудрился не открыть глаза и удержать ненадежное равновесие на ноющей ноге. Когда Гален отошел от меня, я почувствовал, как капля теплой крови медленно течет по моему подбородку.

Он держал нас весь день, отпустив только тогда, когда солнце превратилось в половинку медной монетки на горизонте и поднялся ночной ветер. Ни разу он не сделал перерыва, чтобы мы могли поесть, попить или для других надобностей. Гален с мрачной улыбкой смотрел, как мы гуськом проходим мимо него. Только оказавшись за дверью, мы почувствовали себя свободными, чтобы рассыпаться и сбежать с лестницы.

Я был голоден, руки мои покраснели и распухли от холода, во рту так пересохло, что я не мог бы говорить, даже если бы захотел. Остальные, по-видимому, чувствовали примерно то же самое, хотя некоторым пришлось ещё хуже, чем мне. Я, по крайней мере, привык к долгим часам работы на воздухе. Мерри, на год или около того старше меня, обычно помогала мастерице Хести с пряжей. Сейчас круглое лицо девушки было пунцовым от холода, и я слышал, как она прошептала что-то Сирен, которая взяла её за руку, когда мы спускались по лестнице.

— Было бы не так плохо, если бы он обращал на нас хоть какое-то внимание, — прошептала в ответ Сирен.

И потом у меня появилось неприятное чувство, когда я увидел, как они обе в страхе обернулись, чтобы проверить, не слышал ли Гален их разговор.

Обед этим вечером был самой безрадостной трапезой за все время моего пребывания в замке. Мы получили холодную овсянку, хлеб, воду и пюре из вареной репы. Гален, хотя и не ел, главенствовал за столом. Разговоров не было. Не думаю, что мы даже смотрели друг на друга. Я съел предназначенную мне порцию и вышел из-за стола почти таким же голодным, каким пришел. Поднимаясь наверх, на полпути я вспомнил о Кузнечике. Я вернулся в кухню, чтобы взять косточки и обрезки, которые припасла для меня повариха, и кувшин воды, чтобы дать ему попить. Все это было страшно тяжелым, когда я поднимался по лестнице. Мне показалось странным, что день относительного бездействия на холодном воздухе утомил меня почти так же, как день напряженной работы.

Когда я оказался в своей комнате, Кузнечик радостно затявкал и с жадностью набросился на мясо. Для меня его восторг был целительным бальзамом. Как только щенок кончил есть, мы забрались в постель. Он хотел кусаться и возиться, но скоро отстал. Я позволил сну охватить меня.

Я резко проснулся в темноте, испугавшись, что спал слишком долго. Взгляд на небо сказал мне, что я могу раньше солнца прибежать на крышу, но времени было очень мало. Я не успел ни вымыться, ни поесть, ни убрать за Кузнечиком, и хорошо, что Гален запретил туфли и носки, потому что у меня не было времени надеть их. Я слишком устал даже для того, чтобы чувствовать себя дураком, когда несся по замку и вверх на башню. Я видел, как остальные спешат передо мной в дрожащем свете факела, и когда я поднялся на площадку, хлыст Галена опустился на мою спину.

Удар показался мне неожиданно сильным. Я вскрикнул в равной мере от удивления и от боли.

— Будь мужчиной и владей собой, ублюдок, — рявкнул Гален, и хлыст опустился снова.

Остальные ученики заняли свои вчерашние места. Они выглядели такими же усталыми, как я, и большинство из них были не меньше меня потрясены обращением Галена со мной. До сегодняшнего дня не знаю, почему я это сделал, но я молча пошел на свое место и встал там, глядя на Галена.

— Тот, кто придет последним, опоздал, и с ним будет то же, — предупредил он нас.

Это показалось мне жестоким правилом, но единственным способом избежать завтра его хлыста было прийти достаточно рано, чтобы увидеть, как он опустится на плечи одного из моих товарищей. Наступил ещё один день мучений и незаслуженных оскорблений. Так я вижу это сейчас. Так, мне кажется, я и тогда воспринимал это в самой глубине своего сердца. Но Гален всегда говорил, что мы должны доказать, что достойны Силы, что он хочет сделать нас выносливыми и сильными. Он заставлял нас чувствовать, что это почетно — стоять на ледяной башне с онемевшими от холода ногами. Он требовал, чтобы мы соревновались не только друг с другом, но и с нашими жалкими образами, которые он рисовал нам. «Докажите, что я ошибаюсь, — повторял он снова и снова. — Умоляю вас, докажите, что я ошибаюсь, чтобы я смог показать королю хотя бы одного ученика, стоящего моего внимания». И мы пытались. Как странно теперь оглядываться на все это, удивляясь самому себе. Но на протяжении одного дня ему удалось изолировать нас и погрузить в другую реальность, где все правила вежливости и здравого смысла были упразднены. Мы молча стояли на холоде в разнообразных неудобных позах, закрыв глаза, почти что в одном нижнем белье. А он прогуливался среди нас, раздавая удары дурацким маленьким арапником и оскорбления ехидным маленьким языком. Изредка он наносил удары рукой или толкал нас, что гораздо более болезненно, когда человек продрог до костей.

Тот, кто вздрогнул или пошатнулся, обвинялся в слабости. Весь день Гален ругал нас за бездарность и повторял, что не оставляет попыток учить нас только ради короля. На девушек он не обращал внимания и, хотя часто говорил о принцах и королях прошлого, которые направляли Силу на защиту королевства, ни разу не упомянул о королевах и принцессах, делавших то же самое. И ни разу он не дал нам понять, чему, собственно, собирается учить нас. Был только холод, изматывающие упражнения и вечное ожидание удара. Почему мы стремились выдерживать все это — я не знаю. Так Гален всего за один день сделал всех нас соучастниками нашего собственного уничижения.

Наконец солнце снова опустилось к горизонту. Но в этот день Гален припас для нас два заключительных сюрприза. Он позволил нам встать, открыть глаза и потянуться. Потом прочел заключительную лекцию, на сей раз сказав, что плохо придется тем, кто будет потворствовать своим желаниям, нарушая общую тренировку. Он медленно прохаживался между нами, пока говорил, и я видел, как многие закатывали глаза и задерживали дыхание, когда он проходил мимо. Потом, впервые за этот день, он подошел к женскому углу сада.

— Некоторые, — сказал он, — думают, что они выше правил. Они считают, что достойны особого внимания и отношения. Подобные иллюзии будут выбиты из вас, прежде чем можно будет начать ваше обучение. Вряд ли стоит тратить мое время на уроки таким лентяям и болванам. Позор, что они вообще нашли сюда дорогу. Но они среди нас, и я буду чтить волю моего короля и попытаюсь учить их. Хотя я знаю только один способ, чтобы пробудить такой ленивый разум.

Он два раза быстро ударил Мерри хлыстом. Но Сирен он толчком заставил опуститься на одно колено и ударил четыре раза. К своему стыду, я стоял вместе с остальными, пока Гален бил её, и надеялся только, что девушка не закричит и не навлечет на себя новое наказание. Сирен поднялась, разок покачнулась и потом снова встала прямо, глядя поверх голов стоящих перед ней девочек. Я издал вздох облегчения. Но затем Гален вернулся, кружась, как акула вокруг рыбачьей лодки, говоря теперь о тех, кто считает себя слишком важными персонами для того, чтобы разделять дисциплину группы, о тех, кто позволяет себе сколько угодно мяса, в то время как остальные ограничиваются полезными зернами и чистой едой. Я тревожно думал о том, кто же был так глуп, чтобы прийти на кухню после уроков. Потом я ощутил жгучее прикосновение хлыста к своим плечам. Если я думал, что прежде он бил в полную силу, то теперь Гален доказал мне, что я был не прав.

— Ты хотел обмануть меня. Ты думал, я никогда не узнаю, если повариха припасет своему драгоценному любимчику тарелку лакомых кусочков, да? Но я знаю все, что происходит в Оленьем замке. Не заблуждайся на этот счет.

До меня дошло, что он говорит о тех мясных обрезках, которые я отнес Кузнечику.

— Эта еда была не для меня, — возразил я и чуть не откусил себе язык.

Его глаза холодно сверкнули.

— Ах, так ты ещё лжешь, для того чтобы избавить себя от такой ничтожной боли? Ты никогда не овладеешь Силой. Ты никогда не будешь достоин её. Но король приказал, чтобы я попытался научить тебя, и я попытаюсь. Вопреки тебе и твоему низкому происхождению.

Оскорбленный, я принял его побои. Он поносил меня при каждом ударе, говоря остальным, что старые правила о том, что не следует учить Силе бастардов, были придуманы именно для того, чтобы предотвратить такое.

Потом я стоял, молчаливый и пристыженный, а он ходил по рядам, всем нанося незаслуженные удары арапником, объясняя, что делает это, потому что мы все должны расплачиваться за промахи отдельных личностей. Не имело значения, что в этом утверждении не было никакого смысла и что удары были легкими по сравнению с теми, которые Гален только что нанес мне. Идея состояла в том, что все должны были расплатиться за мой грех. Я никогда не чувствовал себя таким опозоренным.

Потом он отпустил нас, чтобы мы приняли участие в следующей безрадостной трапезе, почти такой же, как вчерашняя. На этот раз никто не разговаривал ни на лестнице, ни за едой. И после этого я пошел прямо к себе в комнату.

Мясо скоро, обещал я голодному щенку, поджидавшему меня. Несмотря на боль в спине и мышцах, я заставил себя вычистить комнату, убрать за Кузнечиком и принести нового камыша для подстилки. Кузнечик был немного рассержен на то, что его оставили одного на целый день, а я тосковал, потому что даже представить себе не мог, сколько может продолжаться это злосчастное учение. Я ждал допоздна, пока все люди в замке не оказались в постелях, прежде чем спуститься вниз, чтобы достать еды для Кузнечика. Я был в ужасе от одной мысли, что Гален может это обнаружить, но другого выхода у меня не было. Я уже наполовину спустился по большой лестнице, когда увидел мерцание свечки, двигающейся по направлению ко мне. Я прижался к стене во внезапной уверенности, что это Гален. Но это был шут. Он шел мне навстречу, белый, как восковая свеча, которую он нес. В другой руке у него был судок с едой и кубок с водой. Шут беззвучно сделал мне знак вернуться в комнату.

Войдя и закрыв дверь, он повернулся ко мне.

— Я могу позаботиться о твоем щенке, — сказал он сухо. — Но я не могу заботиться о тебе. Пользуйся своей головой, мальчик. Во имя всего святого, чему ты можешь научиться у того, кто так унижает тебя?

Я пожал плечами, потом вздрогнул.

— Это просто для того, чтобы укрепить нас. Я не думаю, что это будет продолжаться долго, прежде чем он приступит к настоящим занятиям, и я могу выдержать это. Подожди, — сказал я, когда он стал скармливать кусочки мяса Кузнечику, — откуда ты знаешь, что с нами делает Гален?

— Ах, это требует долгого рассказа, — сказал он весело. — А я не могу этого сделать. То есть рассказать. — Он вывалил Кузнечику остатки еды, долил ему воды и встал.

— Я буду кормить щенка, — сказал он мне. — И я даже попытаюсь выводить его ненадолго каждый день. Но я не буду за ним убирать, — он остановился у двери, — тут я провожу черту, дальше которой не пойду. Тебе бы следовало решить, где проведешь черту ты. И быстро, очень быстро. Опасность больше, чем ты думаешь.

И он исчез, унося с собой свечу и предостережение. Я лег и заснул под звуки щенячьего рычания Кузнечика, грызущего кость.

Глава 15

КАМНИ-СВИДЕТЕЛИ

В примитивном понимании Сила представляет собой построение мысленного моста от человека к человеку. Она может быть использована различными способами. Например, во время битвы командир может передать простейшие сведения и команду непосредственно подчиненным ему офицерам, если эти офицеры обучены принимать её. Человек, чья Сила велика, может употребить свое умение, чтобы влиять даже на необученное сознание или на сознание врагов, внушая им страх, смущение или сомнение. Такой дар встречается редко. Но чрезвычайно одаренный Силой человек может напрямую общаться с Элдерлингами Старейшими, выше которых только боги. Немногие осмелились взывать к Старейшим, и ещё меньше было тех, кто, решившись на это, добился желаемого. Ибо сказано: ты можешь взывать к Старейшим, но не удивляйся, если они ответят не на тот вопрос, что ты задал, а на тот, который следовало задать. И мало кому по силам услышать его и остаться в живых.

Ибо когда человек говорит со Старейшими, ему труднее всего противостоять искусительной сладости погружения в Силу. И этого искушения должен остерегаться каждый, будь силен он в древней магии Видящих или нет. Ибо, погрузившись в Силу, человек чувствует такую остроту жизни и радость бытия, что может забыть о том, что должен дышать. Это чувство подчиняет себе людей даже при использовании Силы в обычных целях и порождает пагубную привычку у того, кто нетверд в достижении цели. Блаженство, наступающее во время общения со Старейшими, не может сравниться ни с чем. Тот, кто пользуется Силой, чтобы говорить со Старейшими, рискует навеки потерять и чувства, и разум. Такой человек умирает, теряя рассудок, но справедливо и то, что он теряет рассудок от счастья.


Шут был прав. Я совершенно не представлял себе, какой опасности подвергаюсь, но упрямо шел навстречу ей. У меня не хватает сил детально описать следующие недели. Достаточно сказать, что с каждым днем Гален все больше подчинял нас себе, становился все более жестоким, все с большей легкостью манипулировал нами. Несколько учеников очень быстро исчезли. Одной из них была Мерри. Она перестала приходить спустя четыре дня. После этого я видел её только один раз; она уныло брела по замку с лицом пристыженным и несчастным. Позже я узнал, что после того, как Мерри бросила занятия, Сирен и остальные ученицы Галена стали избегать её и говорили о ней так, как будто она не просто потерпела неудачу в учебе, но совершила низкий, отвратительный поступок, за который невозможно получить прощение. Не знаю, куда она уехала, но Мерри навсегда покинула Олений замок.

Как океан вымывает камушки из песка и укладывает их на границе прилива, так похвалы и оскорбления Галена разделяли его студентов.

Вначале мы изо всех сил старались быть его лучшими учениками. И не потому, что любили или уважали его. Не знаю, что чувствовали другие, но в моем сердце не было ничего, кроме ненависти к Галену. Эта ненависть была так сильна, что придала мне решимости выстоять и не быть сломленным этим человеком. После многих дней оскорблений выжать из него единственное неохотное слово одобрения было все равно что услышать настоящий шквал похвал от любого другого наставника. Долгие дни унижений, казалось бы, должны были сделать меня глухим к его издевательствам. Вместо этого я начал верить многому из того, что говорил Гален, и тщетно старался перемениться. Мы, ученики, постоянно соперничали друг с другом, чтобы обратить на себя его внимание. Некоторые стали его очевидными фаворитами. Одним из них был Август, и нас часто убеждали подражать ему. Я совершенно определенно был самым презираемым студентом. Однако это не мешало мне изо всех сил стараться отличиться. После первого раза я никогда не приходил на башню последним. Я ни разу не шелохнулся под ударами плетки. Так же и Сирен, которая вместе со мной испытывала всю силу презрения Галена. Сирен пресмыкалась перед Галеном и ни разу не выдохнула и слова протеста после первой порки. Тем не менее он постоянно обвинял её в чем-то, бранил и бил гораздо чаще, чем других учениц. Но это только укрепляло стремление Сирен доказать, что она может выдержать презрение наставника. И после Галена она была самой нетерпимой к тем, кто сомневался в правильности методов нашего обучения.

Зима подходила к середине, и на башне было холодно и темно. Единственный свет шел с лестницы. Это было самое изолированное место в мире, а Гален был его богом. Он сковал нас воедино. Мы считали себя элитой, поскольку нас учили Силе. Даже я, постоянно подвергавшийся издевательствам и побоям, верил, что это так. Тех из нас, кого ему удалось сломать, мы презирали. В то время мы видели только друг друга и слышали только Галена. Поначалу мне не хватало Чейда. Я думал о том, чем сейчас заняты Баррич и леди Пейшенс, но месяцы шли, и такие мелочи перестали интересовать меня. Даже шут и Кузнечик теперь едва ли не раздражали меня, настолько упрямо я добивался признания Галена. Шут тогда приходил и уходил молча. Хотя иногда, когда я был особенно разбитым и несчастным, прикосновение носа Кузнечика к моей щеке было единственным облегчением, но время от времени я испытывал жгучий стыд за то, что уделяю так мало внимания растущему щенку.

После трех месяцев холода и боли Гален сократил группу до восьми кандидатов. Тогда наконец началось настоящее обучение, и к тому же он вернул нам немного комфорта и достоинства. Это казалось нам не только величайшей роскошью, но и великодушными дарами Галена, за которые мы должны были быть ему благодарны. Немного сушеных фруктов за едой, разрешение носить обувь, несколько слов во время трапезы — вот и все, однако мы испытывали унизительную благодарность за это. Но перемены только начинались.

Это возвращается ко мне редкими проблесками. Помню первый раз, когда Гален коснулся меня Силой. Мы были на башне, теперь, когда нас стало меньше, находясь ещё дальше друг от друга. И он переходил от одного к другому, останавливаясь на мгновение перед каждым, в то время как остальные ждали в почтительном молчании.

— Готовьте разум для контакта. Будьте открыты ему, но не позволяйте себе получать от него удовольствие. Не в этом цель Силы.

Он ходил между нами без видимого порядка. Стоя на большом расстоянии, мы не могли видеть лиц друг друга, и Галену никогда не нравилось, если наши глаза следовали за его движениями. Мы слышали только его резкие слова и быстрый выдох испытавшего прикосновение. Сирен он презрительно рявкнул: «Будь открыта, я сказал. Не съеживайся, как побитая собака».

Наконец он подошел ко мне. Я прислушивался к его словам и, как он объяснял нам раньше, пытался отпустить всякую внутреннюю настороженность и быть открытым только для него. Я ощутил, как его сознание скользнуло по моему, как легкая щекотка на лбу. Я сохранял твердость. Давление становилось сильнее, как и тепло, свет, но я отказывался быть втянутым в это. Я чувствовал, что Гален стоит в моем сознании, непреклонно разглядывая меня и употребляя технику фокусирования, которой научил нас. (Вообразите ведро из чистейшего белого дерева и влейтесь в него.) Я смог выстоять, чувствуя радость, приносимую Силой, но не поддаваясь ей. Трижды тепло проходило сквозь меня, и трижды я устоял перед ним. И тогда он ушел. Он неохотно кивнул мне, но в глазах его я увидел не одобрение, а след страха.

Это первое прикосновение было похоже на искру, которая в конце концов воспламеняет трут. Я понял суть. Я ещё не мог этого делать, я не мог высылать из себя свои мысли, но у меня было знание, которое невозможно выразить словами. Я смогу овладеть Силой. И с этим знанием крепла моя решимость, и Гален не мог сделать ничего, ничего, что могло бы помешать мне научиться ему.

Думаю, он понял это. По какой-то причине это испугало его. Потому что в следующие дни он набросился на меня с жестокостью, которую теперь я нахожу невероятной. Он не жалел для меня ни жестоких слов, ни ударов, но ничто не могло меня поколебать. Один раз он ударил меня по лицу арапником. Это оставило заметный рубец, и случилось так, что, когда я пришел в обеденный зал, Баррич тоже был там. Я увидел, как его глаза расширились. Он встал со своего места, на лице его было выражение, которое я слишком хорошо знал, но я отвернулся от него и спрятал глаза. Он немного постоял, сверля Галена недобрым взглядом, тот не отвел глаз и держался надменно. Тогда, сжав кулаки, Баррич повернулся спиной и вышел из комнаты. Я расслабился, опасность стычки миновала, и мне стало легче. Но потом Гален посмотрел на меня, и от торжества на его лице сердце мое похолодело. Теперь я принадлежал ему, и он знал это.

Следующая неделя принесла мне и боль, и успех. Гален никогда не упускал случая унизить меня. И тем не менее я знал, что совершенствуюсь с каждым упражнением. Чувствовал, что сознание других учеников после прикосновений мастера мутнеет, но для меня встретить его было так же просто, как открыть глаза. Я помню одно мгновение сильного страха. Гален вошел в мое сознание и передал мне фразу, которую я должен был повторить вслух.

— Я ублюдок, и я позорю имя моего отца, — спокойно сказал я.

Тогда его слова снова раздались у меня в голове: Ты где-то берешь энергию, ублюдок. Это не твоя Сила. Ты думаешь, я не найду источника? И тут я испугался и ушел от его прикосновения, пряча в своем сознании Кузнечика. Все его зубы обнажились в улыбке.

В следующие дни мы играли в прятки. Я должен был впускать Галена в сознание, чтобы научиться Силе. Когда он был там, я танцевал на углях, чтобы сохранить свои тайны. Я прятал не только Кузнечика, но и Чейда, и шута, и Молли, и Керри, и Дирка, и другие, ещё более старые секреты, которые не открывал даже самому себе. Он искал их все, а я отчаянно прятал их от него. Но несмотря на все это, а может быть, благодаря этому я чувствовал, что все лучше овладеваю Силой.

— Не издевайся надо мной, — взревел Гален после очередного контакта. Остальные студенты обменялись испуганными взглядами, и это ещё больше разъярило его. — Занимайтесь собственными упражнениями! — закричал Гален.

Он отошел, потом внезапно резко повернулся и бросился на меня. Он бил меня кулаками и сапогами, и, как некогда это делала Молли, я не придумал ничего лучшего, чем закрыть живот и лицо. Удары, которыми он осыпал меня, скорее напоминали вспышку детской раздражительности, чем атаку мужчины. Я чувствовал его беспомощность, а потом с ужасом понял, что отталкиваю его. Не так сильно, чтобы Гален почувствовал это, но достаточно сильно, чтобы его удары не попадали в цель. Больше того, я знал, что моих действий он не замечает. Когда наконец он опустил кулаки и я осмелился поднять глаза, мне мгновенно стало ясно, что я победил. Потому что все остальные на башне смотрели на мастера со смесью отвращения и страха. Он зашел слишком далеко даже для Сирен. Побелев, Гален отвернулся от меня. В это мгновение я почувствовал, что он принял решение.

В тот вечер я вернулся в свою комнату ужасно усталым, но слишком возбужденным, чтобы заснуть. Шут оставил еду для Кузнечика, и я дразнил щенка большой говяжьей костью. Он вцепился зубами в мой рукав и терзал его, а я держал кость так, чтобы он не мог её достать. Эту игру Кузнечик очень любил и сейчас тряс рукав с поддельной яростью. Он вырос, стал почти взрослым, и я с гордостью ощупывал мышцы на его плотной шее. Свободной рукой я дернул его за хвост, и он, рыча, бросился на нового нападающего. Я перехватывал кость то одной рукой, то другой, а Кузнечик щелкал зубами вслед моим движениям.

— Дурачок, — дразнил я его, — ты можешь думать только о том, чего хочешь. Дурачок, дурачок.

— Весь в хозяина.

Я вздрогнул, и Кузнечик в тот же миг схватил кость. Он спрыгнул с кровати с добычей в зубах, удостоив шута только легким взмахом хвоста. Я сел, задыхаясь.

— Я даже не слышал, как дверь открылась. И закрылась.

Шут пропустил мои слова мимо ушей и перешел прямо к делу:

— Ты думаешь, Гален позволит тебе победить?

Я хитро улыбнулся:

— А по-твоему, он может этому помешать?

Шут со вздохом сел рядом со мной.

— Я знаю, что может. И он знает. Чего я не знаю, так это хватит ли у него беспощадности, но подозреваю, что хватит.

— Пусть попробует, — сказал я легкомысленно.

— Тут от меня ничего не зависит. — Шут оставался серьезным. — Я надеялся отговорить тебя от напрасных попыток.

— Ты хочешь предложить мне сдаться? Теперь? — Я не мог в это поверить.

— Хочу.

— Почему? — спросил я.

— Потому что, — начал он и остановился, расстроенный. — Я не знаю. Слишком многое сходится. Может быть, если я вытащу одну нить, не получится узла.

Меня охватила усталость, и прежний подъем моего триумфа рухнул перед его угрюмыми предостережениями. Мое раздражение победило, и я огрызнулся:

— Если не можешь говорить прямо, зачем вообще говоришь?

Он молчал, как будто я его ударил.

— Этого я тоже не знаю, — проговорил он наконец и поднялся, чтобы уйти.

— Шут… — начал я.

— Да, я шут. Королевский дурак. — И он ушел.

Итак, я был упорен и набирал силу. Я все нетерпеливее воспринимал наше медленное обучение. Мы раз за разом повторяли одни и те же упражнения, и остальные начинали усваивать то, что казалось мне таким естественным. «Как они могут быть так закрыты от остального мира, — думал я. — Почему им было так трудно открыть свой разум для Силы Галена?» Моей задачей было не открываться, а скорее держать скрытым от него то, чем я не хотел делиться. Часто, когда он небрежно касался меня Силой, я чувствовал, как он шарит в моем разуме. Но я ускользал.

— Вы готовы, — заявил он в один холодный день.

Вечерело, потому что самые яркие звезды уже выступили на темно-синем небе. Я жалел об облаках, которые вчера посыпали нас снегом, но хотя бы не пропускали самый сильный холод. Пытаясь согреться, я шевелил онемевшими пальцами ног в кожаных туфлях, которые нам недавно разрешил Гален.

— Прежде я касался вас Силой, чтобы познакомить с ней. Ну а сегодня мы попытаемся прийти к полному единению. Вы будете тянуться ко мне, как я тянусь к вам. Но будьте внимательны! Большинство из вас успешно сопротивляются восторгу, который дает погружение в Силу. Но то, что вы ощущали до сих пор, было лишь легчайшим прикосновением. Сегодня будет иначе. Сопротивляйтесь искушению, но оставайтесь открытыми Силе.

И снова он начал медленное кружение среди нас. Я ждал с тревогой, но без страха. Я ждал этой попытки. Я был готов.

Некоторые явно провалились и были выруганы за лень или за глупость. Август удостоился похвалы. Сирен получила удар арапником за то, что тянулась вперед слишком нетерпеливо. А потом Гален подошел ко мне. Я приготовился к тяжелой борьбе. Я ощутил прикосновение его сознания к моему и осторожно ответил ему.

Вот так?

Да, ублюдок, вот так.

И несколько мгновений мы удерживали равновесие, как дети на качелях. Я чувствовал, что он укрепляет наш контакт. Потом внезапно Гален ворвался в меня. Из меня словно вышибли дух, только не физически, а мысленно. Я мог набрать воздух в легкие, но не мог владеть своими мыслями. Гален захватил мое сознание и пытался уничтожить мою сущность, а я был бессилен ему помешать. Он победил, и он знал это. Это был миг его торжества. Но именно в этот миг я нашел выход. Я вцепился в Галена, пытаясь овладеть его сознанием, как он моим. Я схватил его и держал, и какой-то миг я знал, что я сильнее и могу вбить в его сознание любую мысль, какую захочу. Нет!!! — завизжал он, и я смутно понял, что некогда он так же боролся с кем-то, кого презирал. С кем-то другим, который тоже победил так же, как это собирался сделать я. Да! — настаивал я. Умри! — приказал он мне, но я знал, что не умру. Я знал, что должен победить, и собрал волю в кулак, вцепившись в Галена ещё крепче.

Силе все равно, кто победит. Она не позволяет никому отвлечься даже на мгновение. Но я отвлекся. И когда я сделал это, я перестал остерегаться того экстаза, который есть и мед, и жало Силы. Эйфория нахлынула на меня, захлестнула с головой; и Гален тоже погрузился в неё, больше уже не трогая мое сознание, а только пытаясь вернуться в свое.

Я никогда не испытывал ничего, подобного этому мгновению.

Гален назвал это удовольствием, и я ожидал приятного ощущения вроде тепла зимой, или аромата розы, или сладкого вкуса во рту. Но это не походило ни на что. Удовольствие — это слишком плотское слово, чтобы описать то, что я испытывал. Это не имело ничего общего с кожей или телом. Это заливало меня, лилось сквозь меня волной, которой я не мог противостоять. Эйфория потоком струилась сквозь меня. Я забыл про Галена, я забыл про все. Я чувствовал, что он бежал от меня, и знал, что это важно, но мне было безразлично. Я забыл обо всем, кроме обуревающего меня восторга.

— Ублюдок! — взревел Гален и ударил меня кулаком в висок.

Я упал, беспомощный, потому что боли было недостаточно, чтобы вырвать меня из чар Силы. Я чувствовал пинки Галена, знал, как холодны камни подо мной, царапавшие меня. Но плотный удушающий покров эйфории не давал мне почувствовать, что меня бьют. Мое тело страдало, но разум уверял, что все хорошо и нет никакой необходимости сопротивляться или спасаться бегством.

Потом начался отлив, который оставил меня на берегу беспомощно хватать ртом воздух. Гален стоял надо мной растрепанный и вспотевший. В холодном воздухе от его дыхания клубился пар, и он склонился надо мной.

— Умри! — сказал он, но я не слышал этих слов. Я чувствовал их.

Он отпустил мое горло, и я упал.

И эйфория Силы отхлынула, оставив беспросветную тоску поражения и вины, по сравнению с которыми физические страдания были ничто. Из носа текла кровь, было больно дышать. Гален пинал меня с такой силой, что я ободрал кожу, скользя по неровным камням. Боль душевная и телесная соперничали во мне, так что я не мог даже оценить всей тяжести моего положения. Не было сил подняться. Но больше всего угнетало сознание того, что я потерпел поражение. Я был побежден и ничтожен — Гален доказал это.

Словно издалека, я слышал, как Гален кричит, что так он будет расправляться со всяким, у кого не хватает дисциплины, чтобы отвратить свое сознание от наслаждения Силой. «Вот что бывает с теми, кто поддается чарам наслаждения, которые несет с собой Сила, — орал он. — Такой человек становится безумным — большим ребенком, слепым, бессловесным, пачкающимся, не думающим ни о чем и забывающим даже поесть, — и остается таким до самой смерти. Он недостоин даже отвращения».

И таким был я. Я погрузился в пучину своего позора. Беспомощность охватила меня, и я зарыдал. Я заслужил поношение и побои — и даже ещё худшее. Только неуместная жалость удержала Галена от убийства. Я напрасно тратил его время, выслушал его тщательную инструкцию и отбросил её ради эгоистичного потворства своим желаниям. Я бежал от самого себя, забираясь все глубже и глубже внутрь, но находил только отвращение и ненависть к самому себе, пронизывающую все мои мысли. Лучше бы мне было умереть. Если бы я бросился с крыши башни, то все равно не смог бы смыть мой позор, но, по крайней мере, мне не надо было бы больше думать о нем. Я лежал неподвижно и рыдал.

Остальные ушли. У каждого из них перед уходом нашлось бранное слово, плевок или пинок для меня. Я едва замечал их. Я презирал себя гораздо сильнее, чем все ученики Галена, вместе взятые. Потом они ушли, и один мастер Силы остался стоять надо мной. Он пнул меня ногой, но я не смог ему ответить. Внезапно он оказался повсюду — над, под, вокруг и внутри меня, — и я не мог противиться ему.

— Знаешь, ублюдок, — сказал он вкрадчивым, почти утешительным тоном, — я ведь говорил, что ты не стоишь занятий. Я пытался объяснить, что учение убьет тебя. Но вы не хотели слушать. Ты хотел узурпировать то, что тебе не принадлежит. Я снова оказался прав. Что ж. Теперь с тобой покончено, значит, время было потрачено не зря.

Я не знаю, когда он оставил меня. Через некоторое время я понял, что на меня смотрит не Гален, а луна. Я перекатился на живот. Я не мог стоять, но я полз. Медленно, не отрывая живота от земли, я упорно тащился вперед. Я целеустремленно полз к невысокой стене. Думал, что смогу втащить себя на скамью, а оттуда на стену. И оттуда — вниз. И все.

Это было долгое путешествие через холод и темноту. Кто-то скулил, и я презирал себя и за это тоже. Но чем дальше я полз, тем больше места занимал плач — так далекая искорка вблизи оказывается жарким костром. Он требовал внимания. Он все громче раздавался в моем сознании — жалобный вой, оплакивающий меня, тоненький протестующий голосок, который запрещал мне умереть и отвергал мое падение. Это были тепло и свет, и, когда я попытался нащупать их источник, они стали шириться и расти.

Я остановился. Я лежал неподвижно. Голос был внутри меня. Чем больше я искал его, тем сильнее он становился. Он любил меня. Любил, несмотря на то, что сам я не мог и не хотел любить себя. Он вонзил маленькие зубы в мою душу, и сжал их, и держал меня, не давал ползти дальше. И когда я попытался, вопль отчаяния вырвался у него, обжигая меня и запрещая мне нарушить такое священное доверие.

Это был Кузнечик.

Он кричал моей болью, физической и душевной. А когда я перестал ползти к стене, он впал в бурный восторг ощущения нашей общей победы. И все, что я мог сделать, чтобы наградить его, это лежать тихо и не стремиться больше к самоуничтожению. И он заверил меня, что этого достаточно, более чем достаточно, это прекрасно. Я закрыл глаза.

Луна была высоко, когда Баррич осторожно перевернул меня. Шут держал факел, а Кузнечик прыгал и танцевал у его ног. Баррич поднял меня и встал, как будто я все ещё был ребенком, которого только что поручили его заботам. Я мельком увидел его темное лицо, но ничего не прочел в нем. Он нес меня вниз по длинной лестнице, а шут держал факел, чтобы освещать дорогу. И Баррич понес меня прочь из замка обратно в конюшни и наверх, в свою комнату. Там шут оставил Баррича, Кузнечика и меня, и не помню, чтобы кто-нибудь произнес хоть одно слово. Баррич уложил меня на собственную кровать, а потом подтащил её поближе к огню. С возвращением тепла пришла сильная боль, и я отдал свое тело Барричу, а душу Кузнечику и надолго погрузился в беспамятство.

Я открыл глаза ночью, не знаю, которой по счету. Баррич сидел рядом со мной. Он не дремал и даже не клевал носом в кресле. Мои ребра сдавливала тугая повязка. Я поднял руку, чтобы ощупать её, и был озадачен, обнаружив два забинтованных пальца. Взгляд Баррича проследил за моим движением.

— Они распухли не только от холода. Так распухли, что не разобрать, перелом это или растяжение. Я на всякий случай наложил шину. Думаю, это только вывих. Будь они сломаны, боль от перевязки разбудила бы даже тебя.

Он говорил спокойно, как будто рассказывал, что на всякий случай дал недавно купленной собаке глистогонное, чтобы она не заразила всю псарню. И его спокойный голос и уверенные руки оказали на меня такое же воздействие, как на взбешенных животных. Я успокоился, решив, что раз он так невозмутим, значит, все не так уж плохо. Баррич сунул палец под бинты, стягивающие мои ребра, проверяя, достаточно ли туга повязка.

— Что случилось? — спросил он, отвернувшись от меня и потянувшись за кружкой чая, как будто ни его вопрос, ни мой ответ не имели большого значения.

Я попытался воскресить в памяти несколько последних недель, чтобы найти способ объяснить. Все случившееся танцевало у меня в голове, ускользая. Я помнил только поражение.

— Гален испытывал меня. Я провалился. И он наказал меня за это.

И стоило мне это сказать, как волна тоски, стыда и вины накрыла меня с головой, смела недолгий покой, который принесла мне родная и знакомая комната Баррича.

Кузнечик, спавший у огня, внезапно проснулся и сел. Рефлекторно я успокоил его, прежде чем он успел заскулить:

Ляг. Отдыхай. Все в порядке.

К моему облегчению, он послушался. И к ещё большему облегчению, Баррич, по-видимому, не заметил того, что произошло между нами. Он протянул мне чашку:

— Выпей это. Тебе нужна вода, а травы снимут боль и помогут заснуть. Выпей все, прямо сейчас.

— Оно воняет, — пожаловался я, и он кивнул.

Баррич держал чашку — у меня не было сил самому удержать её. Я выпил все и снова лег.

— Это все? — спросил он осторожно, и я знал, о чем он говорит. — Он испытывал тебя в том, чему учил, и ты не знал этого. И тогда он сделал с тобой такое?

— Я не смог сделать этого. У меня нет… самодисциплины. И он наказал меня.

Детали ускользали от меня. Волна стыда погрузила меня в пучину отчаяния.

— Никого нельзя научить самодисциплине, избивая до полусмерти.

Баррич говорил, тщательно подбирая слова, как если бы он пытался втолковать очевидную истину идиоту. И когда он ставил чашку обратно на стол, та же осторожность сквозила в его движениях.

— Он сделал это не для того, чтобы учить меня. Он не верит в то, что меня можно чему-нибудь научить. Он просто хотел показать остальным, что с ними будет, если они провалятся.

— Немногого стоят знания, полученные из-под палки, — возразил Баррич. И продолжил немного теплее: — Плох тот учитель, который вбивает знания в головы ученикам, запугивая их. Представь, что было бы, если бы ты попытался угрозами объездить лошадь. Или выучить собаку. Даже самый тупоголовый пес лучше понимает, когда к нему подходят с открытой рукой, а не с палкой.

— Ты бил меня раньше, когда хотел научить чему-нибудь.

— Да, бил. Но бил, чтобы встряхнуть, предостеречь или разбудить, а не для того, чтобы искалечить. Никогда ради того, чтобы сломать кость, выбить глаз или изуродовать руку. Никогда. Не смей говорить, что тебя или любое живое существо под моей опекой я бил, чтобы причинить боль. Не смей, потому что это неправда. — Баррич был возмущен до глубины души.

— Нет. В этом ты прав. — Я попытался придумать, как объяснить ему, почему я был наказан. — Но это было по-другому, Баррич. Знания другого рода, и им иначе учат. — Я чувствовал себя обязанным настаивать на правоте Галена и пытался объяснить: — Я заслужил это, Баррич. Не он плохо учил, а я не смог научиться. Я пытался. Я действительно старался. Но приходится поверить Галену, что по какой-то причине Силе нельзя научить бастарда. Во мне есть какой-то изъян, неисправимый порок…

— Дерьмо!

— Нет. Подумай об этом, Баррич. Если ты случишь паршивую кобылу с хорошим жеребцом, жеребенок в равной степени может получить недостатки матери или достоинства отца.

Он долго молчал. Потом проговорил:

— Твой отец ни за что не лег бы рядом с женщиной, которую можно назвать паршивой. Если бы у неё не было каких-то достоинств, каких-то признаков ума или силы духа, он не стал бы этого делать. Не смог бы.

— Я слышал, его заколдовала горная ведьма. — Впервые я повторил вслух историю, о которой часто шептались.

— Чивэл был не такой человек, который мог бы поддаться колдовству. А его сын не какой-то хнычущий слабовольный дурак, который может валяться и скулить, что его следовало побить. — Он наклонился ближе и осторожно коснулся моего виска. От резкой боли я чуть не потерял сознание. — Видишь? Ты едва не лишился глаза от этого «учения».

Он злился все больше, и я прикусил язык. Баррич быстрым шагом прошелся по комнате, потом резко повернулся и посмотрел на меня:

— Этот щенок, он от суки Пейшенс, верно?

— Да.

— Но ты не… О Фитц, пожалуйста, скажи мне, что это не Дар был причиной всего этого. Если он поступил так с тобой из-за Дара, я не смогу никому и слова сказать в твою защиту. Не смогу никому в глаза посмотреть в этом замке… и в этом королевстве.

— Нет, Баррич. Даю слово, что это не имеет никакого отношения к щенку. Это просто моя неспособность научиться тому, чему меня учили. Моя слабость.

— Уймись, — нетерпеливо приказал он мне. — Твоего слова достаточно. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не сомневаться в нем. Что же до остального, то это просто чушь и бессмыслица. Спи дальше. Я ухожу, но вернусь достаточно скоро. Отдых — вот настоящий лекарь.

Теперь Баррич выглядел очень целеустремленным. Мои слова, очевидно, наконец удовлетворили его, что-то прояснили. Он быстро оделся — натянул сапоги, переменил рубашку на свободную и надел поверх неё только кожаный камзол. Кузнечик встал и возбужденно заскулил, когда Баррич выходил, но не смог передать свою озабоченность мне. Он подошел к кровати и залез на неё, чтобы зарыться в одеяло рядом со мной, помогая мне своим доверием. Он был единственным островком света в пучине отчаяния, которая поглотила меня. Я закрыл глаза, и травы Баррича погрузили меня в лишенный сновидений сон.

Я проснулся позже в тот же день. Потянуло холодом с улицы, вошел Баррич. Он обследовал меня всего, небрежно открыв мне глаза, а потом пробежав опытными пальцами по моим ребрам и прочим поврежденным членам. Потом он удовлетворенно заворчал и сменил свою разорванную грязную рубаху на свежую. И он напевал про себя — по-видимому, он пребывал в хорошем настроении, что никак не согласовывалось с моими синяками и моей тоской. Когда Баррич снова ушел, я ощутил что-то вроде облегчения. Я слышал, как он насвистывал внизу и отдавал распоряжения конюшенным мальчикам. Это все звучало так буднично, и я тянулся к этому с силой, удивившей меня. Я хотел, чтобы это вернулось — теплый запах лошадей, собак и соломы, простая работа, выполненная на совесть. Я тосковал по ней, но наполнявшее меня ощущение бесполезности предсказывало, что даже в этом я потерплю неудачу. Гален часто насмехался над теми, кто исполнял такую простую работу в замке. Он не испытывал ничего, кроме презрения, к кухонной прислуге и поварам, насмехался над конюшенными мальчиками, а солдаты, охранявшие нас мечом и луком, были, по его словам, «идиотами и дебоширами, обреченными молотить чем ни попадя и пользоваться мечом, вместо того чтобы шевелить мозгами». И теперь я чувствовал странную раздвоенность. Мне хотелось вернуться к существованию, которое, как убеждал меня Гален, было презренным, однако сомнения и отчаяние настолько переполняли меня, что даже этого я не мог сделать.

Я провалялся в постели два дня. Повеселевший Баррич ухаживал за мной с добродушным подшучиванием и все время был в отличном настроении, что меня очень удивляло. Энергичная походка и какая-то необычная уверенность заставляли его казаться гораздо моложе. Оттого что мои раны привели Баррича в такое прекрасное расположение духа, мне стало ещё горше. Но после двух дней отдыха в постели Баррич сообщил мне, что человек может перенести только определенное количество неподвижности и пора уже встать и начать двигаться, если я хочу как следует поправиться. И он снова стал находить для меня множество мелких поручений, которых было недостаточно для того, чтобы утомить меня, но вполне хватало, чтобы занять меня на весь день, поскольку мне приходилось часто отдыхать. Думаю, что именно этого он и добивался, ведь прежде я только лежал в постели, смотрел в стену и презирал самого себя. Даже Кузнечик стал отворачиваться от еды, заразившись моей тоской. И все-таки пес оставался единственным, что по-настоящему поддерживало меня. Величайшим наслаждением для него было хвостом ходить за мной по конюшне. Все, что он чуял и слышал, повзрослевший щенок передавал мне с рвением и даже сквозь нынешнее уныние пробуждал во мне любопытство, которое я впервые почувствовал, когда погрузился в мир Баррича. Кузнечик считал меня личной собственностью, подвергнув сомнению даже право Уголек обнюхать меня и заработав от Рыжей щелчок зубами, который заставил его с визгом прижаться к моим ногам.

На следующий день я уговорил Баррича отпустить меня в город. Дорога заняла больше времени, чем когда-либо раньше, но Кузнечик радовался моему медленному шагу, потому что это давало ему возможность обнюхать каждый клочок травы и каждое дерево. Я думал, что, увидевшись с Молли, я воспряну духом и в моей жизни снова появится какой-то смысл. Но когда я пришел в мастерскую, Молли была занята, ей надо было выполнить три больших заказа для кораблей дальнего плавания. Я примостился у очага в лавке. Её отец сидел напротив, пил и смотрел на меня. Несмотря на то, что болезнь подкосила его, она не заставила его исправиться, и в те дни, когда он мог сидеть, он мог и пить. Через некоторое время я прекратил всякие попытки побеседовать с ним и просто смотрел, как он пьет и изводит дочь, в то время как Молли суетилась вокруг, пытаясь одновременно делать дело и быть приветливой с покупателями. Его безотрадная мелочность ввергла меня в уныние.

В полдень Молли сказала отцу, что идет доставить заказ. Она дала мне пакет со свечами, нагрузилась сама, и мы вышли, заперев за собой дверь. Вслед нам неслись пьяные проклятия её отца, но она не обращала на них внимания. Оказавшись снаружи, на холодном ветру, я вслед за Молли обошел лавку. Сделав мне знак молчать, она открыла заднюю дверь и отнесла внутрь все, что было у неё в руках. Потом она отнесла туда же и мой пакет, и мы ушли.

Некоторое время мы просто брели по городу, почти не разговаривая. Молли обратила внимание на мое покрытое синяками лицо; я сказал только, что упал. Ветер был холодным и резким, так что у рыночных прилавков почти не было ни продавцов, ни торговцев. К радости Кузнечика, Молли уделяла ему много внимания. По дороге назад мы остановились у чайной, Молли угостила меня подогретым вином и так восхищалась Кузнечиком, что он упал на спинку и купался в её любви. Меня внезапно поразило, как хорошо он воспринимает все её чувства, а она не ощущает его вовсе. Разве что на самом примитивном уровне. Я осторожно прощупал сознание Молли и нашел её ускользающей и парящей, как аромат, который усиливается и слабеет с одним и тем же дыханием ветра. Я знал, что мог бы быть более настойчивым, но почему-то не видел в этом проку. Одиночество охватило меня, смертельная грусть оттого, что Молли никогда не понимала и не будет понимать меня лучше, чем Кузнечика. Так что я хватал её быстрые слова, обращенные ко мне, как птицы хватают сухие хлебные крошки, и оставил в покое те умолчания, которыми она отгородилась от меня. Вскоре она сказала, что не может долго задерживаться. Хотя у отца Молли больше не было сил, чтобы бить её, их ему вполне хватало для того, чтобы швырнуть на пол пивную кружку или вещи с полок, демонстрируя возмущение её явным пренебрежением к нему. Она говорила мне это, улыбаясь странной мимолетной улыбкой, как будто хотела сказать, что ей было бы легче, если бы мы оба просто посмеялись над его выходками. Я не смог улыбнуться, и она отвела глаза.

Я помог ей надеть плащ, мы вышли на ветер и пошли в гору. Это внезапно показалось мне символом всей моей жизни. У двери Молли потрясла меня тем, что обняла и поцеловала в щеку. Объятие было таким быстрым, как будто меня толкнули на рынке.

— Новичок… — сказала она и потом добавила: — Спасибо тебе. За то, что понимаешь…

И Молли быстро зашла в лавку и закрыла за собой дверь, оставив меня, замерзшего и озадаченного. Она поблагодарила меня за то, что я понимаю её, в то время как я чувствовал себя как нельзя более отдаленным от неё и от всех остальных. Всю дорогу назад в замок Кузнечик лепетал про себя о дивных запахах, которые он нашел на ней, и как она чесала его как раз там, где он никогда не мог почесаться сам, перед ушками, и о сладком сухарике, который она дала ему в чайной.

День уже клонился к вечеру, когда мы вернулись в конюшню. Я немного поработал, а потом вернулся в комнату Баррича, где мы с Кузнечиком заснули. Я проснулся оттого, что Баррич стоял надо мной, слегка нахмурившись.

— Вставай, и давай-ка посмотрим на тебя, — скомандовал он.

И я устало поднялся и смирно стоял, пока его опытные руки ощупывали мои ушибы. Баррич остался доволен состоянием моих пальцев и сказал, что теперь можно их разбинтовать, но придется оставить повязку на ребрах и каждый вечер возвращаться для перевязки.

— Что до остальных царапин, то держи их чистыми и сухими и не отдирай корочки. Если начнет гноиться, приходи ко мне.

Он наполнил маленький горшочек мазью, которая облегчала мышечную боль, и дал её мне, из чего я сделал вывод, что он ожидает, что я уйду.

Я стоял, сжимая горшочек с лекарством. Ужасная тоска охватила меня, но я не мог найти слов, чтобы выразить её. Баррич посмотрел на меня, нахмурился и отвернулся.

— А ну, прекрати это, — сердито скомандовал он.

— Что? — спросил я.

— Иногда ты смотришь на меня глазами моего господина, — тихо ответил он, а потом снова резко продолжил: — Ну так что ты собираешься делать? Прятаться в конюшне до конца жизни? Нет. Ты должен вернуться. Ты должен вернуться и держать голову высоко, и есть вместе со всеми, и спать в собственной комнате, и жить собственной жизнью. Да, пойди и закончи эти проклятые уроки Силы.

Его первые приказы казались трудными, но последний, я знал, выполнить было невозможно.

— Не могу, — сказал я, не веря, что он может быть таким глупым. — Гален не разрешит мне вернуться в группу. Даже если бы и разрешил, я никогда не смог бы догнать все, что я пропустил. Я уже провалился, Баррич, я провалился, и все кончено. Мне надо найти для себя что-то другое. Я бы хотел научиться работать с ястребами, если можно. — Последние свои слова я услышал с некоторым удивлением, потому что, по правде говоря, прежде мне это никогда не приходило в голову.

Ответ Баррича звучал по меньшей мере так же странно:

— Ты не можешь, потому что ястребы не любят тебя. Ты слишком теплый и слишком мало занят самим собой. Теперь слушай меня. Ты не провалился, болван. Гален пытался выставить тебя. Если ты не вернешься, то позволишь ему победить. Ты должен вернуться, и ты должен научиться этому. Но, — и тут он повернулся ко мне, и ярость в его глазах тоже относилась ко мне, — ты не должен стоять как мул, пока он бьет тебя. Ты по праву рождения можешь претендовать на его время и его знания. Заставь его отдать тебе то, что тебе принадлежит. Не убегай. Никто никогда ничего не выиграл бегством. — Он помолчал, хотел сказать что-то ещё, но прикусил язык.

— Я пропустил слишком много уроков. Я никогда…

— Ты ничего не пропустил, — упрямо возразил Баррич. Он отвернулся, и я не смог понять его тон, когда он добавил: — Без тебя уроков не было. Ты наверняка сможешь продолжать занятия с того места, на котором вы прервались.

— Я не хочу возвращаться.

— Не трать мое время на споры, — сказал он твердо. — Не смей испытывать мое терпение. Я сказал тебе, что ты должен делать. Выполняй.

Внезапно мне снова стало шесть лет, и снова человек на кухне одним взглядом заставил отступить толпу. Я испуганно вздрогнул. Мне вдруг показалось, что легче противостоять Галену, чем ослушаться Баррича. Даже когда он добавил:

— И щенка ты оставишь со мной до конца занятий. Сидеть целый день взаперти у тебя в комнате — это не жизнь для собаки. У него шерсть испортится и мускулы перестанут расти. А ты изволь приходить сюда каждый вечер ухаживать за ним и за Уголек, иначе ответишь мне. И мне плевать, что скажет на это Гален.

И я был отпущен. Я передал Кузнечику, что он остается с Барричем, и он принял это с хладнокровием, которое удивило и задело меня. Удрученный, я забрал горшочек с мазью и поплелся обратно в замок. Я взял еды на кухне, потому что не осмелился идти в трапезную, где мог повстречать кого-нибудь, и поднялся в свою комнату. Было холодно и темно, в очаге не горел огонь, в подсвечниках не стояли свечи, и сгнивший тростник под ногами мерзко пах. Я принес свечи и дрова, разжег огонь и, пока он забирал часть холода у пола и каменных стен, занялся уборкой тростника. Потом по совету Лейси как следует вымыл пол горячей водой с уксусом. По счастливой случайности я умудрился взять уксус, ароматизированный эстрагоном, и скоро в комнате приятно пахло этой травой. В изнеможении я бросился на кровать и заснул с мыслью о том, почему мне так и не удалось узнать, как открывается потайная дверь в комнаты Чейда. Но я не сомневался, что он просто выгнал бы меня. — Чейд был человек слова и не стал бы вмешиваться до тех пор, пока Гален не покончит со мной. Или пока не выяснил бы, что я покончил с Галеном.

Меня разбудил свет свечей в канделябре шута. Я совершенно не понимал, где нахожусь и сколько сейчас времени, пока шут не сказал:

— Ты как раз успеешь помыться, поесть и первым прийти на башню.

Он принес теплую воду в кувшине и теплые булочки из кухни.

— Я не иду.

Это был первый раз, когда шут показался мне удивленным.

— Почему нет?

— Это бессмысленно. У меня ничего не выйдет. У меня просто нет способностей, и я устал биться головой о стену.

Глаза шута расширились ещё больше.

— Мне казалось, что у тебя все шло хорошо до…

Теперь пришел мой черед удивляться.

— Хорошо? А почему, ты думаешь, он издевался надо мной и бил в качестве награды за успехи? Нет. Я не способен был даже понять, в чем там дело. Все остальные уже обошли меня. Почему я должен возвращаться? Чтобы Гален мог ещё более убедительно доказать, как прав он был?

— Что-то, — осторожно сказал шут, — что-то тут не так. — Он немного подумал. — Прежде я просил тебя прекратить уроки. Ты отказался. Ты помнишь это?

Я попытался вспомнить.

— Иногда я бываю упрямым, — согласился я.

— А если сейчас я попрошу тебя продолжить? Пойти наверх, на башню, и попытаться ещё раз?

— Почему ты больше не отговариваешь меня?

— Потому что то, что я пытался предотвратить, теперь позади. И ты выдержал. Так что теперь я пытаюсь… — Он оборвал себя. — Как ты сказал, зачем вообще говорить, если не можешь говорить прямо?

— Прости, если я так сказал. С друзьями так не говорят. Я не помню этого.

Шут слабо улыбнулся.

— Если ты этого не помнишь, то я тем более не должен. — Он взял мои руки в свои. Его прикосновение было странно холодным. Дрожь охватила меня. — Ты будешь продолжать, если я попрошу тебя? Как друг?

Это слово так странно звучало в его устах! Шут произнес его без насмешки, осторожно, как будто, прозвучав, оно могло изменить значение. Его бесцветные глаза удерживали мой взгляд. Я обнаружил, что не могу сказать «нет», и кивнул.

Тем не менее я встал неохотно. Шут с бесстрастным интересом смотрел, как я складываю одежду, в которой спал, умываюсь и жую принесенный им хлеб.

— Я не хочу идти, — сказал я ему, покончив с первой булочкой и взяв вторую. — Не понимаю, что это может изменить.

— Не знаю, почему он возится с тобой, — согласился шут. Его обычный цинизм вернулся.

— Гален? Он должен. Король…

— Баррич.

— Он просто любит проявлять власть, — пожаловался я, и это прозвучало по-детски даже для меня самого.

Шут покачал головой.

— Ты что, совсем ничего не знаешь?

— О чем?

— О том, как главный конюший вытащил Галена из постели и поволок к Камням-Свидетелям. Я, конечно, там не был, а иначе смог бы рассказать тебе, как Гален не хотел никуда идти, ругался и даже бил его, но главный конюший не отступал. Он просто сгорбился под его ударами и молчал. Потом схватил мастера Силы за воротник, чуть не задушив, и потащил его. И солдаты, и стражники, и конюшенные мальчики потекли за ними ручейком, который вскоре превратился в бурный поток людей. Если бы я был там, я мог бы рассказать тебе, как ни один человек не посмел вмешаться, потому что главный конюший, казалось, стал прежним Барричем, человеком с железными мускулами и крутым нравом, чья всегдашняя вспыльчивость превращалась порой в настоящее безумие, когда на него находило. В былые времена никто не смел противостоять силе этого характера, и в тот день Баррич как будто снова стал тем человеком. Если он и хромал по-прежнему, никто этого не заметил.

— Что до мастера Силы, — рассказывал шут, — то он молотил руками и сыпан проклятиями, а потом вдруг замер, и все заподозрили, что он обратил свои знания на противника. Но если и так, это не возымело никакого эффекта, если не считать того, что главный конюший усилил хватку. И если Гален и хотел бы склонить остальных на свою сторону, то они не реагировали. Очевидно, ему было не сосредоточиться, когда его волокут куда-то за шкирку. Или, возможно, его Сила не настолько велика, как об этом говорят. А ещё может быть, что многие слишком хорошо помнят его плохое обращение с ними, чтобы поддаться на его хитрость. Или может быть…

— Шут! Продолжай! Что случилось потом? — Легкий пот выступил у меня на лбу, я задрожал, сам не зная, на что надеюсь.

— Меня там, конечно, не было, — ласково настаивал шут, — но я слышал, что говорили, будто смуглый человек тащил тощего человека до самых Камней-Свидетелей. А там, все ещё держа мастера Силы за горло, так что он не мог сказать ни слова, главный конюший объявил свои условия. Они будут драться. Никакого оружия, только руки, точно так же как мастер Силы бил накануне некоего мальчика. И Камни будут свидетельствовать, если Баррич победит, что у Галена не было никакой причины ударить мальчика и не было права отказываться его учить. И Гален отказался бы от этого вызова и пошел бы к самому королю, если бы смуглый человек уже не призвал Камни в свидетели. И вот они дрались, очень похоже на то, как бык дерется с кипой соломы, когда он топчет, подбрасывает и бодает её. И когда мастер Силы был готов, главный конюший наклонился и что-то прошептал ему, прежде чем он и все остальные ушли и оставили этого человека лежать там, у Камней, ставших свидетелями того, как мастер Силы хнычет и истекает кровью.

— Что он сказал? — спросил я.

— Меня там не было. Я ничего не видел и не слышал об этом. — Шут встал и потянулся. — Ты опоздаешь, если будешь копаться, — заметил он мне и ушел.

И я в задумчивости покинул свою комнату и взобрался на высокую башню, в разоренный Сад Королевы, и успел вовремя, чтобы оказаться там первым.

Глава 16

УРОКИ

Согласно древним хроникам, владеющие Силой организовывались в круги избранных по шесть человек. Эти группы обычно не включали никого чисто королевской крови, туда входили лишь племянники и кузены прямой правящей линии или те, кто выказывал способности и был признан достойным. Один из наиболее известных, круг Кроссфайер, представляет собой великолепный пример того, как они работали. Посвятившие себя королеве Вижен, Кроссфайер и остальные из её группы были обучены мастером Силы по имени Тактик. Людей в эту группу подбирали с учетом их желаний работать вместе, они прошли специальное обучение у Тактика, сплотившее их в тесный союз. Были ли они разбросаны по всем Шести Герцогствам в поисках какой-то информации или собирались в отряд с целью спутать мысли врага и подорвать его дух — деяния их становились легендами. Их последним подвигом, подробно описанным в балладе «Жертва Кроссфайер», было слияние их Силы, когда они объединились с королевой Вижен в битве при Бешаме. Без ведома изможденной королевы они дали ей больше, чем сами могли истратить, и во время празднования победы членов круга нашли в их башне, истощенных и умирающих. Возможно, любовь народа к кругу Кроссфайер выросла отчасти из того, что все его члены были увечными: слепой, хромой, с заячьей губой или обезображенный огнем — таковы были эти шестеро. Но тем не менее их Сила превосходила в бою мощь самого могучего военного корабля и сделала гораздо больше для защиты королевы.

В течение мирных лет правления короля Баунти подготовка таких кругов Силы была заброшена. Существующие круги распадались по причине возраста, смерти и попросту отсутствия необходимости в их помощи. Обучать Силе стали лишь принцев, и некоторое время её рассматривали как несколько архаичное искусство. К дню появления красных пиратских кораблей только король Шрюд Проницательный и его сын Верити Истина умели применять Силу на деле. Шрюд сделал попытку обнаружить и призвать прежних практиков, но большинство из них были слишком стары или недееспособны.

Галену, мастеру Силы при короле Шрюде, было поручено собрать новые отряды магов для защиты королевства. Мастер Силы решил отбросить традиции. Члены кругов назначались, а не выбирались по взаимному согласию. Методы обучения Галена были грубыми, цель его тренировок заключалась в том, чтобы каждый стал нерассуждающей частью этого союза, орудием, которое король мог бы использовать по необходимости. Это было придумано лично Галеном, и первый созданный им круг он преподнес королю Шрюду в качестве особого подарка. По меньшей мере один член королевской семьи выразил отвращение к этой идее. Но времена были тяжелые, и король Шрюд не мог отказаться от использования орудия, которое было дано ему.


Такая ненависть! О, как они ненавидели меня. По мере того как по лестнице на крышу башни поднимались ученики и видели, что я уже там и жду, каждый из них как бы мысленно отпихивал меня. Их отвращение было почти осязаемо, меня как будто окатывали холодной водой. К тому времени, когда появился седьмой, и последний, ученик, холод их ненависти окружал меня стеной. Но я неподвижно и сдержанно стоял на своем обычном месте и открыто встречал каждый взгляд, обращенный ко мне. Думаю, именно поэтому никто не сказал мне ни слова. Они были вынуждены занять места вокруг меня. Друг с другом они тоже не разговаривали.

И мы ждали.

Взошло солнце и даже осветило стену вокруг башни, а Галена все не было. Но все стояли на местах и ждали, поэтому ждал и я. Наконец на лестнице раздались медленные шаги. Войдя, мастер Силы моргнул от бледного солнечного света, взглянул на меня и явственно содрогнулся. Я стоял на месте. Мы смотрели друг на друга. Он видел груз ненависти, который остальные обрушили на меня, и это его порадовало, так же как и повязка, до сих пор украшавшая мою голову. Но я встретился с ним глазами и не дрогнул. Я не смел. Я почувствовал ужас остальных учеников. С первого взгляда на Галена было видно, как сильно он был избит. Камни-Свидетели доказали его неправоту, и это было ясно каждому, кто смотрел на него. Худое лицо Галена было фиолетово-зеленым ландшафтом с желтыми разводами. Его нижняя губа лопнула посередине и была рассечена в углу рта. На нем было свободное одеяние с длинными рукавами, которое так контрастировало с его обычными обтягивающими камзолами и жилетами, что можно было принять его за ночную рубашку. Его руки тоже были покрыты синяками и шишками — но на теле Баррича я не видел никаких повреждений, а значит, Гален подставил под удары руки в тщетной попытке закрыть лицо. У него по-прежнему был маленький хлыст, но сомневаюсь, что он смог бы как следует им замахнуться.

Итак, мы изучали друг друга. Я не получил никакого удовлетворения при виде синяков Галена или его позора. Я чувствовал что-то похожее на стыд за него. Я так сильно верил в его непогрешимость и превосходство, что это свидетельство его обыкновенности заставило меня почувствовать себя глупо. Это вывело Галена из равновесия. Дважды он открывал рот, чтобы заговорить со мной. На третий раз он повернулся спиной к классу и сказал:

— Начинайте физические упражнения. Я буду наблюдать за вами и посмотрю, правильно ли вы двигаетесь.

Гален глотал концы слов, потому что ему трудно было говорить разбитыми губами. И пока мы добросовестно вытягивались, раскачивались и наклонялись, он неловко боком двигался по саду башни. Он пытался не прислоняться к стене и не отдыхать слишком часто. Исчезло щелканье хлыста по бедру, которое прежде аккомпанировало нашим занятиям. Гален крепко сжимал рукоять, как бы боясь выронить плеть. Что до меня, то я был благодарен Барричу за то, что он заставил меня встать и двигаться. Мои забинтованные ребра не давали мне полной свободы движений, которых Гален прежде требовал от нас, но я честно старался.

В этот день мастер Силы не предложил нам ничего нового. Мы повторяли то, что уже знали. И уроки кончились рано, даже до захода солнца.

— Вы работали хорошо, — сказал он неубедительно. — Вы заслужили эти свободные часы, потому что я доволен тем, что вы продолжали занятия в мое отсутствие.

Прежде чем распустить учеников, Гален потребовал, чтобы каждый из нас подошел к нему для быстрого прикосновения Силой. Остальные уходили неохотно, бросая назад любопытные взгляды, не зная, как он поступит со мной. По мере того как учеников на площадке становилось все меньше, я готовился к схватке один на один.

Но даже и тут меня постигло разочарование. Гален вызвал меня к себе, и я подошел, такой же молчаливый и внешне почтительный, как другие. Я стоял перед ним так же, как они, и он сделал несколько быстрых движений руками перед моим лицом и над моей головой. Потом он холодно произнес:

— Ты слишком хорошо защищаешься. Ты должен научиться ослаблять защиту своих мыслей, если собираешься посылать их или принимать от других. Ступай.

И я ушел, как и другие, но в разочаровании. Про себя я сомневался, пытался ли Гален вообще применить ко мне Силу. Я не почувствовал никакого прикосновения. Но я спустился по ступенькам, полный боли и горечи, размышляя, зачем вообще ходил на башню.

Я пошел в свою комнату, а потом в конюшни. Я быстро вычистил Уголек под наблюдением Кузнечика. Меня по-прежнему терзали беспокойство и неудовлетворенность. Я знал, что должен отдохнуть и буду жалеть, если не сделаю этого.

Каменная прогулка? — предложил Кузнечик, и я согласился взять его в город.

Он носился галопом вокруг меня, обнюхивая все вокруг, а я шел по дороге к городу. Это был предгрозовой вечер после беспокойного утра. Над морем собирались тучи. Но ветер был не по сезону теплым, и я чувствовал, как на свежем воздухе мысли мои приходят в порядок, ровный ритм ходьбы успокоил и растянул мышцы, которые вздулись и болели после упражнений Галена. Бессловесная болтовня Кузнечика перебросила меня в настоящее, так что я не мог погрузиться в мрачные переживания.

Я убеждал себя, что это Кузнечик ведет меня прямиком к лавке Молли. По щенячьему обыкновению он возвращался туда, где раньше встретил теплый прием. Отец Молли в этот день не вставал с постели, и в лавке было довольно тихо. Единственный покупатель задержался, беседуя с Молли. Она представила его мне как Джеда. Он был помощником на каком-то торговом судне в Тюленьей бухте. Ему ещё не было и двадцати, а разговаривал он со мной, как будто мне было десять, и все время через мою голову улыбался Молли. Он был переполнен рассказами о красных кораблях и морских штормах. У него была серьга с алым камнем в одном ухе, на подбородке топорщилась юношеская бородка. Он потратил чересчур много времени на то, чтобы выбрать свечи и медную лампу, но наконец ушел.

— Закрой ненадолго лавку, — предложил я Молли. — Пошли на берег. Ветер приятный.

Она с сожалением покачала головой:

— Я очень мало сделала сегодня. Мне придется весь вечер макать свечи, если у меня не будет покупателей, а если покупатели будут, то обслуживать их.

Я почувствовал себя беспричинно разочарованным. Я прощупал её сознание и понял, как сильно на самом деле она хочет пойти.

— Не так уж много осталось дневного света, — сказал я убедительно. — Ты успеешь все доделать вечером, а если твои покупатели не застанут тебя сегодня, то придут завтра.

Она склонила голову набок, посмотрела задумчиво и внезапно отложила в сторону связку фитилей.

— Знаешь ли, ты прав. Свежий воздух пойдет мне на пользу. — И она подхватила плащ с живостью, которая восхитила Кузнечика и удивила меня.

Мы закрыли лавку и вышли.

Молли двинулась вперед обычным быстрым шагом. Кузнечик в восторге резвился вокруг неё. Мы болтали на ходу, щеки Молли порозовели на ветру, глаза от холода казались ярче. Я подумал, что она смотрит на меня гораздо чаше и более задумчиво, чем обычно.

В городе было тихо, на рынке почти никого не было. Мы вышли на берег и спокойно пошли туда, где с ребяческим визгом носились всего несколько лет назад. Молли спросила меня, научился ли я зажигать фонарь, прежде чем спускаться по ступенькам ночью, и это показалось мне совершенно загадочным, но потом я вспомнил, что объяснял ей мои синяки падением с темной лестницы. Она спросила, в ссоре ли ещё школьный учитель с главным конюшим, и по этому вопросу я понял, что драка Баррича с Галеном уже превратилась в местную легенду. Я заверил её, что мир восстановлен. Мы потратили немного времени, собирая особый вид водорослей, которые Молли хотела добавить в тушеную рыбу на ужин. Потом, поскольку меня продуло, мы спрятались от ветра под защитой больших камней и смотрели, как Кузнечик упорно стремится очистить побережье от чаек.

— Да, — начала Молли оживленно, — я слышала, принц Верити собирается жениться?

— Что? — спросил я, пораженный.

Она от души рассмеялась.

— Новичок! Ты единственный из всех моих знакомых, кто так глух к сплетням. Как ты можешь жить там, наверху, в замке, и ничего не знать о том, о чем болтает весь город? Верити согласился взять жену, чтобы обеспечить себе наследника. Но в городе рассказывают, что он слишком занят, чтобы ухаживать лично, поэтому леди для него найдет Регал.

— Ой, нет!

Мой испуг был совершенно искренним. Я представил себе грубоватого Верити в паре с одной из приторно-сладких красоток Регала. Какой бы праздник ни устраивали в замке — Встречу Весны, Сердце Зимы или Сбор Урожая, — они были тут как тут. Из Калсиды, Фарроу и Бернса, в каретах, или на богато украшенных верховых лошадях, или в паланкинах. Они были одеты в мантии, похожие на крылья бабочек, и ели изящно, как воробьи, и казалось, что они порхают повсюду, стараясь все время попадаться на глаза Регалу. А он сидел среди них в шелково-бархатных туалетах и чистил перышки, пока их музыкальные голоса звенели вокруг него, а веера и изысканное рукоделие трепетали в их пальцах. «Охотницы на принцев» — так их, кажется, называли, этих якобы благородных дам, которые выставляют себя напоказ, как товар, в надежде подцепить кого-нибудь королевской крови. Их поведение не было неприличным, но мне оно казалось ужасным, а Регал — жестоким, когда он улыбался сперва одной, потом другой, а затем танцевал весь вечер с третьей только для того, чтобы встать к позднему завтраку и прогуливаться по саду с четвертой. Таковы были поклонницы Регала. Я представил себе одну из них рука об руку с Верити, когда он стоит, наблюдая за танцорами на балу, или тихо ткущей в его кабинете, пока он размышляет над одной из тех карт, которые так любит. Никаких прогулок по саду; Верити гуляет только по докам или полям, часто останавливаясь, чтобы поговорить с моряками или пахарями. Изящные туфельки и вышитые юбки, уж конечно, не смогут последовать за ним.

Молли сунула пенни мне в руку.

— За что это?

— Чтобы заплатить за то, о чем ты так напряженно размышлял, сидя на краю моей юбки, хотя я дважды просила тебя подняться. Не думаю, чтобы ты слышал хоть слово из того, что я сказала.

Я вздохнул.

— Верити и Регал такие разные! Я представить себе не могу, как один из них сможет выбрать жену для другого.

Молли казалась озадаченной.

— Регал выберет какую-нибудь красивую, богатую и знатного рода. Она сможет танцевать, и петь, и музицировать. Она будет красиво одеваться, и в волосах за завтраком у неё будут драгоценности, и от неё всегда будет пахнуть цветами, которые растут в Дождевых чащобах.

— И Верити не будет рад такой женщине? — Удивление на лице Молли было таким ярким, как будто я настаивал на том, что море — это суп.

— Верити заслуживает настоящего друга, а не украшения, чтобы носить на рукаве, — презрительно возразил я. — На месте Верити я бы хотел жениться на женщине, которая может что-то делать, а не только выбирать драгоценности и укладывать свои волосы. Она должна уметь сшить рубашку, или ухаживать за садом, или у неё должно быть что-нибудь особенное, что может делать только она, — например, работа с пергаментами или травами.

— Новичок, все это не для благородных леди, — упрекнула меня Молли. — Они и должны быть прелестными украшениями. И они богаты. Делать такую работу — это не для них.

— Конечно для них. Посмотри на леди Пейшенс и её Лейси. Они всегда заняты, всегда в делах. У них в комнатах настоящие джунгли из растений леди, а манжеты её платьев иногда бывают липкими от бумажной массы. Или у неё кусочки листьев в волосах после работы с растениями. Но все равно она так же прекрасна. А красота — это совсем не все, что важно в женщине. Я смотрел на руки Лейси, когда она плела из куска джутовой тесьмы рыболовную сеть для одного из мальчиков в замке. Её пальцы быстрые и ловкие, как у любой женщины в доках; и это очень красиво и не имеет никакого отношения к её лицу. А Ходд, которая обучает обращению с оружием? Она любит работать с серебром и делать гравировки. На день рождения отца она сделала кинжал с рукояткой в виде скачущего оленя. У него такая удобная рукоять! Нет ни зазубрины, ни края, который мог бы за что-нибудь зацепиться. Так вот, эта частица красоты будет жить долгое время после того, как волосы Ходд побелеют, а щеки сморщатся. В один прекрасный день её внуки посмотрят на эту работу и подумают: «Какой же одаренной женщиной она была!»

— Ты действительно так думаешь?

— Конечно.

Только теперь я вдруг заметил, как близко сидел от Молли, и отодвинулся. Хотя на самом деле не так уж далеко. На берегу Кузнечик предпринял ещё одну атаку на стаю чаек. Язык его свисал чуть не до земли, но он все равно мчался галопом.

— Но если благородные леди будут делать все эти вещи, они повредят руки, ветер высушит их волосы, а лица у них загорят. Ведь не заслуживает же Верити женщины, которая выглядит как подручный в доках?

— Конечно заслуживает. Гораздо больше, чем женщины, похожей на толстого красного карпа, которого держат в банке.

Молли захихикала. Я продолжил:

— Ему нужна такая, которая будет скакать рядом с ним утром, когда он пускает Егеря галопом, или та, кто будет смотреть на карту, которую он только что закончил, и действительно понимать, какая это замечательная работа. Вот чего заслуживает Верити.

— Я никогда не ездила на лошади, — вдруг сказала Молли, — и я знаю всего несколько букв.

Я с любопытством посмотрел на неё, не понимая, почему она так расстроилась.

— Так что за беда? Ты достаточно умная, чтобы научиться чему угодно. Посмотри только, сколько всего ты знаешь о свечах и травах! Не говори мне, что это благодаря твоему отцу. Иногда, когда я прихожу в лавку, твои волосы и платье пахнут свежими травами, и тогда я могу сказать, что ты подбирала новые ароматы для свечей. Если бы тебе очень нужно было читать или писать, ты могла бы научиться. Что до верховой езды, ты была бы великолепной наездницей. У тебя есть умение держать равновесие и сила… вон как ловко ты влезаешь на камни и скалы. И животные тянутся к тебе. Ты почти отвоевала у меня сердце Кузнечика.

— Пфф! — Она толкнула меня плечом. — Послушать тебя, так какой-нибудь лорд из замка должен быстренько спуститься сюда и забрать меня.

Я подумал об Августе с его пуританскими взглядами или Регале, насмехающемся над ней.

— Эда такого не допустит! Ты бы с ними пропала. У них не хватило бы ума, чтобы понять тебя, или сердца, чтобы оценить тебя.

Молли посмотрела вниз, на свои загрубевшие от работы руки.

— А у кого бы хватило? — промолвила она.

Мальчики глупы. Беседа оплела нас, и мои слова казались мне такими же естественными, как дыхание. Я не собирался флиртовать с Молли или ухаживать. Краешек солнца окунулся в воду, и мы сидели близко друг к другу, а пляж перед нами был целым миром у нас под ногами. Если бы я сказал в это мгновение: «Я бы оценил», думаю, её сердце скатилось бы в мои неумелые руки, как спелый фрукт с дерева. Думаю, она могла бы поцеловать меня и по собственному желанию прильнуть ко мне. Но я не смог охватить безмерность того, что, как только теперь понял, начал чувствовать к ней. Это не дало моим губам произнести немудреную правду, и я сидел, потеряв дар речи, а через полмгновения примчался мокрый, измазанный песком Кузнечик и налетел на нас, так что Молли пришлось вскочить на ноги, чтобы спасти юбку. И подходящий момент был упущен, его сдуло ветром, словно соленые брызги.

Мы встали и потянули затекшие мышцы, и Молли воскликнула, что уже очень поздно, а я внезапно ощутил всю боль моего выздоравливающего тела. Болтаться на пляже, на холодном ветру — уж конечно, такой глупости я не позволил бы ни одной лошади. Я проводил Молли домой, и у её двери был один неловкий момент, перед тем как она наклонилась и приласкала на прощание Кузнечика. Потом я остался один, если не считать любопытного щенка, который желал знать, почему я иду так медленно, и сообщал, что уже умирает от голода и не прочь пуститься бегом вверх, к замку.

Я брел в гору, окоченевший изнутри и снаружи. Я вернул Кузнечика в конюшню, пожелал Уголек спокойной ночи и пошел наверх, в замок. Гален и его питомцы уже закончили скудную трапезу и ушли. Большинство обитателей замка давно поужинали, и мне пришлось вернуться к прежнему способу пропитания. На кухне всегда была еда, а в солдатской столовой по соседству — сотрапезники. Солдаты приходили и уходили в любое время дня и ночи, и поэтому повариха держала на крюке кипящий котел, добавляя в него воду, мясо и овощи, когда уровень похлебки снижался. Вино, пиво и сыр в столовой тоже всегда найдутся, как найдется и простая компания тех, кто охранял замок. Они приняли меня за своего с того дня, как я был отдан на попечение Баррича. Так что я взял себе немного простой еды. Ужин получился не таким скудным, на каком настаивал Гален, но и не такой сытный и обильный, какого жаждал мой желудок. Таково было распоряжение Баррича: я кормил себя, как раненое животное.

Я прислушивался к обычным разговорам вокруг, впервые за долгие месяцы обращая внимание на то, что происходит в жизни замка. Я был поражен количеством событий, о которых ничего не знал благодаря полному погружению в уроки Галена. Главной темой была жена для Верити. Тут были обычные грубые солдатские шутки, которых в таких случаях всегда можно ожидать, и масса соболезнований принцу по поводу того, что выбирать его будущую супругу будет Регал. Никто никогда не сомневался в том, что брак будет продиктован политической необходимостью, — рука принца не может быть истрачена на такую глупость, как его собственный выбор. В этом и состояла большая часть скандала, вызванного настойчивым ухаживанием Чивэла за Пейшенс. Она была дочерью одного из четырех самых благородных лордов, и как раз того, который уже был весьма дружелюбно настроен к королевской семье, так что этот брак не мог принести никакой политической выгоды.

Но Верити нельзя было потерять таким образом, особенно теперь, когда красные корабли угрожают нам по всей растянутой береговой линии. Обсуждение шло обычным путем. Откуда должна быть невеста? С Ближних островов к северу от нас, в Белом море? Эти острова — не более чем каменистые осколки костей земли, торчащие из моря. Но группы башен, установленных на них, могли бы заранее предупреждать о набегах пиратов на наши берега. К юго-западу от наших границ, за Дождевыми чащобами, где не правил никто, находился берег Пряностей. Невеста оттуда никак не укрепила бы оборону берегов, но некоторые ратовали за богатые торговые соглашения, которым она могла бы способствовать. В нескольких днях пути на юг и восток в море было несколько больших островов, где росли деревья, о которых мечтали корабелы. Можно ли было найти там короля с дочерью, которая захотела бы сменить теплые ветры и ароматные фрукты на замок в каменистой стране, скованной льдом? Чего бы они захотели получить в обмен на мягкую южную женщину и её корабельный лес? Одни говорили — меха, другие — зерно. А ещё были горные королевства, ревниво охранявшие пути в тундру. Принцесса оттуда распоряжалась бы свирепыми воинами своего народа, так же как резчиками по слоновой кости и пастухами стад северных оленей, живших за границами гор. По их южной границе пролегал путь к великой Дождевой реке, текущей через Дождевые чащобы. Каждый солдат слышал древние предания о заброшенных храмах, полных сокровищ, на берегах этой реки, об огромных изваяниях божеств, которые все ещё владычествуют над священными родниками, и о золотом песке, мерцающем в мелких ручейках. Может быть, Верити стоит жениться на горной принцессе?

Каждый вариант обсуждался с таким знанием всех политических аспектов, какого никогда не мог бы предположить Гален в этих простых солдатах. Я оставил их общество, чувствуя себя пристыженным тем, что совсем забыл их; за такое короткое время Гален заставил меня думать о них как о невежественных рубаках, абсолютно безмозглых грудах мышц. Я жил среди них всю жизнь. Мне следовало знать их. Я и знал, но моя жажда поставить себя выше их, с несомненностью доказать мое право на эту королевскую магию заставила меня охотно принимать любую ерунду, которую мне преподносил Гален. Что-то щелкнуло во мне, как будто ключевая часть деревянной головоломки внезапно встала на место. Я понял, что был подкуплен знаниями, как другой человек мог быть подкуплен деньгами.

Я был не очень высокого мнения о себе, взбираясь по лестнице в свою комнату. Я лег спать, решив, что не позволю больше Галену обманывать меня или вынуждать обманывать самого себя. Кроме того, я твердо решил учиться Силе независимо от того, насколько болезненно или трудно это будет.

Итак, темным ранним утром следующего дня я снова полностью погрузился в рутину уроков. Я внимал каждому слову Галена, я с готовностью выполнял упражнения, физические или другие, напрягая все силы. Но когда прошла неделя, а потом и месяц, я стал чувствовать себя как привязанная собака, перед носом у которой подвешено мясо. Что до других, то что-то явственно происходило с ними. Сеть разделенных мыслей возводилась между ними, связь, которая заставляла их поворачиваться друг к другу прежде, чем они успевали заговорить, которая позволяла им делать физические упражнения слаженно, как будто они были единым существом. Мрачно, неохотно они по очереди становились моими партнерами, но от них я не чувствовал ничего, а от меня они с содроганием отстранялись, жалуясь Галену, что моя Сила, обращенная к ним, похожа то на шепот, то на стенобитный таран.

Я наблюдал почти в отчаянии, как они танцевали парами, контролируя мышцы друг друга, или как один с завязанными глазами проходил по лабиринту раскаленных углей, ведомый глазами сидящего партнера. Иногда я сознавал, что обладаю Силой. Я чувствовал, как она растет во мне, раскрываясь как семя, но это было нечто, чего я, по-видимому, не мог контролировать и чем не мог управлять. В одно мгновение эта мощь была во мне и билась, как волны о скалы, а в следующее не было ничего, и все во мне казалось высохшим песком пустыни. В миг проблеска Силы я мог заставить Августа встать, наклониться, идти. А потом он стоял, глядя на меня и вынуждая хотя бы войти с ним в контакт.

И ни один из учеников, по-видимому, не мог коснуться меня изнутри.

— Отбрось свою защиту, опусти стены, — сердито приказывал мне Гален, стоя передо мной и тщетно пытаясь передать мне простейшее распоряжение или предложение.

Я чувствовал легчайшее прикосновение его Силы ко мне, но допустить его в свое сознание было то же самое, что стоять и благодушествовать, когда кто-то втыкает мне меч под ребра. Изо всех сил я пытался заставить себя защищаться от его прикосновений, физических или ментальных, а прикосновений моих сотоварищей я не чувствовал вовсе.

С каждым днем они продвигались все дальше, а я мог только наблюдать за ними и пытаться овладеть хотя бы простейшими основами. Пришел день, когда Август посмотрел на страницу и с другой стороны крыши его партнер прочитал её вслух, в то время как другие две пары играли в шахматы, причем те, кто делал ходы, не могли видеть доску. И Гален был доволен всеми, кроме меня. Каждый день он распускал нас после прикосновения, которое я редко ощущал. И каждый день я уходил последним, и он холодно напоминал мне, что тратит свое время на бастарда только потому, что так приказал король.

Приближалась весна, и Кузнечик вырос из щенка в собаку. Пока я мучился на уроках. Уголек принесла жеребенка — славную кобылку, зачатую от жеребца Верити. Один раз я видел Молли. Мы гуляли вместе по рынку, почти не разговаривая. Там поставили новый павильон, в котором грубый человек продавал птиц и животных. Всех их он поймал в лесу и посадил в клетки. У него были вороны, воробьи, и ласточка, и одна молодая лисичка, которая так ослабела от глистов, что еле могла стоять. Смерть должна была освободить её скорее, чем любой покупатель, и даже если бы у меня была монетка, чтобы купить бедняжку, лиса уже достигла того состояния, что противоглистное лекарство отравило бы её точно так же, как и паразиты. Это расстроило меня, и я стоял, предлагая птицам клевать определенный яркий кусочек металла, чтобы раскрыть дверцы клеток. Но Молли думала, что я просто смотрю на несчастных созданий, и я почувствовал, что она стала холоднее и дальше от меня, чем была когда-либо раньше. Пока мы шли домой. Кузнечик умоляюще скулил, добиваясь её внимания, и выпросил-таки ласку и похлопывание, прежде чем мы ушли. Я позавидовал его способности скулить — мой собственный скулеж, вероятно, остался неуслышанным.

Когда запахло весной, все в морском порту затаили дыхание, потому что наступала пора набегов. Теперь я каждую ночь ел вместе с солдатами и достаточно наслушался последних сплетен. «Перекованные» грабили по всем дорогам, и их жестокие налеты теперь были главной темой разговоров по всем тавернам. У «перекованных» было меньше доброты и милосердия, чем у любого дикого зверя. Легко было забыть, что они когда-то были людьми, и возненавидеть их с ни с чем не сравнимым жаром.

Вместе с этими слухами рос и ужас перед тем, чтобы стать «перекованным». Рынки были полны бусинками облитого карамелью яда, которые матери могли давать детям, случись им попасть в руки пиратов. Ходили слухи, что жители некоторых прибрежных городов сложили все пожитки в повозки и двинулись в глубь страны, отказавшись от традиционных торговли и рыбной ловли, чтобы стать фермерами и охотниками вдали от несущих угрозу берегов. Естественно, нищих в городе заметно прибавилось. Какой-то «перекованный» зашел даже в Баккип и ходил по улицам, оставаясь неприкасаемым, как всякий сумасшедший, и брал все, что хотел, с рыночных прилавков. До исхода второго дня он исчез, и ходили темные слухи, что его тело видели вынесенным приливом на берег. Поговаривали также, что жена для Верити найдена среди жителей гор. Некоторые считали, что это должно обеспечить нам надежный проход к торговым путям, другие — что мы не можем себе позволить иметь за спиной потенциального врага, в то время как с морских берегов нам непрестанно угрожают красные корабли. И были ещё слухи — нет, легчайший шепот, слишком мимолетный, чтобы его можно было назвать слухами, — что не все в порядке с принцем Верити. Усталый и больной, говорили одни, а другие хихикали насчет нервного и усталого жениха. Некоторые сообщали, что он стал много пить и его видят только днем, в самый разгар головной боли.

Я обнаружил, что мой интерес к этим последним слухам глубже, чем можно было предположить. Никто из членов королевской семьи никогда особенно не обращал на меня внимания, по крайней мере лично. Шрюд присматривал за моим образованием и комфортом и давно уже купил мою преданность, так что теперь я принадлежал ему и не допускал даже мысли ни о чем другом. Регал презирал меня, и я давно научился избегать его прищуренного взгляда, небрежных пинков или ударов исподтишка, которых некогда было достаточно, чтобы сбить с ног маленького мальчика. Но Верити был добр ко мне, хотя и немного рассеян, и мне понятна была его любовь к собакам, лошадям и ястребам. Я хотел видеть его прямо и гордо стоящим на своей свадьбе и надеялся когда-нибудь встать позади трона, который он займет, как Чейд стоит позади трона Шрюда. И я верил, что с ним все в порядке, однако ничего не мог бы поделать, если бы это оказалось не так, — у меня не было даже возможности увидеть его. Если мы и занимались нашими делами в одно и то же время, их круг редко совпадал.

Настоящая весна все ещё не наступила, когда Гален сделал заявление. Все в замке готовились к празднику Встречи Весны. Рыночные ряды были засыпаны чистым песком и выкрашены в яркие цвета, тонкие ветки деревьев ставили в воду, чтобы их крошечные листики, бутоны и цветы могли украсить стол в канун праздника. Но нежные зеленые ростки и яичные пирожные, посыпанные семенами карриса, были не тем, что готовил для нас Гален, так же как и кукольное представление и охотничьи танцы. Вместо этого с началом нового сезона мы должны были пройти испытание, после которого нас либо признают достойными, либо отвергнут.

— Отвергнут, — повторил он, и внимание студентов не могло бы быть более напряженным, если бы он сказал, что неизбранных приговорят к смерти.

Про себя я пытался осознать, что будет значить для меня провал. Я не верил, что он будет испытывать меня честно или что я смогу пройти испытание, даже если такое вдруг произойдет.

— Вы станете группой, те из вас, кто докажет, что достоин. Такой группой, какой, я думаю, никогда не было раньше. В разгар праздника Встречи Весны я лично представлю вас королю, и он увидит, какое чудо я сотворил. Поскольку под моим началом вы продвинулись так далеко, вы знаете, что мне не будет стыдно перед ним. Так что я лично буду испытывать вас и узнаю ваш верхний предел, чтобы быть уверенным, что оружие, которое я вкладываю в руки короля, достойно своего предназначения. Завтра я разбросаю вас по королевству, как семена по ветру. Я распорядился, чтобы быстрые лошади отнесли вас к местам назначения. И там каждый из вас останется в одиночестве. Ни один из вас не будет знать, где находятся остальные.

Он помолчал, наверное, для того, чтобы дать каждому из нас почувствовать напряжение, дрожащее в комнате, как натянутая струна. Я знал, что все остальные вибрируют в тон, разделяя общее чувство и почти общее сознание в момент получения инструкций. Я подозревал, что они слышали гораздо больше, чем просто слова из уст Галена. Я чувствовал себя здесь иностранцем, слушающим разговор на языке, смысла которого не понимал. Я провалюсь.

— Спустя два дня после того, как вас оставят, вы будете вызваны. Мной. Вы получите распоряжение, с кем следует встретиться и где. Каждый из вас получит необходимые вам сведения, чтобы вернуться сюда. Если вы учились, и учились хорошо, моя группа будет здесь в канун праздника Встречи Весны, готовая быть представленной королю. — Снова пауза. — Не думайте, однако, что вы должны просто найти путь назад в Олений замок в канун праздника. Вы должны быть группой, а не почтовыми голубями. То, как вы придете и в чьей компании, докажет мне, что вы овладели Силой. Будьте готовы к завтрашнему утру.

И тогда он распустил нас, одного за другим, снова прикасаясь к каждому и находя слово одобрения для всех, кроме меня. Я стоял перед ним, раскрывшись настолько, насколько я мог себя заставить, незащищенный настолько, насколько я смел, и тем не менее прикосновение Силы к моему сознанию было легче дуновения ветерка. Гален смотрел на меня вниз, а я на него вверх, и мне не нужна была Сила, чтобы почувствовать, что он и презирает, и ненавидит меня. Он издал пренебрежительный смешок и отвел глаза в сторону, отпуская меня. Я пошел.

— Было бы гораздо лучше, — сказал он глухим голосом, — если бы ты прыгнул со стены в ту ночь, ублюдок, гораздо лучше. Баррич думал, что я оскорбил тебя. Но я только предлагал тебе выход, настолько близкий к достойному, насколько это возможно для тебя. Уходи и умри, мальчик, или, по крайней мере, уйди. Ты позоришь имя отца самим своим существованием. Видит Эда, я не знаю, каким образом тебе удалось появиться на свет. То, что такой человек, как твой отец, смог упасть так низко, чтобы лечь с кем-то и позволить тебе родиться, — это выше моего понимания.

Как всегда, когда он говорил о Чивэле, в голосе Галена прозвучала нотка фанатизма и глаза его стали пустыми от слепого поклонения. Почти бездумно он повернулся и пошел прочь. Он подошел к началу лестницы, потом очень медленно обернулся.

— Я должен спросить, — сказал он, и его голос сочился ядом и ненавистью, — ты что, прилипала? Почему он позволяет тебе сосать из него силу? Поэтому он так дорожит тобой?

— Прилипала? — повторил я. Слово было мне незнакомо.

Гален улыбнулся. Это сделало его мертвенное лицо ещё больше похожим на череп.

— Ты думал, я не обнаружил его? Ты думал, что свободно будешь держаться на его Силе в этом испытании? Этого не будет. Не сомневайся, ублюдок. Этого не будет.

Он повернулся и начал спускаться по лестнице, оставив меня одного на крыше. Я не имел ни малейшего представления о том, что значат его последние слова, но сила ненависти Галена сделала меня слабым и больным, как будто он влил яд в мою кровь. Мне напомнили о том, как в последний раз все покинули меня на крыше башни. Я почувствовал, что вынужден подойти к краю башни и посмотреть вниз. Этот угол замка не выходил на море, но тем не менее у его подножия все равно было множество острых камней. Никто бы не мог выжить после такого падения. Прими я решение, в котором был бы уверен на протяжении хоть одной секунды, то мог бы покончить со всем этим. И что бы об этом ни думали Баррич, Чейд или любой другой — это уже не могло бы причинить мне никакого беспокойства.

Отдаленное эхо поскуливания.

— Я иду. Кузнечик, — пробормотал я и отвернулся от края.

Глава 17

ИСПЫТАНИЕ

Обряд инициации обычно проводят в месяц, когда мальчику исполняется четырнадцать. Не все достойны его. Требуется Мужчина, который должен поручиться за кандидата и дать ему имя. Он же должен найти дюжину других Мужчин, которые согласятся с тем, что мальчик достоин и готов. Из разговоров солдат я много слышал об этой церемонии и знал достаточно о её тяжести и избирательности, так что никогда не предполагал, что мне придется пройти через неё. Во-первых, никто не знал даты моего рождения. Во-вторых, среди моих знакомых не было ни одного Мужчины, не говоря уж о двенадцати, который счел бы меня достойным. Но в одну из ночей, по прошествии многих месяцев после испытания Галена, я обнаружил, что моя кровать окружена одетыми в плащи и капюшоны фигурами. В глубинах темных капюшонов я заметил маски.

Рассказывать о подробностях церемонии недопустимо. Но, полагаю, об одном я упомянуть все же могу. Через мои руки проходили живые существа — рыбы, птицы или животные, — и я решал, отпустить каждое из них на волю или же обречь на смерть. Во время моей церемонии ни одна живая тварь не была убита, и, следовательно, никто не пировал. Даже в моем тогдашнем состоянии я чувствовал, что вокруг меня и без того было довольно крови и смерти, чтобы хватило на всю жизнь, и отказался убивать руками или зубами. Но Мужчина все-таки решил даровать мне имя, так что, по-видимому, мой выбор не вполне разочаровал его. Древний язык, к которому принадлежит мое мужское имя, не имеет письменности, потому написать его я не могу. И я не нашел никого, кому бы я пожелал назвать его. Но его значение, полагаю, я могу привести. Катализатор. Изменяющий.


Я пошел прямо в конюшни, к Кузнечику, а потом к Уголек. Горечь, которую я испытывал при мысли о завтрашнем дне, так сильно давила на мою душу, что мне стало дурно, и я стоял в стойле Уголек, уткнувшись лбом в её холку. Меня мутило. Таким меня застал Баррич. Я ощутил его присутствие, услышал его ровные шаги, когда он шел к конюшне, а потом он внезапно остановился у стойла Уголек. Я чувствовал, что он смотрит на меня.

— Ну что теперь? — сипло спросил Баррич.

В его голосе прозвучала усталость, усталость от меня и моих многочисленных бед. Не чувствуй я себя таким несчастным, моя гордость заставила бы меня собраться и заявить, что все в порядке.

Вместо этого я пробормотал в шкуру Уголек:

— Завтра Гален собирается испытывать нас.

— Знаю. Он потребовал совершенно неожиданно, чтобы я приготовил ему лошадей для этого идиотского плана. Я бы отказался, но у него была бумага с королевской печатью, удостоверяющая его полномочия. Мне известно лишь, что ему нужны лошади. Так что и не спрашивай, — отрезал Баррич в ответ на мой взгляд.

— Я и не стал бы, — сказал я ему мрачно.

Либо я докажу Галену, что чего-то стою, без всяких уловок, либо не стоит и пытаться.

— У тебя вообще нет шансов выдержать его испытание? — Баррич говорил будничным тоном, но я чувствовал, что он внутренне готов услышать от меня горькую правду.

— Никаких, — бросил я без всякого выражения, и мы оба некоторое время молчали, прислушиваясь к окончательному звуку этого слова.

— Что ж. — Баррич откашлялся и подтянул пояс. — Тогда заканчивай с этим поскорей и возвращайся сюда. Не похоже, чтобы у тебя плохо шли остальные уроки. Никто не может надеяться, что ему будет удаваться все, за что бы он ни взялся. — Он пытался представить мой провал в Силе как нечто незначительное.

— Наверное. Ты присмотришь за Кузнечиком, когда меня не будет?

— Присмотрю. — Он отвернулся было, потом почти неохотно вновь посмотрел на меня: — Как сильно эта собака будет скучать без тебя?

Я слышал его другой вопрос, но постарался обойти его.

— Не знаю. Я так часто оставлял его во время этих уроков, что, боюсь, он и вовсе не будет скучать.

— Сомневаюсь, — задумчиво проговорил Баррич и пошел прочь. — Очень сильно сомневаюсь, — добавил он, проходя между рядами стойл.

Я знал, что он знает. И что зол на меня не только за то, что мы связаны с Кузнечиком, но и за то, что я отказываюсь признать это. «Как будто, признавшись, я предоставлю ему свободу выбора», — пробормотал я Уголек. Я попрощался со своими животными, пытаясь передать Кузнечику, что пройдет несколько кормежек и ночей, прежде чем он снова увидит меня. Он крутился волчком и вилял хвостом и убеждал, что я должен взять его и что он пригодится мне. Он уже был слишком большой, чтобы взять его на руки и приласкать. Я сел. Кузнечик взгромоздился мне на колени. Он был таким теплым и крепким, таким близким и настоящим. На мгновение я почувствовал, как он был прав, потому что я действительно буду нуждаться в нем. Чтобы найти силы пережить провал. Но я напомнил себе, что Кузнечик будет здесь, будет ждать, когда я вернусь, и я обещал ему, что тогда он получит несколько дней моего времени в свое полное распоряжение. Я возьму его на долгую охоту, на которую раньше у нас никогда не находилось времени.

Сейчас, предложил он.

Скоро, обещал я.

Потом я вернулся в замок, чтобы упаковать смену белья и немного еды в дорогу.

Наутро все было очень пышно, помпезно и, на мой взгляд, бессмысленно. У остальных испытуемых, казалось, было приподнятое настроение. Из нас восьмерых, отправляющихся в путь, я был единственным, на кого не произвели особого впечатления лошади, рывшие копытом землю от нетерпения, и восемь закрытых паланкинов. Под любопытными взглядами шести десятков человек Гален выстроил нас и завязал нам глаза. Большинство из собравшихся во дворе были родственниками учеников, их знакомыми или просто зеваками. Гален произнес короткую речь. Речь, по-видимому, была обращена к нам, но говорилось в ней лишь о том, что мы и так знали: нас отвезут в разные места и оставят там; мы должны сотрудничать при помощи Силы, чтобы найти обратный путь в замок; и если мы преуспеем, то станем отрядом и будем служить во славу нашего короля и сможем отражать нападения пиратов красных кораблей. Последние слова произвели большое впечатление на наблюдателей, я слышал в толпе одобрительное бормотание, когда меня с завязанными глазами вели к паланкину и помогали забраться внутрь.

Там, в паланкине, мне пришлось провести весь день, ночь и ещё несколько часов. Это было безрадостное путешествие. Носилки трясло, и, так как я не мог сделать и глотка свежего воздуха или посмотреть в окно, чтобы отвлечься, меня скоро укачало. Человек, который вел лошадей, поклялся молчать и держал свое слово. Ночью мы ненадолго остановились. Я получил скудный ужин — хлеб, сыр и воду, — а потом снова влез в паланкин, и тряска возобновилась.

Примерно в середине следующего дня мы наконец остановились. Мне снова помогли вылезти. Ни слова не было произнесено, и я стоял на сильном ветру, совершенно закостеневший, с раскалывающейся от боли головой и завязанными глазами. Услышав, что лошади отъезжают, я решил, что достиг места назначения, и стал снимать повязку. Гален туго затянул узел, и мне пришлось повозиться.

Я стоял на поросшем травой склоне. Мой сопровождающий быстро удалялся по направлению к дороге, которая вилась у подножия холма. До моих колен поднималась высокая трава, высохшая за зиму, но зеленая у основания. Я видел и другие поросшие травой холмы с камнями, торчавшими на склонах, и полоски леса, скрывавшие их подножия. Я пожал плечами и повернулся, чтобы взять свои вещи. Холмы вокруг мешали осмотреться, но с востока доносился запах моря и низкого прилива. Мне не давало покоя ощущение, что эта местность знакома мне. Не то чтобы прежде я бывал именно здесь, но что-то казалось знакомым. Я повернулся и увидел на западе пик Часового. Его двойную острую вершину ни с чем не спутаешь. Я снимал копию с карты Федврена меньше чем год назад, и автор избрал характерную вершину пика Часового как мотив для декоративного обрамления. Так. Море там. Часовой здесь — и внезапно у меня внутри что-то оборвалось. Я понял, где нахожусь. Неподалеку от Кузницы.

Я быстро повернулся, чтобы осмотреть окружающие склоны, лес и дорогу. Никаких признаков жизни. Почти в отчаянии я прощупал окрестности, но обнаружил только птиц, мелкую дичь и одного оленя, который поднял голову и фыркнул, не понимая, что же я такое. На мгновение я почувствовал облегчение, но потом вспомнил, что присутствие «перекованных» так не засечь.

Я двинулся вниз, туда, где на склоне холма сгрудились несколько валунов, и спрятался среди них. Не от холодного ветра — день обещал скорый приход весны, — а чтобы не маячить на открытой взорам вершине. Я попытался трезво обдумать, что делать дальше. Гален приказал нам оставаться на том месте, где нас высадят, медитируя и раскрываясь навстречу Силе. И на протяжении следующих двух дней мастер попытается войти в контакт с нами.

Ничто так не лишает мужчину мужества, как ожидание провала. Я не верил, что Гален в самом деле попытается связаться со мной. А даже если он это сделает — вряд ли я получу четкие указания. Не верил я и в то, что место, которое он избрал для меня, было безопасным. Не в силах думать ни о чем другом, я встал, снова огляделся, чтобы проверить, не наблюдает ли кто-нибудь за мной, а потом двинулся вперед, к запаху моря. Если я правильно сориентировался на местности, то с берега можно увидеть остров Олений Рог, а в ясную погоду и Щит. Даже одного из них будет достаточно, чтобы понять, как далеко я на самом деле нахожусь от Кузницы.

По дороге я говорил себе, что всего лишь хочу проверить, как долго мне придется идти назад в Олений замок. Только дурак мог вообразить, что «перекованные» все ещё представляют какую-то опасность. Конечно же, за зиму они вымерли или слишком ослабели от голода, чтобы представлять угрозу. Россказни о том, что они сбиваются в банды головорезов и грабителей, — пустые сплетни. Я не боюсь. Просто хочу понять, куда меня занесло. Если Гален действительно свяжется со мной, то ему все равно, где именно я нахожусь. Он бессчетное количество раз заверял нас, что дотягивается Силой до определенного человека, а не места. Не все ли ему равно, где искать меня — на побережье или на верхушке горы.

Вечером я стоял на каменистых скалах, глядя на море. Остров Олений Рог и темное пятно, которое должно быть Щитом, — чуть дальше. Я был немного севернее Кузницы. Дорога домой по побережью пройдет как раз через развалины города. Эта мысль не успокаивала.

Итак, что теперь?

К вечеру я вернулся назад, на холм, и свернулся клубком между двумя валунами. Несмотря на мои сомнения, я решил ждать вызова там, где меня оставили. В конце концов, это место ничуть не хуже любого другого. Я съел хлеб и соленую рыбу и выпил немного воды. Среди моей поклажи был запасной плащ. Я завернулся в него и решительно отказался от мысли разжечь огонь. Даже крошечный костерок послужит маяком для любого, кто будет проезжать по дороге у подножия холма.

Вряд ли что-нибудь может вгонять в смертную тоску вернее, чем напряженное ожидание. Я пытался медитировать, чтобы раскрыться навстречу Силе Галена, дрожа от холода и отказываясь признать, что я испуган. Ребенок во мне постоянно воображал темные фигуры в лохмотьях, беззвучно подкрадывающиеся ко мне со всех сторон, — «перекованных», которые побьют и убьют меня за мой плащ и еду в сумке. Когда возвращался от берега, я срезал себе палку и теперь вцепился в жалкое оружие обеими руками. Иногда, несмотря на страх, меня одолевала дремота, но в снах мне все время являлся Гален, злорадствующий по поводу моего провала, а «перекованные» надвигались на меня, и каждый раз я просыпался и в ужасе оглядывался вокруг, проверяя, не обернулись ли мои кошмары явью.

Я встретил рассвет — лучи восходящего солнца просвечивали меж деревьев, и проспал все утро беспокойным сном. После полудня я чувствовал себя настолько измотанным и усталым, что у меня не осталось сил на тревоги и страхи. Я развлекал себя тем, что прощупывал дикую жизнь на склоне. Мыши и певчие птички были в моем сознании всего лишь яркими искорками голода, кролики — немногим больше. Лису переполняло вожделение, она искала себе пару, а где-то вдалеке олень сдирал пушок со своих рогов с той же целеустремленностью, с какой кузнец стучит молотом по наковальне. Вечер был очень долгим. Наступила ночь, а я так и не почувствовал даже легчайшего прикосновения Силы, и смириться с этим мне было тяжело. Или Гален не звал, или я не слышал его. В темноте я съел хлеб и рыбу и сказал себе, что отсутствие контакта не имеет значения. Некоторое время я пытался поддерживать в себе злость, но в холоде и мраке отчаяния она не желала разгораться. Я был уверен, что Гален обманул меня, но я никогда не смог бы доказать это даже самому себе. Теперь до конца жизни меня будут терзать сомнения, справедливо ли было его презрение ко мне. Я прислонился спиной к камню, положил палку на колени и решил спать.

Мои сны были запуганными и горькими. Регал стоял надо мной, а я снова был ребенком, спящим в соломе. Он смеялся, а в руке его был нож. Верити пожимал плечами и улыбался мне виноватой улыбкой. Чейд отвернулся от меня, разочарованный. Молли улыбалась Джеду, забыв о моем существовании. Баррич держал меня за грудки и тряс, говоря, чтобы я вел себя как мужчина, а не как животное. Но я лежал на соломе, на старой рубашке, и грыз кость. Мясо было отменным, и я не мог думать ни о чем другом.

Мне было очень уютно, пока кто-то не открыл дверь конюшни и не оставил её приоткрытой. Противный ветерок пробрался ко мне по полу конюшни, мне стало холодно, и я с рычанием поднял голову. Я почуял Баррича и эль. Баррич медленно прошел сквозь темноту и пробормотал: «Все в порядке. Кузнечик», проходя мимо меня. Я опустил голову, когда он начал подниматься по ступенькам. Внезапно раздался крик, и по лестнице кувырком свалились люди. Они боролись, падая. Я вскочил на ноги, рыча и лая. Они свалились почти на меня. Я получил удар сапогом, вонзил зубы в ногу над ним и сжал челюсти. Я схватил скорее сапог и штанину, чем тело, но человек зашипел от ярости и боли и ударил меня.

Нож вошел мне в бок.

Я сжал зубы сильнее и держал ногу, рыча. Остальные собаки проснулись и лаяли, лошади бились в стойлах.

Мальчик, мальчик, звал я.

Я чувствовал, что он со мной, но он не шел. Чужой лягнул меня, но я не отпускал. Баррич лежал на соломе, и я чувствовал запах его крови. Он не шевелился. Я рычал с полным ртом. Я слышал, как старая Рыжая бросается на дверь наверху, тщетно пытаясь пробиться к хозяину. Снова и снова нож вонзался в меня. Я последний раз крикнул мальчику, но больше держаться уже не мог. Нога отшвырнула меня, я ударился о стенку стойла. Я тонул, кровь была у меня во рту и в ноздрях. Боль в темноте. Я подполз ближе к Барричу. Сунул нос ему под руку. Он не шевелился. Голоса и свет приближались, приближались, приближались…

Я проснулся на темном склоне горы, сжимая палку так крепко, что руки мои онемели. Ни на мгновение я не подумал, что это сон. Я не мог перестать чувствовать лезвие ножа между ребрами и вкус крови во рту. Воспоминания приходили снова и снова: дуновение холодного воздуха, нож, сапог, вкус крови врага во рту и вкус собственной крови. Я пытался понять, что же видел Кузнечик. Кто-то был наверху, на лестнице Баррича, ждал его. Кто-то с ножом. И Баррич упал, и Кузнечик почуял кровь.

Я встал и собрал свои вещи. Тонким и слабым было теплое маленькое присутствие Кузнечика в моем сознании. Но оно было. Я осторожно попытался коснуться его и остановился, поняв, сколько сил ему пришлось бы затратить, чтобы узнать меня.

Тихо. Лежи тихо. Я иду.

Мне было холодно, и мои колени дрожали, но спина была скользкой от пота. Я ни на секунду не усомнился в том, что надо делать. Я быстро спустился с горы на дорогу. Это был тропа, которой иногда пользовались торговцы, и я знал, что, если я пойду по ней, она постепенно соединится с дорогой, которая тянулась вдоль побережья. Я пойду по тропе, я найду дорогу вдоль берега, я доберусь домой. И если Эда будет благосклонна ко мне, я поспею вовремя, чтобы помочь Кузнечику. И Барричу. Я шел быстро, не разрешая себе бежать. Так я доберусь до места гораздо быстрее, чем если помчусь бегом через темноту. Ночь была ясной, путь прямым. Лишь один раз у меня промелькнула мысль, что я только что поставил крест на всех попытках доказать способность к Силе. Все, чего мне стоило обучение — время, усилия, боль, — все теперь полетело коту под хвост. Но я никак не мог сесть и ещё целый день ждать вызова. Чтобы открыть сознание для возможного прикосновения Силы Галена, мне пришлось бы очистить разум от тоненькой ниточки Кузнечика. Я не мог. Когда все это легло на весы, Кузнечик перевесил Силу. Кузнечик и Баррич.

Почему Баррич? Кто мог ненавидеть его так сильно, чтобы устроить засаду? И прямо у его дверей? Так же ясно, как если бы я докладывал Чейду, я начал собирать факты воедино. Это был кто-то, знавший его достаточно хорошо, включая место, где он живет. Тем самым можно было отклонить случайное оскорбление в городской таверне. Нападавший запасся ножом, а значит, не собирался просто побить Баррича. Нож был острым, и владелец знал, как им пользоваться. Воспоминание заставило меня передернуться.

Таковы были факты. Отталкиваясь от них, я начал осторожно строить предположения. У кого-то, кто хорошо знал привычки Баррича, была серьезная обида на него. Достаточно серьезная, чтобы убить. Мои шаги внезапно замедлились. Почему Кузнечик не знал о человеке, ждущем там, наверху? Почему Рыжая не подняла шум, когда он вошел? Проскользнуть мимо собак на их собственной территории мог только человек, хорошо умеющий подкрадываться.

Гален.

Нет. Я только хотел, чтобы это был Гален. Я отказывался поверить этому выводу. Физически Гален не мог соперничать с Барричем, и он знал это. Даже с ножом, в темноте, когда Баррич полупьян и застигнут врасплох. Нет. У Галена был повод, но он не мог осуществить свое намерение. Сам — не мог.

Стал бы он посылать другого? Я обдумал это и решил, что не знаю. Надо подумать ещё. Баррич не был миролюбивым человеком. Гален был самым злостным его врагом, но не единственным. Снова и снова я тасовал факты, пытаясь прийти к твердому решению, но их было недостаточно.

По дороге мне встретился ручей, я выпил воды и пошел дальше. Лес становился гуще, и луна по большей части пряталась за деревьями, что росли вдоль дороги. Я не повернул назад. Я шел вперед, пока моя тропа не влилась в дорогу, идущую вдоль побережья, — так ручей впадает в реку. Я двинулся на юг, и широкая дорога отливала серебром в лунном свете.

Всю ночь я шел, размышляя на ходу. Когда первые робкие щупальца восходящего солнца начали возвращать краски темным обочинам, я чувствовал себя невероятно усталым и загнанным. Моя тревога была грузом, который я не мог сбросить. Я вцепился в тонкую нить тепла, которая говорила мне, что Кузнечик ещё жив. Я беспокоился о Барриче, поскольку не мог понять, насколько серьезно он ранен. Кузнечик чуял его кровь, так что по меньшей мере один раз его ударили ножом. А падение с лестницы? Я пытался отогнать тревогу. Я никогда не мог даже вообразить, что Баррича могут вот так пырнуть ножом в собственной конюшне, не говоря уже о том, что я буду чувствовать, если это случится. Я не мог даже подобрать названия этому чувству. «Просто пустота, — подумал я. — Пустота. И усталость».

Я немного поел на ходу и наполнил из ручья бурдюк для воды. Позже небо затянулось облаками, начал накрапывать дождь, но к середине дня неожиданно снова развиднелось. Я шел вперед. Я думал, что на торной дороге, что тянулась вдоль побережья, будут другие путники, но не встретил никого. Когда стало смеркаться, дорога свернула к прибрежным скалам. С берега я увидел то, что осталось от Кузницы, — развалины городка темнели по другую сторону небольшой бухты. От жутковатого спокойствия этого места бросало в дрожь. Ни одного дымка не поднималось от разрушенных домов, в гавани не было ни лодок, ни кораблей. Я знал, что дорога поведет меня прямо через развалины. Меня не привлекала эта мысль, но теплая нить жизни Кузнечика вела вперед.

За спиной раздались шаркающие шаги. Только долгие тренировки у Ходд спасли меня. Не раздумывая ни секунды, я резко развернулся, одновременно поднимая палку, и на широком круговом замахе угодил по челюсти одному из тех, кто подобрался ко мне со спины. Остальные отступили. Трое. Все «перекованные», пустые, как камень. Тот, которого я ударил, катался по земле и вопил. Никто, кроме меня, не обращал на него никакого внимания. Я снова ударил его палкой, на сей раз по хребту. Он закричал громче и забился в конвульсиях. Времени для раздумий не оставалось, и все же меня удивили собственные поступки. Я знал, разумно убедиться в том, что поверженный враг действительно обезврежен, но никогда бы не смог ударить воющую собаку — а именно так я поступил с этим человеком. Но драться с «перекованными» было все равно что сражаться с призраками. Я не ощущал присутствия ни одного из них. У меня не было никакого чувства боли, которую я причинил раненому человеку, никаких отзвуков его ярости или страха. Бить его было все равно что захлопнуть дверь — насилие есть, но нет пострадавших. И я снова ударил «перекованного», чтобы убедиться, что он не схватит меня, если я перепрыгну через него.

Я размахивал посохом, удерживая троих уцелевших на расстоянии. Они казались оборванными и голодными, но я чувствовал, что для них не составит труда догнать меня, если я побегу. Я уже устал, а они были голодны как волки. Они будут преследовать меня, пока я не упаду. Один подошел слишком близко, и я нанес ему скользящий удар по запястью. Он выронил ржавый рыбный нож и с визгом прижал пострадавшую руку к груди. И снова двое остальных не обратили никакого внимания на чужую боль. Я отпрыгнул назад.

— Что вы хотите? — спросил я их.

— Что у тебя есть? — вопросом ответил один из них.

Он говорил с трудом, голос его дребезжал, как будто им давно не пользовались, слова были полностью лишены какой-либо интонации. «Перекованный» медленно обходил меня по широкой дуге, заставляя поворачиваться. «Говорящий мертвец», — подумал я и не смог остановить эту мысль, эхом повторявшуюся в моем сознании.

— Ничего, — выпалил я, отвлекая его разговором, чтобы удержать на расстоянии. — У меня нет ничего для вас. Ни денег, ни еды, ничего. Я потерял все мои вещи там, на дороге.

— Ничего, — сказал второй, и я только теперь понял, что это некогда была женщина. Теперь это была пустая злобная кукла, чьи тусклые глаза внезапно загорелись алчностью, когда она сказала: — Плащ. Хочу твой плащ.

Похоже, она обрадовалась, что ей удалось сформулировать эту мысль, и торжество немного отвлекло её. Я воспользовался этим, чтобы ударить «перекованную» по голени. Женщина посмотрела вниз как бы озадаченно и продолжала ковылять вокруг меня.

— Плащ, — эхом отозвался второй «перекованный».

Мгновение они сверлили взглядом друг друга, пока их неповоротливые мозги осознавали появление нового противника.

— Мне. Мой, — добавил мужчина.

— Нет. Убью, — спокойно сказала женщина. — И тебя убью, — напомнила она мне и снова подошла достаточно близко.

Я замахнулся на неё посохом, но она отскочила назад и попыталась ухватиться за него. Я резко развернулся — и как раз вовремя: тот, которому досталось по запястью, уже подбирался ко мне. Я со всей силы снова ударил его, отскочил назад и помчался по дороге. Я бежал неловко, сжимая в одной руке палку, а другой сражаясь с застежкой моего плаща. Наконец она расстегнулась, и я отбросил плащ, продолжая бег. Слабость в ногах сказала мне, что это мой последний шанс. Но несколькими мгновениями позже они, видимо, добежали до плаща, потому что я услышал сердитые крики и вопли. На бегу я взмолился, чтобы все четверо увлеклись дележом добычи и отстали. Впереди был поворот — не резкий, но все же достаточно крутой, чтобы скрыть меня от глаз преследователей. И все же я ещё долго мчался со всех ног, потом перешел на трусцу и бежал сколько мог, прежде чем решился оглянуться. Дорога за моей спиной была широкой и пустой. Я заставил себя идти дальше, но увидел подходящее место и свернул с дороги.

Я нашел густые заросли куманики и протиснулся в самую середину. Дрожа от изнеможения, я присел на корточки в чаше колючего кустарника и весь обратился в слух, чтобы уловить какие-нибудь звуки погони. Я сделал несколько маленьких глотков воды и постарался успокоиться. У меня не было времени для такой задержки. Я должен был вернуться в Олений замок. Но я не смел высунуть носа.

Мне до сих пор кажется невероятным, что я сумел заснуть там. Но именно так и вышло.

Пробуждение было долгим и тяжелым. Голова моя кружилась, в полусне я был уверен, что выздоравливаю после серьезного ранения или долгой болезни. Ресницы мои слиплись, губы распухли, во рту был противный кислый вкус. Я заставил себя открыть глаза и озадаченно огляделся. Свет угасал, облака закрыли луну.

Накануне я так вымотался, что свернулся в колючих кустах и спал, несмотря на боль от множества вонзившихся в меня шипов. С большим трудом я выбрался наружу, оставив в куманике клочки одежды, волос и кожи. Я вышел из убежища осторожно, словно испуганный зверь, не только прощупывая окрестности так далеко, как достигали мои чувства, но ещё и принюхиваясь и оглядываясь. Я знал, что не обнаружу «перекованных» прощупыванием, но надеялся увидеть их глазами лесной живности. Но вокруг было спокойно.

Я осторожно вышел на дорогу. Она была широкой и пустой. Я посмотрел разок на небо и двинулся к Кузнице, держась у обочины, там, где тени от деревьев были гуще. Я пытался двигаться быстро и бесшумно, но и то и другое у меня получалось не так хорошо, как хотелось. Теперь я уже не мог думать ни о чем, кроме опасностей вокруг и необходимости скорее вернуться в замок. Жизнь Кузнечика стала едва уловимой тоненькой ниточкой. Думаю, что единственным чувством, которое я испытывал на самом деле, был страх, заставлявший меня постоянно прощупывать лес по обе стороны дороги и оглядываться.

Была уже полная тьма, когда я появился на склоне, с которого была видна Кузница. Некоторое время я стоял, глядя вниз в поисках каких-нибудь признаков жизни, потом заставил себя идти дальше. Поднялся ветер, немного разогнал облака и подарил мне проблески лунного света. С его стороны это был коварный поступок, от которого мне вреда было не меньше, чем помощи. В переменчивом свете тени по углам заброшенных домов двигались, а в уличных лужах неожиданно проявлялись отражения, блестящие, словно сталь клинка. Но на самом деле никто не ходил по улицам Кузницы. В бухте не было кораблей, ни из одной трубы не поднимался дымок. Нормальные жители покинули город вскоре после того рокового набега, и, по-видимому, также поступили и «перекованные», когда у них не осталось больше воды и еды. Никто не брался отстраивать город заново, а долгие зимние штормы и приливы почти довершили то, что начали красные корабли. Только бухта казалась почти нормальной, если не считать пустых причалов. Волнорезы все ещё вдавались в залив, как руки, оберегающие пристань. Но здесь больше нечего было защищать.

Я пробирался по развалинам, которые некогда были Кузницей. Проходя мимо дверей, повисших на разбитых рамах, и мимо полусгоревших зданий, я покрывался гусиной кожей вовсе не от холода. Было облегчением отойти от пахнущих плесенью пустых домов и встать на верфях, возвышающихся над водой. Дорога шла прямо к докам, извиваясь вдоль бухты. Плечо грубо обработанного камня некогда защищало дорогу от жадного моря, но зимние штормы, приливы и отсутствие человека разрушили его. Камни расшатались. Плавучий лес, вынесенный приливом на берег, загромождал пляж. Некогда повозки с железными болванками тянулись по этой дороге к ожидающим их кораблям. Я шел вдоль волнореза, который казался таким прочным издали, и видел, что, если его не починить, он выстоит ещё, может быть, одну-две зимы, а потом море возьмет свое.

Сквозь облака просвечивали редкие звезды. Время от времени обнажалась и неуловимая луна, и в её неверном свете я мог видеть гавань. Шелест волн был подобен дыханию одурманенного гиганта. Это была ночь из сна, и когда я посмотрел на воду, призрак красного корабля прорезал лунную дорожку, двигаясь к бухте Кузницы. Корпус его был длинным и гладким, паруса спущены. Корабль скользнул в гавань. Корпус и нос были ярко-алыми, и казалось, что корабль плывет по реке свежепролитой крови, а не по соленой воде. В мертвом городе за моей спиной никто не издал предупредительного крика.

На волнорезе я был как на ладони, но стоял остолбенев и с дрожью таращился на призрак, пока скрип уключин и плеск воды под веслами не сказали мне, что корабль настоящий. Я упал плашмя на волнорез, потом соскользнул в валуны и плавник. От ужаса я едва мог дышать. Вся кровь прилила к голове, стуча в висках, в легких не было воздуха. Мне пришлось сжать голову руками и закрыть глаза, чтобы снова обрести контроль над собой. К этому времени тихие звуки, которые должен издавать даже таящийся корабль, стали слабыми, но отчетливыми. Послышался кашель, весло загремело в уключине, что-то тяжелое стучало о палубу. Я ждал какого-нибудь крика или команды, означавших, что я обнаружен, но не было ничего. Тогда я осторожно выглянул сквозь побелевшие корни прибитого к берегу дерева. Все было тихо, не считая того, что корабль подходил все ближе и ближе, а гребцы вели его в гавань. Весла поднимались и падали, двигаясь почти бесшумно.

Вскоре я мог расслышать, как пираты разговаривают на языке, похожем на наш, но речь их была такой грубой, что я едва мог разобрать значение слов. Мужчина перескочил через борт с линем в руках и побрел к берегу. Он привязал корабль на расстоянии не больше чем две длины корабельного корпуса от того места, где, затаившись между валунами и корягами, лежал я. Двое других выскочили с ножами в руках и взобрались на волнорез. Они побежали по дороге в противоположных направлениях, чтобы занять наблюдательные посты. Один из них встал на дороге почти прямо надо мной. Я сделался маленьким и неподвижным. Я держался за Кузнечика в своем сознании — так ребенок прижимает к груди любимую игрушку, пытаясь спастись от ночных кошмаров. Я должен был вернуться домой, к Кузнечику, и потому не мог позволить пиратам обнаружить меня. Убежденность, что мне необходимо во что бы то ни стало выполнить первую задачу, каким-то образом облегчала вторую.

Люди поспешно спускались на берег. Все выглядело так, словно они заняты привычным делом. Я не мог взять в толк, зачем они причалили в Кузнице, пока не увидел, как пираты выгружают опустевшие бочки из-под пресной воды. Пустые бочки катились по мостовой, и я вспомнил колодец, мимо которого проходил. Часть моего сознания, принадлежавшая Чейду, заметила, что они должны были очень хорошо знать Кузницу, чтобы причалить почти точно напротив этого колодца. Не в первый раз этот корабль останавливался здесь набрать воды.

«Отрави колодец, прежде чем уйдешь», — предложил бы Чейд, но у меня не было ничего подходящего для этой цели и никакого мужества на что-то большее, чем просто прятаться среди валунов.

Остальные сошли с корабля и разминали ноги. Я услышал спор между мужчиной и женщиной. Он хотел развести костер из плавника, чтобы поджарить немного мяса. Она запрещала, утверждая, что они отплыли недостаточно далеко и что огонь будет слишком заметным. Раз у них было свежее мясо, значит, они выехали недавно и не издалека. Женщина дала разрешение на что-то другое, я не разобрал на что, но вскоре увидел, как пираты выгружают два полных бочонка, ещё один человек вышел на берег с целым окороком на плече и бросил его на одну из поставленных на попа бочек. Мясо с характерным стуком шлепнулось на доски. Человек вытащил нож и начал отрезать большие ломти, в то время как его товарищ открывал второй бочонок. Они собирались задержаться на стоянке надолго. А если пираты действительно разожгут костер или останутся до рассвета, тень от бревна, где я притаился, перестанет быть сколько-нибудь надежным убежищем. Мне надо было выбираться из укрытия.

Сквозь гнезда песчаных блох и кучи морских водорослей, между бревнами и камнями я полз на животе по песку и крупному гравию. Я готов был поклясться, что каждая коряга цеплялась за меня и каждый камень преграждал мне путь. Волны с шумом разбивались о скалы, и ветер разносил блестящие брызги. Я скоро промок. Я пытался двигаться в такт звукам волн, чтобы скрыть шум от моего продвижения. Кое-где на камнях торчали зубастые кустики куманики, песок забивался в раны на руках и коленях. Мой посох превратился в непосильную ношу, но я не мог бросить свое единственное оружие. Спустя долгое время после того, как я перестал слышать голоса пиратов, я осмелился встать. Не распрямиться в полный рост, но двигаться уже не ползком, а на четвереньках, перебежками от камня к бревну. Наконец я взобрался на дорогу и, все так же на полусогнутых, пересек её. Оказавшись в тени обвалившегося пакгауза, я встал, прижимаясь к стене, и огляделся.

Все было тихо. Я рискнул сделать два шага к дороге, но отсюда по-прежнему не было видно ни корабля, ни часовых. Возможно, это означало, что они тоже не могут меня видеть. Я вздохнул, успокаиваясь. Я попытался нащупать Кузнечика, как некоторые люди похлопывают по своим кошелькам, чтобы убедиться, что их деньги на месте. Я нашел его, но слабого и тихого, а его сознание было похоже на пруд с застывшей водой.

Я иду, шепнул я, боясь побудить его к какому-нибудь усилию, и снова двинулся вперед.

Ветер не утихал, и моя пропитавшаяся потом и солеными брызгами одежда прилипла к телу и терла. Я был голоден, замерз и устал. Идти в мокрых сапогах было настоящее мучение. Но у меня и мысли не было о том, чтобы остановиться. Я бежал рысью, как волк, глаза мои непрерывно двигались, уши были насторожены и готовы поймать любой звук откуда бы то ни было. Какое-то мгновение дорога передо мной была пустой и черной, потом тьма обратилась в человека. Двое передо мной, а когда я резко развернулся, ещё один оказался сзади. Шум волн скрыл звук их шагов, а луна, которая то появлялась, то исчезала, лишь на мгновения выхватывала из тьмы силуэты людей, когда они смыкались кольцом вокруг меня. Я прислонился спиной к твердой стене пакгауза, поднял палку и стал ждать.

Я смотрел, как они крадучись, беззвучно подходят. Я удивился этому, потому что они могли бы закричать и тогда вся команда пиратского корабля явилась бы посмотреть, как меня берут в плен. Но эти люди остерегались друг друга не меньше, чем меня. Они не охотились стаей, но каждый надеялся, что другие умрут, убивая меня, и добыча перейдет к уцелевшему. «Перекованные», не пираты.

Страшный холод охватил меня. Шум драки привлечет пиратов, в этом я был уверен. Так что если «перекованные» не прикончат меня, то это сделают островитяне. Но когда все дороги ведут к смерти, нет никакого смысла бежать по любой из них. Пусть все идет своим чередом. Их было трое. У одного был нож. Но у меня была палка, и я умел ею пользоваться. Они были тощими, оборванными, по меньшей мере такими же голодными, как я, и такими же замерзшими. Один, я думаю, был женщиной, которую я видел прошлой ночью. Они приближались ко мне беззвучно, и я решил, что они знают о пиратах и боятся их не меньше моего. Не стоило думать об отчаянии, которое все-таки подвигло бы их напасть на меня, но в следующее мгновение я подумал, испытывают ли «перекованные» отчаяние или какие-нибудь другие чувства. Может быть, они слишком тупы, чтобы осознавать опасность.

Все тайное знание, которое дал мне Чейд, вся жестокая и элегантная наука Ходд относительно того, как следует сражаться с двумя или более противниками, испарились. Потому что когда первые двое оказались в пределах досягаемости, я почувствовал, как крошечное тепло, которое было Кузнечиком, угасает в моем сознании. «Кузнечик», — прошептал я в отчаянной мольбе, чтобы он каким-то образом остался со мной Я почти видел, как кончик хвоста шевельнулся в последней попытке вильнуть. Потом ниточка лопнула, и искра погасла. Я был один. Поток черной Силы ворвался в меня, как безумие. Я шагнул вперед, воткнул конец моего посоха в лицо мужчины, быстро выдернул его и продолжил замах, который прошел через нижнюю челюсть женщины. Обычное дерево срезало нижнюю часть её лица — таким сильным был мой удар. Я ударил снова, пока она падала, и это было все равно что ударить пойманную в сеть акулу гарпуном. Третий «перекованный» бросился на меня, вероятно думая, что ему удастся избежать удара. Мне было все равно. Я отбросил палку и схватился с ним. Он был костлявый и вонючий. Я опрокинул его на спину. Его дыхание пахло мертвечиной. Пальцами и зубами я рвал его, в этот миг будучи не больше человеком, чем был он. Он не пустил меня к Кузнечику, когда мой пес умирал. Мне было наплевать, что я сделаю с этим человеком, лишь бы ему было больно. Он отвечал мне тем же. Я протащил его лицо по булыжнику дороги, я пихнул большой палец ему в глаз, он вонзил зубы мне в запястье и до крови расцарапал мне щеку. И когда наконец он прекратил сопротивляться, я подтащил его к дамбе и сбросил тело вниз, на камни.

Я стоял, задыхаясь, кулаки мои все ещё были сжаты. Я свирепо смотрел в сторону пиратов, почти надеясь, что они придут, но все было тихо, если не считать шума волн и бульканья в горле умирающей женщины. Или пираты не слышали шума, или им было не до того, чтобы проверять источники ночных звуков. Я стоял на ветру и ждал кого-нибудь, кто захочет прийти и убить меня. Ничто не пошевелилось. Пустота нахлынула на меня, вытесняя мое безумие. Так много смертей в одну ночь — смертей нелепых и бессмысленных.

Я оставил изувеченные тела на разрушающейся дамбе в распоряжение волн и чаек. Потом я ушел. Когда я убивал их, то не почувствовал ни одного исходящего от них чувства — ни страха, ни злобы, ни боли, ни даже отчаяния. Они были неодушевленными предметами. И когда я начал длинный путь назад в Олений замок, я перестал ловить и собственные ощущения. Может быть, подумал я, «перекованность» заразна и теперь я заболел. Но мне не было до этого никакого дела, и я не мог заставить себя испытывать тревогу по этому поводу.

Из дальнейшего путешествия в моей памяти сохранилось мало. Я шел всю дорогу замерзший, уставший и голодный. «Перекованные» мне больше не попадались, и те несколько обычных путников, которых я встретил на оставшемся участке дороги, не больше моего стремились поговорить с незнакомцем. Я думал только о том, чтобы добраться до замка. И Баррича. Я пришел в Олений замок через два дня после начала праздника Встречи Весны. Стражники у ворот сначала попытались остановить меня. Я посмотрел на них.

— Это ж Фитц, — ахнул один. — А говорили, что ты умер.

— Заткнись, — рявкнул второй. Это был Гейдж, мой давний знакомый, и он быстро сказал: — Баррич был ранен, он в лазарете, мальчик.

Я кивнул и прошел мимо них.

За все годы, проведенные в замке, я ни разу не бывал в лазарете. Баррич, и никто другой, всегда лечил мои детские недуги и увечья. Но я знал, как туда пройти. Я слепо миновал компании гуляк и внезапно почувствовал себя так, как будто мне снова шесть лет и я впервые пришел в Олений замок. Я цеплялся за пояс Баррича всю эту длинную дорогу из Мунсея, а его нога была разорвана и перевязана. Но ни разу не посадил он меня на чью-нибудь лошадь и не доверил уход за мной никому другому. Я проталкивался среди людей с их колокольчиками, цветами и сладкими кексами, пробираясь к замку. За бараками было стоявшее отдельно здание из белого камня. Там никого не было, и я незамеченным прошел через холл и в комнату за ним.

Пол в ней был устлан свежими травами, и широкие окна впускали поток воздуха и света, и все же тут чувствовалось что-то казенное. Это было плохое место для Баррича. Все кровати были пустыми, кроме одной. Ни один солдат без крайней необходимости не оставался в лазарете в дни праздника Встречи Весны. Баррич с закрытыми глазами распластался на узком матрасе. Яркое солнце било в окна, заливало постель. Я никогда не видел Баррича таким неподвижным. Одеяла он с себя сбросил, грудь его стягивала повязка. Я неслышно подошел и сел на пол у его постели. Баррич лежал не шевелясь, но я чувствовал его, и перебинтованная грудь поднималась и опускалась в такт его медленному дыханию. Я взял его за руку.

— Фитц, — сказал он, не открывая глаз, и крепко схватил мою руку.

— Да.

— Ты вернулся. Ты жив.

— Да. Я пришел прямо сюда, быстро как мог. Баррич, я боялся, что ты умер.

— Я думал, что ты умер. Все остальные вернулись несколько дней назад. — Он прерывисто вздохнул. — Конечно, этот ублюдок оставил им лошадей.

— Нет, — напомнил я ему, не выпуская его руку. — Это я ублюдок, помнишь?

— Прости. — Он открыл глаза. Его правый глаз был налит кровью. Баррич попытался улыбнуться. Тогда я увидел, что опухоль на левой части его лица все ещё не спала. — Так. Славная парочка. Ты должен поставить припарку на эту щеку. Она гноится. Похоже, тебя поцарапал какой-то зверь.

— «Перекованные», — начал я и не смог объяснять дальше, но вместо этого тихо сказал: — Он оставил меня к северу от Кузницы, Баррич.

Ярость исказила его лицо.

— Он мне не говорил. И никому другому. Я даже послал человека к Верити, чтобы просить моего принца заставить Галена сказать, что он сделал с тобой. Я не получил ответа. Надо было убить его тогда.

— Пропади он пропадом, — сказал я убежденно. — Я жив, и я вернулся. Испытание я провалил, но это не убило меня. И, как ты говорил мне, в моей жизни есть и другие вещи.

Баррич слегка пошевелился в постели. Но мне было видно, что это не помогло ему.

— Что ж. Он будет очень разочарован. — Он выдохнул. — На меня бросился… кто-то с ножом. Не знаю кто.

— Насколько серьезно?

— Да ничего хорошего в моем-то возрасте. Молодой олень вроде тебя, наверное, просто отряхнулся бы и пошел дальше. Но он только раз воткнул в меня нож. Я упал и ударился головой. Я был без сознания два дня. И ещё, Фитц. Твой пес. Глупо, бессмысленно, но он убил твоего пса.

— Я знаю.

— Он умер быстро, — сказал Баррич, как будто это могло принести облегчение.

Его ложь задела меня.

— Он умер хорошо, — поправил я его. — А если бы не умер, тот человек ударил бы тебя больше чем один раз.

Баррич затих.

— Ты был там, да? — спросил он наконец. Это был не вопрос, и нельзя было ошибиться в его значении.

— Да, — просто ответил я.

— Ты был с этой собакой в ту ночь, вместо того чтобы пытаться работать Силой? — Он в ярости повысил голос.

— Баррич, это было не то…

Он вырвал у меня руку и отодвинулся как мог далеко.

— Оставь меня.

— Баррич, это был не Кузнечик. У меня просто нет Силы. Так что позволь мне иметь то, что у меня есть, дай мне быть самим собой. Я не использую это для дурного. Я и без этого в хороших отношениях с животными. Ты вынудил меня к этому. Если я буду пользоваться этим, я могу…

— Убирайся из моих конюшен. И убирайся отсюда. — Он повернулся ко мне лицом, и, к моему изумлению, на его темной щеке я увидел мокрую полоску слезы. — Ты провалился? Нет, Фитц, это я провалился. Я был слишком мягкосердечен, чтобы выбить эту дурь из тебя, ещё когда стали заметны первые признаки. «Вырасти его как следует», — сказал мне Чивэл. Его последний приказ. А я подвел его. И тебя. Если бы ты не занялся Даром, Фитц, ты бы мог научиться Силе. Гален мог бы научить тебя. Неудивительно, что он послал тебя в Кузницу. — Он помолчал. — Бастард или нет, ты мог быть достойным сыном Чивэла. Но ты наплевал на все это. Ради чего? Ради собаки. Я знаю, чем собака может быть для человека, но ты не можешь швырнуть свою жизнь под ноги…

— Не просто ради собаки, — сказал я почти грубо. — Ради Кузнечика. Моего друга. И дело не только в нем. Я не стал ждать и вернулся из-за тебя. Думал, что нужен тебе. Кузнечик умер много дней назад, я знал это. Но я вернулся из-за тебя. Думал, что могу тебе понадобиться.

Он молчал очень долго, и я подумал, что он вообще не собирается разговаривать со мной.

— В этом не было нужды, — сказал он тихо, — я сам забочусь о себе. — И резче: — Тебе это известно. Так было всегда.

— И обо мне, — кивнул я. — И ты всегда заботился обо мне.

— И дьявольски мало хорошего принесло это нам обоим, — медленно проговорил он. — Посмотри, во что я позволил тебе превратиться! Теперь ты просто… уходи. Просто уходи. — Он снова отвернулся, и я почувствовал, как что-то покидает этого человека.

Я медленно встал.

— Я приготовлю тебе промывание для глаза из календулы и принесу сегодня днем.

— Не приноси мне ничего. Не надо мне никаких одолжений. Иди своим путем и будь чем будешь. Я с тобой покончил. — Он говорил в стену. В его голосе не было никакой жалости ни к одному из нас.

Выходя из лазарета, я оглянулся. Баррич не пошевелился, но даже его спина, казалось, стала старше и меньше.

Таким было мое возвращение в Олений замок. Я ничем не был похож на того наивного юношу, который уезжал из замка. Хотя я и не умер, как предполагалось, никто не встречал меня с фанфарами. Да я и не предоставил никому такой возможности. От постели Баррича я отправился прямиком в свою комнату, вымылся и переменил одежду. Я спал, но плохо. До конца праздника Встречи Весны я ел по ночам один в кухне. Я написал записку королю Шрюду, в которой предполагал, что пираты могут регулярно пользоваться колодцами в Кузнице. Никакого ответа я не получил и был рад этому. Я не искал ничьего общества.

Гален с большой помпой представил закончившую обучение группу королю. Кроме меня не вернулся ещё один из учеников. Мне стыдно теперь, что я не могу вспомнить его имя, и если я когда-то и знал, что с ним сталось, теперь я забыл это. Я выбросил этого мальчика из головы, словно незначительную мелочь. Наверное, так же поступил Гален.

Мастер Силы говорил со мной только один раз за все лето, и это было не напрямую. Мы встретились во дворе замка вскоре после окончания празднования Встречи Весны. Он шел и разговаривал с Регалом. Когда они проходили мимо, он посмотрел на меня через голову Регала и сказал насмешливо:

— Живуч как кошка.

Я остановился и глядел на них, пока оба не были вынуждены посмотреть на меня. Я заставил Галена встретиться со мной взглядом; потом я улыбнулся и кивнул. Я никогда не пытался предъявить Галену обвинения в том, что он хотел послать меня на смерть. После испытания он упорно не замечал меня: его взгляд скользил мимо, или он выходил из комнаты, если я входил в неё.

Мне казалось, что с потерей Кузнечика я лишился всего. Или, возможно, горе заставляло меня уничтожать то немногое, что сохранилось в моей жизни. Я неделями бродил по замку, изощренно оскорбляя тех, кто был достаточно глуп, чтобы заговорить со мной. Шут избегал меня. Чейд не звал меня. Пейшенс я видел трижды. Первые два раза, когда я приходил на её вызов, я делал минимальные попытки быть вежливым. На третий раз, утомленный её болтовней о том, как подрезать розы, я просто встал и ушел. Больше она меня не звала.

Но пришло время, когда я почувствовал, что должен общаться хоть с кем-нибудь. Кузнечик оставил огромную пустоту в моей жизни, и я не предполагал, что мой уход из конюшен будет таким опустошающим, каким он оказался. Случайные встречи с Барричем были невероятно неловкими, мы оба мучительно привыкали делать вид, что не знаем друг друга.

Мне до боли хотелось пойти к Молли и рассказать ей обо всем, что произошло со мной с тех пор, как я впервые приехал в Олений замок. Я в деталях представлял себе, как мы сидели бы на берегу, а я рассказывал бы и, когда закончил, она не стала бы судить меня или советовать, а просто взяла бы меня за руку и сидела рядом со мной. Наконец она узнала бы все и мне не пришлось бы больше ничего от неё скрывать. И она не отвернулась бы от меня. Я не смел воображать ничего большего. Я страстно желал этого и боялся. Этот страх известен только мальчику, чья возлюбленная на два года старше его. Если я отнесу ей все мои горести, вдруг Молли станет считать меня беспомощным ребенком и жалеть? Возненавидит ли она меня за все то, о чем я ей никогда не рассказывал раньше? Десятки раз эта мысль уносила меня прочь из Баккипа.

Но месяца через два, когда я рискнул отправиться в город, мои предательские ноги подвели меня к свечной мастерской. Со мной случайно оказалась корзинка с бутылочкой вишневого вина и четыре или пять маленьких колючих желтых роз, добытых в Женском саду ценой нескольких клочков кожи. Их аромат перебивал даже запах кустов эстрагона вокруг. Я сказал себе, что у меня нет никакого плана. Я не должен рассказывать ей все о себе. Я даже не должен видеть её. Я могу решить по дороге. Но в конце концов все решения были приняты, и они не имели ко мне никакого отношения.

Я пришел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Молли уходит рука об руку с Джедом. Они тихо разговаривали о чем-то, едва не соприкасаясь головами. Выйдя из мастерской, Джед остановился, чтобы заглянуть в лицо Молли. Она подняла на него глаза. Когда он медленно протянул руку, чтобы легко коснуться её щеки, Молли внезапно превратилась в женщину, какой я не знал её прежде. Двухлетняя разница между нами была бездной, которую я не надеялся когда-нибудь преодолеть. Я шагнул за угол прежде, чем она увидела меня, и отвернулся, опустив голову. Они прошли мимо меня, как будто я был деревом или камнем. Голова её лежала на его плече. Потребовалась вечность, чтобы они скрылись из виду.

В эту ночь я напился сильнее, чем когда-либо, и проснулся на следующий день в каких-то кустах на полпути к замку.

Глава 18

УБИЙСТВА

Чейд Фаллстар Падающая Звезда, личный советник короля Шрюда, написал обширное исследование «сковывания» в период, предшествующий войнам красных кораблей. Вот что можно прочесть в его записях:

«Нетта, дочь рыбака Тилла и крестьянки Риды, была захвачена живой в городе Живые Ключи на семнадцатый день после окончания праздника Встречи Весны. Она была «перекована» пиратами красных кораблей и вернулась в свой поселок тремя днями позже. Её отец погиб во время того же набега, а мать, имея пятерых младших детей, не могла справиться с Неттой. Ко времени «перековки «девочке было четырнадцать лет от роду. Она попала в мое распоряжение спустя примерно шесть месяцев.

Когда её впервые привели ко мне, она была грязной, оборванной и чрезвычайно ослабевшей от голода, поскольку её бросили на произвол судьбы. По моему распоряжению её вымыли, одели и поместили в комнаты, смежные с моими. Я обращался с ней так, как мог бы вести себя с диким животным. Каждый день я собственными руками приносил ей еду и стоял около неё, пока она ела. Я следил, чтобы в комнатах было тепло, чтобы её постель была чистой и чтобы у неё всегда были все мелочи, которые требуются женщине: вода для мытья, щетки, гребенки и прочее, необходимое представительнице прекрасного пола. В добавление к этому я проследил, чтобы у неё были различные принадлежности для шитья, поскольку выяснил, что до «перековки» она очень любила этим заниматься. Моим намерением было посмотреть, может ли «перекованный» в хороших условиях снова стать тем человеком, каким он был раньше.

Даже дикое животное можно приручить, если хорошо обращаться с ним. Но душу Нетты не задевало ничто. Она потеряла не только женские привычки, но даже и здравый смысл животного. Она ела руками, пока не насыщалась, а потом бросала на пол все оставшееся, так что это вскоре растаптывалось. Она не мылась и никоим образом не ухаживала за собой. Даже большинство животных пачкают только вокруг своих жилищ, но Нетта не берегла даже свою постель, она была как мышь, которая оставляет экскременты повсюду.

Она могла говорить разумно, если хотела или если очень сильно желала получить какой-то предмет. Если она говорила по собственному желанию, то, как правило, чтобы обвинить меня в том, что я что-то украл у неё, или чтобы бормотать в мой адрес угрозы, если я немедленно не дам ей какой-то предмет, который она решила получить. Её обычное отношение ко мне было подозрительным и полным ненависти. Она игнорировала мои попытки нормально разговаривать, но, не давая ей пищи, я мог добиться ответов на мои вопросы в обмен на еду. У Нетты сохранились ясные воспоминания о родне, но она не испытывала совершенно никакого интереса к тому, что с ними сталось. На вопросы о семье она отвечала так, будто её спрашивали о вчерашней погоде. О «перековке» она говорила только, что их содержали в трюме корабля и там было мало еды, а воды едва хватало, чтобы выжить. Её не кормили ничем необычным, насколько она могла вспомнить, и никто не трогал её. Таким образом, Нетта не могла предоставить мне ничего, что могло бы помочь понять механизм самой «перековки». Это было для меня большим разочарованием, потому что я надеялся, что, узнав, как это было сделано, я смогу догадаться и как исправить это.

Я пытался вернуть Нетте человеческий облик, но тщетно. Она, казалось, понимала мои слова, но не реагировала на них. Даже когда ей давали два ломтя хлеба и предупреждали, что она должна сохранить один до завтра, или останется голодной, она бросала второй кусок на пол, ходила по нему, а утром съедала разбросанные крошки, не обращая внимания на прилипшую к ним грязь. Нетта не проявляла никакого интереса к вышиванию или какому-нибудь другому занятию и даже к ярким детским игрушкам. Если она не ела или не спала, она удовлетворялась тем, что просто сидела или лежала. Её сознание было таким же праздным, как и её тело. Когда ей предлагали конфеты или печенье, она поглощала их, пока её не начинало рвать, и после этого снова принималась есть.

Я пользовал Нетту различными эликсирами и травяными чаями. Укреплял, парил, очищал её тело. Холодные и горячие обливания не производили никакого эффекта и только раздражали её. Я заставлял её спать целые сутки, но ничего не изменилось. Я давал ей эльфийскую кору, чтобы она не смогла спать две ночи, но это только испортило ей характер. Некоторое время я баловал её подачками, но, так же как и тогда, когда я ставил перед ней жесточайшие ограничения, это было ей безразлично и ничего не меняло в её отношении ко мне. Будучи голодной, Нетта могла быть вежливой и приятно улыбалась, если ей приказывали, но как только она получала еду, на дальнейшие требования не обращала никакого внимания.

Она была злобной и жадной по отношению к своей территории и принадлежащим ей вещам. Неоднократно она пыталась напасть на меня только потому, что я слишком близко подходил к пище, которую она поедала, а однажды потому, что она решила получить кольцо с моего пальца. Она регулярно убивала мышей, которых привлекала её неподвижность, с поразительной быстротой хватая их и швыряя о стенку. Однажды в её комнату забрела кошка, и её постигла та же участь. У Нетты, по-видимому, не было никакого чувства времени, прошедшего после «перековки». Она могла дать хороший отчет о прежней жизни, если получала такой приказ, когда была голодна, но дни после «перековки» были для неё одним долгим «вчера».

От Нетты я не смог узнать, было ли что-то дано ей или отнято у неё во время «перековки». Я не знал, было ли это «что-то» съедено, понюхано, услышано или увидено. Я не знал даже, было ли это делом человеческих рук и искусства или работой морского демона, над которым обладают властью островитяне, если верить словам некоторых из них. После долгого и изнурительного эксперимента я не узнал ничего.

Однажды вечером я дал Нетте с водой тройную дозу снотворного. Её тело было вымыто, волосы причесаны, и я отослал её обратно в город, чтобы там её достойно похоронили. По крайней мере одна семья могла положить конец истории «перековки». Множество других должны месяцами и годами мучиться, не понимая, что стало с тем, кого они некогда любили. В большинстве случаев лучше было бы не знать. К тому времени было около тысячи душ, о которых было известно, что они «перекованы»».


Баррич сдержал слово. Он больше не имел со мной ничего общего. Я не был больше желанным гостем в конюшне и на псарне. Коб находил в этом особенно жестокое удовольствие. Он часто уезжал с Регалом, но когда бывал в конюшнях, он нередко стоял на входе и не давал мне войти.

— Позвольте мне привести вашу лошадь, мастер, — говорил он подобострастно. — Главный конюший предпочитает, чтобы за лошадьми в стойлах ухаживали грумы.

И я должен был стоять, как какой-то никчемный лордик, пока Уголек седлали и приводили ко мне. Коб лично убирал её стойло, приносил ей еду и чистил её, и то, как она отзывалась на его заботу, разъедало меня, словно кислота. «Она всего лишь лошадь, и не в чем её винить», — говорил я себе. Но это была ещё одна утрата.

Внезапно у меня оказалось слишком много времени. Утро я всегда проводил за работой для Баррича. Теперь эти часы принадлежали мне. Ходд была занята тем, что учила защите зеленых новичков. Я мог тренироваться вместе с ними, но всему этому я давно научился. Федврен уехал на все лето, как делал каждый год. Я не мог придумать способа, как извиниться перед Пейшенс, а о Молли боялся и думать. Даже мои набеги на таверны Баккипа я теперь совершал в одиночестве. Керри стал помощником кукольника, а Дирк ушел в матросы. Я был один и без дела.

Это было горестное лето, и не только для меня. В то время как я был одинок и полон горечи и вырастал из своей одежды, пока я огрызался и рычал на каждого, кто имел неосторожность заговорить со мной, пока напивался до бесчувствия по нескольку раз в неделю, я все-таки знал, как тяжело приходится Шести Герцогствам. Пираты красных кораблей, дерзкие, как никогда раньше, опустошали наши побережья. Этим летом вдобавок к угрозам они наконец начали предъявлять требования. Зерно, стадо, право брать все, что они захотят, из наших морских портов, право причаливать и жить за счет нашей земли и людей, забирать крестьян в качестве рабов… Каждое новое требование было унизительнее предыдущих, и хуже требований были только «перековки», следующие за каждым королевским отказом.

Простые люди покидали морские порты и прибрежные города. Их нельзя было винить в этом, но в результате наша береговая линия становилась ещё более уязвимой. Нанимали все больше и больше солдат, а следовательно, росли налоги, чтобы было чем им платить, и народ роптал под бременем налогов и страха перед пиратами красных кораблей. Ещё более странными были островитяне, которые приплывали к нашим берегам в семейных кораблях, оставив позади корабли боевые, и умоляли наших людей о приюте, рассказывая дикие истории о хаосе и тирании на Внешних островах, где пираты красных кораблей получили полную власть. Но нет худа без добра. Их можно было дешево нанять в солдаты, хотя не многие полностью доверяли им, а их рассказы о Внешних островах могли удержать всякого от попытки пойти навстречу требованиям пиратов.

Примерно через месяц после моего возвращения Чейд открыл для меня свою дверь. Я был обижен, что у него не нашлось для меня времени раньше, и поднимался по ступеням медленнее, чем когда-либо. Но когда я вошел в его комнату, Чейд оторвался от ступки, в которой толок какие-то семена, и лицо его было серым от усталости.

— Рад видеть тебя, — сказал он, но в его голосе я не услышал ничего похожего на радость.

— Значит, ты поэтому так быстро меня позвал? — кисло заметил я.

Он отставил ступку.

— Прости. Я думал, что тебе может понадобиться время, чтобы прийти в себя. Для меня эта зима и весна тоже были нелегкими. Может, мы попытаемся покончить с этим временем и продолжим?

Это было мягкое разумное предложение, и я знал, что это мудро.

— Разве у меня есть выбор? — спросил я с горькой усмешкой.

Чейд закончил толочь семена. Он выскреб их в мелкое ситечко и поставил его на чашку, чтобы они стекли.

— Нет, — сказал он наконец, как будто ему пришлось тщательно обдумывать ответ. — Выбора у тебя нет. И у меня тоже. Во многих вещах у нас с тобой нет выбора. — Он осмотрел меня с ног до головы и потом снова помешал семена. — Ты, — сказал он, — не будешь пить ничего, кроме воды или чая, до конца лета. От тебя пахнет вином, а твои мышцы никуда не годятся для твоего возраста. Зима, проведенная в медитациях с Галеном, не пошла на пользу твоему телу. Смотри упражняйся. Возьми себе за правило с сегодняшнего дня четыре раза в день взбираться на башню Верити. Ты будешь носить ему еду и чаи, я научу тебя, как их готовить. Ты никогда не будешь угрюмым, а всегда приветливым и дружелюбным. Может быть, немного послужив Верити, ты убедишься, что у меня были причины не посвящать тебе все мое время. Вот что ты станешь делать каждый день, когда ты в Оленьем замке. Но будут дни, когда тебе придется исполнять другие мои распоряжения.

Чейду не потребовалось много говорить, чтобы пробудить во мне стыд. Только что я почитал обрушившиеся на меня несчастья высокой трагедией, а теперь понял, что все это время предавался детской жалости к себе, и только.

— Я был бездельником, — признал я.

— Ты был глупцом, — согласился Чейд. — У тебя был месяц, во время которого ты мог распоряжаться собственной жизнью. Ты вел себя как испорченный ребенок. Ничего удивительного, что Баррич тобой недоволен.

Я давно перестал удивляться осведомленности Чейда. Но на этот раз я был уверен, что никто не знает подлинной причины, и у меня не было никакого желания делиться этим с ним.

— Ты уже обнаружил, кто пытался убить его?

— Я не… не пытался, честно говоря.

Теперь Чейд выглядел возмущенным и озадаченным.

— Мальчик, это не ты. Полгода назад ты бы разнес конюшни по бревнышку, лишь бы выяснить это. Полгода назад, получив месяц свободы, ты бы наполнил делами каждый день. Что тебя гложет?

Я опустил глаза, чувствуя его правоту. Я хотел рассказать ему все, что свалилось на меня; и я не хотел никому говорить ни слова.

— Я расскажу тебе все, что знаю о нападении на Баррича. — И рассказал.

— А тот, кто видел все это, — спросил он, когда я закончил, — он знал человека, который напал на Баррича?

— Он не разглядел его, — вильнул я.

Бессмысленно было объяснять Чейду, что я точно знал его запах, но видел только смутный контур.

Чейд некоторое время молчал.

— Что ж, насколько сможешь, держи ухо востро. Хотел бы я знать, кто это у нас так расхрабрился, что собирался убить королевского конюшего в его собственных конюшнях.

— Значит, ты не думаешь, что это просто была какая-то личная ссора?

— Может быть, и так. Однако не будем спешить с заключениями. Но на меня это произвело впечатление разыгранной комбинации. Кто-то что-то строит, но первый блок им не удался. К нашей выгоде, я надеюсь.

— Ты можешь сказать, почему так думаешь?

— Мог бы, но не буду. Я хочу, чтобы твоя голова была свободна для собственных выводов, не зависимых от моих. Теперь пойдем, я покажу тебе чаи.

Я был сильно обижен, что Чейд ничего не спросил о моих занятиях с Галеном или о моих испытаниях. Похоже, он принял мой провал как нечто само собой разумеющееся. Но когда он показал мне ингредиенты, избранные им для чаев Верити, я ужаснулся силе стимуляторов, которые использовал Чейд.

Я очень мало видел Верити, зато Регал большую часть времени находился на виду. Младший из принцев провел последний месяц в разъездах. Он все время был только что вернувшимся или завтра отъезжающим. И каждая его кавалькада была более пышной, чем предыдущая. Мне казалось, что под предлогом сватовства брата Регал наряжался ярче любого павлина. Общее мнение было, что он должен вести себя так, чтобы производить хорошее впечатление на тех, с кем он ведет переговоры. Что до меня, то я считал это пустой тратой денег, которые могли бы пойти на оборону. Когда Регал уезжал, я чувствовал облегчение, потому что его неприязнь ко мне дошла до предела и он находил различные мелкие способы выразить это.

В те короткие мгновения, когда я видел Верити или короля, они оба казались встревоженными и вымотанными. Но Верити выглядел почти оглушенным. Бесстрастный и рассеянный, он заметил меня только один раз и тогда устало улыбнулся и сказал, что я вырос. На том наш разговор и закончился. Я заметил, что он ест как больной, без аппетита, избегая мяса и хлеба, как будто их было слишком трудно жевать и глотать, а вместо этого сосредоточивался на кашах и супах.

— Он слишком много пользуется Силой, вот и все, что сказал мне Шрюд. Но почему это так иссушает его? Почему это должно сжигать его плоть до самых костей? Этого король объяснить не может. Так что я даю ему тоники и эликсиры и пытаюсь заставить его отдохнуть. Но он не может. Он говорит, что не смеет. Он говорит мне, что нужны все его силы, чтобы обмануть капитанов красных кораблей и бросить их суда на скалы. Так что он поднимается с постели, идет к креслу у окна и сидит там весь день.

— А круг Галена? Разве его ученики не помогают Верити? — Я задал этот вопрос, терзаясь черной завистью, я почти хотел услышать, что они ничего не могут сделать.

Чейд вздохнул.

— Думаю, принц использует их, как я бы использовал почтовых голубей. Он посылает их на башни, передает через них предупреждения солдатам и получает сведения о появлении кораблей. Но работу по защите побережья Верити не доверяет больше никому. Остальные слишком неопытные, говорит он. Они могут выдать себя тем, в чье сознание вторгаются. Я не понимаю. Но я знаю, что он долго не продержится. Я молю о конце лета, чтобы зимние штормы унесли красные корабли домой. Если бы хоть кто-то смог сменить Верити на его посту! Боюсь, что это сожжет его.

Я воспринял это как упрек за мой провал и погрузился в обиженное молчание. Я блуждал взглядом по комнате, и она казалась мне одновременно и знакомой, и чужой после многомесячного отсутствия. Приборы для работы с травами были, как всегда, разбросаны вокруг. Присутствие Проныры чувствовалось отчетливо из-за пахучих косточек, спрятанных во всех щелях. Как всегда, в креслах были навалены груды таблиц и пергаментов. Почти все они имели отношение к Старейшим. Я стал рассматривать их, заинтересовавшись цветными иллюстрациями. Одна таблица, более старая и более тщательно сделанная, чем остальные, изображала Старейшего как нечто вроде позолоченной птицы с головой, похожей на человеческую, в короне из перьев. Я начал разбирать слова. Это было написано на пайче, древнем языке Калсиды, государства, лежащего к югу от Герцогств. Многие из рун потускнели или осыпались со старого дерева, а я никогда не был силен в пайче. Чейд подошел ко мне.

— Знаешь, — сказал он мягко, — мне было нелегко, но я держал свое слово. Гален требовал полного контроля над учениками. Он особенно настаивал на том, чтобы никто не общался с тобой и никак не вмешивался в твое воспитание и обучение. А я говорил тебе, что в Саду Королевы я слеп и не имею никакого влияния.

— Я знаю это, — пробормотал я.

— Тем не менее я не осуждал действий Баррича. Только слово, данное моему королю, удерживало меня от контактов с тобой. — Он осторожно помолчал. — Это было трудное время, я знаю. Я хотел бы иметь возможность помочь тебе. И ты не должен слишком сильно огорчаться, что ты…

— Провалился, — закончил за него я, пока он подыскивал более мягкое слово. Я вздохнул и вдруг нашел в себе силы смириться со своей болью. — Оставим это, Чейд. Тут ничего не изменишь.

— Знаю. — Потом, даже ещё более осторожно, он продолжил: — Но может быть, мы сможем использовать то, чему ты научился из практики владения Силой. Если ты поможешь мне понять её, я, возможно, смогу изобрести что-нибудь получше, чтобы хоть чем-то помочь Верити. Так много лет это знание держалось в тайне… Почти нет упоминаний о нем в старых пергаментах. Там пишут только, что такая-то и такая-то битва была выиграна благодаря Силе короля, обращенной к его солдатам, или такой-то и такой-то враг был побежден Силой короля. Однако ничего нет о том, как это было сделано, или…

Отчаяние снова охватило меня.

— Оставь. Это не для бастардов. Мне кажется, я это доказал.

Наступило молчание. Наконец Чейд тяжело вздохнул:

— Что ж. Может быть, и так. Последние несколько месяцев я изучал «перековку», но понял только, чем она не является и что не может помочь «перекованным». Единственное лечение, которое я нашел для него, как известно с древнейших времен, можно применять к чему угодно.

Я свернул и застегнул свиток, который разглядывал, чувствуя, что знаю, что за этим последует.

— Король дал для тебя поручение.

В это лето, немногим более чем за три месяца, я семнадцать раз убивал для короля. Если бы мне не случилось делать это раньше по собственной воле и для самозащиты, это могло бы оказаться труднее. Поручение на первый взгляд казалось простым. Я, лошадь и корзина с отравленным хлебом. Я ездил по дорогам, на которых, по имеющимся сведениям, путники подвергались нападениям, и когда «перекованные» атаковали меня, я бежал, оставляя за собой разбросанные буханки. Возможно, если бы я был обычным солдатом, мне было бы не так страшно. Но за всю жизнь я привык полагаться на мой Дар, который давал мне знать, если кто-нибудь был поблизости. Для меня это было равнозначно работе с завязанными глазами. Я быстро обнаружил, что не все «перекованные» были сапожниками или ткачами. Во второй маленькой группе, которую я отравил, было несколько солдат. Мне повезло, что большинство из них дрались из-за хлеба, когда меня стащили с лошади. Я получил глубокую ножевую рану, и по сей день на моем плече остается шрам. «Перекованные» солдаты были сильными и опытными и, казалось, сражались вместе — возможно, потому, что были вымуштрованы таким образом, когда ещё были настоящими людьми. Я бы погиб, если б не крикнул им, что глупо сражаться со мной, пока остальные жрут их хлеб. Они выпустили меня, я пробился к лошади и бежал.

Яды были не более жестокими, чем им следовало быть, но, чтобы они были эффективными даже в мельчайшей дозе, нам приходилось использовать сильнодействующие средства. «Перекованные» умирали нелегко, но Чейд старался состряпать хороший яд, чтобы смерть наступала как можно быстрее. Они жадно выхватывали у меня смерть, и мне не приходилось наблюдать за их агонией и даже смотреть на разбросанные по дороге тела. Когда новости о смертях среди «перекованных» достигли Баккипа, уже повсюду ходили распущенные Чейдом слухи о том, что их, скорее всего, сгубила тухлая рыба, которую они подбирали на нерестилищах. Родственники собирали тела и достойно их хоронили. Я говорил себе, что они, вероятно, получают облегчение и что «перекованные» встретили более быстрый и легкий конец, чем смерть от голода грядущей зимой. Так я привык к убийству, и на моем счету было уже почти два десятка смертей, когда мне впервые пришлось встретиться с человеком взглядом, а потом убить его.

Это тоже было не так трудно, как можно подумать. Это был какой-то незначительный лордик, имеющий землю за озером Тур. До Оленьего замка дошли слухи, что он, разозлившись, ударил дочь слуги и девушка потеряла рассудок. Этого было достаточно, чтобы король Шрюд разгневался. Лорд полностью выплатил долг крови, и, приняв его, слуга отказался от любой формы королевского правосудия. Но несколькими месяцами позже во дворец прибыла двоюродная сестра девушки и попросила личного свидания со Шрюдом. Меня послали получить подтверждение её сообщения. Я поехал и убедился, что девушку действительно содержали как собаку у подножия кресла лорда и, более того, что живот её начал расти. Хозяин предложил мне вино в хрустальном бокале и умолял рассказать последние новости из жизни королевского двора. Было не слишком трудно улучить момент, чтобы поднять его бокал к свету и похвалить ценность и бокала, и вина. Я уехал спустя несколько дней, выполнив свою задачу, с образцами бумаги, которую обещал Федврену, и пожеланиями доброго пути от лорда. В этот день лорд заболел. Он умер в крови, безумии и пене через месяц или около того. Двоюродная сестра забрала к себе и девушку, и ребенка. До сего дня я не испытываю никаких сожалений ни об этом человеке, ни о том, что выбрал для него медленную смерть.

А если я не сеял смерть среди «перекованных», то прислуживал принцу Верити. Помню, как в первый раз я взбирался по всем этим ступенькам в его башню, пытаясь удержать поднос в равновесии. Я ожидал встретить наверху стража или часового. Их не было. Я постучал в дверь и, не получив ответа, тихо вошел. Верити сидел в кресле у окна. Летний ветер с океана задувал в комнату. Это могла бы быть приятная комната — даже в душный летний день она была полна света и воздуха. Но мне она показалась погребом. У окна стояло кресло, а рядом с ним маленький стол. В углах и у стен пол был покрыт густым слоем пыли и остатками сгнившего тростника. Верити как бы дремал, свесив голову на грудь, но мои ощущения говорили, что сам воздух в кабинете звенит от его усилий. Волосы принца были не причесаны, подбородок зарос многодневной щетиной, одежда на нем висела.

Я толкнул дверь ногой, чтобы закрыть её, поставил поднос на стол и тихо встал рядом, ожидая. И через несколько минут Верити вернулся оттуда, где находился. Принц поднял на меня глаза, на губах промелькнуло бледное подобие его прежней улыбки, потом посмотрел на поднос.

— Завтрак, сир. Все остальные поели много часов назад.

— Я ел, мальчик. Рано утром. Какой-то ужасный рыбный суп. Поваров надо бы повесить за это. Никто не должен начинать утро встречей с рыбой. — Он казался неуверенным, как какой-нибудь дряхлый старикашка, вспоминающий дни юности.

— Это было вчера, сир.

Я снял крышки с тарелок. Теплый хлеб, политый медом и посыпанный изюмом, холодное мясо, тарелка земляники и горшочек со сливками для ягод. Все это были маленькие, почти детские порции. Я налил дымящийся чай в кружку. Чай был сильно приправлен имбирем и мятой, чтобы отбить привкус коры. Верити посмотрел на все это, потом на меня.

— Чейд никогда не успокаивается, верно? — сказал он так обыденно, как будто имя Чейда каждый день упоминается в замке.

— Вам нужно поесть, если вы хотите продолжать, — ответил я, уйдя от скользкой темы.

— Наверное, — устало согласился Верити и повернулся к подносу, как будто искусно приготовленная пища была всего лишь ещё одной обязанностью.

Он ел без всякого удовольствия и выпил чай одним глотком, как лекарство, имбирь и мята ничуть не ввели его в заблуждение. Съев примерно половину, Верити со вздохом оторвался от еды и некоторое время смотрел в окно. Потом, по-видимому вернувшись обратно, он заставил себя съесть все без остатка. Он оттолкнул в сторону поднос и откинулся в кресле как бы в полном изнеможении. Я уставился на него. Я сам готовил этот чай. Такое количество коры заставило бы Уголек перепрыгнуть через стенки стойла.

— Мой принц, — сказал я, но он не пошевелился, и я слегка прикоснулся к его плечу. — Верити? С вами все в порядке?

— Верити, — повторил он как бы в полудреме. — Да. Лучше так, чем «сир», или «мой принц», или «мой лорд». Это мой отец придумал послать тебя. Что ж. Я ещё могу удивить его. Да, зови меня Верити. И скажи им, что я поел. Как всегда послушный, я поел. Теперь иди, мальчик. Я должен работать.

Он с трудом заставил себя встряхнуться, и глаза его снова обратились вдаль. Я, как мог тихо, составил тарелки на поднос и направился к двери. Но когда я поднял запор, он снова заговорил:

— Мальчик…

— Сир!..

— Мы же договорились, верно?

— Верити?..

— Леон в моих комнатах, мальчик. Выведи его для меня, пожалуйста, хорошо? Он чахнет. Нет смысла в том, чтобы мы оба сидели взаперти.

— Да, сир… Верити.

И так старый пес, чья весна давно миновала, был вверен моим заботам. Каждый день я забирал его из комнаты Верити, и мы охотились в холмах, скалах и на побережье на волков, которые не водились здесь уже два десятка лет. Но дни шли, и мы оба вернулись в форму, и Леон даже поймал мне пару кроликов. Теперь, когда я вышел из подчинения Баррича, я не стеснялся пользоваться Даром, когда хотел. Но, как я давно уже обнаружил, общаться с Леоном я мог, но связи между нами не возникало. Леон не всегда обращал на меня внимание и даже не всегда мне верил. Будь он щенком, я не сомневаюсь, что мы могли бы привязаться друг к другу, но он был стар, и сердце его навсегда принадлежало Верити. Дар — это не власть над животными, а только возможность заглянуть в их жизнь.

И трижды в день я взбирался по крутой винтовой лестнице, чтобы уговорить Верити поесть и перекинуться с ним несколькими словами. Иногда это было все равно что разговаривать с ребенком или дряхлеющим стариком. Порой он расспрашивал меня о Леоне или событиях в Баккипе. Иногда я отсутствовал целыми днями, выполняя другие поручения. Обычно Верити будто бы не замечал этого, но однажды после стычки, в которой я получил ножевую рану, он заметил, как неловко я складываю на поднос его пустые тарелки.

— Как бы они хохотали в бороды, если бы знали, что мы убиваем наших людей.

Я застыл, не зная, как ответить, потому что, насколько я знал, о моем занятии было известно только Шрюду и Чейду. Но взгляд Верити снова ушел вдаль, и я молча удалился.

Постепенно, почти непреднамеренно, я начал кое-что менять вокруг него. Однажды, пока Верити ел, я подмел комнату, а позже, в тот же вечер, принес наверх мешок трав и камыша для пола. Я боялся, что помешаю ему, но Чейд научил меня двигаться тихо. Я работал молча. Что до Верити, то он не заметил ни моего прихода, ни ухода. Но в комнате стало свежей, и цветы верверии, смешанные с тростником, привнесли в неё приятный живительный аромат.

Как-то раз я пришел и увидел, что Верити задремал, сидя в жестком кресле. Я принес наверх подушки, на которые он несколько дней не обращал внимания, а потом в один прекрасный день устроил по своему вкусу. Комната оставалась пустой, но я понимал, что это было необходимо ему, чтобы сохранять сосредоточенность. Так что вещи, которые я приносил, создавали лишь намек на уют. Не было никаких гобеленов или занавесей, никаких ваз с цветами или звенящих ветряных колокольчиков — только цветущий эстрагон в горшках, чтобы облегчить мучившую его головную боль, а в один ненастный день — одеяло для защиты от дождя и холода из открытого окна.

В тот день я нашел его спящим в кресле, безвольного, как мертвеца. Я закутал его одеялом, как больного, и поставил перед ним поднос, но не стал снимать крышки, чтобы еда не остыла. Я сел на полу, рядом с его креслом, прислонившись к одной из отброшенных подушек, и прислушивался к тишине в комнате. Сегодня тишина казалась почти мирной, несмотря на летний дождь, шумящий за окном, и штормовой ветер, время от времени врывавшийся в окно. По-видимому, я задремал, потому что проснулся, ощутив его руку на своих волосах.

— Они велели тебе следить за мной, мальчик, даже когда я сплю? Чего же они боятся?

— Ничего такого, о чем бы я знал, Верити. Они сказали только, чтобы я приносил еду и старался следить, чтобы вы её съедали. Больше ничего.

— А одеяло, подушки и горшки с ароматными цветами?

— Это я сам, мой принц. Человек не должен жить в таком запустении.

И в это мгновение я понял, что мы не разговариваем вслух. Я выпрямился и посмотрел на него.

Верити тоже, казалось, пришел в себя. Он пошевелился в своем неудобном кресле.

— Будь благословен этот шторм, который позволил мне отдохнуть. Я скрыл его от трех кораблей, убедив тех, кто смотрел в небо, что это всего лишь летний шквал. Теперь они машут веслами и пытаются увидеть что-нибудь сквозь дождь, чтобы не сойти с курса. А я могу прихватить несколько мгновений честно заработанного сна. — Он помолчал. — Я прошу прощения, мальчик. Иногда Сила кажется мне более естественной, чем обычная речь. Я не хотел вторгаться в тебя.

— Ничего страшного, мой принц. Я просто был удивлен. Я не владею Силой, только очень слабо и неустойчиво. Я не знаю, как открылся вам.

— Верити, мальчик, а не «твой принц». И ни один принц не сидит неподвижно в пропотевшей рубахе с двухдневной бородой. Но что значит эта бессмыслица? Ведь все было устроено, чтобы ты учился Силе. Теперь я отчетливо вспоминаю, как острый язычок Пейшенс заставил моего отца дать согласие. — Он выдавил усталую улыбку.

— Гален пытался научить меня, но у меня нет способностей. У бастардов, как мне говорили, это часто…

— Подожди, — зарычал Верити и в тот же миг оказался в моем сознании. — Так быстрее, — сказал он, как бы извиняясь, и потом пробормотал: — Что это такое, что так туманит тебя? А! — И тут он снова исчез из моего разума, и все это так ловко и легко, как если бы Баррич вырвал клеща из собачьего уха. Он долго сидел молча, и я тоже, несколько озадаченный.

— Я щедро наделен Силой, так же как и твой отец. Гален — нет.

— Тогда как же он стал мастером Силы? — спросил я тихо.

Я подумал, что Верити говорит это только для того, чтобы я не так сильно переживал провал.

Он молчал, как бы обдумывая какой-то щекотливый вопрос.

— Гален был… любимчиком королевы Дизайер. Фаворитом. Королева настояла, чтобы Гален стал помощником Солисити. Часто я думаю, что наша старая мастер Силы была в отчаянии, когда взяла его в помощники. Солисити, видишь ли, знала, что умирает. Думаю, она действовала второпях и до самого конца сожалела о своем решении. И я не думаю, что он получил хотя бы половину того образования, которое необходимо, чтобы зваться мастером Силы. Но так уж получилось; он стал тем, что мы имеем. — Верити откашлялся и выглядел смущенным. — Я буду говорить ясно, как могу, мальчик, потому что вижу, что ты можешь придержать язык, когда это разумно. Гален получил это место как лакомый кусочек, а не потому, что заслужил его. Не думаю, что он хоть когда-нибудь полностью осознал, что значит быть мастером Силы. О, он знает, что это положение дает власть, и без стеснения использует её. Но Солисити была не просто человеком, который чванится высоким положением. Она была советником Баунти и связью между королем и всеми, кто работал Силой для него. Она выискивала и учила всех, кто проявлял настоящий талант и разум, который подсказал бы им использовать Силу во благо. Это первый круг, который Гален подготовил с тех пор, как Чивэл и я были детьми. И я не нахожу этих юношей и девушек хорошо обученными. Нет, они выдрессированы, как обезьяны и попугаи, которые научены передразнивать людей без всякого понимания того, что они делают. Но других у меня нет. — Верити смотрел в окно и говорил очень тихо. — Гален же нетактичен. Он такой же грубый, какой была его мать, и такой же самонадеянный.

Принц внезапно замолчал, и щеки его вспыхнули, как будто он сказал что-то не подумав. Он заключил ещё тише:

— Сила как язык, мальчик. Мне не нужно кричать на тебя, чтобы дать тебе понять, чего я хочу. Я могу вежливо спросить, или намекнуть, или передать мое желание кивком и улыбкой. Я могу проникнуть в сознание человека и заставить его думать, что он доставил мне удовольствие по собственному желанию. Но все это недоступно Галену — и когда он пользуется Силой, и когда он учит владению ей. Он идет напролом, чтобы пробиться внутрь. Лишения и боль — один из способов ослабить защиту человека. Это единственный путь, в который верит Гален. Но Солисити использовала хитрость. Она заставляла меня смотреть на воздушного змея или на пыль, парящую в солнечном луче, сосредоточившись на этом, как будто в мире больше ничего не существует. И внезапно она оказывалась в моем сознании, со мной, я чувствовал её улыбку и слышал её похвалу у себя в сердце. Она научила меня, что быть открытым — это всего лишь не быть закрытым. А войти в сознание другого человека можно при помощи желания выйти из собственного. Понимаешь, мальчик?

— Кое-что, — уклончиво ответил я.

— Кое-что. — Он вздохнул. — Я мог бы научить тебя Силе, если бы у меня было время. У меня его нет. Но скажи мне вот что — до испытания тебе хорошо давались уроки?

— Нет. У меня никогда не было никаких способностей… Подождите! Это неправда! Что я говорю? Что я думал? — Хотя я сидел, я внезапно покачнулся, голова моя стукнулась о ручку кресла Верити.

Он протянул руку и поддержал меня.

— По-видимому, я действовал слишком быстро. Теперь успокойся, мальчик. Кто-то сбил тебя с толку, так же как я поступаю с капитанами и рулевыми красных кораблей. Убеждаю их, что они уже проверили курс и все в порядке, когда на самом деле они правят к сильному течению. Убеждаю их, что они уже миновали ориентир, которого ещё не видели. А кто-то убедил тебя, что ты не можешь владеть Силой.

— Гален, — уверенно сказал я.

Я почти наверняка знал, в какое мгновение это произошло. Он вломился в меня в тот день, и с тех пор все стало по-другому. Я жил в тумане все эти месяцы…

— Возможно. Хотя если бы ты хоть немного проник в него, я уверен, ты увидел бы, что с ним сделал Чивэл. До того как Чив превратил его в диванную собачку, он всем сердцем ненавидел твоего отца. То, что случилось потом, нам самим не понравилось. Мы бы все исправили, если бы придумали, как сделать так, чтобы Солисити ничего не узнала. Но Сила Чива была велика, а мы были всего лишь мальчишки, и Чив был очень зол на Галена. Из-за какой-то его насмешки надо мной. Даже когда Чивэл не был рассержен, попасть под его Силу было все равно что угодить под копыта лошади. Или свалиться в бурную реку — это скорее. Он быстро дотягивался до тебя и налетал на тебя, вбивал, что ему нужно, и исчезал. — Верити снова замолчал и протянул руку, чтобы открыть тарелку с супом. — Я всегда считал, что ты все это знаешь, хотя будь я проклят, если у тебя была какая-то возможность узнать! Кто бы мог сказать тебе?

Я вцепился в одну его фразу.

— Вы могли бы научить меня Силе?

— Если бы у меня было время. Очень много времени. Ты очень похож на нас с Чивом, какими мы были, когда учились. Неуверенный. В тебе много энергии, но ты совершенно не представляешь, как справиться с нею. А Гален… он испугал тебя, я думаю. У тебя есть стены, сквозь которые не могу проникнуть даже я, а моя Сила велика. Ты должен научиться отбрасывать их. Это трудно. Но я мог бы научить тебя, да. Если бы и у тебя, и у меня был бы год времени и больше никаких дел. — Он отодвинул суп в сторону. — Однако у нас его нет.

Мои надежды снова рухнули. Эта вторая волна разочарования нахлынула на меня, перемалывая между камнями крушения. Все мои воспоминания восстановились, и в приливе ярости я узнал все, что было сделано со мной. Если бы не Кузнечик, я бы швырнул свою жизнь с башни в ту ночь. Гален убивал меня так же наверняка, как если бы у него был нож. Никто, кроме преданных ему учеников, даже не узнал бы, как он избил меня. И хотя он потерпел в этом поражение, ему все-таки удалось отнять у меня шанс научиться Силе. Он искалечил меня, и я… Я в ярости вскочил на ноги.

— Ну-ну. Будь терпеливым и осторожным. Ты обижен, но сейчас мы не можем допустить раздоров в замке. Носи это в себе, пока не сможешь уладить дело тихо. Ради короля.

Я склонил голову перед мудростью совета Верити. Он поднял крышку судка с жареной птицей и снова закрыл его.

— И вообще, почему ты хочешь учиться Силе? Она приносит только несчастье. Неподходящее дело для мужчины.

— Чтобы помочь вам, — выпалил я не задумываясь и лишь мгновением позже понял, что это правда.

Когда-то я хотел доказать, что я истинный и достойный сын Чивэла, произвести впечатление на Баррича или Чейда или укрепить мое положение в замке. Теперь, наблюдая за тем, что делает Верити, день за днем, без награды или признания народа, я обнаружил, что только хочу помочь ему.

— Чтобы помочь мне, — повторил он.

Штормовой ветер начинал стихать. С усталой покорностью Верити поднял глаза к окну.

— Теперь убери еду, мальчик, сейчас у меня нет для неё времени.

— Но вам нужны силы, — возразил я.

Я чувствовал себя виноватым, потому что знал, что он потратил на меня время, которое ему следовало бы использовать для еды и сна.

— Знаю. Но у меня нет времени. Еда забирает энергию. Странно понимать это. Сейчас я не могу выкраивать энергию на еду. — Его глаза ощупывали горизонт, вглядываясь сквозь стену дождя, который уже начал ослабевать.

— Я дал бы вам свою энергию, Верити, если бы мог.

Верити странно посмотрел на меня:

— Ты уверен? Совершенно уверен?

Я не понимал настойчивости его вопроса, но знал ответ.

— Конечно дал бы. — И тише: — Я человек короля.

— И одной со мной крови, — пробормотал Верити и вздохнул.

На мгновение он показался мне больным. Он снова посмотрел на еду, потом опять в окно.

— Самое время, — прошептал он, — а этого должно быть достаточно. Будь ты проклят, отец. Неужели ты всегда будешь прав? Тогда иди сюда, мальчик.

В его словах была настойчивость, испугавшая меня, но я подчинился. Я встал подле его кресла, и Верити протянул руку. Он положил её мне на плечо, как будто хотел опереться, чтобы встать.

Я смотрел на него с пола. Под моей головой была подушка, а одеяло, которое я принес раньше, теперь укрывало мои ноги. Верити стоял, облокотившись на подоконник. Он дрожал от напряжения, и Сила, исходившая от него, была похожа на ударные волны, которые я почти чувствовал.

— На камни, — сказал Верити с глубоким удовлетворением и быстро отвернулся от окна. Он улыбнулся древней свирепой улыбкой, которая медленно угасла, когда он посмотрел вниз, на меня. — Как теленок к мяснику, — сказал он грубо. — Мне следовало бы догадаться, что ты не знаешь, о чем говоришь.

— Что со мной случилось? — вырвалось у меня.

Зубы мои стучали, меня била крупная дрожь, как от холода. Я чувствовал, что мои кости готовы выскочить из суставов.

— Ты предложил мне свою энергию. Я взял её. — Верити налил чашку чая, потом встал на колени, чтобы поднести её к моим губам. — Пей медленно. Я торопился. Я говорил раньше, что Чивэл был как бык со своей Силой. Что тогда я должен говорить о себе?

К нему вернулись его грубоватая сердечность и добродушие. Это был Верити, которого я не видел многие месяцы. Я умудрился сделать глоток чая и ощутил во рту и горле жжение от коры. Дрожь немного унялась. Верити тоже сделал небрежный глоток из кружки.

— В прежние времена, — сказал он, как бы продолжая беседу, — король брал энергию у своего круга Силы. Полдюжины человек или больше, и все настроены в унисон, способны накапливать Силу и предлагать её при необходимости. Это было их истинной целью. Предоставлять энергию королю или командиру группы. Не думаю, что Гален хорошо понимает это. Его круг — это его собственное изобретение. Они, как лошади или волы и ослы, запряжены вместе. Это вовсе не настоящий круг владеющих Силой. Им не хватает единомыслия.

— Вы взяли у меня энергию?

— Да. Поверь мне, мальчик, я бы этого не сделал, если бы у меня не было внезапной необходимости, и я думал, ты знаешь что предлагаешь. Ты сам назвал себя человеком короля, это старый термин. А поскольку мы так близки по крови, я знал, что могу использовать тебя. — Он с грохотом поставил кружку на поднос. Голос его от отвращения стал более глубоким: — Шрюд. Он запускает все в движение. Колеса крутятся, маятник раскачивается. Это не случайность, что именно ты приносишь мне еду, мальчик. Он сделал тебя полезным мне. — Верити быстро прошелся по комнате, потом остановился надо мной. — Это больше не повторится.

— Это было не так плохо, — еле слышно промолвил я.

— Нет? Почему тогда ты не попытаешься встать? Или хотя бы сесть? Ты всего лишь один, мальчик, один, а не целый отряд. Если бы я не понял твоего невежества и не отступил, я убил бы тебя. Твое сердце и дыхание просто остановились бы. Я не буду так опустошать тебя, ни для кого. Вот, — он нагнулся, играючи поднял меня и посадил в свое кресло, — посиди здесь немного и поешь. Мне это теперь не нужно. А когда тебе станет лучше, сходи к Шрюду ради меня. Передай ему: я сказал, что ты отвлекаешь меня. Я хочу, чтобы отныне еду для меня приносил кто-нибудь из поварят.

— Верити… — начал я.

— Нет, — поправил он, — говори «мой принц», потому что в этом я твой принц, и ты не будешь задавать мне вопросов. Теперь ешь.

Я понурился, но покорно поел, и кора в чае восстановила мои силы быстрее, чем я предполагал. Вскоре я смог встать, сложить тарелки на подносе и поднести их к двери. Я чувствовал себя разбитым. Я поднял запор.

— Фитц Чивэл Видящий!

Я остановился, застыв от этих слов, потом медленно повернулся.

— Это твое имя, мальчик. Я собственноручно записал его в военном регистрационном журнале в тот день, когда тебя привели ко мне. Ещё одна вещь, о которой, как я думал, ты знаешь. Прекрати думать о себе как о бастарде, Фитц Чивэл Видящий. И будь любезен повидать сегодня Шрюда.

— До свидания, — сказал я тихо, но Верити уже снова смотрел в окно.

Так нас застало лето. Чейд за своими таблицами, Верити у окна, Регал, сватающий принцессу для брата, и я — скрытно убивающий для короля. Внутренние и прибрежные герцоги заняли места за столом переговоров, шипя и фыркая друг на друга, как кошки над рыбой. А над всем этим был Шрюд, как всякий паук, державший натянутыми нити паутины и чутко прислушивающийся к любому еле заметному их дрожанию. Красные корабли нападали на нас, как пираньи на мясную наживку, вырывая клочья нашего народа и сковывая. А «перекованные» истязали страну, превратившись в нищих жестоких хищников или тяжкую обузу для своих семей. Люди боялись ловить рыбу, торговать или обрабатывать земли в устьях рек у моря. И тем не менее налоги надо было поднимать, чтобы кормить солдат и наблюдателей, которые, по-видимому, были неспособны защитить страну, несмотря на то что их становилось все больше. Шрюд неохотно освободил меня от службы у Верити. Мой король не звал меня целый месяц, но в одно прекрасное утро я был наконец приглашен к завтраку.

— Это неподходящее время для свадьбы, — протестовал Верити.

Я смотрел на пожелтевшего и высохшего человека, который разделял завтрак с королем, и недоумевал: неужели это и есть грубоватый сердечный принц моего детства. Ему стало намного хуже меньше чем за месяц. Он повертел в пальцах кусок хлеба и снова положил его. Щеки и глаза его поблекли; волосы были тусклыми, мышцы дряблыми. Белки глаз пожелтели. Если бы Верити был собакой, Баррич дал бы ему глистогонное. Не дождавшись вопроса, я сказал:

— Я охотился с Леоном два дня назад. Он поймал кролика.

Верити повернулся ко мне, бледная тень прежней улыбки появилась на его лице.

— Ты гоняешь моего волкодава за зайцами?

— Ему это доставило удовольствие. Но он скучает без вас. Он принес мне кролика, и я похвалил его, но этого ему было мало.

Я не мог сказать ему, как собака смотрела на меня. «Не для тебя», — выражали её глаза так же ясно, как и её чувства.

Верити поднял стакан. Его рука слегка дрожала.

— Я рад, что вы с Леоном поладили, мальчик. Это лучше, чем…

— Свадьба, — вмешался Шрюд, — ободрит людей. Я становлюсь стар, Верити, а времена тяжелые. Люди не видят конца бедам, и я не смею обещать им решения, которых у нас нет. Островитяне правы, Верити. Мы не те воины, которые некогда поселились здесь. Мы стали оседлыми людьми. А оседлым людям можно угрожать теми способами, которые не работают с кочевниками и пиратами. И точно так же мы можем быть уничтожены. Когда оседлый народ ищет безопасности, он ищет стабильности.

Тут я быстро поднял глаза. Это были слова Чейда. Я готов был поклясться кровью. Означает ли это, что Чейд помогает организовать эту свадьбу? Мой интерес усилился, и я снова задумался, почему приглашен к этому завтраку.

— Это вопрос спокойствия наших людей, Верити. У тебя нет ни обаяния Регала, ни дипломатических манер Чивэла, позволявших ему убедить кого бы то ни было, что он легко справится с любыми трудностями. Я говорю это не для того, чтобы принизить тебя; ты так талантлив в Силе — я никогда не видел ничего подобного в нашем роду. И долго-долго твоя Сила в боевой тактике была бы более важна, чем вся дипломатия Чивэла.

Это звучало подозрительно, как будто на самом деле Шрюд адресовал эти слова мне. Я смотрел на молчащего короля. Он положил сыр и джем на кусок хлеба и задумчиво откусил. Верити сидел молча, наблюдая за отцом. Принц казался одновременно и внимательным, и рассеянным, как человек, отчаянно пытающийся не заснуть и внимательно слушать, в то время как на самом деле он может думать только о том, как бы поскорее опустить голову и закрыть глаза. Что ж, он не только выглядел, он и был усталым. Мои недолгие опыты в Силе и напряжение, которое я испытывал, заставили меня поражаться способности Верити пользоваться ею каждый день.

Шрюд перевел взгляд с Верити на меня и снова на лицо сына.

— Говоря короче, ты обязан жениться. Более того, ты должен зачать ребенка. Это поднимет боевой дух в народе. Они скажут: «Что ж, значит, все не так уж плохо, раз наш принц не боится жениться и завести ребенка. Уж конечно, он не стал бы этого делать, если бы королевство было на грани гибели».

— Но мы-то с тобой знаем правду, верно ведь, отец? — грубовато сказал Верити. В его голосе была горечь, какой я никогда не слышал раньше.

— Верити… — начал Шрюд, но сын прервал его.

— Мой король, — сказал он официально, — ты и я, мы оба знаем, что находимся на краю гибели. И именно сейчас мы не можем позволить себе ослабить нашу бдительность. У меня нет времени для ухаживания и сватовства и ещё меньше времени для более сложного дела — подыскивания подходящей невесты королевской крови. Пока погода хорошая, красные корабли будут совершать набеги. Когда она переменится и бури отгонят их корабли к их собственным портам, тогда нам придется обратить все наши силы на то, чтобы укрепить береговую линию и обучить достаточное количество людей управлять нашими собственными военными кораблями. Вот что я хочу обсудить с тобой. Давай построим собственный флот — не неуклюжие купеческие посудины, которые переваливаются с боку на бок, искушая пиратов, а стройные военные корабли, такие, как были у нас когда-то, и старейшие корабелы до сих пор помнят, как их строить. И давай примем эту битву с островитянами — да, несмотря на зимние штормы. Среди нас раньше были отличные моряки и воины. Если мы начнем строить и готовиться сейчас, к следующей весне мы сможем наконец держать пиратов на расстоянии от нашего берега, и, возможно, к зиме мы сумеем…

— Это потребует денег. А деньги не льются быстрее от запуганных людей. Чтобы увеличить необходимый нам капитал, мы должны сделать так, чтобы наши купцы чувствовали себя достаточно уверенными для продолжения торговли. Чтобы наши крестьяне не боялись пасти стада на холмах и прибрежных лугах. И все это, Верити, ещё раз говорит о том, что тебе следует жениться.

Верити, который был таким оживленным, когда говорил о военных кораблях, откинулся назад в кресле. Он, казалось, весь обмяк, как будто что-то внутри его сломалось. Я даже испугался, что он провалится в беспамятство.

— Как вы пожелаете, мой король, — сказал он, но, говоря, мотнул головой, как бы отрицая значение собственных слов. — Я поступлю так, как ты считаешь нужным. Таков долг принца по отношению к королю и королевству. Но для мужчины, отец, это горькая и пустая участь — взять в жены женщину, выбранную моим братом. Я готов поспорить, что, полюбовавшись на Регала, она не сочтет меня подарком. — Верити Истина посмотрел на свои руки, на шрамы от работы и битв, которые теперь ясно выделялись на бледной коже. Я услышал его имя в его словах, когда он тихо сказал: — Я всегда был твоим вторым сыном. После Чивэла с его красотой, силой и умом, а теперь после Регала с его ловкостью, обаянием и располагающей внешностью. О, я знаю, что, как ты считаешь, он мог бы стать лучшим наследником, чем я. Я не всегда не согласен с тобой. Я был рожден вторым и выращен, чтобы быть вторым. Я всегда считал, что мое место будет позади трона, а не на нем. И когда я думал, что Чивэл последует за тобой на этом высоком месте, я не возражал. Он высоко ценил меня, мой брат. Его вера в меня была как честь; она делала меня частью всего, что он совершал. Быть правой рукой такого короля было лучше, чем быть королем многих меньших земель. Я верил в него, как он верил в меня. Но его нет. И я не сообщу тебе ничего нового, если скажу, что такой связи между Регалом и мной нет. Может быть, у нас слишком большая разница в возрасте, может быть, Чивэл и я были так близки, что не осталось места для третьего. Но я не думаю, что Регал искал женщину, которая может полюбить меня. Или такую, которая…

— Он выбрал тебе королеву! — оборвал его Шрюд.

Тогда я понял, что эта тема обсуждается не в первый раз и Шрюд крайне недоволен тем, что я присутствую при этом разговоре.

— Регал выбрал женщину не для себя, не для тебя и не для другой какой-нибудь подобной глупости. Он выбрал женщину, которая будет королевой этой страны. Шести Герцогств. Женщину, которая принесет нам богатство, людей и торговые соглашения, так необходимые нам — если мы хотим отразить нападения красных кораблей. Мягкие руки и сладкий запах не построят твоих кораблей, Верити. Ты должен отбросить эту ревность к брату. Ты не можешь защищаться от врагов без доверия к тем, кто стоит за твоей спиной.

— Вот именно, — тихо сказал Верити.

Он отодвинул кресло.

— Куда ты пошел? — раздраженно спросил Шрюд.

— Выполнять долг, — тем же тоном ответил Верити. — Куда мне ещё идти?

На мгновение даже Шрюд показался ошарашенным.

— Но ты почти не ел… — Он осекся.

— Сила убивает все прочие аппетиты. Ты знаешь это.

— Да. — Шрюд помолчал. — И я знаю, так же как и ты, что, когда это происходит, человек близок к пропасти. Аппетит к Силе — это то, что пожирает человека, а не питает его.

Они оба, по-видимому, полностью забыли обо мне. Я сделался маленьким и незаметным и тихо грыз сухарь, как будто был мышкой, притаившейся в углу.

— Но какое значение имеет гибель одного человека, если это спасает королевство? — Верити не пытался скрыть горечь, и мне было ясно, что он говорит не только о Силе. Принц оттолкнул тарелку. — В конце концов, — сказал он с задумчивым сарказмом, — в конце концов, у тебя есть ещё один сын, который может заступить на твое место и надеть твою корону. Тот, кто не испуган тем, что Сила делает с людьми. Тот, кто свободен жениться по собственному желанию.

— Это не вина Регала, что он лишен Силы. Он был болезненным ребенком, слишком болезненным, чтобы учиться у Галена. И кто мог предвидеть, что двух владеющих Силой принцев будет недостаточно? — возразил Шрюд. Он вскочил и прошелся по комнате. Потом встал, облокотившись на подоконник и глядя на лежащее внизу море. — Я делаю что могу, сын, — добавил он тише, — ты думаешь, мне все равно? Думаешь, я не вижу, как ты сгораешь?

Верити тяжело вздохнул:

— Нет. Я знаю. Это говорит усталость от Силы, не я. По крайней мере один из нас должен сохранять ясную голову и пытаться охватить все происходящее в целом. Для меня это всего лишь вынюхивание и потом попытки отличить лоцмана от гребца, чтобы найти тайные страхи, которые Сила может раздуть, слабые сердца, на которые я веду охоту в первую очередь. Когда я сплю, они снятся мне, когда я пытаюсь поесть — застревают в горле. Ты знаешь, меня это никогда не привлекало, отец, это никогда не казалось мне достойным воина — прятаться и шпионить в сознании людей. Дай мне меч, и я с радостью исследую их потроха. Я лучше лишу человека мужества клинком, чем спущу на него псов его собственного сердца.

— Знаю, знаю, — мягко сказал Шрюд, но мне показалось, что он кривит душой.

Я, по крайней мере, понимал отношение Верити к его работе. Я вынужден был признать, что разделяю его мнение, и чувствовал, что это каким-то образом пятнает его. Но я не винил его, и, когда Верити посмотрел на меня, осуждения не было на моем лице. Глубже, в самом тайном уголке сердца, я чувствовал себя виноватым, что не смог научиться Силе и теперь не мог принести никакой пользы моему дяде. Я подумал, что он может посмотреть на меня и снова захотеть воспользоваться моей силой. Это была пугающая мысль, но я напрягся, готовый ответить согласием. Но он только улыбнулся мне ласково, хотя и рассеянно, словно такая мысль никогда не приходила ему в голову. А проходя мимо моего стула, он взъерошил мне волосы, как будто я был Леон.

— Выводи мою собаку для меня, пусть даже вы охотитесь только на кроликов. Каждый день, когда он остается в комнатах, его немая мольба отвлекает меня от того, что я должен делать.

Я кивнул, удивленный тем, что, как я почувствовал, исходило от него. Тень той же боли, которую чувствовал я, будучи разлученным с моими собаками.

— Верити.

Он обернулся на зов Шрюда.

— Я чуть не забыл сказать, зачем я позвал тебя сюда. Конечно, это та горная принцесса. Кеткин, кажется…

— Кетриккен. По крайней мере, это я помню. В последний раз, когда я её видел, это был тощий маленький ребенок. Значит, вот кого ты выбрал?

— Да. По всем тем причинам, которые мы обсудили. И день уже назначен. За десять дней до праздника Урожая. Тебе придется уехать отсюда во время первой части Созревания, чтобы попасть туда вовремя. Там будет церемония перед её народом, ваша помолвка и скрепление всех соглашений, а формальная свадьба состоится позже, когда ты вернешься сюда с ней. Регал прислал весть о том, что ты должен…

Верити остановился, и его лицо потемнело от разочарования.

— Я не могу. Ты знаешь, что я не могу. Если я брошу мою работу здесь, пока не истекло Время Созревания, то привозить невесту будет некуда. Островитяне всегда были особенно жадными и безрассудными в последний месяц перед тем, как зимние штормы отгонят их назад, к бесплодным берегам. Думаешь, в этом году будет по-другому? Думаешь, я хотел бы привести сюда Кетриккен, чтобы увидеть, как они празднуют победу в Оленьем замке, а твоя голова на пике приветствует нас?

Король Шрюд выглядел рассерженным, но сдерживался, задавая вопрос:

— Ты действительно думаешь, что они могут так сильно прижать нас, если ты оставишь усилия на двадцать дней или около того?

— Я знаю это, — сказал Верити устало. — Я знаю это так же твердо, как то, что мне следует немедленно подняться на мою башню, а не спорить здесь с тобой. Отец, скажи им, что это придется отменить. Я поеду к ней, как только на земле будет лежать снежная шуба и благословенный шторм привяжет красные корабли к берегам Внешних островов.

— Это невозможно, — с сожалением сказал Шрюд. — У них своя вера, там наверху, в горах. Свадьба, совершенная в период зимнего сбора плодов, означает скудную жатву. Ты должен взять её в листопад, когда на полях урожай, или поздней весной, когда они пашут маленькие горные поля.

— Я не могу. К тому времени, когда весна придет к ним в горы, здесь уже будет хорошая погода, которая приведет пиратов к нашим порогам. Должны же они это понимать! — Верити мотнул головой, как беспокойная лошадь.

Он не хотел сидеть здесь. Какой бы неприятной ни находил он свою работу с Силой, она звала его. Он хотел вернуться к ней, и это желание не имело ничего общего с защитой королевства. «Понимает ли это Шрюд? — подумал я. — Понимает ли это сам Верити?»

— Одно дело понимать что-то, — объяснял король, — а гордиться традициями — совсем другое. Верити, это должно быть сделано сейчас. — Шрюд потер виски, как будто его мучила головная боль. — Нам нужен этот союз. Нам нужны её солдаты, нам нужны её свадебные подарки, нам нужен её отец за нашей спиной. Это не может ждать. Может быть, ты сможешь поехать на закрытых носилках, чтобы не отвлекаться на управление лошадью, и продолжишь работать Силой в пути? Это может даже пойти тебе на пользу — уехать на некоторое время, вдохнуть немного свежего воздуха…

— Нет, — рявкнул Верити, и Шрюд резко развернулся, почти как если бы он был готов защищаться. Верити подошел к столу и ударил по нему, обнаружив вспыльчивость, которой я никогда не подозревал в нем. — Нет, нет и нет! Я не могу делать свою работу, раскачиваясь и трясясь в паланкине. И нет, я не поеду к этой невесте, которую вы выбрали для меня, к этой женщине, которую я едва помню, на носилках, как какой-нибудь калека или слабоумный. Я не позволю ей видеть меня таким и не позволю, чтобы мои люди хихикали у меня за спиной, говоря: «О, вот во что превратился храбрый Верити! Едет тут как парализованный старик, навязанный какой-то женщине, словно старый островной развратник». Куда делся твой рассудок, что ты строишь такие идиотские планы? Ты был в горах и знаешь их обычаи. Думаешь, их женщина примет мужчину, который приедет к ней таким образом? Даже в их королевских семьях бросают детей, если они родятся больными. Ты бы разбил собственные планы и оставил Шесть Герцогств пиратам, если бы попробовал сделать это.

— Тогда, может быть…

— Тогда, может быть, как раз сейчас у нас перед носом плывет красный корабль, пираты на нем видят Яичный остров, и капитан уже не хочет принимать в расчет дурной сон, приснившийся ему прошлой ночью, а штурман исправляет курс, удивляясь, как это он мог так ошибиться в ориентирах нашего берега. Вся работа, которую я сделал прошлой ночью, пока ты спал, а Регал пил и танцевал с придворными, уже пошла прахом, пока мы тут препираемся. Отец, устрой все сам. Устрой как хочешь и как можешь, лишь бы это не заставляло меня заниматься чем-нибудь, кроме Силы, пока хорошая погода подставляет наши берега под удар. — Верити говорил это уже на ходу, и хлопнувшая дверь королевских покоев почти заглушила его последние слова.

Некоторое время Шрюд стоял и смотрел на дверь. Потом он провел рукой по глазам — от усталости, от слез или от пылинки, я не мог сказать. Он оглядел комнату, нахмурившись, когда его взгляд наткнулся на меня, как будто увидел что-то неуместное. Потом, словно вспомнив, почему я тут нахожусь, он сухо заметил:

— Что ж, все прошло хорошо, верно? Всегда можно найти выход. А когда Верити поедет забирать невесту, ты поедешь с ним.

— Если желаете, мой король, — ответил я тихо.

— Желаю. — Он прочистил горло, потом снова повернулся, чтобы смотреть в окно. — У принцессы есть единственный брат. Старший. Он больной человек. О, когда-то он был здоров и силен, но в сражении на Ледяных полях получил стрелу в грудь. Прошла насквозь, как рассказывали Регалу. И раны на его груди и спине зажили, но зимой он кашляет кровью, а летом не может сидеть на лошади или муштровать людей больше половины дня. Зная это, горцы очень удивлены тем, что он их будущий король.

Я некоторое время молча размышлял, потом сказал:

— У горцев тот же обычай, что и у нас. Ребенок наследует земли и титул по порядку рождения, будь то мальчик или девочка.

— Да, это так, — тихо сказал Шрюд, и я понял, что он уже думает о том, что семь герцогств могут быть сильнее, чем шесть.

— А отец принцессы Кетриккен, — спросил я, — как его здоровье?

— Крепок и щедр, как только можно желать для человека его возраста. Я уверен, что он будет править долго и славно по меньшей мере ещё десять лет, держа королевство в целости и сохранности для наследника.

— Вероятно, к тому времени наши беды с красными кораблями будут уже позади и Верити будет волен направить свои мысли на другое.

— Вероятно, — тихо согласился король Шрюд. Его глаза наконец встретились с моими — Когда Верити поедет забирать невесту, ты отправишься с ним, — повторил он ещё раз. — Ты понимаешь, в чем будут заключаться твои обязанности? Я доверяю твоей осмотрительности.

Я склонил перед ним голову:

— Как пожелаете, мой король.

Глава 19

ПУТЕШЕСТВИЕ

Говорить о Горном Королевстве как о королевстве — это значит основываться на полном непонимании этого края и народа, населяющего его. Неточно и называть эту страну страной народа чьюрда, хотя чьюрда действительно там преобладают. Горное Королевство — не столько единая страна, живущая сельским хозяйством, сколько множество разрозненных деревушек, жмущихся к склонам гор, клочки пахотной земли в укромных долинах, а также торговые селения на перекрестках ухабистых дорог, ведущих к перевалам, и кланы пастухов и охотников, кочующие по суровой земле между ними. Интересы крестьян, торговцев и кочевников зачастую противоречат друг другу, поэтому трудно было бы ожидать сплоченности от столь разнящихся между собой обитателей горного края. Однако, как ни странно, единственная сила, более могущественная, чем стремление каждой группы сохранить независимость и приверженность местным обычаям, — это преданность «королю» горных народов.

Легенды говорят нам, что начало этому положила женщина — судья, пророчица и философ, наделенная мудростью. Она создала теорию, согласно которой вождь является абсолютным слугой народа и должен бескорыстно и самоотверженно нести службу. Судья превратился в короля не сразу; скорее это происходило постепенно, по мере того как распространялись вести о мудрости и справедливости этой святой из Джампи. Все больше и больше людей искало у неё совета, желая получить решение судьи, и законы этого селения естественным образом стали уважать по всей горной стране, и все больше и больше народа стало принимать законы Джампи как свои собственные. И так судьи стали называться королями, но, как ни удивительно, сохранили представление о служении и самопожертвовании народу. Эпос Джампи изобилует сказаниями о королях и королевах, которые жертвовали собой для народа всеми мыслимыми способами, начиная со спасения пастушат от диких зверей и кончая предложением самих себя в заложники во время междоусобных войн.

В некоторых наших сказаниях горный народ предстает грубым, почти диким. На самом деле земля, на которой они обитают, беспощадна, и их законы отражают это. Это правда, что неполноценных детей горцы бросают на произвол судьбы, а чаще топят или одурманивают до смерти. Старики часто по доброй воле отправляются в изгнание, и голод и холод быстро кладут конец их немощам. У человека, нарушившего слово, могут вырвать язык или заставить его заплатить двойную цену. Более благополучным жителям Шести Герцогств такие обычаи могут показаться варварскими, но для сурового мира Горного Королевства это единственно возможный путь.


В конце концов Верити настоял на своем. Никакой радости в этом триумфе для него, я уверен, не было, потому что его настойчивость принесла плоды как раз в те дни, когда набеги пиратов внезапно участились. На протяжении месяца два города были сожжены и тридцать три обитателя захвачены для «перековки». Девятнадцать из них, очевидно, имели при себе пузырьки с ядом, которыми многие запасались в те времена, и совершили самоубийство. Нападение на третий, более населенный город удалось отбить, но сделали это не королевские войска, а отряд наемников, которых наняли сами горожане. Причем многие из бойцов были выходцами с Внешних островов — воинское ремесло было одним из немногих, которыми они владели. И ропот против явного бездействия короля стал раздаваться громче.

Было бессмысленно пытаться рассказывать народу о работе Верити и учеников Галена. Люди хотели видеть, что их побережье защищают военные корабли. Но чтобы построить корабли, нужно время, а переделанные торговые суда, уже спущенные на воду, были бочкообразными неуклюжими посудинами по сравнению с юркими красными кораблями, которые терзали страну. Обещание предоставить военные корабли к весне было слабым утешением для хлеборобов и пастухов, пытающихся защитить урожай и стада этого года. А Внутренние герцогства все больше и больше возмущались ростом налогов, которые взимались на постройку военных кораблей и защиту береговой линии, не имевшей к ним никакого отношения. В свою очередь, Прибрежные герцогства саркастически интересовались, как жители материка собираются обходиться без их морских портов и кораблей, которые перевозят их товары. Во время одного собрания Совета Лордов произошла шумная перебранка, когда герцог Рем из Тилта сказал, что невелика потеря, если мы сдадим Ближние острова и Пушной мыс красным кораблям, зато, быть может, пираты поумерят набеги. Герцог Браунди из Бернса на это ответил угрозой перекрыть судоходство по Медвежьей реке и предложил посмотреть, покажется ли это Тилту столь же невеликой потерей. Король Шрюд умудрился прервать собрание, прежде чем дело дошло до драки, но герцог Фарроу все же успел заявить, что он на стороне Тилта. С каждым месяцем и с каждым новым распределением налогов раскол становился все глубже. Было необходимо что-то предпринять, чтобы восстановить согласие в королевстве, и Шрюд был убежден, что королевская свадьба отлично подойдет для этой цели.

Так что Регал исполнил сложный дипломатический танец, и было устроено так, что принцесса Кетриккен даст клятву Регалу, а клятву Верити всему её народу от имени жениха принесет её брат. С тем, разумеется, что следующая церемония последует в Оленьем замке и на ней в качестве свидетелей будут присутствовать представители народа Кетриккен. А пока что Регал оставался в столице Горного Королевства — Джампи. Его присутствие там породило непрекращающийся поток эмиссаров, подарков и багажа, циркулирующих между Оленьим замком и Джампи. Редко выдавалась неделя, чтобы из крепости не уезжала или к нам не приезжала очередная кавалькада. Это держало замок в постоянном напряжении. Я находил такой способ устраивать свадьбу сложным и неудобным. Верити и Кетриккен впервые увидят друг друга только через месяц после того, как будет заключен их союз. Но политическая целесообразность превыше чувств главных виновников торжества.

Мне потребовалось много времени, чтобы оправиться после того, как Верити воспользовался моей силой. И ещё больше для того, чтобы полностью осознать, что сделал со мной Гален, затуманив мое сознание. Думаю, что, несмотря на совет Верити, я попытался бы выяснить с ним отношения, если бы Гален не покинул замок. Он уехал вместе с кавалькадой, направляющейся в Джампи, чтобы с ней добраться до Фарроу, где у него были родственники. Ко времени его возвращения я уже сам должен был быть на пути в Джампи, так что Гален оказался вне пределов моей досягаемости.

И снова в моем распоряжении было слишком много свободного времени. Я по-прежнему ухаживал за Леоном, но на это уходило не больше часа или двух в день. Мне не удалось больше ничего узнать о нападении на Баррича, и сам он явно не собирался смягчиться в отношении ко мне. Однажды я прогулялся в город, но когда забрел к свечной лавке Молли, окна там оказались наглухо закрыты ставнями. В ответ на мои расспросы в лавочке по соседству мне сказали, что свечная закрыта уже больше десяти дней и если я не хочу купить кожаную сбрую, то лучше мне будет пойти по своим делам и не отвлекать честных людей от работы. Я вспомнил парня, с которым в прошлый раз видел Молли, и в приступе обиды горячо пожелал, чтобы им не было хорошо друг с другом.

Без всякой на то причины, кроме одиночества, мне вдруг захотелось поговорить с шутом. Никогда прежде я не пытался искать встречи с ним. Оказалось, что найти его гораздо сложнее, чем я мог себе представить.

После нескольких часов унылых блужданий по замку в надежде встретить его я набрался храбрости, чтобы зайти в его комнату. Я уже много лет знал, где она находится, но никогда там не бывал, и не только потому, что она была расположена в малопосещаемой части замка. Шут всегда держался особняком и сам выбирал, когда и с кем он будет говорить и насколько откровенно. Он жил на верхнем этаже башни. Федврен говорил, что раньше в тех комнатах работали над картами, поскольку оттуда открывался хороший обзор. Но позднейшие пристройки заслонили вид, и теперь для составления карт использовали другие, более высокие башни, а эту отдали шуту.

Я взобрался наверх в канун праздника Сбора Урожая. День выдался жарким и душным. Стены башни были глухими, если не считать амбразур для лучников. Солнечный свет почти не проникал сквозь них, в узких лучах танцевали пылинки, потревоженные моими шагами. Сначала мне казалось, что в полумраке башни чуть прохладнее, чем на улице, но по мере того, как я взбирался наверх, воздух как будто становился все более горячим и спертым, а на последнем этаже дышать и вовсе было нечем. Я устало постучал кулаком в прочную дверь.

— Это я, Фитц! — крикнул я, но неподвижный горячий воздух заглушал мой голос, как мокрое одеяло душит пламя.

Может, это сойдет в качестве предлога? Дескать, я не знал, услышал ли шут меня, и зашел посмотреть, дома ли он. Или сказать, что мне было так жарко и я так хотел пить, что зашел в его комнату в поисках воды и свежего воздуха? А, все равно, решил я. Я положил руку на щеколду, она поднялась, и я вошел внутрь.

— Шут? — крикнул я, хотя уже почувствовал, что его здесь нет. Не так, как я обычно ощущал присутствие или отсутствие людей. Просто все в комнате будто замерло в тишине и неподвижности. И все же я застыл в дверях и, разинув рот, уставился на раскрывшуюся мне душу.

Тут был свет, и цветы, и изобилие красок. В углу стояли ткацкий станок и корзины с прекрасными тонкими нитками разных ярких цветов. Сотканное покрывало на постели и занавеси на открытых окнах были покрыты геометрическими узорами, из которых каким-то образом складывались цветущие поля под синим небом. Я никогда прежде не видел ничего подобного. В широкой глиняной миске с большими водяными цветами плавал изящный серебряный лебедь. Дно миски было засыпано яркими камешками. Я пытался вообразить бесцветного циничного шута среди этих красок и искусно сработанных вещей. Я сделал ещё шаг в комнату и увидел нечто, от чего мое сердце упало.

Младенец. Вот что я подумал вначале и сделан ещё два шага, остановившись подле корзиночки, в которой он лежал. Но это был не живой ребенок, а кукла, сделанная так искусно, что я почти ожидал увидеть, как маленькая грудь приподнимется в дыхании. Я протянул руку к бледному нежному личику, но не посмел коснуться его. Изгиб бровей, закрытые веки, слабый румянец, покрывавший крохотные щечки, даже крошечная рука, лежащая поверх одеяльца, были столь прекрасны, столь совершенны, что трудно было поверить, что они сделаны человеком. Я не мог себе представить, из какой тончайшей глины был вылеплен младенец, чья рука нарисовала тоненькие изогнутые реснички. Крохотное покрывало было украшено вышивкой с анютиными глазками, голова куклы покоилась на атласной подушечке. Я не знаю, сколько времени я простоял там на коленях, так тихо, словно это действительно был настоящий спящий ребенок. Но наконец я встал, пятясь вышел из комнаты шута и тихонько прикрыл за собой дверь. Я медленно спускался вниз по мириадам ступеней, разрываясь между страхом, что я могу встретить поднимающегося мне навстречу шута, и обретенным знанием, что среди обитателей замка, оказывается, есть ещё один человек, который по меньшей мере так же одинок, как и я.

Ночью меня вызвал Чейд, но, когда я пришел, выяснилось, что он пригласил меня лишь затем, чтобы просто повидаться. Мы сидели почти безмолвно перед холодным очагом, и я думал о том, что он выглядит старше, чем когда-либо. Чейда, как и Верити, что-то сжигало изнутри. Его костлявые руки казались почти высохшими, белки глаз покрывала красная сетка сосудов. Он нуждался в сне, но вместо этого решил позвать меня. И тем не менее он сидел неподвижно, почти не прикасаясь к еде. В конце концов я решил помочь ему.

— Ты боишься, что я не смогу это сделать? — тихо спросил я его.

— Что сделать? — рассеянно произнес он.

— Убить горного принца, Руриска.

Чейд посмотрел на меня. Молчание длилось долго.

— Ты не знал, что король Шрюд поручил мне это? — запинаясь, спросил я.

Он медленно вновь повернулся к пустому очагу и уставился туда так, словно там играло пламя.

— Я только изготавливаю инструменты, — произнес он наконец. — А другой их использует.

— Ты думаешь, что это плохое поручение? Неправильное? — Я набрал полную грудь воздуха. — Судя по тому, что мне было сказано, ему все равно недолго осталось. Может быть, это будет почти милосердием, если смерть придет к нему тихо, ночью, вместо того чтобы…

— Мальчик, — тихо сказал Чейд, — никогда не пытайся строить из себя того, кем ты не являешься. Мы убийцы. Не посланцы милосердия мудрого короля. Убийцы на политической службе, несущие смерть во имя процветания нашей монархии. Вот что мы такое.

Пришел мой черед погрузиться в созерцание призрачного пламени.

— Ты говоришь так, чтобы мне было труднее. Труднее, чем могло бы быть. Почему? Почему ты сделал меня тем, кто я есть, если теперь пытаешься ослабить мою решимость?.. — Непроизнесенное слово умерло у меня на губах.

— Я думаю… не обращай внимания. Может быть, во мне говорит что-то вроде ревности. Мой мальчик… Пожалуй, я удивлен тем, что Шрюд решил использовать тебя, а не меня. Может быть, я боюсь, что пережил мою полезность ему. Может быть, теперь, когда я знаю тебя, я хотел бы никогда не приниматься за то, чтобы сделать тебя… — Теперь уже Чейд оборвал себя на полуслове.

Он умолк, и мысли его ушли туда, куда слова не могли за ними последовать. Мы сидели, размышляя о моем задании. Это было не служение королевскому правосудию. Это не был смертный приговор за преступление. Это было просто устранение человека, стоявшего на пути короля к ещё большему могуществу. Я сидел неподвижно, пока мне в душу не закрались сомнения, выполню ли я поручение Шрюда. Тогда я поднял глаза на серебряный фруктовый ножик, воткнутый в каминную доску Чейда, и понял, что знаю ответ.

— Верити выразил недовольство тем, как с тобой обращаются, — внезапно сказал Чейд.

— Недовольство? — слабо спросил я.

— Шрюду. Сперва за то, что Гален был жесток с тобой и обманул тебя. Это заявление принц сделал вполне официально, он утверждал, что Гален лишил королевство твоей Силы, когда она была так необходима. Неофициально же он предложил Шрюду, чтобы король сам уладил это дело, пока ты не взял инициативу в свои руки.

Глядя в лицо Чейду, я видел, что все содержание моего разговора с Верити было известно ему. Я не мог определить, что чувствую по этому поводу.

— Я бы не сделал этого, не стал бы сам мстить Галену. Особенно после того, как Верити попросил меня ничего не предпринимать.

Чейд посмотрел на меня с одобрением.

— Именно так я и сказал Шрюду. Но он велел мне передать тебе, что сам все уладит. На сей раз король совершит собственное правосудие. Тебе остается лишь ждать и удовлетвориться итогом.

— Что он сделает?

— Этого я не знаю. Я думаю, что и сам Шрюд ещё не знает. Мастер Силы должен быть наказан, но мы обязаны помнить о том, что нам нужны новые отряды его учеников. Нельзя дать Галену повод считать, что с ним обошлись несправедливо. — Чейд откашлялся и продолжал, понизив голос: — И Верити высказал ещё один упрек королю. Он довольно резко обвинил Шрюда и меня в том, что мы хотим пожертвовать тобой ради королевства.

«Вот почему Чейд позвал меня сегодня», — внезапно понял я, но промолчал.

Чейд заговорил медленнее, с расстановкой:

— Шрюд утверждал, что даже не думал об этом. Что до меня, то я не мог себе представить, что такое возможно. — Он снова вздохнул, как будто эти слова дорого ему стоили. — Шрюд король, мой мальчик. Его главной заботой всегда должно быть королевство.

Мы долго молчали.

— Ты говоришь, что пожертвовал бы мной. Не задумываясь.

Чейд неотрывно смотрел в камин.

— Тобой. Мной. Даже Верити, если бы счел, что это необходимо для блага королевства. — Потом он повернулся и посмотрел на меня: — Никогда не забывай об этом.

В ночь перед тем, как свадебный караван должен был покинуть Олений замок, Лейси постучала в мою дверь. Было уже поздно, и когда она сказала, что Пейшенс хочет видеть меня, я глупо спросил:

— Сейчас?

— Ну, ты ведь завтра уезжаешь, — заметила Лейси, и я послушно последовал за ней, как будто это был неопровержимый довод.

Пейшенс сидела в заваленном подушками кресле. На ней был экстравагантно вышитый халат, накинутый поверх ночной рубашки. Волосы её были распушены и ниспадали на плечи, и пока я усаживался туда, куда она мне указала, Лейси стала расчесывать их.

— Я ждала, что ты придешь ко мне извиниться.

Я немедленно раскрыл рот, чтобы сделать это, но Пейшенс раздраженным жестом велела мне молчать.

— Но, обсуждая это сегодня с Лейси, я поняла, что уже простила тебя. Я пришла к выводу, что у мальчиков есть некий запас грубости, которую им приходится на кого-то выплескивать. Я решила, что ты не хотел ничего плохого, раз не почувствовал потребности извиниться.

— Но я сожалею, — возразил я. — Я просто не знал, как сказать…

— Все равно извиняться слишком поздно. Я тебя простила, — сказала она оживленно. — Кроме того, у нас нет времени. Тебе, без сомнений, уже следует быть в постели. Но поскольку это твое первое такое путешествие, я решила кое-что дать тебе, прежде чем ты уедешь.

Я снова раскрыл рот и закрыл его. Если Пейшенс угодно считать, что это мое первое настоящее столкновение со светской жизнью, я не буду с ней спорить.

— Сядь здесь, — сказала она повелительно и показала на место у своих ног.

Я подошел и послушно сел. Только тут я заметил маленькую коробочку у неё на коленях. Шкатулка была сделана из темного дерева, на крышке искусно вырезан олень. Когда Пейшенс открывала её, я уловил аромат дерева. Она вынула серьгу и поднесла её к моему уху.

— Слишком маленькая, — пробормотала она. — Какой смысл носить драгоценности, если никто не сможет их увидеть?

Она вынула и снова убрала ещё несколько вещиц, сопровождая свои действия подобными замечаниями. Наконец она достала из шкатулки синий камень, оплетенный тончайшей серебряной сетью. Пейшенс нахмурилась, взглянув на неё, потом неохотно кивнула.

— У этого человека есть вкус, — сказала она. — Сколько бы у него ни было недостатков, вкус у него есть. — Она поднесла серьгу к моему уху и без всякого предупреждения воткнула в мочку булавку.

Я взвыл и попытался схватиться за ухо, но она отбросила мою руку.

— Не хнычь, как маленький. Через минуту боль пройдет. — На серьге было что-то вроде замочка, и Пейшенс безжалостно вывернула мое ухо, чтобы закрепить его. — Вот. Это вполне подходит ему, верно, Лейси?

— Вполне, — согласилась та, не отрываясь от своих всегдашних кружев.

Пейшенс жестом позволила мне удалиться. Когда я встал, чтобы идти, она сказала:

— Запомни это, Фитц. Есть у тебя Сила или нет, носишь ты его имя или нет, но ты сын Чивэла. Старайся вести себя достойно. А теперь иди и поспи.

— С этим ухом? — спросил я, показывая ей кровь на кончиках пальцев.

— Я не подумала. Извини… — начала она, но я прервал её:

— Слишком поздно извиняться. Я вам уже простил. И спасибо.

Когда я уходил, Лейси все ещё хихикала.

На следующее утро я встал рано, чтобы занять место в свадебной кавалькаде. Мы везли богатые подарки по случаю заключения нового династического союза. Там были дары для самой принцессы Кетриккен: чистокровная кобыла, драгоценности, ткани, слуги и редкие благовония. И были подарки её семье и народу — кони, ястребы, золотые украшения для её отца и брата. Но самыми главными дарами были те, что преподносились её королевству, потому что в соответствии с традициями Джампи принцесса больше принадлежала народу, нежели своей семье. Поэтому мы везли племенной скот, рогатый скот, овец, лошадей, домашнюю птицу, могучие тисовые луки, каких не было у горцев, металлические инструменты из хорошего железа и другие дары, которые, как решил Шрюд, смогут облегчить жизнь горцев. В их числе были несколько хорошо иллюстрированных травников Федврена, несколько лечебников и свиток с текстом о ястребиной охоте, который представлял собой тщательную копию труда самого Хаукера. Эти последние, очевидно, и служили оправданием моего участия в поездке.

Свитки были выданы мне вместе со щедрым запасом трав и корней, упомянутых в травниках, и с семенами для выращивания тех из них, которые плохо сохраняются. Это был необычный дар, и я отнесся к необходимости доставить его в целости и сохранности так же серьезно, как и к своей тайной миссии. Все было хорошо упаковано и уложено в резной сундук из кедра. Я в последний раз проверял упаковку, перед тем как отнести сундук во двор, когда услышал у себя за спиной голос шута:

— Я принес тебе это.

Я повернулся и увидел, что он стоит в дверях моей комнаты. Я даже не слышал, как открылась дверь. Он протягивал мне кожаный кисет.

— Что это? — спросил я, стараясь, чтобы по моему голосу он не догадался о цветах и кукле.

— Морские водоросли.

Я поднял брови.

— Слабительное? Как свадебный подарок? Может, кому-нибудь оно и пригодится, но травы, которые я беру, можно посадить и вырастить в горах. И я не думаю…

— Это не свадебный подарок. Это для тебя.

Я принял кисет со смешанными чувствами. Это было очень сильное слабительное.

— Спасибо, что ты обо мне подумал. Но я обычно не склонен к недугам путешественников. И…

— Обычно, когда ты путешествуешь, тебя никто не собирается отравить.

— Ты что-то хочешь мне сказать? — Я старался, чтобы мой голос звучал беззаботно.

В этом разговоре мне не хватало привычных гримас и насмешек шута.

— Только одно: будь достаточно умным, чтобы есть мало или не есть вообще ничего, что ты не приготовил сам.

— На всех пирах и праздниках, которые там будут?

— Нет. Только на тех, на которых ты захочешь выжить. — Он повернулся, чтобы идти.

— Прости меня, — сказал я поспешно. — Я не хотел никуда вторгаться. Я искал тебя, и мне было так жарко, а дверь была не заперта, так что я вошел. Я не хотел подглядывать.

Он стоял ко мне спиной и не повернулся, когда спрашивал:

— И ты нашел это забавным?

— Я…

Я не мог придумать, что ему сказать, как заверить его, что все виденное мной останется только в моей памяти. Он вышел за порог и потянул дверь, чтобы закрыть её за собой. Я выпалил:

— Мне захотелось, чтобы было место, настолько же похожее на меня, как твоя комната похожа на тебя. Место, которое я держал бы в такой же тайне.

Дверь замерла на расстоянии ладони от косяка.

— Прими один совет, и ты сможешь уцелеть в этом путешествии. Когда обдумываешь мотивы человека, помни, что не стоит мерить его зерно своей меркой. Он может даже не знать, что такая мера существует.

И дверь за шутом закрылась. Но после загадочных и пугающих слов, которые он обронил в конце, я все же решил, что, возможно, он простил мне давешнее вторжение.

Я спрятал мешочек с водорослями в камзол. Я не думал, что они мне понадобятся, но и оставить подарок шута побоялся. Напоследок я оглядел свою комнату, но там, как всегда, не было ничего лишнего. Мастерица Хести лично проследила за моими сборами, чтобы мои новые наряды не помялись. На новой одежде вместо перечеркнутого оленя красовался настоящий герб видящих — олень с опущенными, как перед нападением, рогами.

— Так распорядился Верити, — только и сказала мне Хести, когда я спросил её. — Мне так тоже больше нравится, чем перечеркнутый. А тебе?

— Пожалуй, — ответил я, и больше мы об этом не говорили.

Имя и герб. Я кивнул самому себе, взвалил на плечи сундучок с травами и свитками и пошел вниз, чтобы присоединиться к каравану.

Когда я спускался по лестнице, я встретил Верити — он шел мне навстречу. Сперва я едва узнал его, потому что он двигался как трясущийся старик. Я отошел в сторону, пропуская его, и узнал принца, только когда он посмотрел на меня. Это очень странно, когда знакомый тебе человек становится не похож сам на себя. Я отметил, что одежда на Верити болтается, а в буйной темной шевелюре проглянула седина. Он рассеянно улыбнулся, а потом, как будто это внезапно пришло ему в голову, резко остановил меня:

— Ты едешь в Горное Королевство? На свадебную церемонию?

— Да.

— Сделай мне одолжение, мальчик.

— Конечно, — сказал я, удивленный его изменившимся голосом.

— Говори ей обо мне хорошо. Правдиво, конечно, — я не прошу тебя лгать, — но говори обо мне хорошо. Я всегда думал, что ты неплохо ко мне относишься.

— Это так, — сказал я его удаляющейся спине. — Это так, сир.

Но он не повернулся и не ответил, и сердце у меня сжалось даже сильнее, чем когда от меня уходил шут.

Во дворе суетились люди и животные. Экипажей на этот раз не было; всем известно, что дороги в горах никудышные. И было решено ради скорости ограничиться вьючными животными. Негоже королевскому двору опоздать на свадьбу. Хватит и того, что не будет присутствовать жених. Стада и пастухи были высланы за много дней до нашего отъезда. Предполагалось, что наше путешествие займет две недели, но мы отправлялись в путь заранее, за три недели до срока. Я проследил, чтобы кедровый сундук погрузили на вьючную лошадь, а потом встал возле Уголек и стал ждать. Даже в замощенном дворе в горячем летнем воздухе висела густая завеса пыли. Несмотря на все тщательное планирование, караван казался совершенно беспорядочным. Я заметил Северенса, любимого камердинера Регала. Регал прислал его в Олений замок месяц назад с особыми инструкциями насчет какой-то одежды, которую он желал получить. Северенс шел за Хендсом, возбужденно убеждая его в чем-то. Не знаю, о чем они говорили, но Хендсу, похоже, это пришлось не по душе. Когда Хести давала мне последние инструкции об уходе за моей новой одеждой, она тихонько сообщила мне, что Северенс берет так много новых костюмов, шляп и прочих личных вещей Регала, что ему потребовались три вьючные лошади, чтобы тащить все это. Должно быть, подумал я, заботиться о них придется Хендсу, поскольку Северенс прекрасно умеет ухаживать лишь за одеждой, а перед животными крупнее себя робеет. Слуга Регала Роуд плелся за ними обоими, вид у него был сердитый и нетерпеливый. На широком плече он нес ещё один сундук, и, возможно, именно погрузка этого добавочного предмета и беспокоила Северенса. Я быстро потерял их в толпе.

И вскоре с удивлением заметил среди отъезжающих Баррича — он проверял сбрую у племенных лошадей и кобылы, предназначенной в подарок принцессе. Странно, это вполне мог бы сделать и грум, которому поручено заботиться о них в дороге, подумал я. Но тут Баррич сел на коня, и я понял, что он едет вместе с караваном. Я огляделся в поисках его подручных, но не увидел никого из конюшенных мальчиков, кроме Хендса. Коб был уже в Джампи с Регалом. Значит, Баррич взял это на себя. Что ж, это вполне в его духе.

Август тоже был здесь. Он сидел верхом на прекрасной серой кобыле и ожидал отправки с почти нечеловеческим бесстрастием. Его принадлежность к кругу Силы уже изменила его. Некогда он был круглолицым юношей, тихим, но славным пареньком. У него были такие же черные густые волосы, как у Верити, и я слышал, что он похож на своего двоюродного брата в детстве. Я подумал, что, если его обязанности в круге Силы возрастут, он, вероятно, станет ещё больше похож на Верити. Он будет присутствовать на свадьбе в качестве своеобразного окна для Верити, когда Регал будет произносить клятвы от имени брата. Регал — голос, Август — глаза, подумал я. А в качестве чего еду я? Кинжала?

Я вскочил на Уголек, чтобы не стоять среди людей, обменивающихся прощаниями и последними наставлениями. Я молил Эду, чтобы мы скорее двинулись в путь. Казалось, беспорядочной толпе, на ходу завязывающей последние тюки, потребуется вечность для того, чтобы построиться в караван. И тут, когда я уже почти отчаялся дождаться, взметнулись штандарты, зазвучал горн, и шеренга лошадей, людей и вьючных животных начала двигаться. Один раз я поднял голову и увидел, что Верити вышел на верхушку башни и смотрит на наш отъезд. Я помахал ему рукой, но сомневаюсь, чтобы он узнал меня среди такой толпы. И вот мы выехали за ворота и поскакали по извивающейся холмистой дороге, которая вела из замка на запад.

Дорога должна была привести нас к берегам Оленьей реки, которую мы собирались перейти вброд по широким отмелям у границы герцогств Бакк и Фарроу. Оттуда мы должны были ехать через широкие равнины Фарроу, и, как оказалось, в таком пекле, какого я не мог даже предполагать, до самого Голубого озера. От него мы последуем вдоль реки Холодной, берущей исток в Горном Королевстве. От Холодного брода начиналась торговая дорога, которая вела сквозь тени гор вверх, все время вверх, к перевалу Бурь, а оттуда — в густые леса Дождевых чащоб. Но так далеко мы не пойдем, а остановимся в Джампи, селении, настолько похожем на город, насколько это вообще возможно в Горном Королевстве.

В некотором роде это было ничем не примечательное путешествие, если не считать неизбежных в подобных поездках неурядиц. После первых трех или около того дней все вошло в обычный монотонный ритм, единственное разнообразие вносили лишь места, через которые мы проезжали. Каждый маленький городок или деревушка приветствовали нас и задерживали официальными напутствиями и поздравлениями по случаю свадебных торжеств кронпринца.

Но после того как мы достигли широких равнин Фарроу, селений стало меньше и расстояние между ними увеличилось. Богатые фермы Фарроу и торговые города лежали далеко к северу от нашего пути, по берегам Винной реки. Мы путешествовали по долинам Фарроу. Здесь жили по большей части пастухи-кочевники, поэтому города существовали только в зимние месяцы, когда пастухи оседали вдоль торговых путей на время, которое они называли юностью года. Мы проезжали мимо стад овец, коз и лошадей или, гораздо реже, мимо злобных мускулистых свиней, которых здесь называли харагарами. Но наши встречи с местными жителями обычно исчерпывались созерцанием издали их конических шатров, да порой пастухи, встав в стременах, приветственно махали нам посохами.

Хендс и я познакомились заново. Мы вместе ели на привалах и сидели у маленького костерка по вечерам, и он развлекал меня рассказами о горестных причитаниях Северенса по поводу того, что пыль попадает в шелковые одежды или жучки забираются в меховые воротники, а бархат вытирается во время долгого пути. Ещё больше Хендса изводил Роуд. У меня и у самого не было приятных воспоминаний об этом слуге Регала, а Хендс и вовсе жаловался, что с ним невозможно путешествовать: Роуд постоянно подозревал Хендса в попытках украсть что-нибудь из сундуков с пожитками Регала. Как-то вечером Роуд даже нашел дорогу к нашему костру и с величайшей дотошностью поведал нам о том, что произойдет со всяким, кто попытается обокрасть его хозяина. Но если не считать подобных мелких неприятностей, вечера были спокойными.

Хорошая погода держалась, и если днем нам было жарко, то ночи были теплыми. Я спал поверх одеяла и редко утруждал себя поисками какого-нибудь укрытия. Каждую ночь я проверял содержимое моего сундука и делал все, что мог, чтобы корни не пересохли и чтобы тряска не испортила свитки и таблицы. Была ночь, когда я проснулся от громкого ржания Уголек и мне показалось, что кедровый сундук стоит немного не там, где я его оставил. Но быстрая проверка показала, что содержимое в порядке, а когда я попытался расспросить Хендса, он просто спросил, не подхватил ли я заразу от Роуда.

Деревушки и стойбища, мимо которых мы проезжали, часто снабжали нас свежей провизией, и её щедро распределяли между членами отряда, так что голодать в пути не приходилось. Когда мы пересекали Фарроу, реки или озера встречались не так часто, как хотелось бы, но каждый день мы находили какой-нибудь ручей или илистый колодец, где могли пополнить запасы, так что и с водой было не так плохо, как можно было ожидать.

Я очень мало видел Баррича. Он вставал раньше, чем все остальные, и отправлялся вперед каравана, чтобы его подопечные получали самое лучшее пастбище и самую чистую воду. Я знал, что он хочет, чтобы его лошади прибыли в Джампи в безупречном состоянии. Августа тоже было почти не видно. Хотя формально за наш караван отвечал именно он, Август передоверил эту обязанность капитану почетной стражи. Я не понимал, сделал он это с какой-то обдуманной целью или же ему было просто лень. Во всяком случае, он в основном держался особняком, хотя и разрешал Северенсу прислуживать себе и делил с ним шатер и трапезу.

Для меня это было почти возвращением к чему-то вроде детства. Мои обязанности были весьма ограниченны, Хендс был дружелюбным и приятным спутником, его нетрудно было подтолкнуть к изложению множества известных ему историй и слухов. Часто я до самого вечера не вспоминал, что в конце этого путешествия мне предстоит убить принца.

Обычно такие мысли приходили ко мне, когда я просыпался в самые темные ночные часы. Небо Фарроу, казалось, было гораздо больше наполнено звездами, чем ночь над Баккипом, и я смотрел на них и мысленно представлял себе разные способы покончить с Руриском.

Был ещё один сундук, совсем маленький, аккуратно уложенный в сумку с моей одеждой и прочей поклажей. Я запаковал его очень продуманно, потому что тревожился за его сохранность. Это задание должно быть выполнено безупречно, так, чтобы не возникло ни малейшего подозрения. И время нужно подгадать очень точно. Нельзя, чтобы принц умер во время нашего пребывания в Джампи. Ничто не должно бросить даже малейшую тень на свадебную церемонию. Более того, нельзя, чтобы принц умер раньше, чем совершатся церемонии в Оленьем замке и свадебные торжества счастливо завершатся, потому что смерть брата невесты может быть истолкована как дурное предзнаменование для молодой четы. Эту смерть нелегко будет устроить.

Иногда я удивлялся, почему убийство Руриска было поручено мне, а не Чейду. Может, это своего рода испытание, неудача в котором грозила мне смертью? Или Чейд слишком стар для этого дела или слишком ценен, чтобы рисковать им? Или он не мог отлучаться из замка, потому что должен присматривать за здоровьем Верити? И когда я гнал эти мысли прочь, мне оставалось размышлять, стоит ли использовать порошок, который будет раздражать больные легкие Руриска, так что кашель может довести его до смерти. Может быть, обработать этим зельем подушки и постель принца? Должен ли я предложить ему болеутолитель, который постепенно одурманит его и приведет к смерти во время сна? У меня был тоник, разжижающий кровь. Если легкие Руриска уже хронически кровоточат, этого может быть достаточно, чтобы отправить его на тот свет. У меня был один яд, быстрый, смертоносный и безвкусный, как вода, но сперва нужно было изобрести способ заставить принца принять его в безопасное для нас время. Все эти мысли не способствовали сну, но все же свежий воздух и усталость после целого дня, проведенного в седле, брали свое. Я часто просыпался, нетерпеливо ожидая следующего дня пути.

Когда мы наконец увидели Голубое озеро, оно было похоже на далекий мираж. Я уже много лет не уезжал так надолго от моря и даже сам удивился, как обрадовался, увидев большую воду. Каждое животное в нашем караване чуяло её чистый запах и передавало его мне. Местность становилась более зеленой и более приветливой, по мере того как мы приближались к огромному озеру. И по ночам было трудно удержать лошадей от переедания.

Множество торговых судов бороздили воды Голубого озера, а паруса их были раскрашены так, чтобы извещать не только о своем товаре, но и о том, на какую семью они работают. Селения у Голубого озера стояли в воде, на сваях. Там нас хорошо встречали и угощали пресноводной рыбой, вкус которой показался странным моему языку, привыкшему к дарам моря. Я чувствовал себя опытным путешественником, и мы с Хендсом невероятно выросли в собственных глазах, когда как-то ночью зеленоглазые девушки из семьи торговца зерном, хихикая, пришли к нашему костру. Они принесли с собой маленькие, ярко раскрашенные барабаны разных тонов и играли и пели для нас тех пор, пока за ними не пришли матери, чтобы, ворча, увести их домой. Это переживание вскружило мне голову, и всю ту ночь я не вспоминал о принце Руриске.

Теперь мы ехали на северо-запад. Нас перевезли через Голубое озеро на нескольких плоскодонных баржах, которые не вызвали у меня никакого доверия. Высадившись, мы оказались в лесу, и жаркие дни в Фарроу превратились в прекрасное воспоминание. Наш путь вел сквозь необъятный кедровый лес, тут и там прорезанный рощицами белой бумажной березы и приправленный ивой и ольхой на местах пожарищ. Копыта лошадей стучали по черной земле лесной дороги, и сладкие осенние запахи окружали нас. Мы видели незнакомых птиц, а однажды я заметил огромного оленя такого необычного окраса и вида, что ничего подобного мне не приходилось видеть ни прежде, ни потом. Ночной выпас для лошадей ухудшился, и мы радовались зерну, которое закупили у озера. По ночам жгли костры. Мы с Хендсом ставили одну палатку на двоих.

Теперь наш путь постоянно шел в гору. Мы двигались извилистой дорогой между самыми крутыми склонами, но все время поднимались. Однажды вечером мы встретили делегацию из Джампи, посланную приветствовать нас и проводить до столицы Горного Королевства. После этого наше продвижение стало, без сомнения, более быстрым, и каждый вечер нас развлекали музыканты, поэты и жонглеры, к ужину подавали экзотические кушанья. Нам оказывали всяческие почести и делали все возможное, чтобы мы чувствовали себя желанными гостями. Но мне все происходящее казалось странным и почти пугающим в своем разнообразии. Часто я был вынужден напоминать себе о том, чему учили меня Баррич и Чейд, — о правилах вежливости, а бедный Хендс вообще старался держаться подальше от наших новых спутников.

Внешность большинства из них выдавала принадлежность к народу чьюрда — это были высокие люди со светлыми глазами и волосами. Именно такими я и представлял себе горцев. У других были рыжие, как лисий мех, волосы и завидная мускулатура, причем похвастаться ею могли как мужчины, так и женщины. Им явно привычнее было ходить пешком, нежели ездить на лошади, а вооружены они были, насколько я мог видеть, только луками и пращами. Эти люди одевались в шерсть и кожу, и даже самые скромные носили прекрасные меха, как будто это всего лишь домотканые рубахи. Они бежали рядом с нами, несмотря на то, что мы ехали верхом, и без труда держались наравне с лошадьми весь день. На бегу они пели длинные песни на древнем языке, который звучал почти тоскливо, но певцы временами издавали крики победы или восторга. Позже я узнал, что они пели нам свою историю, чтобы мы лучше знали, с каким народом нам предстоит породниться через нашего принца. Я понял, что они по большей части были менестрелями и поэтами. На их языке такие люди назывались гостеприимцами — по традиции их посылали навстречу гостям, чтобы приветствовать и развлекать их.

Через два дня пути дорога стала шире, потому что другие дороги и тропинки вливались в неё по мере продвижения к Джампи. Она превратилась в широкий торговый тракт, местами вымощенный колотым белым камнем. И чем ближе подходили мы к Джампи, тем больше становилась наша процессия, потому что к нам присоединялись посланцы из селений и племен, приехавшие из дальних пределов Горного Королевства, чтобы увидеть, как их принцесса обручается с могущественным принцем долин. К нашей процессии присоединились собаки, лошади и козы какой-то местной породы, которую горцы использовали как вьючных животных, телеги, груженные дарами, и люди всех рангов и сословий, целыми семьями идущие в конце нашего каравана. Так мы прибыли в Джампи.

Глава 20

ДЖАМПИ

«И пусть приходят сюда люди моего народа, и пусть они всегда смогут сказать: это наш город и наш дом на то время, пока мы захотим оставаться здесь. И пусть здесь всегда будет довольно места, пусть (тут слова смазаны) пастухов и стад. Тогда не будет чужих в Джампи, а только соседи и друзья, приходящие и уходящие по собственной воле». И воля к самопожертвованию видна в этом, как и во всем остальном.


Эти слова прочитал я много лет спустя в священной летописи чьюрда и тогда наконец пришел к пониманию, в чем суть Джампи. Но когда мы впервые поднимались по горной дороге к этому селению, я был потрясен и испуган.

Храмы, дворцы и общественные здания и цветом, и формой напоминали огромные бутоны тюльпана. Формой они были обязаны традиционным укрытиям из растянутых шкур, которые возводили племена, некогда основавшие этот город, а цветом — любви горного народа к ярким краскам. Все здания были недавно перекрашены, когда в Джампи готовились к нашему прибытию и свадьбе принцессы, и поэтому выглядели почти кричаще-яркими. Оттенки пурпурного доминировали, стоявшие рядом желтые здания лишь подчеркивали их, но этим дело не ограничивалось — дома в городе были всех цветов радуги. Больше всего это было похоже на множество первых весенних крокусов, пробившихся сквозь снег и черную землю, потому что голые черные камни гор и темные вечнозеленые деревья делали яркие краски ещё более впечатляющими. Вдобавок Джампи, как и Баккип, был построен на крутом склоне, так что, если смотреть на него снизу, из-под горы, цвета и линии города казались похожими на искусно составленную композицию цветов в корзине. Но, приблизившись, мы увидели, что между больших зданий стоят палатки, временные хижины и прочие нехитрые укрытия от непогоды. Потому что в Джампи постоянны только общественные здания и королевские дома. Все остальное строят приливы и отливы людей, приезжающих в столицу, чтобы просить правосудия «жертвенных», как они называют короля и королеву, которые правят здесь, или чтобы посетить хранилище сокровищ и знаний, или просто чтобы встретиться с другими племенами и обменяться товарами. Племена приходят и уходят, разбивают шатры, обитают в них месяц или два, а потом однажды утром на месте стойбища остается только голая земля, и вскоре уже другие люди приходят на смену ушедшим. Тем не менее город не производит впечатления беспорядочного нагромождения палаток и зданий, потому что улицы точно обозначены, а в самых крутых местах установлены каменные ступени; колодцы, купальни и бани разбросаны равномерно по всему городу, и соблюдаются строжайшие правила сбора мусора и отбросов. Джампи — зеленый город, потому что окраины его служат пастбищами для стад и лошадей, которых приводят с собой приезжающие, и места для стойбищ в этих полях обозначены тенистыми деревьями и колодцами. В самом городе тут и там встречаются островки зелени: сады и цветники, более ухоженные, чем любой палисадник, что я когда-либо видел в Баккипе. Приезжающие люди оставляют среди этих садов свои творения и подарки: каменные статуи, деревянные скульптуры или ярко раскрашенные глиняные фигурки разных существ. Отчасти это напомнило мне комнату шута, в ней тоже царствовали цвет и форма, красота, единственная польза которой — отрада сердца.

Провожатые остановили нас на пастбище вне города и пояснили, что оно предназначено для нас. Выяснилось, что, по их расчетам, мы должны были оставить там наших лошадей и мулов и идти дальше пешком. Август, который был номинальным предводителем нашего каравана, не стал улаживать это с особой дипломатичностью. Меня передернуло, когда он начал почти злобно объяснять, что мы привезли гораздо больше, чем смогли бы донести в руках, и что многие здесь слишком устали от путешествия, чтобы им могла показаться привлекательной идея подниматься в гору пешком. Я прикусил язык и заставил себя стоять молча и наблюдать вежливое смущение наших хозяев. Конечно же, Регал знал об этих обычаях; почему же он не предупредил нас о них, чтобы мы не начинали визит с бестактности?

Но гостеприимные люди, принимавшие нас, быстро приспособились к нашим странным обычаям. Они убедили нас отдохнуть и умоляли проявить терпение. И некоторое время мы слонялись по пастбищу, тщетно пытаясь делать вид, что все в порядке. Роуд и Северенс присоединились к нам с Хендсом. У Хендса в бурдюке оставалось вино, и он поделился им с нами. Пока он разливал вино, Роуд поворчал, но все же выложил к нашему общему столу несколько полосок копченого мяса. Мы разговаривали, но, признаюсь, я был не очень внимателен. Я сокрушался, что у меня не хватило духа пойти к Августу и потребовать от него большей гибкости в отношениях с горцами. Ведь мы здесь — гости, нам и так пошли навстречу, согласившись провести церемонию в отсутствие жениха. Издали я наблюдал, как Август советуется с сопровождавшими нас старшими лордами, но по движениям их рук и голов решил, что они только соглашаются с ним.

Через несколько мгновений поток крепких чьюрдских юношей и девушек появился на дороге над нами. Носильщиков позвали, чтобы они помогли отнести наши вещи в город. Откуда-то появились яркие палатки для тех слуг, которым предстояло остаться, чтобы ухаживать за лошадьми и мулами. Я очень огорчился, узнав, что Хендс был одним из тех, кто не поедет в город. Я поручил Уголек его заботам, взвалил на плечо кедровый сундучок с травами и повесил на другое плечо сумку с моей личной поклажей. Когда я присоединился к процессии, направлявшейся в город, в воздухе запахло жарящимся на огне мясом и печеными клубнями. Наши хозяева разбивали на пастбище открытый шатер и расставляли в нем столы. В эту минуту я даже немного позавидовал Хендсу — хотел бы я, чтобы у меня не было здесь других дел, кроме как ухаживать за животными и осматривать этот яркий город.

Мы недалеко ушли по извивающейся улице, ведущей в город, когда нас встретили высокие женщины чьюрда. Они принесли с собой крытые носилки. Нас искренне пригласили залезть в эти паланкины и отправиться на них в город и принесли горячие извинения по поводу того, что мы так утомлены нашим путешествием. Август, Северенс, старшие лорды и большинство леди из нашего каравана казались только довольными преимуществами этого предложения, но мне перспектива быть внесенным в город казалась оскорбительной. Однако было бы ещё более грубо отвергнуть их вежливую настойчивость, и поэтому я отдал свой сундучок мальчику, который был явно младше меня, и влез в носилки. Мои носильщицы по возрасту годились мне в бабушки. Я вспыхнул, увидев, с каким любопытством смотрят на нас прохожие на улицах и как они быстро переговариваются между собой при виде нас. Я видел несколько других носилок, и в них сидели люди явно старые и немощные. Я сжал зубы и пытался не думать о том, каково было бы Верити, узнай он о таком проявлении невежества. Я пытался приветливо смотреть на тех, мимо которых мы проезжали, и старался, чтобы на моем лице отражалось восхищение их садами и прекрасными зданиями.

Видимо, я преуспел в этом, потому что вскоре мои носилки начали двигаться медленнее, чтобы дать мне время разглядеть окружающее и чтобы женщины успели указать на все, что я мог пропустить или не заметить. Они говорили со мной на чьюрда и были в восторге, обнаружив, что я хоть и с трудом, но понимаю их язык. Чейд немного знал чьюрда и передал эти знания мне, но не подготовил к тому, насколько музыкальным был этот язык, и я вскоре понял, что высота тона имеет такое же значение, как и звуки слова. К счастью, я хорошо улавливал такие вещи, поэтому очертя голову бросился разговаривать с носильщицами, решив, что после этого смогу успешнее вести беседы во дворце и уже не буду больше выглядеть таким чужеземным дурнем. Одна женщина взяла на себя обязанность рассказывать мне обо всем, мимо чего мы проходили. Её звали Джонки, и когда я сказал ей, что меня зовут Фитц Чивэл, она несколько раз пробормотала это про себя, чтобы лучше запомнить.

С огромным трудом я убедил моих носильщиц остановиться и позволить мне слезть, чтобы осмотреть один сад. Меня привлекли не яркие цветы, а то, что я сперва принял за разновидность ивы. В отличие от прямой ивы, знакомой мне, ствол этого дерева завивался причудливыми спиралями. Я провел пальцами по мягкой коре одной ветки и почувствовал уверенность, что я мог бы попросить разрешения срезать отводок, но не осмелился взять кусочек коры, опасаясь, что это может быть воспринято как грубость. Одна старая женщина остановилась около меня, улыбнулась и потом провела рукой по верхушкам низкорослой травы с мелкими листьями, растущей на грядке под деревом. Аромат, который поднимался от потревоженных листьев, ошеломил меня, и она громко засмеялась при виде восторга на моем лице. Мне хотелось задержаться подольше, но носильщицы настойчиво меня поторапливали — нам было необходимо догнать остальных, прежде чем процессия прибудет во дворец. Я понял, что нам предстоит официальное приветствие, которое я не должен пропустить.

Наша процессия поднималась, следуя изгибам идущей уступами и террасами улицы, все выше и выше, и наконец носильщики опустили нас на землю перед дворцом, который представлял собой группу ярких строений, похожих на бутоны. Главные здания были пурпурного цвета с белыми верхушками и напомнили мне люпин, растущий вдоль дорог, и прибрежный цветущий горошек Баккипа. Я стоял возле носилок, разглядывая дворец, но когда повернулся выразить восторг моим носильщицам, они уже исчезли. Они появились снова через несколько мгновений, одетые в шафран и лазурь, персик и розу, как и другие носильщицы, и ходили среди нас, предлагая миски с ароматической водой и мягкую ткань, чтобы смыть пыль и усталость с наших лиц и шей. Мальчики и молодые мужчины в синих подпоясанных туниках разносили ягодное вино и крошечные медовые пряники. Когда мы умылись и отведали вина и меда, нас пригласили во дворец.

Внутреннее убранство дворца показалось мне таким же диковинным и чуждым, как и все, что я уже видел в Джампи. Огромная центральная колонна поддерживала главное сооружение, а когда я подошел поближе, то обнаружил, что это необъятный ствол дерева, корни которого чуть покоробили каменный пол зала. Грациозно изогнутые стены поддерживались такими же деревьями, и через много дней я обнаружил, что «выращивание» дворца заняло почти сто лет. Сначала выбрали центральное дерево, расчистили площадку, затем по окружности посадили остальные деревья. За ними ухаживали и по мере роста придавали форму при помощи веревок и обрезки, так что все они склонялись к центральному дереву. В какой-то момент все остальные ветви были обрезаны и верхушки перевиты воедино, чтобы сформировать крону. Потом были созданы стены: сперва на ветви натянули тонкую ткань, затем её покрыли лаком, чтобы придать жесткость, и слой за слоем нанесли прочный цемент, сделанный из коры. Кора была сверху обмазана особой местной глиной и покрыта слоем яркой смолистой краски. Мне так и не удалось выяснить, все ли здания в городе были созданы с таким трудом, но «выращивание» этого дворца дало его создателям возможность придать ему живую грацию, которую никогда бы не мог выразить камень.

Как и в Большом зале Оленьего замка, в этом необъятном помещении чувствовался простор, и очагов тут было примерно столько же. Тут были установлены столы и устроены места для стряпни, ткачества и прядения и всех прочих составляющих огромного хозяйства. Личные покои, по всей видимости, были только занавешенными альковами или маленькими палатками, установленными у внешних стен. Были также верхние этажи, на которые надо было подниматься по висячим деревянным лестницам. Комнаты наверху больше напоминали шатры, разбитые на висячих платформах. Платформы крепились к стволам деревьев, составлявшим стены. Мое сердце упало, когда я понял, как трудно будет тут выполнить какую-либо «тихую» работу.

Меня быстро провели к комнате-палатке. Внутри я нашел мой кедровый сундучок и сумку с одеждой, здесь был и ещё один таз с теплой ароматизированной водой для мытья и блюдо с фруктами. Я быстро сменил запыленную дорожную одежду на вышитый костюм с разрезными рукавами и зелеными гамашами, которые мастерица Хести сочла подходящими. Я снова удивился угрожающему оленю, вышитому на моем камзоле, и выкинул это из головы. Может быть, Верити подумал, что этот герб менее оскорбителен, чем тот, который так открыто говорит о моем происхождении? В любом случае, он сгодится. Я услышал колокола и маленькие барабаны из огромного центрального зала и поспешно покинул палатку, чтобы выяснить, что происходит. На помосте, установленном перед огромным центральным стволом и украшенном цветами и ветками вечнозеленых деревьев, Август и Регал стояли перед старым человеком, по правую и левую руку которого находились двое слуг в простых чисто-белых одеждах. Вокруг помоста образовался широкий круг людей, и я быстро присоединился к ним. Одна из моих носильщиц, теперь нарядившаяся в розовую одежду, с венцом из плюща на голове, вскоре появилась рядом со мной и улыбнулась.

— Что происходит? — осмелился спросить я.

— Наш жертвенный, вернее… хмм, как это вы называете, король Эйод будет приветствовать вас. И он покажет вам всем свою дочь, которая будет вашей жертвенной, то есть, э-э, королевой. И своего сына, который будет править вместо неё здесь.

Женщина говорила сбивчиво, часто замолкая, тогда я поспешно кивал, чтобы показать ей, что она не ошиблась. С большим трудом она все же объяснила мне, что женщина, стоящая подле короля Эйода, была её племянницей. Я умудрился сделать неуклюжий комплимент по поводу того, что она выглядит и здоровой, и сильной. В то мгновение это казалось самым добрым словом, какое я только мог сказать об этой женщине, стоящей возле короля. У неё были густые светлые волосы, к которым я уже начал привыкать в Джампи. Часть их была заплетена и уложена кольцами вокруг головы, остальные свободно спадали на спину. Её лицо было серьезным, обнаженные руки выглядели сильными и мускулистыми. Мужчина по другую сторону короля Эйода был старше, но тем не менее очень походил на неё, только его волосы были острижены значительно короче, до плеч. У него были такие же нефритовые глаза, прямой нос и торжественное выражение лица. Когда я смог спросить старую женщину, приходится ли и он ей родственником, она улыбнулась мне, будто несмышленышу, и ответила, что, конечно, это её племянник. Потом она шикнула на меня, как будто я был ребенком, потому что заговорил король Эйод.

Он говорил медленно и тщательно выговаривал слова, но тем не менее я был рад беседам с носильщицами, потому что лишь благодаря этой практике смог понять большую часть его речи. Король официально приветствовал всех нас, включая Регала, потому что первоначально он приветствовал принца только как посланца короля Шрюда, а теперь приветствует его как символ присутствия находящегося вдали Верити. Август был включен в это приветствие, и обоим им было вручено несколько подарков: украшенные сверкающими камнями кинжалы, драгоценные благовония и роскошные меховые накидки. Когда накидки были надеты им на плечи, я с досадой подумал, что по контрасту с просто одетыми королем Эйодом и его приближенными они оба выглядят не как принцы, а как красивые безделушки. Регал и Август были увешаны кольцами и браслетами, одеяния их были сшиты из богатой ткани. Покрой не предполагал ни экономии материала, ни использования нарядов в качестве рабочей одежды. Оба принца казались фатоватыми и бесполезными, но я надеялся, что хозяева дворца подумают, что такой странный вид просто является частью наших чужеземных обычаев.

И потом, к моему крайнему огорчению, король попросил выйти вперед своего помощника и представил его собравшимся как принца Руриска. А женщина, конечно же, была принцесса Кетриккен, нареченная Верити.

И только тут я понял, что те, кто нес наши носилки и встречал нас пряниками и вином, были не слуги, а женщины из королевской семьи — бабушки, тетушки и двоюродные сестры невесты Верити, следующие традициям Джампи в услужении народу. Мне было страшно подумать о том, что я разговаривал с ними так фамильярно и просто, и я снова мысленно обругал Регала: лучше бы вместо того длинного списка одежды и шляп, которые хотел получить, он позаботился бы прислать нам более подробное описание местных обычаев. Старая женщина рядом со мной оказалась родной сестрой короля. Думаю, она почувствовала мое смущение, потому что ласково похлопала меня по плечу и улыбнулась, увидев, как я покраснел и, заикаясь, пытался пробормотать извинения.

— Потому что ты не сделал ничего, за что тебе следовало бы стыдиться, — успокоила она и потом попросила меня называть её не «моя леди», а просто Джонки.

Я смотрел, как Август преподносит принцессе драгоценности, выбранные Верити. Там была сеть, чтобы покрывать волосы, сделанная из тонких серебряных цепочек и украшенная красными самоцветами, и серебряное ожерелье с более крупными камнями. Был ещё серебряный обруч в виде виноградной лозы, полный звенящих ключей (Август объяснил, что это были ключи от комнат Оленьего замка), и восемь простых серебряных колец. Принцесса стояла неподвижно, пока Регал собственноручно украшал её. Я подумал про себя, что серебро с красными камнями больше подошло бы не столь светлокожей и светловолосой женщине, но ослепительная улыбка Кетриккен выдавала её детский восторг. И вокруг меня люди поворачивались друг к другу и одобрительно переговаривались, видя, что их принцесса так красиво украшена. Возможно, подумал я, ей нравятся наши чужеземные цвета и украшения.

Я был благодарен краткости речи короля Эйода, которая за этим последовала. Он лишь добавил, что просит нас чувствовать себя как дома и предлагает отдохнуть, расслабиться и наслаждаться городом. Если нам что-нибудь нужно, мы должны просто спросить кого угодно, и нам попытаются помочь. Завтра в полдень начнется трехдневная церемония Соединения, и он хотел бы, чтобы мы все хорошо отдохнули — тогда мы сможем как следует насладиться ею. Потом король и его дети спустились, чтобы смешаться с толпой гостей, так свободно, как будто все мы были солдатами одного полка.

Джонки, по-видимому, решила оставаться со мной, и не было никакого вежливого способа избежать её общества, так что я решил как можно больше и как можно быстрее разузнать о горных обычаях. Но первым делом она решила представить меня принцу и принцессе. Они стояли с Августом, который объяснял, как Верити через него будет следить за церемонией. Он говорил очень громко, как будто это как-то могло помочь им понять его. Джонки немного послушала, потом, видимо, решила, что Август закончил. Она заговорила так, как будто мы все были дети, получившие по пирожному на то время, пока наши отцы беседуют.

— Руриск, Кетриккен, этот молодой человек очень заинтересовался нашими садами. Может быть, позже нам удастся устроить, чтобы он поговорил с теми, кто ухаживает за ними. — Она, по-видимому, обращалась именно к Кетриккен, когда прибавила: — Его зовут Фитц Чивэл.

Август внезапно нахмурился и поправил её:

— Фитц. Бастард.

Кетриккен казалась шокированной этим оскорбительным представлением, но открытое лицо Руриска как-то потемнело. Он совершенно свободно обратился ко мне, повернувшись плечом к Августу. Это было сделано очень изящно, но даже и в таком виде этот жест не требовал объяснения ни на каком языке.

— Да, — сказал он, переходя на чьюрда и глядя мне прямо в глаза. — Твой отец говорил мне о тебе, когда мы встречались в последний раз. Мне горько было услышать о его смерти. Он многое сделал для укрепления связей между нашими народами.

— Вы знали моего отца? — глупо спросил я.

Он улыбнулся мне:

— Конечно. Мы с ним вели переговоры о возможностях использования прохода Синего Камня в Мунсее, когда он впервые узнал о вас. Когда наша дипломатическая миссия была закончена, мы сели, чтобы разделить трапезу, и разговаривали как мужчина с мужчиной о том, что он теперь должен делать. Признаюсь, до сих пор не понимаю, почему он счел, что не должен становиться королем. Обычаи народов очень разнятся. Однако с этой свадьбой мы должны стать ближе к тому, чтобы сделать из наших людей единый народ. Как по-твоему, это бы обрадовало его?

Руриск разговаривал только со мной, и то, что он пользовался чьюрда, было эффективным средством исключить Августа из нашей беседы. Кетриккен казалась очарованной. Лицо Августа за плечом Руриска окаменело. Потом с мрачной улыбкой чистейшей ненависти ко мне он отошел в сторону и присоединился к группе, окружавшей Регала, который разговаривал с королем Эйодом. По какой-то причине ко мне теперь было обращено все внимание Руриска и Кетриккен.

— Я не знал своего отца, но думаю, что он был бы доволен, увидев… — начал я, но в этот момент принцесса Кетриккен ослепительно улыбнулась мне.

— Ну конечно же, как же я, глупая, раньше не поняла? Ты тот, кого зовут Фитцем. Ты обычно путешествуешь с леди Тайм, отравительницей короля Шрюда, верно? Ты ведь её помощник? Регал говорил о тебе.

— Как мило с его стороны, — глупо промямлил я.

Понятия не имею, что ещё мне было сказано и что я отвечал. Я мог только благодарить судьбу за то, что не рухнул на месте. Тогда я впервые понял, что испытываю к Регалу гораздо больше, нежели просто отвращение. Руриск нахмурился, по-братски упрекая Кетриккен, и потом повернулся, чтобы поговорить со слугой, срочно требующим от него каких-то инструкций. Вокруг меня люди дружелюбно переговаривались среди летних красок и запахов, но я чувствовал себя так, словно все внутри меня превратилось в лед. Я пришел в себя, когда Кетриккен дернула меня за рукав.

— Они там, — сообщила она мне, — или ты слишком устал, чтобы наслаждаться ими? Если хочешь отдохнуть, это никого не обидит. Я поняла так, что многие из вас слишком устали даже для того, чтобы дойти до города.

— Но многие не устали и могли бы действительно насладиться возможностью не спеша пройтись по Джампи. Я слышал о Голубых фонтанах и очень хочу увидеть их. — Я выпалил это почти на одном дыхании, понадеявшись, что мои слова имеют хоть какое-нибудь отношение к тому, о чем говорила принцесса. По крайней мере, это никак не касалось ядов.

— Я прослежу, чтобы вас отвели к ним, может быть, сегодня вечером, но сейчас пойдемте туда. — И без дальнейших формальностей Кетриккен увела меня из зала.

Август проводил нас взглядом, и я увидел, как Регал повернулся и сказал что-то, наклонившись к Роуду. Король Эйод вышел из толпы и милостиво смотрел на всех со своего помоста. Я удивился, почему Роуд не остался с лошадьми и другими слугами, но тут Кетриккен отдернула в сторону раскрашенную занавеску, закрывавшую дверной проем, и мы покинули дворец.

Мы пошли по каменной дорожке под аркой деревьев. Это были ивы, и их живые ветви были соединены и перевиты над головой, чтобы сформировать живой навес, защищающий от полуденного солнца.

— И от дождя они тоже укрывают. По крайней мере большинство из них, — добавила Кетриккен, заметив мой интерес. — Эта дорога ведет к Тенистым садам. Они мои любимые. Но может, сперва вы хотели бы посмотреть травы?

— Я с удовольствием посмотрю любые сады, моя леди, — ответил я, и это, по крайней мере, было правдой.

Здесь, вдалеке от толпы, у меня было больше возможностей собраться с мыслями и обдумать, что делать в моем скользком положении. Я с опозданием понял, что принц Руриск не выказывал никаких признаков ранения или болезни, о которых докладывал Регал. Мне нужно было пересмотреть свою задачу. Тут происходило нечто большее, гораздо большее, чем я мог предположить. Но я с усилием выбросил на время эти терзания из головы и сосредоточился на беседе с принцессой. Кетриккен четко выговаривала слова, и я обнаружил, что беседовать с ней гораздо легче, чем пытаться вникнуть в общий гул Большого зала. Она, по-видимому, очень много знала о садах и дала мне понять, что это не хобби, а знание, которое было ей необходимо как принцессе. Пока мы шли и разговаривали, мне постоянно приходилось напоминать себе, что она принцесса и обручена с Верити. Я никогда прежде не встречал женщины, похожей на неё. Кетриккен держалась со спокойным достоинством, не имеющим ничего общего с высокомерным сознанием своего положения, которое я часто встречал у людей более высокого происхождения, чем я. А она не задумываясь улыбалась или нагибалась, чтобы порыться в земле вокруг растения и показать мне какой-нибудь особенный корень, о котором она рассказывала. Она стирала с корня землю, потом, чтобы дать мне попробовать его на вкус, вырезала кусочек из середины клубня ножом, который носила на поясе. Она показывала мне пряные травы, которыми можно приправлять мясо, и настаивала, чтобы я попробовал каждый из трех видов, потому что, хотя эти растения внешне были очень схожи, ароматы их резко различались. Чем-то она напоминала мне Пейшенс, только без её эксцентричности, а с другой стороны, была похожа на Молли, но без той грубоватости, которую Молли вынуждена была приобрести, чтобы выжить. Как и Молли, Кетриккен разговаривала со мной прямо и честно, как если бы мы были ровней. Я подумал, что Верити эта женщина может понравиться гораздо больше, чем он ожидает.

И все-таки другая часть меня беспокоилась о том, что Верити подумает о своей невесте. Каждому, кто достаточно общался с ним, было известно, какие женщины ему нравятся. Девушки, которым он улыбался, обычно были маленькими, круглыми, темноволосыми, часто кудрявыми, с детским смехом и крошечными мягкими руками. Что он подумает об этой высокой светлой женщине, которая одевается просто, как служанка, и утверждает, что очень любит ухаживать за своими садами? По мере течения нашей беседы я выяснил, что принцесса говорит об особенностях соколиной охоты и выращивании лошадей так же свободно, как любой егерь. А когда я спросил о её увлечениях, последовал рассказ о маленькой кузнице и инструментах для обработки металла, и Кетриккен приподняла волосы, чтобы показать серьги, которые сделала сама. Тонко выкованные серебряные лепестки цветка обхватывали крошечный драгоценный камень, как каплю росы. Я говорил когда-то Молли, что Верити заслуживает знающей и деятельной жены, но теперь думал, не станет ли она его обманывать? Он будет уважать её, в этом я не сомневался, однако что есть уважение между королем и его королевой?

Но я решил, что не стоит ломать над этим голову, а лучше сдержать мое слово Верити. Я спросил её, много ли Регал рассказывал о её будущем муже, и она внезапно затихла. Я чувствовал, что мой вопрос смутил её. Все же она ответила, что знает, что он будущий король и должен решать множество задач, стоящих перед ним и его государством. Регал предупредил её, что Верити гораздо старше её, он простой откровенный человек, который может не очень-то интересоваться ею. Регал обещал всегда находиться при ней, помогая вжиться в новый для неё мир, и делать все возможное, чтобы ей не было одиноко при дворе. Так что она подготовлена…

— Сколько вам лет? — порывисто спросил я.

— Восемнадцать. — Кетриккен улыбнулась, увидев изумление на моем лице. — Из-за того, что я высокая, ваши люди обычно думают, что я гораздо старше, — доверительно сказала она.

— Что ж, тогда вы моложе Верити. Но не так сильно, как это иногда бывает между мужем и женой. Ему будет тридцать три этой весной.

— Я думала, он гораздо старше, — удивилась она. — Регал объяснял, что у них только отец общий.

— Это правда, что Чивэл и Верити — сыновья первой королевы Шрюда. Но между ними не такая уж большая разница. А Верити, когда он не обременен государственными делами, не такой угрюмый и суровый, как вы могли бы подумать. Он любит посмеяться и ценит хорошую шутку.

Она посмотрела на меня искоса, как бы проверяя, не пытаюсь ли я изобразить Верити лучше, чем он того заслуживает.

— Это правда, принцесса. Я видел, что он смеется как ребенок на кукольных представлениях во время праздника Встречи Весны. И когда все собираются у яблочного пресса, чтобы делать вино из паданцев, он не остается в стороне. Но самым большим удовольствием для принца Верити всегда была охота. У него есть волкодав Леон, которого он любит больше, чем некоторые мужчины своих сыновей.

— Но, — решила вмешаться Кетриккен, — это ведь раньше он был таким? Потому что Регал говорит о нем как о человеке, выглядящем старше своих лет, согнувшемся под бременем заботы о народе.

— Согнут, как дерево под снегом, которое выпрямляется с приходом весны. Последнее, о чем он попросил меня перед отъездом, принцесса, это хорошо говорить вам о нем.

Она быстро опустила глаза, как бы пытаясь скрыть от меня, что у неё внезапно отлегло от сердца.

— Когда я слушаю вас, мне он представляется совсем другим. — Она помолчала и потом плотно сжала губы, запрещая себе задать вопрос, который я все равно услышал.

— Я всегда видел в нем доброго человека. Настолько доброго, насколько может быть добрым человек, облеченный такой ответственностью. Он исполняет свой долг очень серьезно и не станет увиливать от нужд народа. Вот что послужило причиной того, что он не смог приехать сюда, к вам. Он ведет бой с пиратами красных кораблей и не может делать это отсюда. Он поступается личными интересами, чтобы выполнить долг принца. Не из-за душевного холода или отсутствия жизни в нем самом.

Она снова странно посмотрела на меня, сдерживая улыбку, как будто то, что я говорил ей, было сладчайшей лестью, словами, которым принцесса не могла верить.

— Он выше меня, но ненамного. Волосы у него очень темные, так же как и борода, когда он её отращивает. Глаза его тоже темные, но когда он чем-то возбужден, они сияют. Это правда, что сейчас в его волосах появилась седина, которой вы не нашли бы год назад. Также правда, что работа лишает его солнца и воздуха, так что швы его рубашек больше не лопаются на плечах. Но мой дядя настоящий мужчина, и я верю, что, когда красные корабли будут отогнаны от наших берегов, он снова будет скакать верхом, кричать и охотиться со своей собакой.

— Вы даете мне надежду, — пробормотала она и потом выпрямилась, как будто проявила какую-то слабость. Серьезно глядя на меня, она спросила: — Почему Регал не говорит так о брате? Я думала, что еду к старику с дрожащими руками, настолько обремененному обязанностями, что жена будет для него только ещё одной из них.

— Может быть, он… — начал я и не смог придумать никакого изящного способа сказать, что Регал часто искажает истину к своей выгоде. Клянусь жизнью, я не мог себе представить, какой цели он собирался достичь, представляя Верити таким отвратительным.

— Может быть, он… был… не совсем честен, говоря и о других вещах? — внезапно предположила Кетриккен. Видимо, что-то тревожило её. Она набрала в грудь воздуха и внезапно стала более откровенной. — Как-то вечером мы обедали у меня в комнате, и Регал, возможно, немного чересчур выпил. Он рассказывал о вас всякие истории, говорил, что вы были мрачным, испорченным ребенком. Слишком амбициозным для своего положения, но с тех пор как король сделал вас отравителем, вы, видимо, довольны своей участью. Он сказал, что такая работа подходит вам, поскольку даже мальчиком вы любили подслушивать и подсматривать и выполняли разные тайные поручения. Так вот, я говорю это не для того, чтобы уколоть вас. Просто хочу, чтобы вы знали, что я раньше думала о вас. А на следующий день Регал умолял меня поверить, что всему виной были винные пары и он вовсе не был откровенен со мной. Но одна вещь, которую он сказал в ту ночь, была для меня слишком страшной, чтобы совсем забыть о ней. Он сказал, что если король пошлет сюда тебя или леди Тайм, так это для того, чтобы отравить моего брата, и тогда я стала бы единственной наследницей Горного Королевства.

— Вы говорите слишком быстро, — мягко упрекнул я её, надеясь, что моя улыбка не выгладит такой дрожащей и слабой, каким я себя внезапно почувствовал. — Я не понял того, что вы сказали.

Я отчаянно силился придумать, что ответить. Даже будучи совершенным лжецом, я находил такое прямое столкновение неловким.

— Простите. Но вы говорите на нашем языке так хорошо, почти как будто выросли здесь, как будто просто вспоминаете его, а не учите заново. Я постараюсь говорить медленнее. Несколько недель… нет, это было больше месяца тому назад, Регал пришел ко мне. Он спросил, может ли он пообедать со мной, чтобы мы могли узнать друг друга получше и…

— Кетриккен! — Это Руриск звал нас с дорожки, приближаясь к нам. — Регал просит, чтобы ты пришла и поприветствовала лордов и леди, которые проделали такой долгий путь, чтобы увидеть твою свадьбу.

Вслед за ним спешила Джонки, и, когда вторая волна головокружения настигла меня, мне показалось, что она выглядит подозрительно осведомленной, и я задумался, что предпринял бы Чейд, если бы кто-нибудь послал отравителя ко двору короля Шрюда, чтобы устранить Верити. Слишком очевидно.

— Возможно, — внезапно предложила Джонки. — Фитц Чивэл захочет, чтобы ему сейчас показали Голубые фонтаны. Литресс сказала, что с удовольствием отвела бы его.

— Может быть, немного позже, — выдавил я из себя. Я внезапно почувствовал себя уставшим. — Думаю, мне лучше поискать мою комнату.

Никто из них не выглядел удивленным.

— Могу я вам прислать немного вина? — вежливо спросила Джонки. — Или, может быть, супа? Ваши спутники скоро будут приглашены к трапезе, но если вы устали, не составит никакого труда принести вам еду.

Годы учения не пропали зря. Я продолжал стоять прямо, несмотря на внезапную резкую боль в желудке.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — умудрился выговорить я. Короткий поклон, который я заставил себя сделать, был для меня изощренной пыткой. — Уверен, что скоро присоединюсь к вам.

И я извинился, и я не побежал, и не свернулся в комок, и не заскулил, как мне хотелось бы. Я пошел, делая вид, что любуюсь растениями, назад, через сад, к дверям Большого зала. А троица наблюдала за мной и тихо переговаривалась между собой о том, что все мы знали.

У меня оставался всего один шанс, маленькая надежда, что это поможет. Вернувшись в комнату, я вытащил морские водоросли, которые дал мне шут. Сколько времени, думал я, прошло с тех пор, как я съел эти медовые пряники? Потому что я считал, что именно в них было дело. Положившись на судьбу, я решил довериться кувшину воды в моей комнате. Что-то во мне говорило, что это глупо, но новые волны головокружения накатывали на меня, и я был не в силах думать дальше. Дрожащими руками я накрошил слабительное в воду. Сушеная водоросль впитала воду и стала зеленым липким комком, который я умудрился затолкать в себя. Я знал, что это опустошит мой желудок и кишки. Единственный вопрос заключался в том, будет ли это достаточно быстро, или яд чьюрда уже слишком сильно распространился во мне.

Я провел ужасный вечер, о котором мне не хотелось бы рассказывать подробно. Никто не пришел в мою комнату с супом и вином. В моменты просветления я решил, что они не придут, пока не убедятся, что яд подействовал. Утром, решил я. Они пошлют слугу, чтобы разбудить меня, и он обнаружит, что я мертв. У меня было время до утра.

Уже после полуночи я смог встать. Я вышел из своей комнаты. Мои ноги дрожали, но я сумел дотащиться до сада. Я нашел там резервуар с водой и пил до тех пор, пока не решил, что готов лопнуть. Я пошел дальше, медленно и осторожно, потому что все тело мое болело, как будто меня избили, и каждый шаг отдавался болью в голове. Но постепенно я проковылял к месту, где фруктовые деревья грациозно выстроились вдоль стены. Как я и надеялся, ветки их были тяжелы от плодов. Я наполнил камзол с большим запасом. Это я спрячу в своей комнате, чтобы у меня была пища, которую я могу принимать без опаски. Завтра я спущусь вниз под предлогом того, что хочу проведать Уголек. В моих седельных сумках оставалось ещё немного сушеного мяса и сухарей. Я надеялся, что мне этого хватит до самого окончания визита в Джампи. И, возвращаясь в комнату, я размышлял о том, что ещё они предпримут, когда обнаружат, что яд не сработал.

Глава 21

ПРИНЦЕССА

О траве каррим в народе чьюрда говорят так: «Лист, чтобы спать, два, чтобы смягчить боль, три для быстрой смерти».


К рассвету я наконец задремал, но почти сразу же меня разбудил принц Руриск. Отдернув служившую дверью занавеску, он ворвался в комнату, размахивая полным кувшином. Свободное одеяние, развевавшееся вокруг него, выглядело как ночная рубашка. Я скатился с кровати и умудрился встать так, чтобы кровать оказалась между нами. Я был загнан в угол, болен и безоружен, не считая ножа у пояса.

— Ты ещё жив! — изумленно воскликнул он и протянул мне флягу. — Скорее выпей это.

— Спасибо, не надо, — сказал я ему, пятясь по мере его приближения.

Увидев мою настороженность, он остановился.

— Тебе дали яд, — сказал он осторожно. — Это чудо, что ты ещё жив. Тут слабительное, которое вымоет отраву из твоего тела. Прими его, и, может быть, останешься в живых.

— В моем теле не осталось ничего, что надо было бы вымывать, — тупо ответил я и схватился за стол, потому что меня начало трясти. — Я знал, что меня отравили, когда уходил от вас прошлым вечером.

— И ты ничего мне не сказал? — недоверчиво спросил он.

Он повернулся назад к двери, в которую робко заглядывала Кетриккен. Заплетенные на ночь в косы волосы принцессы растрепались, а глаза покраснели от слез.

— Опасность миновала, хотя в том и нет твоей заслуги, — сказал её брат сердито. — Пойди и сделай ему соленый бульон из вчерашнего мяса. И принеси сладкого пирога. Побольше, чтоб хватило нам обоим. И чаю. Иди, глупая девчонка.

Кетриккен убежала, словно напуганный ребенок. Руриск указал на постель:

— Пожалуйста, доверься мне и сядь, пока от твоей дрожи стол не опрокинулся. Я буду говорить с тобой откровенно. У нас с тобой, Фитц Чивэл, нет времени для недоверия. Мы о многом должны поговорить, ты и я.

Я сел не столько потому, что полностью поверил ему, сколько от страха, что иначе упаду. Без всяких формальностей Руриск тоже сел в изножье кровати.

— Моя сестра — очень порывистый человек, — сказал он мрачно — Бедный Верити, боюсь, найдет в ней скорее ребенка, чем женщину. И во многом это моя вина. Я избаловал её. Но хотя это объясняет её привязанность ко мне, это все же не извиняет отравления гостя. Особенно в канун свадьбы с его дядей.

— Сомневаюсь, что я бы обрадовался больше, случись подобное в любое другое время, — сказал я, и Руриск откинул голову и захохотал.

— Ты похож на своего отца. Он сказал бы так же, я уверен. Но я должен объяснить. Сестра пришла ко мне несколько дней назад и сказала, что ты приедешь, чтобы покончить со мной. Я ответил ей, что это не её дело и я позабочусь обо всем сам. Но как я уже говорил, она порывиста. Вчера Кетриккен увидела возможность и воспользовалась ею, совершенно не думая о том, как смерть гостя может повлиять на тщательно подготовленную церемонию свадьбы. Она думала только о том, чтобы устранить тебя, прежде чем обет свяжет её с Шестью Герцогствами и она уже ничего не сможет с тобой поделать. Мне следовало заподозрить это, когда она так быстро потащила тебя в сад.

— Травы, которые она дала мне?

Он кивнул, и я почувствовал себя дураком.

— Но после того, как ты съел их, ты так откровенно разговаривал с Кетриккен, что она начала сомневаться, правдиво ли ей тебя описали. Так что она задала прямой вопрос, но ты сделал вид, что не понял. И сестра снова начала сомневаться в тебе. Тем не менее ей не следовало ждать всю ночь, чтобы прийти ко мне с рассказом о том, что она сделала, и о её сомнениях в мудрости своего поступка. За это я приношу извинения.

— Слишком поздно извиняться. Я уже простил вас, — услышал я свои слова.

Руриск посмотрел на меня.

— Да, это тоже слова твоего отца. — Он обернулся к двери на мгновение раньше, чем вошла Кетриккен.

Как только принцесса оказалась в комнате, он задернул занавеску и взял поднос из рук сестры.

— Сядь, — строго сказал он ей, — и смотри, как можно найти другой способ разделаться с убийцей. — Он поднял с подноса тяжелую кружку и сделал большой глоток, прежде чем передать её мне, после чего снова строго посмотрел на сестру: — И если это было отравлено, ты только что убила также и своего брата. — Он разломил яблочный пирог на три порции. — Выбери одну, — сказал он мне, взял этот кусок себе и следующую порцию, которую я выбрал, отдал Кетриккен, — можешь убедиться, что с этой едой все в порядке.

— Вряд ли вы стали бы давать мне яд утром, после того как пришли рассказать о том, что я был отравлен прошлой ночью. Не могу придумать, зачем бы вам это понадобилось, — сказал я.

Тем не менее мое нёбо было настороже, ища малейшего привкуса. Но никаких посторонних привкусов не было. Это был жирный рассыпчатый пирог, начиненный спелыми яблоками и специями. Даже если бы мой желудок не был таким пустым, угощение показалось бы мне восхитительным.

— Вот именно, — сказал Руриск с набитым ртом и потом сделал глоток. — И если бы ты был убийцей, — тут он снова бросил предостерегающий взгляд на Кетриккен, — ты бы оказался в том же положении. Некоторые убийцы полезны только в том случае, если никто не знает, что они убийцы. Такой убийца был бы моей смертью. Если бы ты убил меня сейчас, если бы я умер в течение следующих шести месяцев, Кетриккен и Джонки обе взывали бы к звездам, клянясь, что я был убит. Вряд ли это хорошая основа для союза народов. Ты согласен?

Я через силу кивнул. Теплый мясной бульон в кружке почти полностью снял дрожь, а сладкий пирог был достоин быть пищей богов.

— Итак, мы сошлись на том, что, будь ты убийцей, сейчас не было бы никакой выгоды убивать меня. И безусловно, моя смерть для вас крайне невыгодна. Потому что мой отец не смотрит на этот альянс так положительно, как я. О, он знает, что это разумно. Но я считаю этот союз более чем мудрым. Я считаю его необходимым. Расскажи об этом королю Шрюду. В нашей стране жителей становится все больше, а пахотные земли не безграничны. Ради того, чтобы прокормить столько людей, приходится идти на риск. Наступает время, когда страна должна раскрыться для торговли, особенно такая каменистая и горная страна, как моя. Наверное, ты слышал, что, по обычаям Джампи, правитель — слуга народа? Что ж, я разумно служу людям. Я выдаю любимую младшую сестру замуж в другую страну в надежде получить зерно, торговые пути и товары из долин для моих людей и права на выпас в холодное время года, когда наши пастбища лежат под снегом. И за это я готов дать вам лес, огромные прямые бревна, которые нужны Верити, чтобы строить военные корабли. В наших горах растет белый дуб, такой, какого вы никогда не видели. Это то, в чем мой отец отказал бы. У него устаревшие понятия о рубке живых деревьев. И, подобно Регалу, он видит в вашей береговой линии лишь обузу, а в океане — лишь помеху. Но мне, как и твоему отцу, море представляется огромной дорогой, а ваши побережья дадут нам доступ к ней. И я не вижу ничего дурного в том, чтобы использовать деревья, вырванные ежегодными паводками и зимними бурями.

Я на мгновение задержал дыхание. Это была важная уступка. Я обнаружил, что киваю каждой его фразе.

— Итак, передашь ли ты мои слова королю Шрюду и скажешь ли ему, что лучше иметь во мне живого союзника?

Я не видел никакой причины отказаться.

— Разве ты не собираешься спросить его, хотел ли он тебя отравить? — требовательно спросила Кетриккен.

— Если он ответит «да», ты никогда не будешь доверять ему. Если ответит «нет», ты ему все равно не поверишь и будешь считать его не только убийцей, но и лжецом. Кроме того, разве не достаточно одного признанного отравителя в этой комнате?

Кетриккен опустила голову, краска залила её щеки.

— А теперь идем, — сказал ей Руриск и примирительно протянул руку. — Наш гость должен хоть немного отдохнуть до начала празднований. А нам следует вернуться в наши комнаты, прежде чем весь дворец станет изумляться, почему это мы тут носимся в ночном белье.

Они оставили меня, я улегся обратно в кровать и стал размышлять. Что это за люди, с которыми я разговаривал? Могу ли я поверить их открытой честности или это блистательная игра Эда знает в каких целях? Хотел бы я, чтобы Чейд был здесь. Все больше и больше я чувствовал, что все здесь оказалось вовсе не таким, как я ожидал. Я не мог позволить себе задремать, поскольку знал, что, если засну, ничто не сможет разбудить меня до ночи. Вскоре пришли слуги с кувшинами теплой и холодной воды, а также фруктами и сыром на деревянной тарелке. Напомнив себе, что эти «слуги» могут быть более высокого рождения, чем я, я обращался к ним с величайшим почтением, а позже размышлял, не в том ли заключается секрет этого гармоничного дома, что со всеми — и со слугами, и с лицами королевской крови — должно было вести себя с одинаковой учтивостью.

Это был день великого празднования. Входы во дворец были широко открыты, и в него стекались люди из каждой долины и лощины Горного Королевства, чтобы засвидетельствовать обручение. Выступали поэты и менестрели, приносились все новые и новые дары, включая мое официальное представление трав и их свойств. Племенное стадо, присланное из Шести Герцогств, было роздано тем, кто больше нуждался в скоте или лучше умел с ним обращаться. Один баран или бык с самкой или двумя мог быть послан как общий дар целому селению. Все подарки, будь то домашняя птица, животные, зерно или металл, были принесены во дворец, чтобы люди могли любоваться ими.

Баррич тоже был тут, и я увидел его в первый раз за много дней. Вероятно, он встал до рассвета, чтобы навести лоск на подопечных. Каждое копыто было смазано свежим маслом, в каждую гриву и хвост были вплетены яркие банты и колокольчики. На кобыле, предназначенной Кетриккен, были седло и сбруя из самой лучшей кожи, а в гриве и хвосте висело множество крошечных серебряных колокольчиков, и каждый взмах лошадиного хвоста отдавался переливчатым звоном. Наши лошади сильно отличались от маленьких лохматых скотинок горного народа и собрали вокруг себя большую толпу. Баррич выглядел усталым, но гордым, и его лошади спокойно стояли среди всего этого шума. Кетриккен долго восхищалась своей кобылой, и я видел, как от её почтительного уважения оттаивала сдержанность Баррича. Подойдя ближе, я был удивлен, услышав, что он медленно, но чисто говорит на чьюрда.

Но в этот день меня ожидал ещё больший сюрприз. Еда была разложена на длинных столах, и все обитатели дворца и гости могли свободно брать её. Многое принесли из дворцовых кухонь, но гораздо больше поставили на стол сами горцы. Они без стеснения выходили к столу и выкладывали круги сыра, буханки черного хлеба, копченое мясо, соленья или блюда с фруктами. Это было бы соблазнительно, если бы мой желудок не оставался таким чувствительным. Но на меня произвело впечатление то, как подавались блюда. Такой обмен едой между лицами королевской крови и их подданными был здесь в порядке вещей. Я заметил также, что у дверей не было никаких часовых или стражников и все смешались и разговаривали за общей трапезой.

Ровно в полдень неожиданно наступила полная тишина. Принцесса Кетриккен одна поднялась на центральный помост. Простым языком она провозгласила, что теперь принадлежит Шести Герцогствам и надеется хорошо служить этой стране. Принцесса поблагодарила свой край за все то, что он для неё сделал: за еду, которую он давал ей, за воды его снегов и рек, за воздух горных ветров. Она напомнила всем, что меняет подданство не потому, что не питает любви к своей стране, а в надежде, что это принесет пользу обеим державам.

Все сохраняли молчание, пока она говорила и спускалась с помоста, и потом праздник продолжился.

Подошел Руриск. Он искал меня, чтобы узнать, как я себя чувствую. Я сделал все, что мог, чтобы заверить его в полном выздоровлении, хотя, по правде говоря, мне очень хотелось спать. Одеяние, которое Хести выбрала для меня, было сшито по последней моде двора Шести Герцогств, но у него были крайне неудобные рукава с кистями, которые постоянно мешали мне, если я пытался что-нибудь сделать или съесть. Кроме того, оно было чересчур затянуто в талии. Мне хотелось выйти из толпы, распустить некоторые пряжки и избавиться от воротника, но я понимал, что, если сейчас уйду, Чейд нахмурится, когда я буду ему докладывать, и потребует, чтобы я каким-нибудь образом разузнал, что произошло, пока меня не было. Руриск, мне кажется, почувствовал, как я нуждаюсь в нескольких минутах тишины, потому что внезапно предложил прогуляться на его псарню.

— Позволь показать тебе, что добавление крови Шести Герцогств сделало с моими собаками всего за несколько лет.

Мы покинули дворец и коротким путем пошли к длинному деревянному строению. Свежий воздух остудил мою голову и поднял настроение. Руриск показал мне вольер, где сука присматривала за пометом рыжих щенят. Это были здоровые маленькие создания с блестящей шкуркой. Они возились и кувыркались в соломе. Щенки с готовностью подбежали к нам, абсолютно не испугавшись.

— Они от баккипских линий и не теряют след даже в ливень, — гордо сказал мне принц.

Он показал мне и другие линии, включая крошечную собачку с крепкими лапами, которая, как он утверждал, во время охоты могла залезть прямо на дерево. Мы вышли из псарни на солнце, где на охапке соломы спал старый пес.

— Спи, старик. У тебя было достаточно щенков, чтобы тебе никогда не надо было заниматься охотой, если бы ты так не любил её, — добродушно сказал ему Руриск.

При звуках голоса хозяина старый пес поднял голову и подошел, чтобы преданно прижаться к Руриску. Пес посмотрел на меня — и это был Востронос.

Я уставился на него, и его зеленые глаза встретились с моими. Я осторожно обратился к нему, и на мгновение он был только озадачен этим, а потом на меня обрушился поток тепла и разделенной любви, о которой он не забыл. Конечно, теперь он был собакой Руриска. Сила связи, существовавшей между нами когда-то, исчезла. Но вместо неё Востронос предложил мне огромную нежность и теплые воспоминания о том времени, когда мы оба были щенками. Я опустился на одно колено, погладил рыжую шкуру, с годами ставшую жесткой, и посмотрел в глаза, которые начала заволакивать пелена возраста. На мгновение вместе с физическим прикосновением вернулась прежняя связь. Я узнал, что ему нравится дремать на солнце, но что его можно почти без труда уговорить пойти на охоту, особенно если бы пошел Руриск. Я погладил его по спине и отпустил его сознание. Я поднял глаза и увидел, что Руриск странно смотрит на меня.

— Я знал его, когда он был щенком, — объяснил я.

— Баррич прислал его мне с бродячим писарем много лет назад, — объяснил мне принц. — Мы были очень счастливы, когда гуляли и охотились вместе.

— Ему было хорошо с вами, — сказал я.

Мы ушли и вернулись во дворец, но как только Руриск откланялся, я прямиком направился к Барричу. Когда я подошел, он как раз получил разрешение вывести лошадей на свежий воздух, потому что самое спокойное животное начинает нервничать в помещении, где так много незнакомых людей. Я видел, что Баррич в затруднении. Пока он будет выводить одних лошадей, ему придется оставить других без присмотра. Он устало поднял глаза, когда я подошел.

— Я помогу тебе их перевести, — предложил я.

Лицо Баррича оставалось бесстрастным и вежливым, но прежде, чем я успел заговорить, сзади раздался голос:

— Я здесь для того, чтобы делать это, хозяин. Вы можете запачкать рукава или переутомиться, работая с животными.

Я медленно повернулся, удивленный злобой в голосе Коба. Потом перевел взгляд с него на Баррича, но Баррич молчал.

— Тогда я пойду с вами, если можно, потому что хотел бы поговорить о чем-то важном. — Я намеренно выбрал официальный тон. Баррич смотрел на меня мгновением дольше.

— Отведи кобылу принцессы, — сказал он наконец, — и эту гнедую тоже. Я возьму серых. Коб, последи за остальными. Я скоро вернусь.

Итак, я взял поводья и последовал за Барричем, который вел лошадей сквозь толпу на улицу.

— Выгон в той стороне, — сказал он и не прибавил больше ни слова.

Некоторое время мы шли молча. Когда мы удалились от дворца, толпа стала значительно реже. Копыта лошадей весело стучали по земле. Мы подошли к выгону, выходившему на маленький сарай с пристроенной к нему комнатой. Минуту или две мне казалось почти естественным снова работать рядом с Барричем. Я расседлал кобылу и отер с неё пот, в то время как он насыпал для лошадей зерно в кормушку. Он подошел и встал рядом со мной.

— Она красавица, — сказал я одобрительно. — Из конюшен лорда Ренджера?

— Да, — отрезал он. — Ты хотел поговорить со мной.

Я глубоко вздохнул, потом просто сказал:

— Я только что видел Востроноса. Он в порядке. Постарел, но у него была счастливая жизнь. Все эти годы, Баррич, я считал, что ты убил его в ту ночь. Вышиб из него мозги, перерезал ему горло, удавил его — я воображал дюжину различных способов тысячу раз. Все эти годы.

Он недоверчиво посмотрел на меня:

— Ты полагал, что я мог бы убить собаку за то, что сделал ты?

— Я знал только, что он исчез. Я не мог придумать ничего другого. Я считал, что ты сделал это мне в наказание.

Он долго стоял неподвижно. Когда он снова посмотрел на меня, лицо его исказилось.

— Как же ты, должно быть, ненавидел меня!

— И боялся.

— Все эти годы? И ты никогда не узнал меня лучше, ни разу не подумал: «Он не мог так поступить»?

Я медленно покачал головой.

— О Фитц, — сказал он печально. Одна из лошадей подошла и ткнулась носом в его плечо. Баррич рассеянно погладил её. — Я думал, что ты упрямый и замкнутый. Ты считал, что с тобой поступили жестоко. Неудивительно, что у нас не сложились отношения.

— Это можно исправить, — предложил я тихо. — Знаешь, я скучал без тебя. Очень скучал, несмотря на все наши разногласия.

Он задумался, и мгновение или два мне казалось, что он улыбнется, хлопнет меня по плечу и велит пойти и привести остальных лошадей. Но лицо его окаменело, а потом стало непреклонным.

— И несмотря на все, это тебя не остановило. Ты считал, что я мог убить любое животное, на котором ты использовал Дар. Но это не остановило тебя.

— Я это вижу иначе… — начал я, но он покачал головой.

— Нам лучше расстаться, мальчик. Лучше для нас обоих. Нельзя говорить о каких-то недомолвках, если никакого понимания нет вовсе. Я никогда не смогу одобрить то, что ты делаешь, или забыть об этом. Никогда. Приходи ко мне, когда сможешь сказать, что больше ты не будешь этого делать. Я поверю твоему слову, потому что ты никогда не нарушал обещания, данного мне. Но пока нам лучше расстаться.

Он оставил меня у выгона и пошел назад, за другими лошадьми. Я долго стоял, чувствуя себя больным и усталым, и не только от яда Кетриккен. Но я вернулся во дворец, и ходил там, и разговаривал с людьми, и ел, и даже молча выдерживал издевательские торжествующие улыбки Коба.

Этот день казался длиннее любых двух из моего предыдущего опыта. Если бы не мой горящий желудок, я бы счел его волнующим и захватывающим. Весь день и ранний вечер были отданы состязаниям в стрельбе из лука, борьбе и беге. Молодые и старые, мужчины и женщины участвовали в этих соревнованиях, и оказалось, что, по поверьям горцев, выигравшего в подобной борьбе в таком торжественном случае целый год не оставит удача. Потом снова была еда, затем пение, выступление танцоров и нечто вроде кукольного представления, только разыгранное не куклами, а тенями на шелковом экране. К тому времени, как люди начали расходиться, я был более чем готов ко сну. Было огромным облегчением задернуть занавеску своей комнаты и наконец остаться одному. Я как раз стягивал с себя раздражавшую меня рубашку и думал о том, какой это был странный день, когда раздался стук в дверь. Прежде чем я успел ответить, Северенс отодвинул занавеску и вошел.

— Регал требует, чтобы ты пришел, — сказал он.

— Сейчас? — спросил я удивленно.

— Иначе зачем бы он меня прислал? — ответствовал Северенс.

Я устало натянул рубашку и вслед за ним вышел из комнаты. Комнаты Регала были на верхнем этаже дворца. На самом деле это был не второй этаж, а деревянная терраса, пристроенная у внутренней стены большого зала. Стены заменяли занавеси, и ещё было что-то вроде балкона, с которого можно посмотреть вниз, прежде чем спускаться. Эти комнаты были богаче украшены. Что-то было сделано чьюрда — яркие птицы на шелковых занавесях и янтарные статуэтки. Но большая часть гобеленов, статуй и занавесей показались мне вещами, которые Регал захотел иметь для собственного удовольствия и комфорта. Я ждал в передней, пока он принимал ванну. К тому времени, когда он выскочил ко мне в одной ночной рубашке, все, на что я был способен, это держать глаза открытыми.

— Ну? — спросил он меня.

Я тупо посмотрел на него.

— Вы меня вызвали, — напомнил я.

— Да. Вызвал. Я хотел бы знать, почему это оказалось необходимым. Я думал, что тебя хоть чему-то научили. Сколько ещё ты собираешься ждать, прежде чем доложишь мне?

Я не мог придумать никакого ответа. У меня и в мыслях не было докладывать Регалу. Шрюду или Чейду, разумеется, и Верити. Но Регалу?

— Я должен напоминать тебе о твоих обязанностях? Докладывай.

Я быстро собрался с мыслями.

— Вы хотели бы услышать обзор чьюрда как народа? Или информацию о травах, которые они выращивают? Или…

— Я хочу знать, как ты собираешься выполнять свое… поручение? Ты уже сделал что-нибудь? Ты составил план? Когда мы можем ждать результатов и каких? Я совершенно не хочу, чтобы принц рухнул мертвым к моим ногам, когда я буду не готов к этому.

Я едва мог поверить тому, что услышал. Шрюд никогда не говорил так открыто о моей работе. Даже когда он был уверен, что мы говорим без свидетелей, он ходил кругами, танцевал и предоставлял мне сделать собственные выводы. Я видел, как Северенс вошел в другую комнату, но не имел ни малейшего представления, где этот человек сейчас и насколько хорошо он может нас слышать. А Регал говорил так, словно мы обсуждали, как подковать лошадь.

— Ты наглец или дурак? — рявкнул Регал.

— Ни то ни другое, — ответил я насколько мог вежливо. — Я осторожен. Мой принц, — добавил я в надежде придать разговору более официальный характер.

— Ты глуп, а не осторожен. Я доверяю своему камердинеру, а больше здесь никого нет. Так что докладывай. Мой бастард-убийца. — Он произнес последние слова с сарказмом, как будто считал их остроумными.

Я набрал в грудь воздуха и напомнил себе, что я человек короля. И в этот момент на этом месте я был настолько близок к королю, насколько это было возможно. Я тщательно выбирал слова.

— Вчера в саду принцесса Кетриккен заявила мне, что вы рассказали ей, что я отравитель и что моя цель — её брат Руриск.

— Ложь, — решительно сказал Регал, — я не говорил ей ничего подобного. Или ты неуклюже выдал себя, или она просто пыталась подловить тебя. Я надеюсь, что ты не испортил все, выдав ей себя.

Я умел лгать гораздо лучше, чем он. Я пропустил его замечание мимо ушей и продолжал. Я сделал ему полный доклад о моем отравлении и о визите Руриска и Кетриккен ранним утром. Я дословно повторил наш разговор. И когда я закончил, Регал провел несколько минут, глядя на свои ногти, прежде чем заговорил:

— А ты уже выбрал способ и время?

Я попытался не выказать удивления.

— В этих обстоятельствах я решил, что лучше будет отказаться от выполнения этого поручения.

— Никакой выдержки, — с отвращением заметил Регал. — Я просил отца послать эту старую шлюху леди Тайм. У неё он уже был бы в могиле.

— Сир? — вопросительно сказал я.

То, что он отозвался о Чейде как о леди Тайм, почти убедило меня, что он вовсе ничего не знает. Он подозревает, конечно, но открывать Регалу Чейда — это уж определенно вне пределов моих полномочий.

— Сир, — передразнил меня Регал, и только тут я понял, что он пьян.

Физически он держался хорошо. От него не пахло, но опьянение вытащило наружу все его жалкое нутро. Он тяжело вздохнул, как будто испытывал отвращение к словам, потом бросился на покрытый одеялами и подушками диван.

— Ничего не изменилось, — сообщил он мне, — тебе было дано задание. Выполняй его. Если ты достаточно умен или хитер, позаботься, чтобы это выглядело несчастным случаем. Раз ты был таким наивно открытым с Кетриккен и Руриском, они не ждут этого. Но я хочу, чтобы дело было сделано до завтрашнего вечера.

— Перед свадьбой? — спросил я недоверчиво. — Не думаете ли вы, что смерть брата невесты может заставить её отменить празднование?

— Если и так, то только временно. Я держу её в руках, мальчик. Ей легко заморочить голову. Что будет дальше, мое дело. Твое дело — покончить с братом. Итак! Как ты это сделаешь?

— Не имею представления.

Мне казалось, что лучше ответить так, чем сообщить, что я вовсе не намерен делать этого. Я вернусь в Баккип и доложу Шрюду и Чейду. Если они сочтут, что я поступил неправильно, могут делать со мной все, что хотят. Но я помнил голос Регала, давным-давно цитировавший короля Шрюда: «Не делай ничего, что не сможешь исправить, до тех пор, пока не поймешь, чего ты уже не сможешь сделать, когда сделаешь это».

— А когда будешь иметь? — спросил он саркастически.

— Не знаю, — уклончиво ответил я, — такую вещь нельзя сделать небрежно или безрассудно. Я должен узнать этого человека, его привычки, обследовать его комнаты и изучить привычки слуг. Я должен найти способ…

— До свадьбы осталось два дня, — прервал меня Регал. Взгляд его затуманился. — Мне уже известно все то, что ты должен обнаружить. Значит, мне проще будет спланировать это для тебя. Приходи ко мне завтра ночью, и я дам тебе распоряжения. И запомни хорошенько, бастард: я не хочу, чтобы ты действовал, не поставив меня в известность. Любой сюрприз я сочту неприятным. Тебе он покажется смертельным. — Он посмотрел мне в глаза.

Я встретил этот взгляд с каменным лицом.

— Ты свободен, — сказал он мне царственно. — Доложишь мне здесь же завтра ночью. Не заставляй меня посылать за тобой Северенса. У него есть более важные дела. И не думай, что мой отец не услышит о твоей распущенности. Услышит. Он пожалеет, что не послал эту суку Тайм, чтобы обстряпать наше маленькое дельце. — Принц тяжело откинулся назад и зевнул.

Я ощутил запах вина и дыма и подумал, не перенял ли он привычки матери.

Я вернулся к себе в комнату, намереваясь тщательно обдумать мое положение и составить план, но чувствовал себя таким уставшим и все ещё больным, что заснул, как только голова коснулась подушки.

Глава 22

НА РАСПУТЬЕ

Во сне шут стоял у моей кровати. Он смотрел на меня и качал головой.

— Почему я не могу говорить ясно? Потому что ты все запутываешь. Я вижу перекресток сквозь туман, и кто всегда стоит на нем? Ты. Думаешь, я все время пекусь о твоей безопасности, потому что без ума от тебя? Нет. Это потому, что ты создаешь так много возможностей. Пока ты жив, ты даешь нам больше выбора. Чем больше выбор, тем больше шансов править к спокойной воде. Так что это не ради тебя, а ради Шести Герцогств я берегу твою жизнь. И в этом же состоит твоя обязанность — жить и продолжать предоставлять возможности.


Я проснулся точно в том же состоянии, в котором заснул. Было непонятно, что делать. Я лежал в постели, прислушиваясь к звукам просыпающегося дворца. Мне нужно было поговорить с Чейдом. Это было невозможно. Так что я слегка прикрыл глаза и попытался думать так, как он учил меня. «Что ты знаешь? — спросил бы он меня. — И что ты подозреваешь?»

Регал солгал королю Шрюду о состоянии здоровья Руриска и о его отношении к Шести Герцогствам. Или, возможно, король Шрюд солгал мне о том, что сказал Регал. Или Руриск солгал, говоря о своем отношении к нам. Я немного подумал и решил следовать моему первому предположению. Шрюд, насколько я мог знать, никогда не лгал мне, а Руриск мог бы просто дать мне умереть, вместо того чтобы бежать в мою комнату. Итак.

Итак, Регал хотел, чтобы Руриск умер. Или не хотел? Если он хотел, чтобы Руриск умер, почему он выдал меня Кетриккен? Если только она не солгала об этом. Я обдумал этот вопрос. Не похоже. Она могла задуматься, не послал ли Шрюд убийцу, но почему решила немедленно обвинить меня? Нет, она узнала мое имя. И слышала о леди Тайм. Так.

И Регал дважды сказал прошлой ночью, что он просил отца послать леди Тайм. Но он также выдал её имя Кетриккен. Кого на самом деле Регал хотел видеть мертвым? Принца Руриска? Или леди Тайм, или меня, после того как попытка убийства будет раскрыта? И каким образом это может пойти на пользу Регалу и свадьбе, которую он устроил? И почему он настаивает, чтобы я убил Руриска, когда по всем политическим соображениям он был бы полезнее живым?

Мне необходимо было поговорить с Чейдом. Я не мог. Я должен был каким-то образом решить это сам. Если только не…

Слуги снова принесли воду и фрукты. Я встал, надел наряд, который так изводил меня, поел и покинул свою комнату. Этот день во многом был похож на предыдущий. Праздничная атмосфера начинала меня утомлять. Я попытался заполнить время полезными занятиями, стараясь больше узнать о дворце, принятых в нем порядках и расположении. Я нашел комнаты Эйода, Кетриккен и Руриска. Я тщательно изучил лестницу и строения, прилегающие к комнатам Регала. Я обнаружил, что Коб, как и Баррич, спит в конюшнях. Я ждал этого от Баррича: он не перестанет ухаживать за баккипскими лошадьми, пока не покинет Джампи. Но Коб? Чего он хотел: произвести впечатление на Баррича или следить за ним? Северенс и Роуд оба спали в передней апартаментов Регала, несмотря на достаточное количество комнат во дворце. Я пытался изучить расположение и распорядок стражи и часовых, но не нашел ни тех ни других. И все время я следил за Августом. Это отняло у меня большую часть утра, пока наконец мне не удалось застать его в относительно тихом месте.

— Мне нужно поговорить. Наедине, — сказал я ему.

Он выглядел раздраженным и огляделся, чтобы проверить, не слышит ли нас кто-нибудь.

— Не здесь, Фитц. Может быть, когда вернемся в Олений замок. У меня есть официальные обязанности, и…

Я был готов к этому. Я раскрыл руку, чтобы показать ему булавку, которую король вручил мне много лет назад.

— Ты видишь это? Я получил её от короля Шрюда очень давно. И вместе с ней его обещание, что, если мне когда-нибудь потребуется поговорить с ним, я должен только показать её — и меня допустят в его покои.

— Как трогательно, — цинично заметил Август, — и у тебя есть какая-нибудь причина рассказывать мне эту историю? Может, хочешь произвести на меня впечатление важностью своей персоны?

— Мне нужно поговорить с королем. Сейчас.

— Его здесь нет, — заметил Август и повернулся, чтобы уйти.

Я взял его за руку и дернул к себе.

— Ты можешь использовать Силу.

Он сердито стряхнул мою руку и снова огляделся.

— Разумеется, не могу. И не стал бы, если бы мог. Думаешь, каждому человеку, владеющему Силой, разрешено беспокоить короля?

— Я показал тебе булавку. Я обещаю, что он не сочтет это беспокойством.

— Я не могу.

— Тогда Верити.

— Я не могу обратиться к Верити, пока он не обратится ко мне. Бастард, ты не понимаешь. Ты учился и провалился, и на самом деле у тебя нет ни малейшего представления о том, что такое Сила. Это совсем не то, что кричать приятелю через долину. Это серьезная вещь, которой пользуются только для серьезных целей. — Он снова отвернулся.

— Повернись, Август. Или ты долго будешь жалеть об этом. — Я вложил в эти слова максимум угрозы. Это был пустой блеф. У меня не было никакого реального пути заставить его пожалеть, кроме как пригрозить пожаловаться королю. — Шрюд будет недоволен тем, что ты игнорировал его знак.

Август медленно повернулся, он смотрел на меня.

— Что ж, тогда я сделаю это, но ты должен обещать, что возьмешь на себя всю ответственность.

— Возьму. Тогда, может быть, ты пойдешь в мою комнату и попробуешь?

— Разве нет другого места?

— Твои комнаты? — предложил я.

— Нет, это даже хуже. Не пойми меня неправильно, бастард, но я не хочу, чтобы люди думали, что нас с тобой что-то связывает.

— Не пойми меня неправильно, лордик, но это взаимно.

В конце концов на каменной скамье в тихой части сада Кетриккен Август сел и закрыл глаза.

— Какое послание должен я передать Шрюду?

Я задумался. Это должна быть игра в загадки, если я собираюсь держать Августа в неведении относительно сути дела.

— Скажи ему, что здоровье принца Руриска в прекрасном состоянии и мы можем надеяться, что увидим, как он доживет до старости. Регал все ещё хочет вручить ему подарок, но я не думаю, что это разумно.

Август открыл глаза.

— Сила — это важная…

— Я знаю. Скажи ему.

И он сел, и сделал несколько вдохов, и закрыл глаза. Через несколько мгновений он открыл их.

— Он велел слушаться Регала.

— Это все?

— Он был занят. И очень раздражен. А теперь оставь меня в покое. Я боюсь, что ты выставил меня дураком перед моим королем.

Была дюжина остроумных ответов, которые я мог дать. Но я позволил ему уйти. Я не знал, обращался ли он вообще к королю Шрюду. Я сел на каменную скамейку и подумал, что я совсем ничего не выиграл и истратил массу времени. Соблазн был слишком силен, и я попробовал. Я закрыл глаза, вздохнул, сфокусировался, открылся.

Шрюд. Мой король.

Ничего. Никакого ответа. Сомневаюсь, что мне вообще удалось использовать Силу. Я встал и пошел обратно во дворец.

В тот день в полдень Кетриккен снова одна взошла на помост. Сегодня она все такими же простыми словами провозгласила, что связывает себя с народом Шести Герцогств. С этого момента она будет «жертвенной» для них во всем, что они ей прикажут. И потом она поблагодарила народ, кровь от её крови, который взрастил её и хорошо обращался с ней, и напомнила, что не меняет родины из-за недостатка любви к ней, а только надеется, что это пойдет на пользу обоим народам. Снова стояла тишина, пока она спускалась по ступенькам. Завтра будет день, в который она вручит себя Верити как женщина мужчине. Как я понял, Регал и Август будут стоять завтра рядом с ней вместо Верити и Август использует Силу, чтобы Верити мог видеть, как его невеста приносит ему обет.

День казался мне бесконечным. Пришла Джонки и отвела меня к Голубым фонтанам. Я изо всех сил старался казаться заинтересованным и любезным.

Мы вернулись во дворец, и снова были менестрели, и празднество, и вечерние представления горцев. Выступали жонглеры и акробаты, собаки исполняли всякие фокусы, и бойцы демонстрировали мастерство в бое на мечах. Повсюду виднелись синие дымки, и многие размахивали перед собой маленькими курильницами, разгуливая по замку и разговаривая друг с другом. Я понял так, что для них этот дым примерно то же самое, что для нас печенье с семенами карриса, небольшое праздничное послабление, но сам избегал дыма, поднимавшегося из тлеющих горшочков. Мне нужна была ясная голова. Чейд снабдил меня зельем, прочищающим голову от винных паров, но я не знал ничего, что помогло бы от дыма. Я не привык к нему. Я отыскал наиболее чистый уголок и стоял, отчасти захваченный песней менестреля, но втайне наблюдая за Регалом.

Регал сидел за столом, по краям которого стояли две медные курильницы. Очень сдержанный. Август устроился слегка в стороне от него. Время от времени они разговаривали. Август серьезно, принц бездумно. Я стоял недостаточно близко к ним, чтобы расслышать, о чем они говорят, но разобрал по губам Августа свое имя и слово «Сила». Я видел, как Кетриккен подошла к Регалу, и заметил, что она остерегалась попасть под струйку дыма. Регал долго говорил ей что-то, вяло улыбаясь, и один раз протянул руку, чтобы похлопать её пальцы с серебряными кольцами. Его, по-видимому, курение сделало разговорчивым и хвастливым. Она, казалось, раскачивалась, как птица на ветке, то подходя ближе к нему и улыбаясь, то отступая и становясь более официальной. Потом подошел Руриск и встал за спиной сестры. Он быстро сказал что-то Регалу, потом взял Кетриккен под руку и увел её. Появился Северенс и снова наполнил курильницы принца. Регал в благодарность глупо улыбнулся и сказал что-то, относящееся ко всему залу, обведя его широким взмахом руки. Вскоре после этого появились Коб и Роуд и стали разговаривать с Регалом. Август поднялся и негодующе удалился. Регал бросил свирепый взгляд ему вслед и послал Коба вернуть его. Август вернулся, но выглядел недовольным. Регал сделал ему какое-то замечание. Август покраснел, потом опустил глаза и сдался. Мне отчаянно хотелось быть достаточно близко, чтобы слышать, о чем они говорили. Что-то затевалось. Это могло быть нечто не имеющее отношения ко мне и моему заданию, но я почему-то в этом сомневался.

Я пробежался по своему жалкому запасу фактов, уверенный в том, что упускаю что-то важное. Но кроме того, я думал, не обманываю ли себя. Что, если я все преувеличиваю? Может быть, самым безопасным будет сделать то, что скажет мне Регал, и пусть берет всю ответственность на себя? А может быть, мне следует сберечь время и перерезать себе горло.

Я мог, конечно, пойти прямо к Руриску и сказать, что, несмотря на все мои усилия, Регал все ещё хочет его смерти, и просить у него убежища. В конце концов, разве может обученный убийца, который уже пошел против одного хозяина, не вызвать отклика в чьем-то сердце?

Я мог сказать Регалу, что собираюсь убить Руриска, а потом просто не сделать этого. Я тщательно обдумал такой вариант.

Я мог сказать Регалу, что собираюсь убить Руриска, и вместо этого убить Регала. «Курение», — сказал я себе. Только влияние дыма заставляет звучать это так разумно.

Я мог бы пойти к Барричу, рассказать ему, что на самом деле я убийца, и попросить его совета в этой ситуации.

Я мог бы взять кобылу принцессы и уехать в горы.

— Ну, весело ли вам? — спросила Джонки, подойдя и взяв мою руку.

Я обнаружил, что смотрю на человека, жонглирующего ножами и факелами.

— Я надолго запомню это празднование, — сказал я ей, а потом решил, что мне следует подышать свежим воздухом в саду. Я знал, что дым уже действует на меня.

Поздней ночью я пришел в комнату Регала. На этот раз Роуд принял меня, приветливо улыбаясь.

— Добрый вечер, — сказал он, и я вошел.

Чувствовал я себя при этом так, будто совал голову в логово росомахи. Но воздух в комнате был синим от дыма, и это, по-видимому, и было источником хорошего настроения Роуда. Регал снова заставил меня ждать, и хотя я опустил подбородок на грудь и дышал поверхностно, я знал, что дым действует и на меня. «Держи себя в руках», — напомнил я себе и попытался не обращать внимания на головокружение. Несколько раз я пошевелился на стуле и в конце концов открыто прикрыл рукой рот и нос. Это мало защищало от дыма.

Я поднял глаза, когда занавеска во внутреннюю комнату скользнула в сторону, но это оказался всего лишь Северенс. Он посмотрел на Роуда, потом подошел и сел рядом со мной. После нескольких минут молчания я спросил:

— Примет меня Регал сегодня?

Северенс покачал головой:

— У него… э-э… друг. Но он доверил мне все, что тебе нужно знать. — Северенс положил раскрытую ладонь на скамейку между нами, и я увидел крошечный белый кошель. — Он достал это для тебя. Он думает, что тебе это понравится. Немного этого в вине принесет смерть, но не скоро. Несколько недель яд не будет сказываться, а потом наступит вялость, которая постепенно будет усиливаться. Человек при этом не страдает, — добавил он, как будто это было моей первейшей заботой.

Я пошарил в памяти.

— Это смола кекса?

Я слышал о таком яде, но никогда не видел его. Если у Регала есть запас, Чейд захочет узнать об этом.

— Я не знаю, как он называется, да это и не имеет значения. Только вот что. Принц Регал говорит, что ты должен использовать яд сегодня. Найди удобный случай.

— Чего он ожидает от меня? Чтобы я пришел в комнату Руриска, постучался и вручил ему отравленное вино? По-моему, это немного навязчиво.

— Если сделать это так, то конечно. Но уж наверное, за время обучения ты узнал какой-нибудь другой способ.

— Мои учителя говорили мне, что такие вещи не обсуждаются с камердинером. Я должен услышать это от Регала, или я не буду действовать.

Северенс вздохнул:

— Мой господин предвидел это. Вот его приказ: именем булавки, которую ты носишь, и герба на твоей груди он повелевает совершить это. Откажись, и ты откажешь королю. Это будет измена, и он проследит, чтобы тебя повесили за это.

— Но я…

— Возьми это и ступай. Чем дольше ты ждешь, тем более странным покажется твой визит в его комнаты.

Северенс резко встал и покинул меня. Роуд сидел, как жаба, в углу, глядя на меня и улыбаясь. Мне придется убить их обоих до того, как мы вернемся в Олений замок, если я хочу сохранить пригодность в качестве убийцы. Я подумал, знают ли они об этом. Я улыбнулся Роуду в ответ, чувствуя, как в горле першит от дыма. Потом взял яд и вышел.

Оказавшись у основания лестницы, я отошел к стене, там, где потемнее, и быстро, как мог, взобрался по одной из балок, поддерживающих комнату Регала. Цепляясь как кошка, я добрался до пола комнаты и стал ждать. И ждал, пока от сладкого дурмана дыма, собственной усталости и остаточных последствий трав Кетриккен не начало казаться, что все это мне приснилось. Я думал, что будет, если моя примитивная ловушка не сработает. В конце концов я обдумывал даже слова Регала о том, что он требовал у отца именно леди Тайм. Но Шрюд вместо этого послал меня. И я вспомнил, как это озадачило Чейда. И наконец я вспомнил сказанные им слова. Неужели мой король выдал меня Регалу? А если это так, то что же я должен любому из них? Наконец я увидел, как Роуд ушел и после, как мне показалось, очень долгого времени вернулся с Кобом. Я мало что мог услышать через пол, но достаточно для того, чтобы узнать голос Регала. Мои планы на вечер были переданы Кобу. Когда я убедился в этом, я вылез из убежища, слез вниз и возвратился в свою комнату. Там я проверил некоторые специальные запасы. Я твердо напомнил себе, что я человек короля. Так я сказал Верити. Я покинул комнату и тихо прошел через дворец. В большом зале простые люди спали на матрасах на полу, кругами вокруг платформ, чтобы сохранить за собой места и увидеть завтра обручение принцессы. Я проходил между ними, и они не шевелились. Так много незаслуженного доверия!

Комнаты королевского семейства были в самом заднем крыле дворца, наиболее отдаленном от главного входа. Никакой стражи не было. Я прошел мимо двери, которая вела в спальню короля-затворника. Мимо двери Руриска и к двери Кетриккен. Её дверь была украшена изображениями колибри и жимолостью. Я подумал, как эта роспись понравилась бы шуту. Я тихонько постучал и стал ждать. Тянулись долгие мгновения. Я постучал снова. Я услышал шарканье босых ног по дереву, и раскрашенная занавеска скользнула в сторону. Волосы Кетриккен были только что заплетены, но несколько прядей уже выбилось. Её длинная белая ночная рубашка подчеркивала белизну кожи, так что она казалась такой же бледной, как шут.

— Тебе что-нибудь нужно? — сонно спросила она.

— Только ответ на вопрос.

Дым все ещё туманил мои мысли. Я хотел улыбнуться, чтобы выглядеть приветливым и умным. «Светлая красота», — подумал я и оттолкнул в сторону этот порыв. Кетриккен ждала.

— Если бы я сегодня ночью убил вашего брата, — осторожно сказал я, — что бы вы сделали?

Она даже не отшатнулась.

— Убила бы тебя, конечно. По крайней мере, я бы потребовала, чтобы это было сделано по закону. Поскольку я теперь обязана хранить преданность вашей семье, я не могу сама пролить вашу кровь.

— Но вы бы не отказались от этой свадьбы? Вы бы все-таки вышли замуж за Верити?

— Может быть, войдешь?

— У меня нет времени. Вы бы вышли замуж за Верити?

— Я дала обет Шести Герцогствам, чтобы быть их королевой. Я дала обет вашему народу. Завтра я дам обет их наследному принцу. Не человеку по имени Верити. Но даже если бы это было не так, спроси себя, какая связь сильнее. Я уже связана. Это не только мое слово, но и слово моего отца. И брата. Я бы не хотела выйти замуж за человека, который приказал убить моего брата, но я дала обет не мужчине, а Шести Герцогствам. Я отдана им в надежде, что это принесет пользу моему народу. Туда я должна идти.

Я кивнул.

— Спасибо вам, моя леди. Простите, что помешал вашему отдыху.

— Куда ты сейчас?

— К вашему брату.

Она осталась стоять в дверях, когда я повернулся и пошел к комнате её брата. Я постучал и стал ждать. Руриск, видимо, не спал, поскольку он открыл дверь гораздо быстрее.

— Могу я войти?

— Конечно, — прозвучало вежливо, как я и предполагал.

Мне все время хотелось хихикнуть. Чейду нечем было бы гордиться. Я прикрикнул на себя и сохранил серьезность.

Я вошел, и он закрыл за мной дверь.

— Выпьем вина? — спросил я его.

— Если хочешь, — сказал Руриск озадаченно, но все так же вежливо.

Я сел в кресло, а он открыл графин и налил нам. На столе принца тоже была курильница, ещё теплая. Я раньше не видел, чтобы он вдыхал дым. Принц, вероятно, думал, что одному, в своей в комнате, можно позволить себе расслабиться. Но невозможно предсказать приход убийцы с полным карманом смерти. Я подавил глупую улыбку. Руриск наполнил два стакана. Я наклонился и показал ему мой бумажный пакетик. Я старательно всыпал его содержимое в вино принца, поднял стакан и потряс его, проследив, чтобы все хорошо растворилось. Потом вручил стакан ему.

— Видите ли, я пришел отравить вас. Вы умрете. Потом Кетриккен убьет меня. Потом она выйдет замуж за Верити. — Я поднял стакан и отпил из него. Яблочное вино. Из Фарроу, вероятно — часть свадебного подарка. — И что выигрывает Регал?

Руриск с отвращением посмотрел на вино и отодвинул его в сторону, потом взял у меня из рук мой стакан и отпил из него. Никакого удивления и страха не было в его голосе, когда он сказал:

— Он избавится от вас. Думаю, ваше общество ему не по душе. Он был очень вежлив со мной, преподнес мне много подарков, так же как и моему королевству. Но если бы я умер, Кетриккен осталась бы единственной наследницей Горного Королевства. Это было бы на пользу Шести Герцогствам.

— Мы не можем защитить даже свою страну. И я думаю, что Регал рассматривал бы это как выгоду для Верити, а не для королевства. — Я услышал шум за дверью. — Это, вероятно, Коб. Он собирается поймать меня во время отравления, — предположил я, потом поднялся, подошел к двери и открыл её. Кетриккен влетела в комнату, и я быстро задернул занавеску.

— Он пришел отравить тебя, — предупредила она Руриска.

— Я знаю, — сказал он мрачно, — он положил яд мне в вино. Вот почему я пью из его бокала. — Он снова наполнил стакан из графина и предложил ей. — Это яблочное, — сказал он, когда она отрицательно покачала головой.

Мы с Руриском посмотрели друг на друга и глупо ухмыльнулись. Принц благодушно улыбнулся.

— Не вижу в этом ничего смешного, — огрызнулась принцесса.

— Дело вот в чем. Фитц Чивэл понял сегодня, что он уже покойник. Слишком многим сообщили, что он убийца. Если он убьет меня, ты убьешь его. Если он не убьет меня, как ему возвратиться домой и предстать перед королем? Даже если король простит его, половина двора будет знать, что он убийца. Это сделает его бесполезным. Бесполезные бастарды мешают королевским семействам. — Руриск закончил лекцию, допив вино.

— Кетриккен сказала мне, что, даже если я убью вас сегодня, завтра она все равно принесет обет Верити.

И снова Руриск не был удивлен.

— Чего она добилась бы отказом? Только враждебности Шести Герцогств. Она отреклась бы от вашего народа, принеся великий позор народу нашему. Она стала бы отверженной без всякой пользы. Меня это не вернет.

— А ваши люди не восстанут, поняв, что отдают её такому человеку?

— Мы защитили бы их от такого знания. То есть Эйод и моя сестра. Разве целое королевство должно начать войну из-за смерти одного человека? Не забывайте, что я здесь «жертвенный».

Тогда впервые я начал понимать, что это значит.

— Очень скоро я могу стать для вас обременительным гостем, — предупредил я. — Мне сказали, что это медленный яд, но я посмотрел на него и убедился, что это не так. Это простой экстракт смертельного корня, и на самом деле он действует быстро, если дан в достаточном количестве. Сначала человек начинает дрожать…

Руриск вытянул над столом руки, и они дрожали. Кетриккен свирепо посмотрела на нас обоих.

— Смерть наступает быстро, и я думаю, что меня поймают с поличным и убьют вместе с вами.

Руриск схватился за горло, потом его голова упала на грудь.

— Я отравлен, — театрально проговорил он.

— Хватит с меня, — рявкнула Кетриккен как раз в тот момент, когда Коб распахнул дверь.

— Берегитесь предательства! — закричал он и побелел при виде Кетриккен. — Моя леди, принцесса, скажите, что вы не пили этого вина! Этот изменник бастард отравил его!

Я думаю, что его игра была немного испорчена отсутствием реакции. Кетриккен и я обменялись взглядами. Руриск скатился с кресла на пол.

— Прекрати, — зашипела принцесса.

— Я положил яд в вино, — сказал я Кобу добродушно, — как мне и поручили.

И тут спина Руриска выгнулась в первой судороге.

Потребовалось мгновение, чтобы я понял, как был одурачен. Яд в вине. Яблочное вино из Фарроу, вероятно врученное сегодня вечером. Регал не доверил мне положить его туда, но это было достаточно легко устроить при доверчивости горцев. Я смотрел, как Руриск изгибается в судороге, и понимал, что ничего не могу сделать. Я уже чувствовал у себя во рту онемение. Я подумал почти лениво, что доза должна была быть очень сильной. Я сделал только глоток. Умру я здесь или на эшафоте?

Кетриккен через мгновение сама поняла, что её брат в самом деле умирает.

— Ты, бездушный подонок! — выплюнула она в мою сторону и опустилась на колени около Руриска. — Шутил с ним, курил, улыбался, а он умирал! — Она взглянула на Коба: — Я требую его смерти! Скажи Регалу, чтобы немедленно пришел сюда.

Я двинулся к двери, но Коб оказался быстрее. Конечно. Никакого дыма для него этой ночью. Он был быстрее и сильнее меня, и голова его была яснее. Его руки сомкнулись вокруг меня, он повалил меня на пол. Его лицо приблизилось к моему, когда он ударил меня кулаком в живот. Я знал это дыхание, этот запах пота. Кузнечик почуял его перед смертью. Но на этот раз у меня в рукаве был нож, и очень острый, и смазанный самым быстрым ядом, который знал Чейд. После того как я вонзил его, Коб умудрился ударить меня дважды — хорошие крепкие удары, — прежде чем повалился на спину, умирая. Прощай, Коб. Когда он упал, я внезапно увидел веснушчатого конюшенного мальчика, который говорил: «А теперь пошли, там есть хорошие ребята». Все могло сложиться совсем иначе. Я знал этого человека: убив его, я уничтожил часть собственной жизни.

Баррич очень расстроится из-за меня.

Все эти мысли заняли только долю секунды. Рука Коба не успела упасть на пол, а я уже двигался к двери.

Кетриккен была ещё быстрее. Наверное, это был медный кувшин для воды, но я увидел лишь вспышку белого света.

Когда я пришел в себя, все болело. Самая острая боль была в запястьях, потому что веревки, связавшие их у меня за спиной, невыносимо жали. Меня несли. Вроде того. Ни Роуда, ни Северенса, видимо, совершенно не беспокоило, что какая-то часть меня волочилась по полу. Тут же был Регал с факелом и чьюрда, мне не знакомый, который показывал дорогу, и ещё кто-то. Теперь я не знал, где нахожусь, не считая того, что мы были не в помещении.

— Неужели мы не можем поместить его в какое-нибудь другое место? Неужели нет ничего особенно надежного?

Последовал неразборчивый ответ, и Регал сказал:

— Нет, вы правы. Мы не хотим поднимать шум прямо сейчас. Завтра будет ещё не поздно. Хотя и не думаю, что он проживет так долго.

Раскрылась дверь, и я был небрежно брошен на земляной пол, едва покрытый соломой. Я вдохнул пыль и мякину. Кашлять я не мог. Регал махнул факелом.

— Иди к принцессе, — приказал он Северенсу. — Скажи ей, что я скоро приду. Посмотри, не можем ли мы что-нибудь сделать для неё. Ты, Роуд, позови Августа. Нам потребуется его Сила, чтобы король Шрюд узнал, какого скорпиона он пригрел на груди. Мне нужно получить одобрение короля, прежде чем бастард умрет. Если он проживет достаточно долго, чтобы быть приговоренным к смерти. Теперь иди. Иди.

И они ушли, а чьюрда освещал им путь. Регал остался и некоторое время смотрел на меня. Он подождал, пока затихнут их шаги, и злобно ударил меня ногой под ребра. Я вскрикнул без слов, потому что мой рот и горло онемели.

— Похоже, что все повторяется, верно? Ты валяешься в соломе, а я смотрю на тебя сверху вниз и размышляю, какая нелегкая принесла тебя в мою жизнь. Странно, как многое кончается так же, как начиналось. И кроме того, в замкнутом круге столько справедливости. Подумай, как ты пал жертвой яда и предательства. Точно так же, как моя мать. Ах, ты дрожишь. Думал, я не знаю? Я знал. Я знаю многое, ты и подумать не мог, сколько я знаю. Все, начиная от вони леди Тайм и кончая тем, как ты потерял свою Силу, когда Баррич перестал подкармливать тебя энергией. Он быстро сообразил, что тебя лучше прогнать, когда понял, что это может стоить ему жизни.

Меня затрясло. Регал откинул голову и расхохотался. Потом он вздохнул и повернулся.

— Жаль, я не могу остаться и посмотреть. Но я должен утешать принцессу. Бедняжка, давшая обет человеку, которого она уже ненавидит.

Или Регал ушел после этих слов, или я. Я не уверен. Это было так, словно открылось небо и я улетел в него. Быть открытым, говорил мне Верити, это просто не быть закрытым. Потом я видел сон, мне кажется, про шута. И Верити, который спал, обхватив рукой голову, как будто боялся выпустить из неё мысли. И голос Галена, отдающийся в темной холодной комнате.

— Лучше завтра. Когда он работает Силой, он почти не обращает внимания на комнату, в которой сидит. У нас недостаточно сильная связь для того, чтобы я мог это сделать на расстоянии. Потребуется прикосновение.

В темноте недовольной мышью пискнул кто-то, чей разум был незнаком мне.

— Сделай это сейчас, — настаивал он.

— Не будь глупцом, — возражал Гален. — Неужели ты захочешь потерять все ради пустой спешки? Завтра будет самое время. Дай мне позаботиться об этой части. Ты должен там все устроить. Роуд и Северенс знают слишком много. А главный конюший и так слишком долго путался под ногами.

— Ты бросаешь меня в кровавую ванну, — сердито пропищала мышь.

— Плыви через неё к трону, — предложил Гален.

— А Коб мертв. Кто будет смотреть за моими лошадьми на пути домой?

— Тогда оставь главного конюшего, — с отвращением сказал Гален. И потом добавил задумчиво: — Я разделаюсь с ним сам, когда вы вернетесь домой. Я не буду возражать. Но с остальными нужно покончить быстро. Возможно, бастард отравил вино у тебя в комнатах. Жаль, что твои слуги выпили его.

— Наверное. Ты должен найти мне нового камердинера.

— Твоя жена сделает это для нас. Сейчас ты должен быть с ней. Она только что потеряла брата. Ты должен быть в ужасе оттого, что произошло. Попытайся обвинить скорее бастарда, чем Верити. Но не слишком усердствуй. А завтра, когда ты будешь таким же безутешным, как она, что ж, мы посмотрим, к чему ведет взаимное сочувствие.

— Она здоровенная, как корова, и бледная, как рыба.

— Но с горными землями у тебя будет хорошо защищенное Внутреннее королевство. Ты знаешь, что Прибрежные герцогства не встанут на твою сторону, а Фарроу и Тилт не выстоят одни между горами и Прибрежными герцогствами. Кроме того, ей нет никакой нужды жить дольше, чем до рождения первенца.

— Фитц Чивэл Видящий, — сказал Верити во сне.

Король Шрюд и Чейд играли в кости. Пейшенс спала и сквозь сон ощутила мое присутствие.

— Чивэл? — спросила она, не проснувшись. — Это ты?

— Нет, — сказал я. — Это никто. Совсем никто.

Она кивнула и снова заснула.

Когда мой взгляд опять сфокусировался, было темно и я был один. Мои челюсти дрожали, мой подбородок и грудь рубашки были мокрыми от слюны. Немота, казалось, уменьшалась. Я подумал, означает ли это, что яд не убьет меня. Я сомневался, что это имеет значение; у меня будет мало шансов сказать что-нибудь в свою защиту. Мои руки онемели. По крайней мере, больше они не болели. Мне страшно хотелось пить. Я подумал: умер ли уже Руриск? Он выпил гораздо больше вина, чем я, а Чейд говорил, что смола кекса действует быстро.

Как бы в ответ на мой вопрос вопль чистейшей боли вознесся к далекой луне. Вой, казалось, повис там и, поднимаясь, вытягивал за собой мое сердце. Хозяин Востроноса умер.

Я ринулся к нему, обернув вокруг него одеяло Дара.

Я знаю, я знаю.

И мы дрожали вместе, в то время как тот, кого он любил, уходил. Страшное одиночество опутало нас обоих.

Мальчик?

Мысль донеслась до меня еле слышно, но я был уверен, что это не бред. Лапа, и нос, и дверь приоткрылась. Он подошел ко мне, его нос рассказывал мне, как плохо от меня пахло. Дымом, и кровью, и потом страха. Подойдя, он лег подле меня и положил голову мне на спину. Вместе с прикосновением снова пришла связь. Теперь, когда не стало Руриска, она была сильнее.

Он покинул меня. Это больно.

Я знаю. Прошло много времени. Освободишь меня?

Старый пес поднял голову. Люди не могут страдать так, как собаки. Мы должны быть благодарны судьбе за это. Но из глубин своей боли он все-таки поднялся и вонзил сточенные зубы в мои путы. Я чувствовал, как они ослабевают, виток за витком, но у меня даже не было сил разорвать их. Востронос вывернул голову и принялся за них коренными зубами. Наконец веревки разошлись. Я вытянул руки вперед. От этого все стало болеть по-другому. Я все ещё не ощущал рук, но смог повернуться и вытащить лицо из соломы. Востронос и я вместе вздохнули. Он положил голову мне на грудь, а я обнял его онемевшей рукой. Снова дрожь сотрясла меня. Мои мышцы сокращались так сильно, что яркие точки запрыгали перед глазами. Но это прошло, а я все ещё дышал. Я снова открыл глаза. Свет ослепил меня, но я не знал, настоящий он или нет. Рядом со мной хвост Востроноса стучал по соломе. Баррич медленно опустился на колени подле нас. Он осторожно положил руку на спину пса. А когда мои глаза привыкли к свету его фонаря, я увидел, что лицо Баррича искажено от горя.

— Ты умираешь? — спросил он. Его голос был начисто лишен выражения. Так мог бы говорить камень.

— Не уверен, — попытался сказать я, но язык все ещё работал плохо.

Баррич встал и ушел. Фонарь он взял с собой. Я лежал один в темноте.

Потом вернулся свет, и Баррич с ведром воды. Он поднял мою голову и плеснул немного воды мне в рот.

— Не глотай, — предупредил он, но я все равно не мог заставить работать эти мышцы.

Он промыл мой рот ещё два раза, а потом чуть не утопил, пытаясь заставить ещё немного выпить. Я отодвинул ведро одеревеневшей рукой.

— Нет, — выдавил я.

Через некоторое время в голове у меня, казалось, прояснилось. Я коснулся языком зубов и ощутил их.

— Я убил Коба, — сказал я ему.

— Я знаю. Они принесли его тело в конюшни. Никто не хотел мне ничего говорить.

— Откуда ты узнал, где я?

Он вздохнул:

— У меня просто было чувство.

— Ты слышал Востроноса.

— Да. Его вой.

— Я не это имел в виду.

Он долго молчал.

— Чувствовать что-то — ещё не значит этим пользоваться.

Я не смог придумать ничего, чтобы ответить. Через некоторое время я сказал:

— Это Коб ударил тебя ножом на лестнице.

— Да? — Баррич задумался. — А я-то думал, почему собаки так мало лаяли. Они знали его. Только Кузнечик понял, что происходит.

Внезапно я ощутил сильную боль. Мои руки вернулись к жизни. Я прижал их к груди и стал баюкать. Востронос заскулил.

— Прекрати, — зашипел Баррич.

— Вот сейчас я ничего не могу сделать, — ответил я. — Все так болит, я разрываюсь на части.

Баррич молчал.

— Ты поможешь мне? — спросил я наконец.

— Не знаю, — сказал он тихо и потом почти с мольбой: — Фитц, что ты такое? Чем ты стал?

— Я то же, что и ты, — сказал я ему честно, — человек короля. Баррич, они собираются убить Верити. Если они это сделают, Регал станет королем.

— О чем ты говоришь?

— Если мы не уйдем отсюда, пока я не объясню, это случится. Помоги мне выбраться.

Казалось, ему потребовалось очень много времени, чтобы обдумать это. Но в конце концов он помог мне встать, и, держась за его рукав, я выбрался из конюшен и вышел в ночь.

Глава 23

СВАДЬБА

Искусство дипломатии — это везение, благодаря которому вы узнаете больше секретов противника, чем он ваших. Всегда действуй с позиции силы — таковы были принципы Шрюда. И Верити был верен им.


— Ты должен найти Августа. Он — единственная надежда Верити.

Мы сидели в предрассветных сумерках на склоне горы над дворцом. Мы не ушли далеко. Склон был крутым, а я слишком слабым, чтобы идти. Я начинал подозревать, что удар Регала пришелся как раз по сломанным Галеном ребрам. Каждый вздох пронзал меня болью. От яда Регала на меня снова и снова накатывали приступы дрожи, и мои ноги сгибались часто и непредсказуемо. Я не мог стоять без помощи Баррича, потому что ноги отказывались мне служить. Я не мог даже схватиться за ствол дерева и сохранять вертикальное положение: в руках не было силы. Вокруг нас в предрассветном лесу перекликались птицы, белки собирали запасы на зиму, стрекотали бесчисленные насекомые. Трудно было среди всей этой жизни думать о том, какая из неприятностей останется со мной навсегда. Неужели дни и силы моей юности уже потрачены и мне ничего не осталось, кроме дрожи и слабости? Я пытался не думать об этом, чтобы сосредоточиться на деле: на серьезных проблемах, стоящих перед Шестью Герцогствами. Я заставил себя успокоиться, как учил Чейд. Вокруг нас возвышались прекрасные огромные деревья, навевавшие покой даже на меня. Я понимал, почему Эйод не хотел рубить их. Иголки под ногами были мягкими, аромат удивительно приятным. Я хотел бы просто лечь и заснуть, как Востронос рядом со мной. Наши боли все ещё были смешаны, но Востронос, по крайней мере, мог бежать от них в сон.

— С чего ты взял, что Август поможет нам? — спросил Баррич. — Даже если бы я мог притащить его сюда?

Я заставил свои мысли вернуться к нашей проблеме.

— Я не думаю, что он вовлечен во все это. Скорее всего, Август все ещё верен королю.

Я рассказал Барричу все, что знал, так же как и мои осторожные выводы. Он не был таким человеком, которого могли бы убедить призрачные голоса, подслушанные во сне. Так что я не мог сказать ему, что Гален не предполагает убить Августа, а значит, мальчик, вероятно, не знает об их заговоре. Я все ещё сам не очень понимал, что именно пережил. Регал не владел Силой. Даже если бы владел, то как бы я мог услышать разговор посредством Силы между двумя другими людьми? Нет, это должна была быть какая-то иная магия. Изобретенная Галеном? Был ли он способен к такой сильной магии? Я не знал. Я так многого не знал. Я заставил себя не думать об этом. На данный момент это подходит к имеющимся у меня фактам лучше, чем любое другое предположение, которое могло у меня возникнуть.

— Если он предан королю и у него нет никаких подозрений относительно Регала, выходит, он предан и Регалу, — заметил Баррич, словно разговаривал со слабоумным.

— Значит, мы должны каким-то образом заставить его. Верити надо предупредить.

— Конечно. Я просто войду, поднесу нож к спине Августа и выведу его оттуда. И никто нас не побеспокоит.

Я мучительно искал выход.

— Подкупи кого-нибудь, чтобы выманить его сюда, а потом схвати его.

— Даже если я найду кого-то, кого можно подкупить, чем мы заплатим?

— У меня есть это, — я коснулся серьги в ухе.

Баррич посмотрел на неё и почти подпрыгнул.

— Где ты её взял?

— Пейшенс мне дала. Перед самым отъездом.

— Она не имела права! — И потом тише: — Я думал, эта серьга отправилась с ним в могилу.

Я молча ждал. Баррич смотрел в сторону.

— Она принадлежала твоему отцу. Я дал её ему, — сказал он тихо.

— Почему?

— Потому что мне так захотелось, конечно. — Он закрыл тему.

Я протянул руку и начал расстегивать замочек.

— Нет! — резко сказал он. — Это не такая вещь, чтобы тратить её на подкуп. И все равно этих чьюрда нельзя подкупить.

Я знал, что в этом он прав. Я пытался придумать что-нибудь ещё. Солнце поднималось. Утро, когда Гален будет действовать. Может быть, он уже действует. Хотел бы я знать, что происходит во дворце внизу. Знают ли они, что я сбежал? Готовится ли Кетриккен к тому, чтобы принести обеты человеку, которого будет ненавидеть? Мертвы ли уже Северенс и Роуд? Если нет, могу ли я обратить их против Регала, предупредив?

— Кто-то идет! — Баррич прижался к скале. Я лег, готовый ко всему. У меня не было сил для физической борьбы. — Ты знаешь её? — выдохнул Баррич.

Я повернул голову. Джонки шла вслед за маленькой собачкой, которая уже никогда не влезет на дерево для Руриска.

— Сестра короля. — Я не трудился говорить шепотом.

Она несла одну из моих ночных рубашек, и мгновением позже крошечная собачка весело прыгала вокруг нас. Песик игриво подбежал к Востроносу, но старый пес только скорбно посмотрел на него. Через мгновение Джонки подошла к нам.

— Ты должен вернуться, — сказала она мне без лишних слов. — И поторопись.

— Довольно трудно торопиться, — сказал я ей, — когда торопишься навстречу смерти.

Я смотрел ей за спину в ожидании других чьюрда. Баррич встал надо мной, готовый защищаться.

— Тебе не грозит смерть, — спокойно обещала она мне. — Кетриккен простила тебя. Я с прошлой ночи уговаривала её и только недавно убедила. Она воззвала к родовому праву, чтобы простить род за вред, причиненный роду. По нашему закону, если род прощает род, никто другой не может поступить иначе. Ваш Регал пытался отговорить её, но только рассердил. «Пока я здесь, в этом дворце, я по-прежнему могу взывать к закону горцев», — сказала она ему. Король Эйод согласился. Не потому, что он не скорбит о Руриске, но потому, что сила и мудрость законов Джампи уважаема всеми. Так что ты должен вернуться назад.

Я задумался.

— А вы простили меня?

— Нет, — фыркнула она. — Я не простила убийцу моего племянника. Но я не могу простить тебя за то, чего ты не делал. Я не верю, что ты стал бы пить вино, которое сам отравил. Даже немного. Те из нас, кто лучше всех знает об опасностях ядов, меньше всех хотят искушать судьбу. Ты мог бы просто притвориться, что пьешь, и совсем не говорить о яде. Нет. Это было сделано кем-то, кто считает себя очень хитрым, а остальных очень глупыми.

Я скорее ощутил, чем увидел, что Баррич немного расслабился. Но я не мог полностью успокоиться.

— Почему Кетриккен не может просто простить меня и позволить мне уйти? Почему я должен возвращаться?

— Сейчас не время для этого! — зашипела Джонки, и это было самое близкое к ярости состояние, которое мне удалось увидеть у чьюрда. — Я должна тратить месяцы и годы, чтобы научить тебя всему, что знаю о равновесии? Для тяги толчок, для дыхания вздох? Думаешь, никто не чувствует движения сил? Именно сейчас принцесса должна смириться с тем, что её обменивают, как корову. Но моя племянница — не приз в игре в кости. Кто бы ни убил моего племянника, он совершенно точно хотел, чтобы ты тоже умер. Должна ли я позволить ему выиграть этот кон? Думаю, нет. Я не знаю, кому я желаю победы. Пока я не узнаю этого, я не позволю устранить ни одного игрока.

— Эту логику я понимаю, — одобрительно сказал Баррич.

Он встал и внезапно поставил меня на ноги. Мир тревожно качнулся. Джонки подошла, чтобы подставить плечо под мою другую руку. Они шли, а мои ноги волочились по земле, как у марионетки. Востронос тяжело встал и побрел следом за нами. И так мы вернулись во дворец в Джампи. Баррич и Джонки отвели меня прямо через собравшуюся толпу, через сад и дворец к моей комнате. Я не вызвал почти никакого интереса. Я был просто иностранец, который выпил много вина и накурился прошлой ночью. Люди были слишком заняты поисками хороших мест, с которых видны помосты, чтобы беспокоиться обо мне. Не было и намека на скорбь, так что я решил, что о смерти Руриска ещё не сообщили. Когда мы наконец вошли в мою комнату, спокойное лицо Джонки потемнело.

— Я этого не делала! Я только взяла ночную рубашку, чтобы дать понюхать Руте.

«Это» был беспорядок в моей комнате. Кто-то грубо перерыл мои вещи. Джонки немедленно принялась приводить все в порядок, и через мгновение Баррич присоединился к ней. Я сидел на стуле и пытался осмыслить ситуацию. Никем не замеченный, Востронос свернулся в углу. Я бездумно успокоил его. Баррич немедленно посмотрел на меня, а потом на скорбную собаку. И отвел глаза. Когда Джонки ушла, чтобы принести мне свежей воды и еды, я спросил Баррича:

— Ты нашел маленький деревянный сундучок с резными желудями?

Он покачал головой.

Значит, они взяли мой запас ядов. Я собирался приготовить ещё один кинжал или хотя бы порошок, чтобы использовать его при случае. Баррич не сможет все время быть рядом со мной, чтобы защищать меня, а я, уж конечно, не смогу защититься сам или убежать — в моем теперешнем состоянии. Но яды исчезли. Остается надеяться, что они мне не потребуются. Я подозревал, что это Роуд был здесь, и подумал, не стало ли это последним поручением в его жизни. Джонки вернулась с водой и едой, потом, извинившись, ушла. Баррич и я умылись, а затем с некоторой помощью мне удалось переодеться в чистую, хотя и простую одежду. Баррич съел яблоко. Мой желудок сжимался при одной мысли о еде, но я выпил холодной воды из колодца, которую принесла мне Джонки. Заставить мышцы горла сделать глоток все ещё было нелегко, и я чувствовал, как вода неприятно плещется внутри меня. Но я подозревал, что это принесет пользу.

Я ощущал, как проходят драгоценные мгновения. И думал, когда же Гален сделает ход.

Занавеска скользнула в сторону. Я поднял глаза, ожидая, что это снова Джонки, но вошел Август на волне презрения. Он немедленно заговорил, спеша выполнить поручение и уйти.

— Я пришел сюда не по собственной воле. Я пришел по требованию наследника Верити, чтобы сказать за него эти слова. Вот его послание в точности: он несказанно огорчен тем…

— Ты связывался с ним при помощи Силы? Сегодня? С ним все хорошо?

Август вскипел от моего вопроса:

— Вряд ли с ним все хорошо. Он сверх всякой меры огорчен смертью Руриска и твоим предательством. Он требует, чтобы ты брал силу у тех, кто верен тебе, потому что она потребуется, чтобы предстать перед ним.

— Это все? — спросил я.

— От наследника Верити все. Принц Регал требует, чтобы ты прислуживал ему, и быстро, потому что до церемонии осталось всего несколько часов и он должен быть одет подобающим образом, а твой яд, без сомнения предназначенный Регалу, отравил несчастных Северенса и Роуда. Теперь Регалу придется обходиться необученным камердинером. Из-за этого ему понадобится больше времени, чтобы одеться. Так что не заставляй его ждать. Он в парильне, пытается восстановиться. Там ты его и найдешь.

— Какая трагедия! Необученный камердинер! — ядовито заметил Баррич.

Август раздулся, как жаба.

— Вряд ли это смешно. Разве ты не потерял Коба из-за этого мерзавца? Как ты можешь помогать ему?

— Если твое невежество не защищает тебя, Август, я мог бы его рассеять. — Баррич угрожающе встал.

— Тебе тоже придется отвечать, — предупредил его Август, отступая. — Я должен сказать тебе, Баррич, наследник Верити знает, что ты пытался помочь бастарду бежать, прислуживая ему, как будто твой король он, а не Верити. Тебя будут судить.

— Так сказал Верити? — заинтересовался Баррич.

— Да. Он сказал, что ты некогда был лучшим из людей короля для Чивэла, но, по-видимому, забыл, как помогать тем, кто верно служит престолу. Вспомни это, просит он тебя и заверяет, что будет в великом гневе, если ты не вернешься, чтобы предстать перед ним и получить все, чего заслуживают твои деяния.

— Я помню это слишком хорошо. Я приведу Фитца к Регалу.

— Сейчас?

— Как только он поест.

Август свирепо посмотрел на него и вышел. Занавесями нельзя хлопнуть, как дверью, но он попытался.

— Я не могу есть, Баррич, — сказал я.

— Я знаю. Но нам нужно время. Я обратил внимание на то, как Верити выбирал слова, и нашел в них больше, чем Август. А ты?

Я кивнул, чувствуя себя разбитым.

— Я тоже понял. Но я не могу.

— Ты уверен? Верити так не считает, а он разбирается в таких вещах. И ты сказал мне, что именно поэтому Коб пытался убить меня, — они подозревали, что ты тянешь мою силу. Так что Гален тоже верит, что ты можешь делать это. — Баррич подошел ко мне и с трудом опустился на одно колено. Его больная нога неловко вытянулась. Он взял мою слабую руку и положил её себе на плечо. — Я был человеком короля для Чивэла. Верити знал это. Ты понимаешь, у меня самого нет Силы. Но Чивэл дал мне понять, что для такого заимствования энергии это не так важно, как дружба между нами. У меня есть энергия, и несколько раз, когда она была нужна ему, я охотно отдавал её. Так что я выдерживал это прежде, в худших ситуациях. Попробуй, мальчик. Если мы потерпим поражение, так тому и быть, но, по крайней мере, стоит попытаться.

— Я не знаю как. Я не владею Силой, и, уж конечно, я не знаю, как брать для этого чью-то энергию. И даже если бы я сделал это, я мог бы убить тебя.

— Если у тебя получится, наш король может остаться в живых. Вот чему я присягал. А ты?

У него это все выходило так просто!

И я попробовал. Я раскрыл свое сознание. Я тянулся к Верити, и я пытался, не имея никакого представления, как это сделать, взять энергию у Баррича. Но я слышал только щебетание птиц за стенами дворца, а плечо Баррича было всего лишь местом, где лежала моя рука. Я открыл глаза. Мне не надо было говорить ему, что ничего не вышло, он знал. Баррич тяжело вздохнул.

— Что ж. Пожалуй, я отведу тебя к Регалу.

— Если мы не пойдем, нам придется вечно гадать, чего же он хотел.

Баррич не улыбнулся.

— У тебя настроение обреченного, — сказал он. — Ты говоришь скорее как шут, чем как ты сам.

— Шут разговаривает с тобой? — удивленно спросил я.

— Иногда, — сказал он и взял меня под руку, чтобы помочь встать.

— Кажется, чем ближе я подхожу к смерти, — сказал я, — тем смешнее все мне кажется.

— Тебе, может быть, — сказал он сердито. — Интересно, чего он хочет?

— Торговаться. Ничего другого быть не может. А если он хочет торговаться, мы, возможно, сможем что-нибудь выгадать.

— Ты говоришь так, как будто Регал следует здравому смыслу. Я никогда этого за ним не замечал. И я всегда ненавидел дворцовые интриги, — добавил Баррич. — По мне, лучше чистить стойла. — Он снова поднял меня на ноги.

Если я когда-нибудь задумывался о том, как действует мертвый корень на своих жертв, то теперь я знал с определенностью. Я не боялся, что умру от него. Но не знал, сколько жизни он мне оставит. Ноги мои дрожали, руки утратили силу. Время от времени я чувствовал судороги во всем теле. Мое дыхание и работа сердца были непредсказуемыми. Мне хотелось перестать шевелиться, чтобы прислушаться к телу и решить, какой вред был ему нанесен, но Баррич терпеливо вел меня, и Востронос плелся за нами.

Я никогда не был раньше в парильнях, но Баррич был. В отдельном здании-тюльпане находился бурлящий горячий источник, который использовали как ванну. Рядом с ним стоял чьюрда; я узнал в нем того, кто нес факел предыдущей ночью. Если он и подумал что-то о моем появлении, то не показал этого. Он отступил в сторону, как бы ожидая нас, и Баррич по ступенькам втащил меня к дверям.

Клубы пара туманили воздух, неся с собой запах минеральной воды. Мы прошли мимо одной или двух каменных скамеек; Баррич осторожно шел по гладкому, выложенному плитками полу. Мы приближались к источнику пара. Вода бурлила в центральном источнике, вокруг которого были возведены кирпичные стены. Желоба соединяли его с другими, меньшими ваннами, температура воды в которых различалась в зависимости от длины каналов и глубины самих ванн. Пар и шум падающей воды наполняли воздух. Мне это не показалось приятным. Мне уже становилось трудно дышать. Глаза мои привыкли к туману, и я увидел Регала, лежавшего в одной из больших ванн. При нашем приближении он посмотрел наверх.

— Ах! — Он сиял довольством. — Август сказал мне, что Баррич приведет тебя. Хорошо. Полагаю, ты знаешь, что принцесса простила тебе убийство своего брата. И, сделав это, она избавила тебя от правосудия, по крайней мере в этом месте. Мне это кажется напрасной тратой времени, но местные обычаи следует уважать. Она сказала, что теперь считает тебя частью своей родовой группы, и поэтому теперь я должен обращаться с тобой как с родственником. Она не может понять, что ты не был рожден в законном союзе и поэтому не имеешь никаких родовых прав. А, ладно. Может быть, ты отпустишь Баррича и присоединишься ко мне в источнике? Это поможет тебе. Ты выглядишь не очень хорошо, когда висишь, как рубашка на бельевой веревке.

Он говорил так сердечно, словно и не подозревал, как я его ненавижу.

— Что ты хотел сказать мне, Регал? — спросил я без всякого выражения.

— Почему ты не отошлешь Баррича? — спросил он снова.

— Я не настолько глуп.

— С этим можно поспорить, ну да ладно. Тогда я должен отослать его, надо полагать.

Пар и шум воды скрыли приближение чьюрда. Он был выше Баррича, и его дубина уже двигалась, когда Баррич повернулся. Если бы он не поддерживал меня, то успел бы увернуться. Баррич хотел отвести голову, но дубина ударила его по черепу с ужасным звуком, какой издает топор, вонзающийся в дерево. Баррич рухнул навзничь, и я вместе с ним. Упав, я очутился наполовину в одной из маленьких ванн. Вода почти кипела. Я умудрился выкатиться из бассейна, но не смог встать на ноги. Они не повиновались мне. Баррич подле меня лежал очень тихо. Я протянул к нему руку, но не смог коснуться его.

Регал встал и сделал знак чьюрда.

— Мертв?

Чьюрда, пнув Баррича ногой, коротко кивнул.

— Хорошо. — Регал был очень доволен. — Оттащи его назад, за этот глубокий водоем в углу. Потом можешь идти. — Мне он сказал: — Вряд ли кто-нибудь придет сюда до конца церемонии. Они слишком заняты поисками удобных мест. А там, в том углу… Что ж, я сомневаюсь, что его найдут раньше тебя.

Я не мог ничего ответить. Чьюрда нагнулся и схватил Баррича за лодыжки. Когда он тащил его, темная щетка волос Баррича оставляла на плитах кровавый след. Головокружительная смесь ненависти и отчаяния с ядом клубилась в моей крови. Холодная решимость поднялась и утвердилась во мне. Теперь я не мог надеяться выжить, но это не казалось важным. Важно было предупредить Верити. И отомстить за Баррича. У меня не было планов, не было оружия, не было возможностей. Значит, тяни время, таков был бы совет Чейда. Чем больше времени ты выиграешь для себя, тем выше шанс, что что-нибудь произойдет. Задержать его. Может быть, кто-нибудь придет, чтобы посмотреть, почему принц не одевается к свадьбе. Может быть, кто-нибудь ещё захочет воспользоваться парильней до церемонии. Надо занять его.

— Принцесса… — начал я.

— Это не проблема. — Регал закончил за меня. — Принцесса не прощала Баррича. Только тебя. То, что я сделал с ним, было вполне законно. Он предатель. Он должен был заплатить. А человек, убивший его, очень любил принца Руриска. У него не было никаких возражений по этому поводу.

Чьюрда покинул парильни, ни разу не оглянувшись. Мои руки слабо скребли по гладкому каменному полу, но ничего не находили. Все это время Регал деловито вытирался. Когда чьюрда скрылся, он подошел и встал надо мной.

— Разве ты не собираешься звать на помощь? — спросил он весело.

Я набрал в грудь воздуха и отогнал страх. Собрав все презрение, которое было у меня к Регалу, я выплюнул:

— Зачем? Кто услышит меня сквозь шум воды?

— Значит, ты бережешь силы. Разумно. Бесцельно, но разумно.

— Думаете, Кетриккен не узнает, что случилось?

— Она узнает, что ты пошел в парильни, — это было неразумно в твоем состоянии. Ты поскользнулся над горячей, горячей ванной. Какая жалость!

— Регал, это безумие. Сколько трупов, по-твоему, ты можешь оставить за собой? Как ты объяснишь смерть Баррича?

— Что касается твоего первого вопроса, то очень много, пока речь идет о людях незначительных. — Он наклонился и схватил меня за воротник. Он тащил меня, а я слабо сопротивлялся — рыба, вытащенная из воды. — Что же до второго, то ответ будет такой же. Как ты думаешь, кто будет волноваться из-за мертвого конюшего? Ты так озабочен этим плебейским сознанием собственной значимости, что распространяешь это и на своих слуг.

Он небрежно швырнул меня на неостывшее тело Баррича, распростертое ничком на полу. Кровь растекалась по плитам вокруг его головы и все ещё текла из носа. Кровавый пузырь медленно образовался на его губах и лопнул от слабого дыхания. Баррич был ещё жив. Я подвинулся, чтобы скрыть это от Регала. Если я выживу, у Баррича тоже будет шанс.

Регал ничего не заметил. Он стащил с меня сапоги и поставил в сторону.

— Видишь, бастард, — сказал он, остановившись, чтобы перевести дыхание, — жестокость создает собственные правила. Так меня учила мать. Человек, который действует, не задумываясь о последствиях, может запугать кого угодно. Веди себя так, словно к тебе нельзя прикоснуться, и никто не посмеет сделать это. Смотри шире. Твоя смерть рассердит некоторых людей, да. Но так ли сильно они осерчают, чтобы предпринять действия, которые поставят под угрозу безопасность Шести Герцогств? Думаю, нет. Кроме того, твою смерть затмят другие события. Я был бы глупцом, не использовав эти обстоятельства для того, чтобы убрать тебя.

Регал был дьявольски спокоен и высокомерен. Я боролся с ним, но он был на удивление силен для той праздной жизни, которую вел. Я чувствовал себя котенком, когда он вытряс меня из рубашки. Он аккуратно сложил мою одежду и положил её в сторону.

— Это сработает. Если бы я предпринял слишком большие усилия, чтобы выглядеть невиновным, люди могли бы подумать, что я озабочен. Тогда они могли бы сами начать присматриваться ко мне. Поэтому я просто не буду ничего знать. Мой человек видел, как вы с Барричем входили сюда, после того как я ушел. А я теперь пойду пожаловаться Августу, что ты так и не удосужился поговорить со мной, чтобы я смог простить тебя, как и обещал принцессе Кетриккен. Я устрою суровую выволочку Августу за то, что он не привел тебя лично. — Регал огляделся. — Посмотрим. Хорошенький, глубокий да погорячее. Вот здесь. — Я схватил его за горло, когда он подтащил меня к краю бассейна, но он легко стряхнул меня.

— Прощай, бастард, — сказал он спокойно. — Прости, но мне некогда, ты сильно задержал меня. А я должен спешить, чтобы одеться. Иначе я опоздаю на свадьбу.

И он бросил меня в воду.

Пруд был глубже моего роста, сделанный так, чтобы вода доходила до шеи высокому чьюрда. Моему неподготовленному телу вода показалась до боли горячей. Это вытеснило воздух из легких, и я пошел ко дну. Я слабо оттолкнулся и умудрился подняться над водой.

— Баррич!

Но я лишь напрасно истратил дыхание, взывая к тому, кто не мог помочь мне. Вода снова сомкнулась над моей головой. Руки и ноги не хотели работать вместе. Я натолкнулся на стену и ушел в глубину, не успев достигнуть поверхности и набрать хоть немного воздуха. Горячая вода ослабляла мои и без того вялые мышцы. Наверное, я все равно утонул бы, даже если бы воды было всего по колено. Я потерял счет попыткам выплыть к поверхности, чтобы глотнуть воздуха. Гладкая каменная поверхность стен не позволяла мне ни за что ухватиться, а ребра пронзала боль каждый раз, когда мне удавалось сделать глубокий вдох. Силы оставляли меня, и апатия занимала их место. Так горячо, так глубоко. «Утоплен, как щенок», — подумал я и почувствовал, как тьма смыкается.

Мальчик? — спросил кто-то, но все потемнело.

Так много воды, такой горячей и такой глубокой. Я больше не мог найти дна, не говоря уж о крае. Я слабо боролся с водой, но сопротивления не было. Ни верха, ни низа. Бессмысленно бороться, чтобы оставаться живым внутри своего тела. Нечего больше защищать, так что оставь стены и посмотри, не можешь ли ты оказать королю последнюю услугу.

Стены моего мира рухнули, и я помчался вперед, как стрела, наконец-то выпущенная из натянутого лука. Гален был прав. Для Силы не существует расстояния, совсем никакого расстояния. Я снова был в Оленьем замке и…

Шрюд! — взвизгнул я в отчаянии.

Но мой король был занят другими делами. Он был закрыт и отгорожен от меня, как я ни бушевал вокруг него. Здесь помощи нет.

Силы покидали меня. Я тонул. Мое тело пропадало, моя связь с ним была ничтожной. Один последний шанс.

Верити, Верити! — закричал я.

Я нашел его и ударился в него, но не мог найти опоры. Он был где-то в другом месте, открыт кому-то ещё, закрыт для меня.

Верити! — вопил я, утопая в отчаянии.

И внезапно как будто сильные руки подхватили меня в тот момент, когда я взбирался по скользкой скале. Они схватили, и держали крепко, и втащили меня наверх, когда я готов был соскользнуть.

Чивэл! Нет, этого не может быть. Это мальчик. Фитц?

Это ваше воображение, мой принц. Здесь никого нет. Будьте внимательны к тому, что мы сейчас делаем.

Гален, спокойный и коварный, как яд, оттолкнул меня в сторону. Я не мог противостоять ему, он был слишком силен.

Фитц? Верити теперь спрашивал неуверенно, а я слабел.

Не знаю где, но я нашел силы. Что-то поддалось передо мной, и слабость отступила. Я вцепился в Верити, как ястреб в его запястье. Я был там, с ним. Я видел глазами Верити: свежевыстланный тростником тронный зал. Книга Событий на огромном столе перед ним, открытая для записи о женитьбе Верити. Вокруг него — в лучшей одежде и драгоценностях несколько наиболее благородных лордов, которые были приглашены засвидетельствовать, что Верити видит обет невесты глазами Августа. И Гален, который, как предполагалось, должен был дать Верити свою энергию, будучи человеком короля, держался несколько позади Верити, собираясь осушить его до дна. И Шрюд, в короне и мантии, на троне, ни о чем не подозревающий. Его Сила сгорела и потускнела из-за неупотребления много лет назад, а он слишком горд, чтобы признать это.

Как эхо, я увидел глазами Августа, что Кетриккен, бледная, как восковая свеча, стоит на помосте перед своим народом. Она говорила людям, просто и мягко, что прошлой ночью Руриск наконец умер от давнего ранения, которое он получил в Ледяных полях. Она надеется почтить его память тем, что даст обет наследному принцу Шести Герцогств, за который он так ратовал. Она повернулась, чтобы посмотреть на Регала.

В Оленьем замке рука Галена, как когти зверя, впилась в плечо Верити. Я ворвался в его связь с Верити, оттолкнув его в сторону.

Остерегайся Галена, Верити. Остерегайся предателя, который хочет осушить тебя. Не трогай его.

Рука Галена сжалась на плече Верити. Внезапно все стало всасывающим водоворотом, осушающим, вытягивающим из Верити жизнь. А в нем уже не много оставалось. Его Сила была так велика, потому что позволила Галену так много и так быстро взять у Верити. Самосохранение заставило бы другого человека беречь себя, но Верити беззаботно растрачивал энергию каждый день, чтобы держать красные корабли на расстоянии от своих берегов. Так мало оставалось для этой церемонии, а Гален поглощал и это. И становился все сильнее. Я вцепился в Верити, отчаянно сражаясь, чтобы восполнить эту потерю.

Верити! — кричал я ему. — Мой принц!

Я ощутил быстрый отклик в нем, но в глазах у него темнело. Я услышал встревоженный шум, когда он осел и схватился за стол. Предатель Гален, продолжая держать его, склонился над ним, опустившись на одно колено, и заботливо пробормотал:

— Мой принц, с вами все в порядке?

Я бросил свою энергию Верити, резервы, о наличии которых даже не подозревал. Я открылся и выпустил их, как делал Верити, когда работал Силой. Я не знал, что могу дать так много.

— Возьмите все. Я все равно умру. А вы всегда были добры ко мне, когда я был мальчиком.

Я слышал эти слова так ясно, как будто произнес их вслух. И я почувствовал, как ломается смертельная связь, по мере того как Сила вливается через меня в Верити. Внезапно гнев охватил его — сильный, как зверь, и очень злой.

Рука Верити поднялась, чтобы схватить руку Галена. Он открыл глаза.

— Все будет в порядке, — громко сказал он Галену. Он оглядел комнату и снова поднялся на ноги. — Я только беспокоюсь о тебе. Тебя всего колотит. Ты уверен, что справишься? Не следует бросать вызов, когда у тебя недостаточно сил для него. Подумай, что может случиться.

Верити улыбнулся и, как садовник вырывает из земли сорняк, вырвал из изменника все, что в нем было. Гален упал, схватившись за грудь, — опустошенная человеческая оболочка. Присутствовавшие бросились помочь ему, но Верити, теперь наполненный Силой, поднял глаза к окну и сфокусировал свое сознание.

Август. Слушай меня внимательно. Предупреди Регала, что его сводный брат мертв. Верити грохотал, как море, и я чувствовал, что Август сжимается от его силы. Гален был слишком самонадеян. Он предпринял попытку, непосильную для него. Жаль, что бастард королевы не удовольствовался тем положением, которое она предоставила ему. Жаль, что мой младший брат не смог отговорить сводного брата от его бессмысленных притязаний. Гален желал слишком многого. Мой младший брат должен обратить внимание на то, что следует за такой небрежностью. И, Август, будь уверен, что никто не услышит вашего разговора. Не многие знают, что Гален был бастардом королевы и его сводным братом. Я уверен, что Регал не хочет скандала, который запятнал бы его имя или имя его матери. Такие семейные тайны должны хорошо охраняться.

И потом с Силой, которая бросила Августа на колени, Верити Истина пробился сквозь него, чтобы оказаться перед Кетриккен в её сознании. Теперь я ощутил его усилие как мягкое.

Я жду тебя, моя будущая королева. И своим именем я клянусь тебе, что не имею никакого отношения к смерти твоего брата. Я ничего не знал о ней, и я скорблю с тобой. Я не хотел бы, чтобы ты ехала ко мне, думая, что его кровь на моих руках.

Словно драгоценный камень раскрылся перед Кетриккен, когда Верити обнажил перед ней сердце, чтобы она знала, что не отдана убийце. Он самоотверженно сделал себя уязвимым для неё, доверяясь ей, чтобы построить между ними большее доверие. Она покачнулась, но устояла. Август потерял сознание. Контакт исчез.

И потом Верити обратился ко мне.

Назад, назад, Фитц. Это слишком, ты умрешь. Назад, отпусти! И, как медведь, он отпихнул меня, и я рухнул обратно, в свое недвижное, ослепшее тело.

Глава 24

ПОСЛЕДСТВИЯ

В огромной библиотеке в Джампи есть гобелен, в котором, по слухам, содержится карта прохода через горы к Дождевым чащобам. Как во многих картах и книгах Джампи, сведения, содержащиеся там, были сочтены настолько ценными, что их закодировали в форме загадок и головоломок. На гобелене среди многих других изображений есть фигура смуглого темноволосого человека, крепкого и мускулистого, держащего красный щит, а в противоположном углу золотистое существо. Это изображение стало жертвой моли и времени, но все ещё можно разглядеть, что в масштабе гобелена золотистое создание гораздо крупнее человека и, возможно, имеет крылья. Баккипская легенда говорит, что воин — это король Вайздом Мудрый, который искал и нашел родину Старейших Элдерлингов, пройдя тайной тропой через Горное Королевство. Могут ли эти фигуры изображать Старейшего и короля Вайздома? Обозначена ли на гобелене тропа в страну Элдерлингов в Дождевых чащобах?


Много позже я узнал, как меня нашли привалившимся к телу Баррича на каменном полу парильни. Я дрожал как в лихорадке и не приходил в сознание. Нас нашла Джонки, хотя как она догадалась посмотреть в парильне, я не узнаю никогда. Я всегда буду подозревать, что она была для Эйода тем же, чем Чейд для Шрюда, — возможно, не убийцей, но человеком, у которого свои способы знать почти все, что происходит в стенах дворца. Как бы то ни было, она взяла дело в свои руки. Баррич и я были изолированы в помещении, отдельном от дворца, и я подозреваю, что некоторое время никто из Оленьего замка не знал, где мы находимся и живы ли мы. Она сама ухаживала за нами, ей помогал лишь один старый слуга.

Я очнулся дня через два после свадьбы. Четыре дня из числа самых горестных в моей жизни были проведены в постели. Ноги и руки мои сводило судорогой, они отказывались мне подчиняться. Я часто проваливался в забытье, и тогда мне либо очень живо снился Верити, либо я чувствовал, что он пытается связаться со мной при помощи Силы. Навеянные Силой сновидения не сообщали мне ничего осмысленного, кроме того, что он беспокоится обо мне. Мне удавалось ухватить лишь разрозненные обрывки ощущений: цвет занавесок в комнате, где сидел Верити, или ощущение кольца на его пальце, которое он рассеянно крутил, пытаясь достичь меня. А потом сильные спазмы мышц вытряхивали меня из сна, и судороги мучили меня, пока в изнеможении я снова не впадал в забытье. Периоды бодрствования были ничуть не лучше, потому что Баррич лежал на матрасе в той же комнате, хрипло дышал, но не проявлял больше никаких признаков жизни. Лицо его распухло и побелело, так что его едва можно было узнать. С самого начала Джонки не особенно обнадеживала меня в отношении Баррича. Никто не знал, выживет ли он и если да, то останется ли самим собой.

Но Барричу случалось и раньше обманывать смерть. Опухоль постепенно спадала, лиловые синяки бледнели, и, очнувшись, он быстро начал поправляться. Он не помнил ничего, случившегося после того, как он увел меня из конюшни. Я рассказал ему только то, что ему следовало знать. Это было больше безопасного минимума, но я был в долгу перед Барричем.

Он начал вставать раньше меня, хотя сперва у него по временам были головокружения. Но вскоре Баррич начал узнавать конюшни Джампи и в свободное время исследовать город. По вечерам он возвращался, и мы подолгу тихо беседовали. Некоторых тем мы избегали, поскольку знали, что не придем к согласию. Кроме того, я не во всем мог быть откровенным с ним, например не мог рассказать о своей учебе у Чейда. Чаще всего мы говорили о собаках, которых Баррич знал, и лошадях, которых он объезжал, а иногда он немного рассказывал о своих днях с Чивэлом. Как-то вечером я поведал ему о Молли. Он молчал некоторое время, а потом сказал, что слышал, будто владелец свечной «Пчелиный бальзам» умер в долгах, а его дочь, которой он предполагал оставить лавку, уехала в какой-то маленький городок к родственникам. Баррич не помнил, о каком городке шла речь, но знал кого-то, кто должен был знать. Он не насмехался надо мной, но серьезно сказал, что я должен как следует подумать, прежде чем снова увижу её.

Август больше никогда не применял Силу. Его унесли с помоста в тот день, но, едва очнувшись от обморока, он потребовал немедленного свидания с Регалом. Полагаю, что он передал послание Верити. Потому что хотя Регал не навещал нас с Барричем во время нашего лечения, но Кетриккен приходила проведать нас, и, по её словам, Регал был убежден, что мы быстро и полностью оправимся от недугов, поскольку, как и обещал ей, он совершенно простил нас. Она рассказала мне, как Баррич поскользнулся и ударился головой, пытаясь вытащить меня из пруда, куда я свалился во время припадка. Я не знаю, кто состряпал эту историю. Может быть, сама Джонки. Я сомневаюсь, что даже Чейд смог бы придумать что-нибудь получше. Но послание Верити положило конец главенству Августа в отряде и вообще его занятиям Силой. Мне неизвестно, что стало тому причиной. Возможно, он слишком испугался в тот день, а может быть, Верити нарочно лишил Августа его Силы. Он покинул двор и уехал в Ивовый лес, где некогда правили Чивэл и Пейшенс. Полагаю, он поумнел.

После свадьбы Кетриккен вместе со всем народом Джампи на месяц погрузилась в траур по своему брату. До меня, беспомощно лежавшего в постели, доносились колокола, песнопения и запах фимиама. Все имущество Руриска было роздано. Ко мне пришел сам Эйод и принес простое серебряное кольцо, которое носил его сын, и наконечник стрелы, пронзившей его грудь. Король не долго разговаривал со мной, рассказал только, что это за предметы, и посоветовал хранить их как напоминания об исключительном человеке. Он оставил меня в недоумении — я не понял, почему мне решили отдать именно кольцо и наконечник.

В конце месяца Кетриккен завершила траур. Она пришла пожелать Барричу и мне скорейшего выздоровления и попрощаться с нами до встречи в Оленьем замке. Короткое мгновение контакта с Верити положило конец настороженности принцессы по отношению к нему. Она говорила о муже с тихой гордостью и ехала в Олений замок охотно, зная, что отдана благородному человеку. Мне было не суждено ехать домой рядом с ней во главе свадебной процессии или входить в замок под звуки рога и пляски акробатов в окружении восторженной детворы. Это было место Регала, и он милостиво занял его. Регал, по-видимому, серьезно отнесся к предостережению Верити. Я не думаю, что брат когда-нибудь полностью простил его, но он отнесся к заговору Регала как к гадкой мальчишеской проделке, и, думаю, это испугало младшего принца больше любого публичного скандала. Те, кто знал об отравлении, в конце концов обвинили в нем Роуда и Северенса. Именно Северенс достал яд, а Роуд принес принцу яблочное вино в подарок. Кетриккен сделала вид, что поверила в неуместную самонадеянность слуг, работавших на неизвестного хозяина. О смерти Руриска никогда открыто не говорили как об отравлении. И я не стал известен как отравитель. Что бы ни было в сердце Регала, внешне его поведение вполне соответствовало любезности младшего принца, сопровождающего домой жену брата.

Мое выздоровление было долгим. Джонки лечила меня травами, которые, как она сказала, должны были восстановить то, что повреждено. Мне бы следовало попытаться изучить её травы и методы, но голова моя, по-видимому, работала ничуть не лучше рук. Я мало помню это время. Мое тело восстанавливалось после отравления мучительно медленно. Джонки надеялась сделать это время менее скучным, устроив меня в Большой библиотеке, но глаза мои быстро уставали и, казалось, как и руки, были подвержены беспорядочной дрожи. Большую часть времени я просто лежал в постели и думал. Иногда я сомневался, хочу ли вернуться в Олений замок. Я гадал, смогу ли по-прежнему быть убийцей Шрюда. Я знал, что если вернусь, то должен буду сидеть за столом ниже Регала и видеть его по левую руку от короля. Мне придется вести себя с ним, как будто он никогда не пытался убить меня и не использовал, чтобы отравить человека, которым я восхищался. Как-то вечером я откровенно поговорил об этом с Барричем. Он молча сидел и слушал. Потом сказал:

— Я не думаю, что для Кетриккен это легче, чем для тебя. Или для меня — смотреть на человека, который дважды пытался убить меня, и называть его «мой принц». Ты должен решить. Было бы отвратительно, если бы Регал думал, что испугал нас. Но если ты решишь, что лучше нам куда-нибудь уехать, то так и будет.

Думаю, тогда я наконец понял, что означала серьга, подаренная мне Пейшенс.

Зима была уже не угрозой, а реальностью, когда мы покинули город. Баррич, Хендс и я вернулись в Олений замок гораздо позже остальных, потому что нам потребовалось больше времени на путешествие. Я быстро уставал, и мое состояние оставалось совершенно непредсказуемым. Я мог внезапно упасть, свалившись с седла, как мешок с зерном. Тогда мои спутники останавливались, помогали мне снова влезть на лошадь, и я заставлял себя продолжать путь. Много ночей подряд я просыпался, дрожа, не в силах даже позвать на помощь. Все это проходило очень медленно. Хуже всего, я думаю, были ночи, когда я не мог проснуться, а во сне только бесконечно тонул. После одного такого сна я очнулся и увидел стоящего надо мной Верити.

Ты можешь разбудить мертвого, — добродушно сказал он мне. — Мы должны найти тебе наставника, который научил бы тебя хоть немного контролировать себя. Кетриккен находит немного странным, что мне так часто снится, как я тону. Полагаю, я должен быть благодарен за то, что ты хорошо спал хотя бы в мою брачную ночь.

Верити, — сказал я неуверенно.

Спи дальше, — сказал он мне. — Гален мертв, и я взял Регала на короткий поводок. Тебе нечего бояться. Спи и перестань так громко видеть сны.

Верити, подождите! Но моя попытка ухватиться за него разорвала тонкую связь, и у меня не осталось другого выбора, кроме как последовать его совету.

Мы ехали дальше, а погода становилась все хуже. Мы все мечтали попасть домой, но это произошло ещё не скоро. Баррич, я думаю, до этого путешествия недооценивал способности Хендса. Хендс держался тихо, но дело свое знал, лошади и собаки доверяли ему. Вскоре он с легкостью заменил и Коба, и меня в конюшнях Оленьего замка. Дружба между ним и Барричем крепла день ото дня. И это заставляло меня чувствовать собственное одиночество куда острее, чем я был согласен признать.

При дворе смерть Галена восприняли как трагедию. Те, кто знал его мало, лучше всего говорили о нем. По-видимому, этот человек слишком много работал, раз сердце изменило ему в столь молодые годы. Были какие-то разговоры о том, чтобы назвать в его честь боевой корабль, словно он был павшим героем, но Верити так и не одобрил этой идеи, и она не была осуществлена. Тело Галена отослали в Фарроу для торжественного погребения. Если Шрюд и заподозрил что-нибудь о происшедшем между Верити и Галеном, он тщательно это скрывал. Ни он, ни даже Чейд никогда не упоминали мне об этом. Потеря нашего мастера Силы, когда не было даже помощника, который мог бы заменить его, была серьезным ударом, ведь у наших берегов маячили красные корабли. Это открыто обсуждалось, но Верити категорически отказался рассматривать кандидатуру Сирен или кого-нибудь другого, обученного Галеном.

Я никогда не узнал, выдал ли меня Шрюд Регалу. Я никогда не спрашивал его и даже не говорил о своих подозрениях Чейду. Полагаю, я не хотел знать. Я старался не позволить этому как-то повлиять на мою лояльность. Но в своем сердце, говоря «мой король», я подразумевал Верити.

Строевой лес, обещанный Руриском, прибыл в Баккип. Его пришлось волочить по суше к Винной реке, откуда бревна сплавили в озеро Тур и по Оленьей реке к Баккипу. Они прибыли к середине зимы и в точности оправдали все то, что говорил о них Руриск. Первый из новых боевых кораблей был назван в его честь. Я думаю, что он бы понял это, но вряд ли одобрил.

План короля Шрюда удался. Уже много лет в Оленьем замке не было королевы, и прибытие Кетриккен пробудило интерес к придворной жизни. Трагическая смерть её брата накануне свадьбы и отвага, с которой Кетриккен продолжила церемонию, несмотря на это, захватывали воображение людей. Её очевидное восхищение мужем сделало Верити романтическим героем даже среди его собственного народа. Они были прекрасной парой — юность и светлая красота принцессы оттеняли тихую силу Верити. Шрюд демонстрировал их на балах, привлекавших даже самую мелкую знать всех Шести Герцогств, и Кетриккен красноречиво и убедительно говорила о необходимости объединиться, чтобы отразить нападения пиратов красных кораблей. Так что доходы Шрюда повысились, и, даже несмотря на зимние штормы, началось укрепление Шести Герцогств. Были построены новые башни, и люди добровольно шли дежурить на них. Корабелы соперничали за честь строить боевые корабли, и город Баккип разросся за счет притока желающих составить команды этих кораблей. На короткое время в эту зиму люди поверили сказкам, которые сами же и придумали, тому, что одного горячего желания достаточно для победы над красными кораблями. Я не доверял этому настроению, но наблюдал, как Шрюд использует его, и думал, как ему удастся его поддерживать, когда люди снова столкнутся с реальностью «перековки».

И ещё об одном я должен сказать. О том, кто оказался замешан в этих событиях лишь потому, что любил меня. До конца моих дней я буду носить шрамы, которые он оставил мне. Его стершиеся зубы несколько раз глубоко вонзились в мою руку, прежде чем ему удалось вытащить меня из бассейна. Как он это сделал, я никогда не узнаю. Но его голова все ещё лежала на моей груди, когда нас нашли. Его связь с этим миром была разрушена. Востронос был мертв. Я верю, что он по собственной воле отдал жизнь в память о тех счастливых днях, когда оба мы были щенками. Люди не могут тосковать так сильно, как собаки. Но мы тоскуем много лет.

Эпилог

— Ты устал, — говорит мой мальчик.

Он стоит у моего локтя, и я не знаю, как долго он тут находится. Он медленно протягивает руку, чтобы взять перо из моих ослабевших пальцев. Устало смотрю я на колеблющийся чернильный след, который оно оставило на листке. Думаю, я уже видел такой след, но тогда это были не чернила. След засыхающей крови на палубе красного корабля — крови, пролитой моей рукой? Или это была струйка дыма, черная на фоне голубого неба, когда я не успел предупредить город о готовящемся набеге? Или яд, разворачивающийся желтоватой лентой в простом стакане воды, — яд, который я, улыбаясь, вручил кому-то? Нежный завиток женских волос на моей подушке? Или след на песке, оставленный каблуками мертвого человека, которого мы вытащили из догорающей башни в Тюленьей бухте? След слезы на щеке матери, когда она прижимала к себе «перекованного» младенца, несмотря на его злобные вопли? Как и красные корабли, воспоминания приходили без предупреждения и не знали жалости.

— Тебе нужно отдохнуть, — снова говорит мальчик, и я понимаю, что сижу, глядя на полоску чернил на бумаге.

Это бессмысленно. Вот ещё одна страница испорчена, ещё одна неудачная попытка.

— Убери их, — говорю я ему и не возражаю, когда он собирает все эти листки и беспорядочно складывает их вместе.

Гербарий и история, карты и размышления, все вперемешку в его руках, как и в моей памяти. Я не могу больше вспомнить, что это я собирался делать. Боль вернулась, и было бы так легко утихомирить её. Но такой путь ведет к безумию, это было доказано множество раз до меня. Так что вместо этого я посылаю мальчика найти два листика каррима, корень имбиря и мяту, чтобы сделать мне чай. Я думаю, не попрошу ли я его однажды принести три листика этой травы.

И откуда-то доносится тихий голос друга: «Нет».

Книга II Королевский убийца

Возмужавший Фитц, незаконнорожденный сын наследного принца, ведет охоту на «перекованных» — людей, которых пираты превратили в бесчеловечные марионетки. В этой опасной миссии ему помогает волк, воспитанный им и ставший для королевской убийцы настоящим другом. Но интриги и дворцовый переворот превращают Фитца в преследуемого, заставляют его покинуть свое тело и переселиться в тело волка.

Пролог

СНЫ И ПРОБУЖДЕНИЯ

Почему считается, что записывать магические знания ни в коем случае не следует? Возможно, истинная причина тому — в извечной боязни дать страшное оружие человеку недостойному. И потому с незапамятных времен секреты магии передавались лишь от наставника к ученику. Маги тщательно отбирали и обучали своих воспитанников. На первый взгляд эта скрытность объясняется похвальным стремлением оградить людей от неподготовленных и безответственных чародеев, но ведь чтобы овладеть магическим искусством, одних только знаний недостаточно. Предрасположенность к определенному роду волшебства человек получает от рождения. Например, способность к магии, называемой Силой, чаще всего встречается у представителей королевской династии Видящих. Но порой она проявляется и у людей, среди предков которых были как представители материковых племен, так и жители Внешних островов. Тот, кто умеет направлять Силу, способен услышать мысли другого человека, как бы далеко друг от друга они ни находились. Особо одаренные Силой могут влиять на разум других людей или общаться с ними на расстоянии. Для командования сражением или разведки это крайне полезное умение.

В фольклоре упоминается ещё более древняя магия, ныне повсеместно презираемая. Она известна нам под названием Дар. Немногие признаются, что наделены этой магией. Обычно люди говорят, что это свойство крестьян из соседней долины или тех, кто живет по другую сторону дальнего моста. Я подозреваю, что некогда Дар был естественной способностью обитавших на нынешней территории Шести Герцогств охотников — тех, кто чувствовал родство с дикими лесными животными. Оседлым людям такое было недоступно. Дар, по слухам, давал человеку способность говорить на языке животных. Наиболее активно применяющих Дар предупреждали, что они могут превратиться в животное, с которым связаны. Но возможно, это только легенды.

Существуют несколько разновидностей магии Ограждения, хотя мне никогда не удавалось установить происхождение этого названия. Действенность подобного волшебства часто ставится под сомнение, хотя не менее часто и подтверждается. Это и чтение по ладони, и гадание по воде, по отражениям хрусталя, и множество других магических техник, имеющих целью предсказывать будущее.

Особняком стоит волшебство древних племен, которое нельзя отнести к той или иной известной разновидности магии. Это способность даровать невидимость или левитировать, перемещать вещи на расстоянии или вдыхать жизнь в неодушевленные предметы. Словом, все легендарные волшебные вещи от Летающего Кресла Сына Вдовы до Волшебной Скатерти Северного Ветра. Я не знал ещё человека, который признавал бы, что владеет подобными умениями. Они, по-видимому, существуют лишь в легендах и приписываются людям, жившим в давние времена или в дальних странах, или существам мифическим и полумифическим — драконам, гигантам, Элдерлингам.

Я прерываю свою работу, чтобы почистить перо. На этой плохой бумаге буквы то слишком тонкие, то расплываются кляксами. Но я не буду использовать для записей хороший пергамент. Пока нет. Да и следует ли их вести? Я спрашиваю себя, зачем вообще доверять это бумаге? Разве эти знания не будут переданы из уст в уста тем, кто достоин их? Возможно. Но возможно, и нет. То, что мы сейчас принимаем как должное, может однажды стать чудом и загадкой для наших потомков.

В библиотеках вы не многое найдете о магии. Я трудолюбиво отслеживал нить знания в лоскутном одеяле обрывочных сведений. Я нашел отдельные ссылки, случайные намеки — и только. За последние несколько лет я собрал их все и храню в памяти, намереваясь свести воедино и изложить на бумаге. И дополнить тем, что стало мне известно из собственного опыта. Возможно, в далеком будущем моя работа ответит на вопросы какого-нибудь несчастного глупца, которого раздавит его собственная магия. Как когда-то меня.

Однако, сев за стол, чтобы приступить к этой работе, я медлю. Кто я такой, чтобы противопоставить мое желание мудрости тех, кто жил до меня? Должен ли я записать простыми словами те методы, при помощи которых Одаренный может расширить зону своего влияния или привязать к себе какое-то создание? Должен ли я детально изложить, чему должен научиться человек, прежде чем его признают владеющим Силой? Магиями Ограждения и легендарными магиями древности я не владел никогда. Имею ли я право раскапывать их тайны и пришпиливать к бумаге, словно бабочек? Я пытаюсь обдумать, на что способен человек, получивший такие знания неправедным путем. Это приводит меня к размышлениям о том, что это знание дало мне. Власть, богатство, любовь женщины? Горько и смешно. Ни Сила, ни Дар ничего подобного мне не дали. А если и предоставили такую возможность, то у меня недостало разума и честолюбия, чтобы ею воспользоваться.

Власть? Не думаю, что когда-нибудь я хотел получить власть ради власти. Я жаждал её порой, когда был повержен или когда мои близкие страдали под гнетом тех, кто злоупотреблял своим могуществом. Богатство? Оно меня никогда не прельщало. С того мгновения, как я, незаконный внук короля Шрюда, поклялся ему в верности, он всегда следил за тем, чтобы мои нужды полностью удовлетворялись. Еды у меня было в достатке, учебы — даже больше, чем мне иногда хотелось, одежда у меня была и простая, и раздражающе роскошная, и частенько мне перепадала монета-другая на мелкие расходы. По меркам Оленьего замка я и вправду жил весьма богато, а уж мальчишки города Баккипа могли только мечтать о чем-то подобном. Любовь? Что ж… Моя лошадка, Уголек, неплохо ко мне относилась — на свой тихий лад. Меня искренне любил пес по имени Востронос, и это стоило ему жизни. Со всей силой собачьей преданности привязался ко мне щенок терьера, и его это тоже привело к гибели. Я содрогаюсь при мысли о цене, которую они с готовностью заплатили за любовь ко мне.

Меня всегда мучило одиночество человека, выросшего среди интриг и тайн, человека, который никому не может полностью открыть свое сердце. Я не мог пойти к Федврену, замковому писарю, ценившему меня за умение красиво писать и рисовать, и рассказать ему, что не имею возможности стать его учеником, потому что уже учусь у убийцы, состоящего на службе у короля. Также я не мог открыть Чейду, моему наставнику в дипломатии кинжала, что я вынес, пытаясь овладеть основами королевской магии у мастера Силы Галена. И ни одному человеку не смел я открыто говорить о моей склонности к Дару, древней магии, считавшейся извращенным и позорным умением.

Даже Молли.

Из всего, что было у меня, Молли была наибольшей драгоценностью, истинным утешением. Она не имела ничего общего с моей повседневной жизнью. Дело не только в том, что она была женщиной, хотя в этом и таилось для меня что-то загадочное и непонятное. Я рос почти исключительно в мужском обществе, лишенный не только матери и отца, но и других кровных родственников, которые бы открыто признавали меня. Ещё ребенком меня отдали на воспитание Барричу — суровому главному конюшему, некогда бывшему правой рукой моего отца. Моими товарищами были конюхи и стражники. В те времена, как и сейчас, в военных отрядах имелись женщины, хотя и не так много, как теперь. Но, как и у мужчин, у них были четкие обязанности, и когда они не стояли на посту, то занимались собственными семьями. Я не мог отнимать у них время. У меня не было ни матери, ни сестер, ни теток. Не нашлось ни одной женщины, предложившей мне ту особую нежность, которую, как говорят, может дать только представительница прекрасного пола.

Ни одной, кроме Молли.

Она была всего на год или два старше меня и росла подобно зеленому побегу, пробивающемуся сквозь щель в булыжной мостовой. Ни пьянство и жестокость отца, ни изнурительный труд подростка, пытающегося содержать дом и продолжать семейное дело, не смогли сокрушить её. Когда я впервые встретил её, она была дикой и настороженной, как лисенок. Молли Расквашенный Нос, так звали её уличные мальчишки. Она часто бывала вся в синяках от побоев своего отца. Несмотря на его жестокость, Молли, однако, любила его. Я никогда не мог этого понять. Он упрекал и ругал дочь, даже когда она тащила его домой после очередной попойки и укладывала в постель. А проснувшись, никогда не испытывал раскаяния за свое пьянство и грубость. Были только новые придирки: почему мастерская не выметена и пол не посыпан свежей травой, почему Молли не ухаживает за пчелиными ульями, когда мед для продажи почти кончился, почему не уследила за огнем под котелком с воском… Я был этому свидетелем гораздо чаще, чем мне бы хотелось.

Но, несмотря на все это, Молли росла. И в одно прекрасное лето она внезапно расцвела в молодую женщину, которая заставила меня благоговеть перед её очарованием. Что до неё, то она, по-видимому, совершенно не подозревала о том, что глаза её, встретившись с моими, лишают меня дара речи. Никакая магия — ни Сила, ни Дар, которыми я обладал, — не могла защитить меня от случайного прикосновения её руки и от смущения, в которое меня повергала её улыбка.

Стоит ли мне описывать её летящие по ветру волосы или рассказывать, как цвет её глаз менялся от темно-янтарного до карего в зависимости от её настроения или тона её платья? Заметив её алую юбку и красную шаль среди рыночной толпы, я внезапно переставал видеть людей, сновавших вокруг. Вот магия, которой я был свидетелем, и хотя мог бы описать её, никто другой не сумел бы воспользоваться ею.

Как я ухаживал за Молли? Я был неуклюжим мальчишкой и глядел на неё, раскрыв рот, подобно дурачку, который таращится на сверкающие диски бродячего жонглера. Полагаю, она первой поняла, что я влюблен в неё. И она позволила мне ухаживать за ней, хотя я был на несколько лет младше, не жил в городе и, насколько она знала, не имел перспективной профессии. Она думала, что я посыльный из замка, от случая к случаю подрабатывающий в конюшнях. Она так и не заподозрила, что я бастард, непризнанный сын наследного принца Чивэла, столкнувший его с пути к трону. Это само по себе было величайшей тайной. О моих магических способностях и о моей настоящей профессии Молли не знала ничего.

Может быть, именно поэтому я смог полюбить её. И, безусловно, поэтому потерял. Я позволил тайнам, падениям и боли других моих жизней поглотить слишком много моего времени и внимания. Была магия, которой надо учиться, тайны, которые надо разнюхивать, люди, которых надо убивать, и интриги, в которых надо уцелеть. Из-за всего этого мне никогда не приходило в голову обратиться к Молли за поддержкой и пониманием, которых не мог дать мне никто, кроме неё. Она не имела отношения ко всему этому и не была запятнана ничем. Я старательно оберегал её от любого прикосновения к этим сферам своей жизни. Никогда не пытался втянуть в свои дела. Вместо этого я окунался в её мир — мир рыбной ловли и кораблей портового города. Молли продавала свечи и мед, делала покупки на рынке, а иногда гуляла со мной по пляжу. Чтобы любить её, мне было достаточно самого факта её существования. Я не смел и надеяться, что она может ответить на мое чувство.

Пришло время, когда обучение Силе ввергло меня в отчаяние столь глубокое, что я не надеялся пережить его. Я не мог простить себя за то, что оказался неспособен овладеть Силой; не мог вообразить, что мой провал может быть совершенно безразличен другим людям. Я погрузился в свое отчаяние в угрюмом самоустранении. Прошли долгие недели, в течение которых я не видел Молли и не послал ей никакой весточки о том, что думаю о ней. В конце концов, когда больше обратиться мне было не к кому, я все же нашел её. Слишком поздно. Однажды вечером я пришел в «Пчелиный бальзам» с корзиной подарков и как раз успел увидеть, как Молли уходит. Не одна. С Джедом, красивым широкоплечим моряком с шикарной серьгой в одном ухе, в расцвете его мужской зрелости. Незамеченный, сраженный, я скользнул в сторону и наблюдал, как они рука об руку идут от свечной мастерской. Я смотрел, как Молли уходит, и позволил ей уйти, а в последующие месяцы пытался убедить себя, что мое сердце тоже отпустило её. Не знаю, что могло бы случиться, если бы я побежал за ними тем вечером и вымолил у неё одно последнее слово. Странно думать, как много событий может произойти из-за неуместной гордости мальчика, приученного к поражениям. Я выбросил Молли из головы и ни с кем не говорил о ней. Я продолжал жить.

Король Шрюд послал меня в качестве личного убийцы с огромным караваном, отправленным засвидетельствовать обет горной принцессы Кетриккен, которая должна была стать женой принца Верити. Мне надлежало устранить её старшего брата, принца Руриска, с тем чтобы Кетриккен осталась единственной наследницей трона Горного Королевства. Но, прибыв туда, я натолкнулся на паутину обмана и лжи, сотканную моим младшим дядей, принцем Регалом, который задумал уничтожить Верити и сам претендовал на руку принцессы. Я был пешкой, которой он собирался пожертвовать в этой комбинации. И я был пешкой, которая неожиданно опрокинула другие фигуры, расставленные им. Ярость и месть Регала обрушились на меня, но я сохранил для Верити его корону и его невесту. Не думаю, что это был героизм. И не думаю, что это была простая месть человеку, который всегда унижал и оскорблял меня. Это был поступок мальчика, становящегося мужчиной и выполнившего клятву, данную много лет назад, ещё до того, как я понял её цену. Я заплатил за это своим здоровьем, которое так долго считал чем-то само собой разумеющимся.

Долгое время после того, как был разрушен заговор Регала, я провел в Горном Королевстве, почти не вставая с постели. Но настало утро, когда я проснулся и понял, что моя долгая болезнь наконец отступила. Баррич решил, что я достаточно здоров для того, чтобы начать долгое путешествие домой, в Шесть Герцогств. Принцесса Кетриккен и её свита уехали в Олений замок на несколько недель раньше, когда погода ещё не испортилась. Теперь в горах уже бушевали снега. Если бы мы в самое ближайшее время не покинули Джамли, то были бы вынуждены зимовать там. В то утро я проснулся рано и укладывал оставшиеся вещи, когда начался первый приступ мелкой дрожи. Я решительно пренебрег им. Я просто ослабел, сказал я себе, и ещё не завтракал, а кроме того, возбужден предстоящим путешествием. Я надел то, что приготовила Джонки для нашей долгой поездки через горы и равнины. Для меня она принесла длинную красную рубаху, подбитую шерстью, и зеленые стеганые штаны, окаймленные красным у пояса и манжет. Сапоги были мягкими и почти бесформенными. Они напоминали мешки из мягкой кожи, отороченные мехом, и закреплялись на ноге длинными кожаными полосками. Моим дрожащим пальцам было нелегко завязать их. Джонки сказала нам, что эти сапоги идеально подходят для сухого горного снега, но лучше их не мочить.

В комнате было зеркало. Сперва я улыбнулся своему отражению. Даже шут короля Шрюда не одевался так ярко. Но по контрасту с веселой расцветкой одежды мое лицо казалось особенно худым и бледным, а глаза — слишком большими. Жесткие черные волосы, остриженные на время болезни, торчали, как шерсть у собаки на загривке. Моя болезнь иссушила меня. Но я сказал себе, что наконец отправляюсь домой. И отвернулся от зеркала. Когда я упаковывал несколько маленьких подарков, которые выбрал, чтобы отвезти домой друзьям, слабость стала донимать меня пуще прежнего.

В последний раз Баррич, Хендс и я сели позавтракать с Джонки. Я снова поблагодарил её за все, что она сделала для моего выздоровления. Я взял ложку, собираясь приняться за кашу, и мою руку свело судорогой. Ложка упала. Я проводил её глазами и упал вслед за ней.

Следующее, что я помню, — это темные углы спальни. Долгое время я лежал не двигаясь и не разговаривая. Состояние опустошенности сменилось пониманием того, что со мной случился ещё один припадок. Он прошел; тело и разум снова подчинялись мне. Но я больше не хотел ими командовать. В пятнадцать лет, когда большинство людей только начинают входить в силу, я уже не мог доверить своему телу даже самую простую работу. Мое тело было разрушено, и в приступе горькой обиды я злился, что оно никуда не годится. Я люто ненавидел себя и искал способ выразить мое жестокое разочарование. Почему я не смог выздороветь? Почему я не поправился?

— На это потребуется время, вот и все. Подожди, пока пройдет полгода после отравления. Тогда и оценивай себя.

Это была Джонки, целительница. Она сидела у огня, но её кресло было задвинуто в тень. Я не замечал её, пока она не заговорила. Она поднялась медленно, будто по зиме у неё разболелись суставы, подошла и встала у моей постели.

— Я не хочу превратиться в старика!

Джонки поджала губы:

— Раньше или позже, но тебе придется. Я, по крайней мере, очень надеюсь, что ты доживешь до этого. Я стара, и мой брат, король Эйод, тоже. Мы не находим, что это такая уж тяжелая участь.

— Пусть мое тело станет телом старика, но только когда придет срок! А так жить я не могу.

Она озадаченно покачала головой:

— Конечно, можешь. Лечиться бывает скучно, но сказать, что ты не можешь так жить… Я не понимаю. Может быть, тому виной различие в наших языках.

Я набрал воздуха, чтобы заговорить, но в это мгновение вошел Баррич:

— Проснулся? Тебе лучше?

— Проснулся. Мне не лучше, — пробурчал я.

Даже мне самому это показалось ответом капризного ребенка.

Баррич и Джонки переглянулись. Старая женщина подошла к постели, похлопала меня по плечу и молча вышла из комнаты. Их очевидное спокойствие раздражало, и бессильная ярость захлестывала меня, подобно приливу.

— Почему ты не можешь вылечить меня? — требовательно спросил я Баррича.

Мой обвинительный тон, казалось, обескуражил его.

— Это не так просто… — начал Баррич.

— Почему? — Я приподнялся в постели. — Я видел, как ты избавляешь животных от самых разных недугов. Лихорадка, сломанные кости, глисты, чесотка… Ты — главный конюший, и я видел, как ты со всем этим справляешься. А почему ты не можешь вылечить меня?

— Ты не собака, Фитц, — тихо сказал Баррич. — С животным, когда оно серьезно заболевает, проще. Иногда мне приходится идти на крайние меры, и тогда я говорю себе: «Что ж, если собака умрет, она, по крайней мере, не будет больше страдать. Смерть избавит её от мучений». Я же не могу поступить так с тобой. Ты не собака.

— Это не ответ! Стражники тоже зачастую идут не к врачу, а к тебе. Ты вынул наконечник стрелы из раны Дэна. Ты разрезал ему всю руку, чтобы это сделать! Когда лекарь сказал, что нога Грейдин слишком воспалилась и её придется отнять, Грейдин пришла к тебе и ты спас ей ногу. А лекарь все время говорил, что заражение пойдет дальше, Грейдин умрет и ты будешь в этом виноват.

Баррич скрипнул зубами. Будь я здоров, я бы остерегся его гнева. Но он так заботливо и терпимо относился ко мне, пока я болел, что это придало мне дерзости. Когда Баррич заговорил, голос его был тихим и ровным.

— Да, это было рискованно. Но люди, которые приходили ко мне, знали о риске. И, — он повысил голос, чтобы заглушить мои возможные возражения, — это были простые случаи. Я знал причину. Вынуть наконечник и древко стрелы и вычистить рану Дэна. Сделать припарку и выгнать гной из ноги Грейдин. Но твоя болезнь не так проста. Ни Джонки, ни я на самом деле не знаем, что с тобой. Последствия ли это яда, который дала тебе Кетриккен, когда думала, что ты хочешь убить её брата? Или действие отравленного вина, которое тебе подсунул Регал? Или все дело в том, что тебя после отравления избили до полусмерти? Может, это оттого, что ты чуть не утонул? А может быть, это результат всех напастей вместе? Неизвестно. И поэтому мы не знаем, как лечить тебя. Мы просто не знаем.

При последних словах его голос дрогнул, и я увидел, что привязанность Баррича ко мне берет верх над его раздражением. Он прошелся по комнате, потом остановился и взглянул в огонь.

— Мы много говорили об этом. В преданиях Джонки есть многое, о чем я никогда раньше не слышал. А я рассказал ей о способах лечения, которые известны мне. Но оба мы согласились, что твой главный лекарь — это время. Смерть, насколько мы видим, тебе не грозит. Возможно, в конце концов твой собственный организм выгонит последние остатки яда или излечит какие-то внутренние расстройства.

— Или, — добавил я тихо, — мне суждено остаться таким до конца моих дней. Если этот яд или побои окончательно повредили что-нибудь во мне. Будь проклят Регал — я уже был связан, а он все бил и бил меня ногами.

Баррич словно окаменел. Потом он опустился в кресло в тени у очага. Голос его был печальным:

— Да. Такое тоже возможно. Но разве ты не видишь, что у нас нет выбора? Я мог бы дать тебе снадобье, чтобы попытаться выгнать из тебя яд. Но если это какое-то повреждение, а не яд, такое лечение только ослабит тебя, и тогда выздоровление займет гораздо больше времени.

Он посмотрел в огонь, поднял руку и коснулся белой пряди в волосах. Не я один стал жертвой предательства Регала. Сам Баррич только что оправился от удара по черепу, который убил бы любого другого. Я знал, что много дней подряд у него кружилась голова и было расстроено зрение. При мысли об этом я почувствовал некоторые угрызения совести.

— Так что же мне делать?

Баррич вздрогнул, словно его внезапно разбудили.

— То же, что и раньше. Ждать. Есть. Отдыхать. Успокоиться. И посмотреть, что из этого выйдет. Разве так уж плохо?

Я пропустил вопрос мимо ушей.

— А если мне не станет лучше? Если судороги и припадки так и будут продолжаться?

Он долго не отвечал.

— Живи с этим. Многим приходится жить с гораздо худшими хворями. Большую часть времени ты здоров. Ты не слеп. Ты не парализован. Ты не потерял разум. Прекрати мучить себя тем, чего не можешь изменить. Почему бы тебе не подумать о том, чего ты не потерял?

— Чего я не потерял? Чего я не потерял? — Моя ярость взвилась, как стайка испуганных птиц. — Я бессилен, Баррич. Я не могу вернуться в Олений замок таким. Я бесполезен. Я хуже чем бесполезен, меня в любой момент могут убить. Если бы я мог вернуться и втоптать Регала в грязь, это имело бы какой-то смысл. А я должен буду сидеть с принцем Регалом за одним столом, быть вежливым и почтительным с человеком, собиравшимся свергнуть Верити и вдобавок убить меня. Мне невыносима даже мысль о том, что он увидит меня дрожащим от слабости и сотрясаемым судорогами. Я не желаю смотреть, как он улыбается, видя, что сделал со мной. Я не хочу быть свидетелем его триумфа. Он снова попытается убить меня. Мы оба знаем это. Может быть, он понял, что не в силах соперничать с Верити, возможно, он будет даже с уважением относиться к правлению своего старшего брата и его молодой жены. Но я сомневаюсь, что это распространится на меня. Я для него — ещё одна возможность причинить боль Верити. А когда он явится ко мне, что я смогу сделать? Я, сидящий у огня, как парализованный старик, и не делающий ничего. Ничего! Все, чему меня учили, все уроки Ходд, вся грамота Федврена, даже все то, что ты объяснял мне в конюшнях, — все напрасно! Ничего этого я делать не могу. Я снова стану только бастардом, Баррич, а кто-то однажды сказал мне, что королевский бастард остается в живых, только пока он полезен. — Последние слова я практически выкрикнул.

Но даже в своей ярости и отчаянии я ничего не сказал о Чейде и моем обучении дипломатии кинжала. И в этом я тоже теперь был бессилен. Вся моя хитрость и ловкость рук, все точные способы убить человека одним прикосновением или сделать так, чтобы он умер в мучениях от смеси ядов, — все было недоступно ныне моему несчастному, разваливающемуся телу.

Баррич сидел тихо и слушал меня.

Когда воздух в моих легких и моя ярость иссякли, и я сидел, задыхаясь, в постели, сжимая предательски дрожащие руки, он спокойно заговорил:

— Так. Значит, ты хочешь сказать, что мы не поедем в Олений замок.

Это ошеломило меня:

— Мы?

— Моя жизнь принадлежит человеку, который носит эту серьгу. За этим стоит длинная история, которую, возможно, я когда-нибудь расскажу тебе. Пейшенс не имела права давать эту вещь тебе. Я думал, что серьга отправилась в могилу вместе с принцем Чивэлом. Вероятно, Пейшенс думала, что это просто драгоценность, которую носил её муж, и она вольна распоряжаться ею. Как бы то ни было, теперь её носишь ты. Куда бы ты ни шел, я последую за тобой.

Я поднес руку к безделушке в моем ухе. Это был крошечный синий камешек, запутавшийся в серебряной паутине. Я начал расстегивать замочек.

— Не делай этого, — сказал Баррич. Голос его был тихим, но более глубоким, чем низкое рычание собаки. В нем были и угроза и приказ.

Я опустил руку, не решившись задать вопрос. Странно было, что этот человек, который воспитывал меня с самого детства, теперь отдавал свою судьбу в мои руки. Однако он сидел здесь, перед огнем, и ждал моего решения. Я смотрел на его силуэт в свете танцующего пламени. Когда-то он казался мне угрюмым великаном, темным, угрожающим, но он был для меня и надежным защитником. Теперь, может быть в первый раз, я видел в нем просто человека. Темные глаза и волосы чаще всего встречались у тех, в ком текла кровь островитян, и в этом мы, очевидно, были схожи. Но его глаза были карими, а не черными, и щеки над вьющейся бородой покраснели от ветра — черты, унаследованные от светловолосого предка. Он прихрамывал, особенно в холодные дни. Это были последствия схватки с кабаном, пытавшимся убить Чивэла. Баррич вовсе не был таким огромным, каким казался мне раньше. Если я буду продолжать расти, то, вероятно, меньше чем через год перерасту его. Не было у него и богатырских мускулов. Зато он был крепко сбит, тело его и разум всегда действовали в согласии. В Оленьем замке Баррича уважали и боялись не из-за роста, а из-за крутого и упрямого нрава. Однажды, когда я был ещё очень мал, я спросил его, случалось ли ему когда-нибудь проигрывать бой. Он только что укротил норовистого молодого жеребца и успокаивал его в стойле. Баррич улыбнулся, обнажив крупные, как у волка, зубы. Капли пота стекали по его щекам. Он ответил мне через перегородку стойла.

— Проигрывать бой? — все ещё задыхаясь, спросил он. — Бой не заканчивается, пока ты его не выиграл, Фитц. Это очень просто запомнить. Независимо от того, как думает твой соперник, будь то человек или лошадь.

Я задумался тогда, был ли я тоже битвой, которую ему надлежало выиграть. Баррич часто говорил мне, что я был последним поручением, которое дал ему Чивэл. Мой отец отрекся от трона, узнав о моем существовании. Тем не менее он передал меня этому человеку и просил его заботиться обо мне. Может быть, Баррич думает, что это поручение ещё не выполнено?

— А что я должен делать, по твоему мнению? — покорно спросил я.

И эти слова, и эта покорность нелегко дались мне.

— Выздоравливать, — ответил он немного погодя, — дать себе время на выздоровление. Его нельзя ускорить.

Он посмотрел вниз, на собственные ноги, протянутые к огню. Его губы сложились в некое подобие улыбки.

— Полагаешь, мы должны вернуться? — не унимался я.

Баррич откинулся назад в кресле, сел нога на ногу и уставился в огонь. Он долго не отвечал, но наконец произнес, почти неохотно:

— Если мы не вернемся, Регал решит, что он победил. И попытается убить Верити или по крайней мере придумает что-нибудь, чтобы отобрать корону у своего брата. Я дал обет моему королю, Фитц, так же как и ты. Сейчас это король Шрюд. А Верити — его наследник. Не думаю, что будет хорошо, если он не получит трона.

— У него есть другие слуги, гораздо полезнее меня.

— Это освобождает тебя от твоего обета?

— Ты говоришь как священник.

— Я не спорю с тобой. Я просто задал тебе вопрос. И задам ещё один. От чего ты откажешься, если решишь не возвращаться в Олений замок?

Теперь настал черед замолчать мне. Я действительно размышлял о моем короле и о том, в чем поклялся ему. Я думал о принце Верити — о его грубоватой сердечности и простоте обращения. Я вспомнил Чейда и улыбку, медленно проступавшую у него на лице, когда мне наконец удавалось овладеть очередным кусочком тайных знаний; леди Пейшенс и её горничную Лейси, Федврена и Ходд, даже повариху и мастерицу Хести, портниху. Было не так много людей, которым я был небезразличен, и потому они мне были ещё дороже. Мне бы не хватало их всех, если бы я решил никогда больше не возвращаться в замок. И словно пламя, тлевшее до поры в горячих угольях, вспыхнуло во мне воспоминание о Молли. И каким-то образом я начал говорить о ней с Барричем, а он только кивал, пока я изливал ему свою горестную историю.

Когда он наконец заговорил, то сказал только, что, по слухам, «Пчелиный бальзам» закрылся, когда владевший заведением старый пьяница умер по уши в долгах. Его дочь была вынуждена отправиться к родственникам в другой город. Он не знал точно, в какой, но был уверен, что я смогу это выяснить, если захочу.

— Спроси свое сердце, прежде чем сделаешь это, Фитц, — добавил он. — Если тебе нечего предложить ей, оставь её в покое. Калека ли ты? Только если ты сам так решишь. Но если ты убежден в том, что ты теперь инвалид, тогда, наверное, у тебя нет права искать её. Не думаю, что тебе нужна её жалость. Жалость — никчемная замена любви.

И потом он встал и оставил меня смотреть в огонь и размышлять.

Был ли я калекой? Потерпел ли я поражение? Тело мое дрожало, как струны плохо настроенной арфы. Это так. Но победила моя воля, а не воля Регала. Мой принц Верити все ещё готов занять трон Шести Герцогств, и горная принцесса теперь стала его женой. Боюсь ли я насмешек Регала над моими дрожащими руками? Разве я не смогу смеяться в ответ? Ведь Регал никогда не станет королем. Во мне поднималось злорадное удовлетворение. Баррич был прав. Я не был побежден и мог убедиться в том, что Регал осведомлен о моей победе.

Но если я выиграл схватку с Регалом, неужели я не смогу также завоевать и Молли? Что стояло между нею и мной? Джед? Но Баррич слышал, что она покинула Баккип, а не вышла там замуж. Ушла, оставшись без копейки, чтобы жить со своими родственниками. Позор Джеду, если он позволил ей сделать это. Я стал бы её искать, я нашел бы её и покорил. Молли, с её развевающимися волосами, Молли, в ярких красных юбках и плаще, смелая, как красногрудая сорока, и глаза такие же яркие. От воспоминания о ней я задрожал. Я улыбнулся про себя, а потом почувствовал, как мои губы искривились и легкая дрожь превратилась в содрогание. Мое тело выгнулось, затылок резко ударился о кровать. Я невольно вскрикнул — невразумительный булькающий звук. В мгновение ока Джонки оказалась рядом со мной и позвала Баррича, и уже они оба держали меня за руки и ноги. Баррич всем телом навалился на меня, пытаясь остановить судороги. И тут я потерял сознание.

Я выбирался из темноты на свет, словно поднимаясь после глубокого погружения в теплую воду. Глубина перьевой перины баюкала меня, одеяла были мягкими, я чувствовал себя в безопасности. Несколько мгновений все было тихо. Я лежал неподвижно, чувствуя себя почти хорошо.

— Фитц? — Баррич наклонился надо мной.

Мир вернулся. Я узнал себя — искромсанное жалкое существо, марионетку с перепутанными нитками, лошадь с разорванным сухожилием. Я никогда не стану прежним. Для меня нет места в этом мире, в котором я некогда обитал. Баррич сказал, что жалость — плохая замена любви. Я не хотел жалости ни от кого из них.

— Баррич.

Он наклонился ниже.

— Все было не так уж плохо, — солгал он. — Теперь тебе надо отдохнуть. Завтра…

— Завтра ты поедешь в Олений замок.

Он нахмурился:

— Давай не будем спешить. Дай себе несколько дней, чтобы оправиться, и тогда мы…

— Нет. — Я с трудом заставил себя сесть на постели. — Я принял решение. Завтра ты поедешь назад в замок. Тебя там ждут. Люди, животные. Ты нужен. Это твой дом и твой мир. Но не мой. Уже нет.

Он долго молчал.

— И что ты будешь делать?

Я покачал головой:

— Это уже не твоя забота. И ничья. Только моя.

— А как же девушка?

Я ещё сильнее потряс головой:

— Она уже ухаживала за одним инвалидом и провела всю свою юность за этим занятием только для того, чтобы обнаружить, что он оставил её в долгах. Могу ли я вернуться таким и искать её? Могу ли я просить её любви, чтобы стать ей такой же обузой, какой был её отец? Нет. Одной или замужем за другим, ей будет лучше без меня.

Мы оба долго молчали. В углу комнаты Джонки деловито готовила очередной травяной настой, который ничем не сможет помочь мне. Баррич нависал надо мной темной грозовой тучей. Я знал, как сильно ему хочется тряхнуть меня за плечи и выбить из меня это упрямство. Но он сдержался. Баррич не бил калек.

— Так, — сказал он наконец. — Значит, остается только твой король. Или ты забыл, что поклялся быть слугой короля?

— Нет, не забыл, — ответил я тихо. — И если бы верил, что я все ещё слуга, то вернулся бы. Но я не слуга, Баррич. Я обуза. Я стал бесполезной пешкой, которую к тому же надо защищать. Заложник для захвата, бессильный защититься самостоятельно от кого бы то ни было. Нет. Единственное, что я ещё могу сделать для короля, — это выйти из игры, прежде чем кто-нибудь другой воспользуется моей немощью, чтобы причинить вред моему государю.

Баррич отвернулся. Его силуэт едва различался в сумерках комнаты, лица его нельзя было разглядеть в слабом свете огня.

— Завтра мы поговорим… — начал он.

— Только чтобы попрощаться. Я это твердо решил, Баррич. — Я коснулся рукой серьги в моем ухе.

— Если ты остаешься, значит, и я не могу уехать. — В его низком голосе была ярость.

— Нет, не так. Когда-то мой отец захотел, чтобы ты остался и вырастил для него бастарда. Теперь я говорю тебе, чтобы ты уходил и служил королю, который все ещё нуждается в тебе.

— Фитц Чивэл, я не…

— Пожалуйста. — Я не знаю, что Баррич услышал в моем голосе, только он внезапно замер. — Я так устал. Так ужасно устал. Я уверен, что не смогу дожить до того, что, как все считают, я должен сделать. Я просто не доживу. — Мой голос дрожал, как у старика. — Не имеет значения, что мне следовало бы сделать. Не имеют значения мои клятвы. Во мне не осталось сил, чтобы сдержать слово. Может быть, это неправильно, но так уж оно есть. Чужие планы. Чужие цели. Никогда они не были моими. Я пытался, но… — Комната закачалась вокруг меня, как будто говорил кто-то другой и я был потрясен его словами. Но я не мог отрицать их правдивость. — Теперь мне нужно остаться одному. Чтобы отдохнуть, — просто сказал я.

Они оба только смотрели на меня. Ни один из них не заговорил. Они вышли из комнаты медленно, словно надеясь, что я передумаю и позову их назад. Я этого не сделал.

Но, оставшись один, я позволил себе перевести дыхание. От тяжести принятого решения у меня кружилась голова. Я не вернусь в Олений замок. Но что мне делать, я не знал. Я смахнул кусочки моей разбитой жизни с игрового стола. Теперь нужно попытаться их как-то склеить, чтобы начать новую жизнь. Я начал осознавать, что у меня не осталось сомнений. Сожаление смешивалось с облегчением, но сомнений не было. Каким-то образом я понял, что должен начать новую жизнь, в которой никто не вспомнит, кем я был когда-то. Жизнь, не подчиненную ничьей воле, даже воле моего короля. Это было решено.

Я снова лег в постель и в первый раз за многие недели полностью расслабился. Прощайте, подумал я устало. Я хотел бы пожелать им всем счастливого пути, в последний раз предстать перед своим королем и увидеть его короткий одобрительный кивок, подтверждающий, что я поступил правильно. Может быть, я смог бы объяснить ему, почему не захотел вернуться. Этого не будет. Теперь все кончено.

— Простите меня, мой король, — пробормотал я.

Я смотрел в танцующее пламя, пока его вид не успокоил меня.

Глава 1

ИЛИСТАЯ БУХТА

Быть наследным принцем или принцессой — значит балансировать на канате, натянутом между ответственностью и властью. Говорят, что, официально принимая титул наследника престола, будущие венценосцы удовлетворяют свое стремление к власти и одновременно учатся пользоваться ею. Старший сын в королевской семье занимает это положение со своего шестнадцатого дня рождения. С этого дня будущий король несет полную ответственность за управление Шестью Герцогствами. Обычно он принимает на себя те обязанности, которые менее всего занимают царствующего монарха, — а таковые могут быть очень разными, в зависимости от положения в стране. При короле Шрюде принц Чивэл первым стал наследником престола. Король передал ему все дела, относящиеся к внешним границам: военные действия, торговлю и дипломатию и как следствие — неудобства длительных путешествий и походной жизни в военных лагерях. Когда Чивэл отрекся от престола, наследником стал принц Верити, который унаследовал все тяготы неопределенности войны с островитянами и разногласий между Внутренними и Внешними герцогствами, вызванные этой войной. С каждым днем выполнять эти обязанности становилось все труднее, и в любой момент решение принца Верити могло быть отменено королем. Часто принцу приходилось разбираться с затруднениями, возникшими не по его вине, и орудие в его руки вкладывал король.

Ещё менее прочной была позиция будущей королевы Кетриккен. Горское происхождение сделаю её чужой при дворе Шести Герцогств. В мирные времена её бы, вероятно, принимали с большей терпимостью, но в год её свадьбы в стране было неспокойно, и двор в Оленьем замке кипел страстями. Красные корабли с Внешних островов, впервые после долгих лет мира, стали опустошать наши берега, уничтожая гораздо больше, чем забирали с собой. Постоянная угроза набегов, а также страх перед «перекованными» потрясли основы Шести Герцогств. Доверие к монархии было утрачено, и Кетриккен оказалась в незавидном положении иностранки и жены нелюбимого наследника.

Во Внутренних герцогствах росло недовольство налогами, собираемыми для защиты берегов, которые не имели к ним никакого отношения, и двор Оленьего замка тоже раскололся на два враждебных лагеря. Прибрежные герцогства требовали военных кораблей, солдат и эффективных действий в борьбе с пиратами, которые всегда наносили удар там, где их меньше всего ожидали. Принц Регал, чья юность прошла в глубине страны, надеялся собрать недовольных под свое крыло и улещивал Внутренние герцогства подарками и послаблениями. Наследник Верити, убедившись, что Силы уже недостаточно, чтобы удержать пиратов, занялся постройкой боевых кораблей для защиты Прибрежных герцогств и уделял мало внимания своей королеве. И над всем этим, словно огромный паук, скорчился король Шрюд, пытаясь удержать власть, разделенную между ним и его сыновьями, и сохранить все в равновесии, не дав Шести Герцогствам распасться.


Я проснулся оттого, что кто-то коснулся моего лба. Раздраженно заворчав, я мотнул головой. Одеяла были скомканы; я с трудом высвободился и сел, чтобы посмотреть, кто посмел побеспокоить меня. Шут короля Шрюда беспокойно ерзал на стуле рядом со мной. Я дико уставился на него, и он отпрянул от моего взгляда. Беспокойство охватило меня.

Шут должен был быть в Оленьем замке, рядом с королем, за много миль и дней пути отсюда. Я никогда не слышал, чтобы он оставлял свое место подле короля больше чем на несколько часов ночного отдыха. Его появление здесь не предвещало ничего хорошего. Шут был моим другом — насколько этот в высшей степени странный человек вообще мог быть чьим-нибудь другом. Но он всегда приходил ко мне по какой-нибудь причине, и эта причина редко бывала приятной или обыденной.

Он выглядел усталым, как никогда прежде. На нем был незнакомый шутовской наряд из зеленых и красных лоскутов, а в руках он держал шутовской же скипетр с крысиной головой. Яркая одежда сильно контрастировала с его бесцветной кожей. Из-за неё шут казался полупрозрачной свечкой, оплетенной остролистом. Его одежда выглядела более вещественной, чем он сам. Его тонкие светлые волосы струились из-под колпака, как волосы утопленника в море, а танцующие языки пламени очага отражались в его глазах. Я потер свои слипающиеся глаза и откинул волосы со лба. Они были влажными; во сне я вспотел.

— Привет, — с трудом выдавил я. — Не ожидал увидеть тебя здесь. — Во рту у меня пересохло, язык, казалось, распух. Я болен, вспомнил я. Все было как в тумане.

— А где ещё? — Он скорбно посмотрел на меня. — Чем больше вы спите, тем менее отдохнувшим выглядите. Ложитесь, мой лорд, позвольте мне устроить вас поудобнее.

Он хлопотливо начал взбивать мои подушки, но я жестом остановил его. Что-то тут было не так. Шут никогда не разговаривал со мной столь почтительно. Друзьями мы были, но его слова, обращенные ко мне, всегда были обманчивыми, как кислое недозрелое яблоко. Если эта внезапная доброта была проявлением жалости, мне она не нужна.

Я посмотрел вниз, на свою расшитую ночную рубашку, на богатое покрывало. Что-то показалось мне странным. Но сил, чтобы ломать голову, не было.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я шута.

Он тяжело вздохнул:

— Я ухаживаю за вами. Присматриваю за вами, когда вы спите. Я знаю, вы считаете, что это глупо, но я ведь и есть дурак. Так что я должен быть глупым. И все-таки вы задаете мне один и тот же вопрос каждый раз, когда просыпаетесь. Позвольте тогда предложить кое-что поумнее. Я умоляю вас, мой лорд, позвольте мне послать за другим целителем.

Я откинулся на подушки. Они были влажными от пота. Я знал, что могу попросить шута сменить их, и он бы это сделал, но в любом случае я вспотею снова. Это бесполезно. Я вцепился в свое одеяло узловатыми пальцами и прямо спросил его:

— Почему ты пришел сюда?

Он взял мою руку в свою и погладил её:

— Мой лорд, я не доверяю вашей внезапной слабости. По-видимому, лекарства этого целителя совершенно не помогают вам. Я боюсь, что он знает гораздо меньше, чем думают люди.

— Баррич? — спросил я недоверчиво.

— Баррич? Если бы он был здесь, мой лорд! Может быть, он и простой конюший, но я уверяю вас, что он гораздо больше целитель, чем этот Волзед, который перекармливает вас лекарствами и вгоняет в пот.

— Волзед? Баррича тут нет?

Лицо шута помрачнело:

— Нет, мой король. Он в горах, вы же прекрасно знаете.

— Твой король, — сказал я и попытался засмеяться: — Какая насмешка!

— Что вы, мой лорд, — сказал он мягко, — что вы!

Его нежность смутила меня. Это был не тот шут, которого я знал, полный насмешек и загадок, хитрых уколов, каламбуров, искусных оскорблений. Я внезапно почувствовал себя растянутым, как старая веревка, и таким же потрепанным. Тем не менее я попытался сложить два и два.

— Значит, я в Оленьем замке?

Он медленно кивнул.

— Конечно, — огорченно сжал губы он.

Я молчал, пытаясь постичь всю глубину предательства. Каким-то образом меня вернули в замок. Против моей воли. И даже не посчитали нужным, чтобы Баррич сопровождал меня.

— Позвольте мне дать вам немного еды, — взмолился шут, — вы всегда чувствуете себя лучше после того, как поедите. — Он встал. — Я принес её наверх много часов назад. Держал её у очага, чтобы не остыла.

Я устало проводил его взглядом. У большого очага он нагнулся, чтобы взять закрытую кастрюлю. Поднял крышку, и я ощутил запах жирной тушеной говядины. Он начал накладывать мясо в тарелку. Прошли многие месяцы с тех пор, как я в последний раз пробовал говядину. В горах ели только оленину, баранину и козлятину. Я устало оглядывал комнату. Тяжелые гобелены, массивные деревянные кресла. Тяжелые камни очага, богатая драпировка кровати. Я знал это место. Королевская опочивальня в Оленьем замке. Почему я здесь, в королевской постели? Я попытался спросить шута, но кто-то другой заговорил моими губами:

— Я слишком много знаю, шут. Я больше не могу удерживать в себе это знание. Иногда кажется, будто кто-то контролирует мою волю и заставляет меня думать о том, чего я предпочел бы не касаться. Мои стены пробиты. Все это поднимается во мне, подобно приливу…

Я глубоко вздохнул, но не мог выдохнуть. Сперва в ушах у меня зазвенело, потом я словно погрузился в медленный поток холодной воды.

— Новый прилив, — выдохнул я. — Прилив. — Я задыхался. — Несет корабли. Корабли с красными килями…

Глаза шута тревожно расширились:

— В это время года, ваше величество? Конечно же нет. Не зимой!

Мою грудь сдавило, я задыхался. Я с трудом заговорил:

— Зима наступает слишком мягко. Она избавила нас и от штормов, и от своей защиты. Смотри. Смотри туда, на воду! Видишь? Они приближаются. Они идут из тумана. — Я поднял руку, чтобы показать ему.

Шут поспешно подошел и встал рядом со мной. Он наклонился и посмотрел туда, куда я показывал, но я знал, что он не может ничего увидеть. Тем не менее он преданно положил руку на мое плечо и вглядывался, как будто мог силой воли преодолеть стены и мили, разделявшие его и мое видение. А я мечтал быть таким же слепым, как он. Я схватил бледную руку с длинными пальцами, лежащую на моем плече. На мгновение я увидел свою иссохшую ладонь и королевский перстень с печаткой, надетый на костлявый палец с распухшим суставом. Потом мой ленивый взгляд оторвался от руки, и видение унесло меня с собой.

Рука моя теперь указывала на тихую гавань. Я попытался приподняться, чтобы увидеть больше. Темный город расстилался передо мной, как лоскутное одеяло изломов и дорог. Туман лежал в низинах и сгущался над заливом, и я подумал, что это к перемене погоды. Что-то пронеслось в воздухе, остудив влажную от пота кожу, и я задрожал. Несмотря на темную ночь и туман, я все прекрасно видел. «Это Сила, — сказал я себе и задумался. — Я не владею Силой — во всяком случае, не могу контролировать её».

Но пока я смотрел, два корабля вынырнули из тумана и вошли в спящую гавань. Я забыл о том, что я мог или чего не мог делать. Они были гладкими и красивыми, эти корабли, и, хотя при лунном свете они казались черными, я знал, какого цвета их кили. Пираты красных кораблей с Внешних островов. Корабли резали защищенные воды бухты, как тонкое лезвие вспарывает свиное брюхо. Весла двигались бесшумно и слаженно. Уключины были обмотаны тряпками, чтобы глушить скрип. Корабли двигались вдоль пристаней бесстрашно, как честные купцы, прибывшие торговать. С первого корабля легко соскочил матрос с линем, чтобы пришвартоваться. Пират не подпускал корабль к пристани, пока ему не сбросили и кормовой линь, который матрос тоже закрепил. И все это с таким бесстыдным спокойствием! Второй корабль последовал примеру первого. Страшные красные корабли вошли в город, наглые, как чайки, и пришвартовались у родной пристани своих будущих жертв.

Ни один часовой не вскрикнул. Ни один наблюдатель не подул в рог и не бросил факел в приготовленную кучу дров, чтобы зажечь сигнальный огонь. Я огляделся, и все тут же прояснилось. Их безжизненные тела лежали на сторожевых постах. Прекрасная серая одежда домашней вязки превратилась в красную, впитав кровь из их перерезанных глоток. Убийцы подошли тихо, по суше, хорошо зная расположение всех постов. И все часовые умолкли навеки. Некому было предупредить спящий город.

Наблюдателей было не так много. Не таким уж значительным был этот городок — он не заслужил даже точки на карте. Жители рассчитывали на то, что это защитит их от набегов. Они стригли хорошую шерсть и пряли добротную пряжу, это верно. Вылавливали и коптили лосося, который водился в реке, и яблоки здесь были маленькими, но сладкими, и из них получалось доброе вино. К западу от города была колония съедобных моллюсков. Вот и все богатства Илистой Бухты — не так уж много, но достаточно для того, чтобы здешние люди ценили свою жизнь. Во всяком случае, город точно не стоил того, чтобы пройти по нему с огнем и мечом. Какой человек в здравом уме сочтет бочку яблочного вина или копченого лосося достойными пиратского набега?

Но красные корабли приходили не за товарами и не за деньгами. Им не нужны были ни племенные стада, ни даже красивые женщины, которых можно взять в жены, ни юноши, которых можно посадить за весла на галерах. Густошерстные овцы будут изувечены и убиты, копченый лосось раздавлен грязными сапогами, склады шерсти сожжены, винные погреба разгромлены. Пираты возьмут заложников, да, но только для того, чтобы «перековать» их. Магия «перековки» лишит несчастных всех человеческих чувств и оставит им только мысли о еде. Пираты не станут удерживать их у себя, а бросят здесь, чтобы их страшная немощь заставила страдать тех, кто любил изувеченных и называл родными. Потерявшие человеческий облик, «перекованные» будут опустошать родной город безжалостно, как росомахи. Это было самое жестокое оружие островитян: превращение наших близких в «перекованных», которые будут охотиться на свою же родню. Я уже знал об этом. Видел последствия других набегов.

И теперь мне оставалось только смотреть, как накатывает смертельная волна, чтобы поглотить маленькое селение. Островные пираты спрыгивали с корабля на пристань и наводняли улицы. Они безмолвно шли по городку, разделившись на группы по двое или по трое, смертоносные, как растворяющийся в вине яд. Те из островитян, что остались на пристани, обыскивали корабли, привязанные к причалу. В основном это были маленькие открытые плоскодонки, но были ещё и два рыболовных судна и одно торговое. Их команды постигла быстрая смерть. Неистовое сопротивление моряков было тщетным, как истошное кудахтанье домашней птицы, когда ласка залезает в курятник. Я слышал отчаянные голоса гибнущих матросов, полные муки. Плотный туман жадно глотал их крики, превращая предсмертные вопли людей в стоны морских птиц. Потом корабли были презрительно преданы огню — никто даже не подумал забрать их в качестве трофея. Эти пираты никогда не брали настоящей добычи. Может быть, горсть монет, если их легко было найти, или ожерелье с тела изнасилованной и убитой женщины — но не более того.

Я не мог ничего сделать — только смотрел. Я тяжело закашлялся, потом обрел дыхание и заговорил…

— Если бы только я мог понять их… — сказал я шуту. — Если бы только я знал, чего они хотят! Нет никакого смысла в том, что делают пираты красных кораблей. Как можем мы сражаться с ними, если не знаем причины, по которой они воюют?

— Они — часть безумия того, кто управляет ими. Их можно понять, только разделив их безумие. Лично у меня нет такого желания. Понять их — не значит остановить.

— Нет…

Нет, мне не хотелось смотреть на город. Я видел этот кошмар слишком часто. Но только бессердечный человек смог бы отмахнуться от него, как от плохого кукольного представления. Самое малое, что я мог сделать для своего народа, это смотреть, как люди умирают. И в то же время это было самое большее, что я мог сделать для него. Я был больным, искалеченным и очень старым. Ничего большего от меня нельзя было и ожидать. Так что я лишь наблюдал.

Я смотрел, как маленький город просыпается от сладкого сна только для того, чтобы почувствовать грубую руку на горле или на груди, чтобы увидеть нож, занесенный над колыбелью, или услышать отчаянный крик разбуженного ребенка. Огни замерцали и начали разгораться повсюду. В одних местах зажигались свечи при крике соседа, в других факелами пылали подожженные дома. Хотя красные корабли истязали Шесть Герцогств уже больше года, для этих людей кошмар стал реальностью только сегодня ночью. Они думали, что готовы. Они слышали ужасные истории и решили, что никогда не допустят подобного. И все-таки здания горели и крики поднимались к ночному небу, словно рожденные дымом.

— Говори, шут, — приказал я хрипло, — вспоминай будущее для меня. Что говорят об Илистой Бухте? О зимнем набеге на городок Илистая Бухта?

Он прерывисто вздохнул.

— Это непонятно, неясно… — Он медлил. — Все колеблется, все меняется. Слишком многое в движении, ваше величество. Будущее разливается там во всех направлениях.

— Рассказывай все, что видишь.

— Они сложили песню об этом городе, — глухо проговорил шут.

Он все ещё сжимал мое плечо. Даже сквозь ночную рубашку я чувствовал, какими холодными были его длинные сильные пальцы. Дрожь пробежала по его телу, и я почувствовал, как трудно ему стоять возле меня.

— Когда её поют в таверне и стучат по столу кружками с элем, все это кажется не таким ужасным. Можно вообразить, какое храброе сопротивление оказывали эти люди, — они сражались, а не сдавались. Ни один человек не был взят живым и «перекован», ни один. — Шут замолчал. Он пытался скрыть надрыв, звучащий в его словах, пытался говорить мягко. — Конечно, когда вы пьете и поете, вы не видите крови и не чувствуете запаха горящей плоти. И не слышите крика. Но это понятно. А вы пытались когда-нибудь найти рифму к словам «разорванный ребенок»? Кто-то когда-то попробовал «дарованный котенок», но вышло не очень-то складно.

Ничего веселого не было в его шутке. Эти горькие насмешки не могли обмануть ни его, ни меня. Он снова замолчал. Мой пленник был обречен разделять со мной мое горькое знание.

Я молча наблюдал. Никакие стихи не могут выразить страдания матери, запихивающей в рот ребенка отравленную конфетку, чтобы уберечь его от пиратов. Никто не может рассказать о криках детей, которые корчатся в предсмертных судорогах от жестокого яда, или о мучениях женщин, которых безжалостно насилуют. Ни стихи, ни мелодия не могут вынести тяжести рассказа о лучниках, самые верные стрелы которых убивали захваченных в плен родственников прежде, чем их успевали утащить на корабли. Я заглянул внутрь горящего дома. Сквозь языки пламени я видел десятилетнего мальчика, который подставил свое горло под удар материнского ножа. Перед тем он задушил младшую сестренку, потому что пришли красные корабли и ни один любящий брат не отдал бы её ни пиратам, ни прожорливому пламени. Я видел глаза матери, когда она, прижав к себе тела детей, бросилась в огонь. Такие вещи лучше не запоминать. Но я не мог избавиться от этого знания. Это был мой долг — знать и помнить.

Не все погибли. Некоторые бежали в окрестные поля и леса. Я видел, как один молодой человек, схватив четверых детей, укрылся под доками и цеплялся за обросшие ракушками балки, по горло в ледяной воде, пока пираты не уйдут. Другие пытались спастись, но были убиты. Я видел, как женщина в ночной рубашке выскользнула из дома. Языки пламени уже бежали по его стене. Одного ребенка она несла на руках, второй бежал за ней, держась за подол. Даже в темноте её волосы блестели в отблесках пламени. Она в страхе озиралась по сторонам, но длинный нож в её свободной руке был наготове. Я успел заметить маленький сжатый рот и злые суженные глаза. Потом на мгновение я увидел гордый профиль, освещенный огнем.

«Молли!» — задохнулся я и протянул к ней скрюченную руку. Она подняла дверцу и пихнула детей в погреб за горящим домом, бесшумно прикрыла дверь. Спасена?

Нет. Они вышли из-за угла. Двое. Мужчина и женщина. У мужчины был топор. Они шли медленно, вразвалку, громко смеялись. На их лицах, перепачканных сажей, страшно сверкали зубы и белки глаз. Женщина была очень красивая, оглушительно хохотала. Бесстрашная. В её волосы была вплетена серебряная проволока. Красные отблески пламени искрились на блестящей нити. Пираты подошли к дверце погреба, и мужчина взмахнул топором, который, описав широкую дугу, глубоко вошел в дерево. Я услышал испуганный крик ребенка.

«Молли!» — вырвалось у меня. Я скатился с кровати, но сил встать не было. Я пополз к ней.

Дверца подалась, и пираты засмеялись. Мужчина так и умер, смеясь, когда Молли выпрыгнула из погреба и воткнула свой длинный нож ему в глотку. Но у красивой женщины со сверкающим серебром в волосах был меч. Молли попыталась было вытащить свой нож из тела умирающего, а этот меч опускался, опускался, опускался…

В это мгновение в горящем доме что-то с угрожающим треском рухнуло. Здание закачалось и обвалилось, рассыпав водопады искр, пламя с ревом рванулось к небесам. Завеса огня заслонила от меня погреб. Я не мог ничего разглядеть сквозь этот огненный ад. Упал ли дом на дверь погреба и нападающих пиратов? Я не видел. Я рванулся вперед, протягивая руки к Молли.

Но в одно короткое мгновение все исчезло. Не было ни горящего дома, ни разграбленного города, ни разрушенной гавани, ни красных кораблей. Только я сам, скорчившийся у очага. Я сунул руку в огонь, и мои пальцы сжали уголь. Шут закричал и схватил меня за запястье. Я стряхнул его руку и тупо смотрел на свои обожженные пальцы.

— Мой король! — горестно промолвил шут.

Он опустился подле меня на колени и осторожно отодвинул кастрюлю с супом от моих ног. Смочил салфетку в вине, которое было налито для меня, и покрыл ею мои безвольные пальцы. Я не чувствовал боли ожога, только глубокую рану в моем сердце. Шут печально смотрел мне в глаза. Я едва видел его. Он казался бестелесным, когда отблески пламени отражались в его бесцветных глазах. Тень, как и все прочие тени, которые пришли терзать меня.

Обгоревшие пальцы внезапно заболели. Я стиснул их другой рукой. Что я делал, о чем думал? Сила внезапно проявилась во мне, неумолимая, как припадок, и исчезла, оставив меня опустошенным. Нахлынувшая усталость заполнила меня, и боль управляла ею, как послушной лошадью. Я пытался вспомнить увиденное.

— Что это была за женщина? Она что-то значит?

— А… — Шут теперь выглядел ещё более усталым, но пытался держаться. — Женщина в Илистой Бухте? — Он помолчал, как бы копаясь в памяти. — Нет. У меня ничего нет. Все это так запутанно, мой король. Так трудно понять…

— У Молли нет детей, — сказал я ему. — Это не могли быть её дети.

— Молли?

— Её зовут Молли? — спросил я. В голове у меня стучало. Внезапно ярость овладела мною. — Почему ты так мучаешь меня?

— Мой лорд, я не знаю никакой Молли. Пойдемте, вернитесь в вашу постель, а я принесу вам немного поесть.

Он помог мне встать на ноги, и я принял его помощь. Я снова обрел голос. Я плыл. Взгляд мой то фокусировался, то снова затуманивался. В одно мгновение я ощущал руку шута на своей, а в следующее казалось, что я вижу во сне эту комнату и этого человека рядом со мной. Я с трудом заговорил:

— Я должен знать, была ли это Молли. Я должен помочь ей, если она умирает. Шут, я должен знать.

Шут тяжело вздохнул:

— Я не властен над этим, мой король, вы же понимаете. Мои видения, как и ваши, управляют мной, а не наоборот. Я не могу вытянуть нить из гобелена, я только смотрю туда, куда направлен мой взгляд. Будущее, мой король, подобно течению реки. Я не могу сказать вам, куда движется одна капля воды, но могу понять, где течение сильнее всего.

— Женщина в Илистой Бухте, — настаивал я. Часть меня жалела моего бедного шута, но другая часть была непреклонна. — Я не видел бы её так отчетливо, если бы она не имела для меня значения. Попытайся. Кто она?

— Она очень важна для вас?

— Да. Я в этом уверен. О да.

Шут сел на пол, скрестив ноги. Он приложил ко лбу свои длинные тонкие пальцы и сжал их, словно пытаясь открыть дверь.

— Я не знаю. Я не понимаю… Все запутано, везде перекрестки. Запахи слишком слабы… — Он посмотрел на меня.

Почему-то получилось так, что я стоял, а он сидел на полу у моих ног, глядя на меня бесцветными глазами на вытянутом лице. Глупо улыбаясь, он раскачивался от напряжения. Он рассматривал свой крысиный скипетр, поднеся его к самому носу:

— Ты знаешь такую Молли, Крысик? Нет? Не думаю, что ты можешь её знать. Может быть, ему лучше спросить кого-нибудь ещё, кто знает. Может быть, червей. — Он глупо захихикал.

Бесполезное создание. Глупый утешитель, изъясняющийся загадками. Что ж, он не виноват в том, что он такой. Я оставил его и медленно вернулся к постели, сел на край её.

Я обнаружил, что дрожу как в лихорадке. «Припадок», — сказал я себе. Надо успокоиться, иначе будет припадок. Хочу ли я, чтобы шут увидел, как я задыхаюсь в судорогах? Мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме того, была ли в Илистой Бухте моя Молли. Я должен был знать. Я должен был это знать, умерла она или выжила; если умерла, то как?

Шут скорчился на полу, как бледная жаба. Он облизал губы и улыбнулся мне. Боль иногда может вызвать у человека такую улыбку.

— Это очень радостная песня, которую они поют в Илистой Бухте, — заявил он. — Триумфальная песня. Видите ли, горожане победили. Они не отвоевали свою жизнь, нет, — но получили достойную смерть. Во всяком случае, это была смерть, а не «перековка». Это хоть что-то. Что-то, о чем можно слагать песни и за что можно держаться. Вот как оно сейчас в Шести Герцогствах. Мы убиваем своих близких, чтобы этого не могли сделать пираты, а потом слагаем об этом победные песни. Поразительно, в чем люди могут находить утешение, когда больше не на что надеяться.

Мое видение начало расплываться. Я внезапно понял, что это сон.

— Я даже не здесь, — слабым голосом сказал я. — Это сон. Мне снится, что я король Шрюд.

Он поднес свою бледную руку к огню, рассматривая косточки, просвечивающие сквозь прозрачную кожу.

— Если вы так говорите, господин мой, значит, это так. Значит, мне тоже снится, что вы король Шрюд. Если я ущипну вас — может быть, я проснусь?

Я посмотрел вниз, на свои руки. Они были старые и покрытые шрамами. Я сжал кулаки и смотрел, как вены вздуваются под пергаментной кожей, ощущал, что мои распухшие суставы как бы полны песка. «Я теперь старик», — подумалось мне. Вот что на самом деле значит быть старым. Не больным, когда в конце концов поправишься. Старым. Когда каждый день становится труднее, каждый месяц наваливает на плечи новую ношу. Все поплыло, ускользая. Мне пятнадцать — мысль мелькнула и исчезла. Откуда-то донесся запах обожженного тела и паленых волос. Нет, пахнет жирной тушеной говядиной. Нет, это лечебные благовония Джонки. Смесь этих запахов была тошнотворной. Я уже не знал, кто я такой и что важно для меня. Я пытался ухватиться за ускользающую нить логики, пытался вернуть её, но тщетно.

— Я не знаю, — прошептал я, — я ничего не понимаю.

— А как я и говорил вам. Понять что-то можно, только став этим.

— Так вот что значит быть королем Шрюдом? — спросил я. Это потрясло меня до глубины души. Я никогда не видел его таким: измученным старческой ненавистью и все-таки по-прежнему переполненным болью за своих подданных. — Неужели он должен терпеть это день за днем?

— Боюсь, что так, господин мой, — мягко ответил шут. — Пойдемте, позвольте мне отвести вас в постель. Уверен, что завтра вам станет лучше.

— Нет. Мы оба знаем, что не станет.

Я не произносил этих ужасных слов. Они слетели с губ короля Шрюда, и я услышал их и понял, что это жестокая правда и что она ни на минуту не оставляла короля. Я так ужасно устал. Все во мне болело. Я не знал, что тело может быть таким тяжелым, когда просто шевельнуть пальцем стоит неимоверных усилий. Мне хотелось отдохнуть. Снова заснуть. Это мое желание или Шрюда? Мне следовало позволить шуту уложить меня в постель и дать моему королю отдохнуть. Но шут все ещё владел лакомым кусочком сведений, на котором никак не могли сомкнуться мои щелкающие челюсти. Он жонглировал пылинками знания, необходимого мне, чтобы снова стать самим собой.

— Она умерла там? — требовательно спросил я.

Он грустно посмотрел на меня, потом внезапно нагнулся и снова поднял свой крысиный скипетр. Крошечная слезинка жемчужинкой блестела на щеке Крысика. Шут сфокусировался на ней, и его взгляд снова ушел вдаль, блуждая по пустыне боли. Он заговорил шепотом:

— Женщина в Илистой Бухте. Капля в потоке слез всех женщин Илистой Бухты. Что могло выпасть на её долю? Умерла ли она? Да. Нет. Сильно обожжена, но жива. Её рука отрублена у плеча. Её изнасиловали, детей убили, но она все же жива. Что-то в этом роде. — Глаза шута стали ещё более пустыми, как будто он зачитывал какой-то длинный список. В голосе его не было никакой интонации. — Сгорела заживо вместе с детьми, когда пылающее здание обрушилось на них… Приняла яд, как только муж разбудил её… Задохнулась насмерть в дыму… Умерла от воспалившейся раны всего через несколько дней… Сражена мечом… Захлебнулась собственной кровью, когда её насиловали… Перерезала себе горло, после того как убила детей, пока пираты срывали дверь… Выжила и следующим летом дала жизнь пиратскому ребенку… Была найдена в лесу через некоторое время, сильно обожженная, но ничего не помнящая. Лицо её обожжено, а руки отрублены, но она жива, короткая…

— Перестань! Прекрати это. Умоляю тебя, остановись.

Он замолчал и перевел дыхание. Его взгляд снова сфокусировался.

— Перестать? — Шут закрыл лицо руками и говорил сквозь пальцы: — Прекратить? Как кричали женщины Илистой Бухты! Но это уже случилось, господин мой. Мы не можем прекратить того, что уже происходит. Когда это так, уже слишком поздно. — Шут поднял голову, и я увидел, что он очень устал.

— Пожалуйста, — умолял я его, — неужели ты не можешь рассказать мне о той женщине, которую я видел? — Внезапно я забыл её имя и помнил только, что она очень много значила для меня.

Он покачал головой, и маленькие серебряные колокольчики на его колпаке устало зазвенели.

— Единственный способ узнать — это отправиться туда. — Шут посмотрел на меня. — Если вы прикажете, я поеду.

— Позови Верити, — вместо этого велел я ему. — У меня есть дело для него.

— Наши солдаты не успеют остановить пиратов, — напомнил он мне. — Они только помогут потушить огонь и вытащить из развалин то, что уцелело.

— Значит, они должны сделать это, — сказал я серьезно.

— Сперва позвольте мне помочь вам вернуться в постель, мой король, пока вы не простудились. И позвольте принести вам еду.

— Нет, шут, — сказал я ему грустно. — Разве я могу есть, лежа в теплой постели, когда тела детей стынут в грязи? Лучше принеси мне мою одежду и сапоги. А потом отправляйся искать Верити.

Шут дерзко настаивал:

— По-вашему, неудобство, которое вы причините себе, даст хоть один глоток жизни какому-нибудь ребенку, мой господин? Почему вы должны страдать?

— Почему я должен страдать? — Я постарался улыбнуться ему. — Это, конечно, тот самый вопрос, который сегодня ночью задавал себе каждый житель Илистой Бухты. Я страдаю, мой шут, потому что страдали они. Потому что я король. Но более всего потому, что я человек и видел, что там произошло. Подумай об этом, шут. Что, если каждый мужчина в Шести Герцогствах скажет себе: «Что ж, худшее, что могло случиться с ними, уже произошло. Зачем же мне отказываться от своего завтрака и теплой постели и беспокоиться об этом?» Шут, я кровь от крови этого народа! Разве этой ночью я страдал больше, чем любой из них? Что значит боль и содрогания одного человека в сравнении с тем, что произошло в Илистой Бухте? Почему я должен думать о себе, в то время как моих людей режут, как стадо на бойне?

— Но я должен сказать принцу Верити только три слова, — шут раздражал меня, продолжая говорить, — «пираты» и «Илистая Бухта». И он узнает все, что нужно. Позвольте мне уложить вас в постель, мой лорд, и тогда я побегу к нему с этими словами.

— Нет.

Боль с новой силой ударила в мой затылок. Она пыталась лишить меня способности думать, но я держался твердо. Я заставил себя подойти к креслу у камина и умудрился опуститься в него.

— Я провел юность, защищая границы Шести Герцогств от всех, кто покушался на них. Может ли сейчас моя жизнь, когда её осталось так мало и она полна боли, быть слишком ценной для того, чтобы рисковать ею? Нет, шут. Приведи ко мне немедленно моего сына. Он будет использовать Силу для меня, потому что мои собственные силы иссякли этой ночью. Вместе мы обсудим то, что увидим, и решим, что следует сделать. Теперь ступай. Ступай же!

Сапоги шута застучали по каменному полу. Он убежал.

Я остался наедине с собой. С собой. Я прижал руки к голове и почувствовал, как болезненная улыбка искривила мои губы, когда я осознал себя. Так, мальчик. Вот ты где. Мой король обратил свое внимание на меня. Он устал, но он дотянулся до меня Силой и коснулся моего сознания, мягко, как оборванная паутина. Я неловко повернулся, пытаясь укрепить связь, и все исказилось. Наш контакт разрывался, расползаясь, как сгнившая ткань. И он исчез.

Я был один, на полу моей спальни в Горном Королевстве, в опасной близости от пылавшего очага. Мне было пятнадцать, и моя ночная рубашка была мягкой и чистой. Огонь в очаге догорал. Мои обожженные пальцы сильно болели. От Силы стучало в висках.

Поднимаясь, я двигался медленно и осторожно. Как старик? Нет. Как молодой человек, чье здоровье все ещё не восстановилось. Теперь я знал разницу. Моя мягкая чистая постель манила меня, как и безмятежное счастливое будущее.

Я отказался и оттого и от другого. Сел в кресло у очага и в раздумье смотрел в огонь.

Когда Баррич с первыми лучами рассвета пришел попрощаться, я был готов ехать с ним.

Глава 2

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Олений замок стоит над лучшей глубоководной гаванью Шести Герцогств. К северу Оленья река впадает в море, и её воды несут с собой большую часть товаров, которые доставляют из Внутренних герцогств, Тилта и Фарроу. Замок возвышается над устьем реки и водами залива, на крутых черных скалах. На некотором удалении от широких вод огромной реки с трудом цепляется за прибрежные скалы город Баккип. Большая часть его построена на молах и пирсах. Некогда, в давние времена, здесь стояла бревенчатая крепость, которую жители этих мест воздвигли для защиты от набегов островитян. Пират по имени Тэйкер захватил её и осел в ней вместе со своим отрядом. Он заменил бревенчатое здание крепостью из черного камня, добытого в этих же скалах, и по мере добычи камня фундаменты Оленьего замка ушли глубоко в скалу. С каждым преуспевающим поколением династии Видящих стены укреплялись, а башни делались все выше и прочнее. Со времен Тэйкера, основателя династии, Олений замок никогда не попадал в руки врагов.


Снег целовал мои щеки, и ветер сдувал волосы со лба. Я очнулся от мрачного сна, чтобы увидеть ещё более мрачный зимний лес. Мне было холодно; согревал только пар, поднимавшийся от моей разгоряченной лошади. Уголек с трудом пробиралась сквозь нанесенные ветром сугробы. Мне казалось, что я ехал долго. Хендс, молодой конюх, двигался впереди. Он повернулся в седле и что-то крикнул мне.

Уголек остановилась. Она сделала это не резко, но я не ожидал остановки и чуть не вылетел из седла. Я вцепился в её гриву и с трудом удержался. Непрерывно падающие хлопья снега закрывали лес вокруг нас. Сосны были облеплены снегом, а встречающиеся время от времени березы в свете пробивающейся сквозь зимние облака луны казались темными. Не было никаких признаков дороги. Густой лес стоял вокруг нас. Хендс остановил своего черного мерина — именно поэтому остановилась и Уголек. За моей спиной Баррич сидел на своей чалой кобыле с уверенностью человека, всю жизнь проведшего в седле.

Я замерз и дрожал от слабости. Я уныло огляделся, не понимая, почему мы остановились. Дул резкий ветер, и мой мокрый плащ хлопал о круп Уголек. Хендс внезапно протянул руку:

— Вон! Видишь, да?

Я наклонился вперед, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь трепещущие кружевные занавески снега.

— Кажется, — сказал я, но шум ветра поглотил мои слова.

Мне удалось заметить крошечные огоньки впереди. Они были желтыми и неподвижными, совсем не похожими на блуждающие искры, которые все ещё иногда мелькали перед моими глазами.

— Это Олений замок? — крикнул Хендс сквозь усиливающийся ветер.

— Да, — тихо подтвердил Баррич. Его глубокий голос легко перекрывал шум. — Теперь я знаю, где мы. Это место, где принц Верити убил большого оленя около шести лет назад. Я запомнил, потому что, когда стрела попала в оленя, он прыгнул и упал в этот овраг. Мы потратили целый день на то, чтобы вытащить его.

Овраг, на который он показывал, был всего лишь линией низкого кустарника, видневшегося сквозь снег. Но внезапно все встало на свои места. Склон холма, деревья, овраг — и, значит, замок там, куда показывал Хендс. Ещё немного — и мы увидим укрепления на скалах, возвышающиеся над заливом и городом под ними. Впервые за много дней я абсолютно точно знал, где мы находимся. Густые облака лишили нас возможности сверять направление по звездам, а необычно глубокий снег настолько плотно закрывал землю, что даже Баррич порой сомневался в выборе пути. Но теперь я знал, что отсюда недалеко до дома. Недалеко — летом. Но я собрал в кулак то, что осталось от моей воли.

— Замок не очень далеко, — сказал я Барричу.

Хендс уже пустил свою лошадь. Приземистый мерин храбро двинулся вперед, пробиваясь сквозь снежные наносы. Я слегка похлопал Уголек, и она неохотно тронулась с места. Путь шел поперек склона, и я соскользнул в седле набок. Пока я тщетно пытался обрести равновесие, ко мне подъехал Баррич. Он протянул руку, схватил меня за ворот и снова усадил на лошадь.

— Не очень далеко, — согласился он. — Ты выдержишь.

Я с трудом кивнул. За последний час он помогал мне всего лишь второй раз. «Один из моих лучших вечеров», — горестно сказал я себе. Я выпрямился в седле, решительно расправив плечи. Почти дома. Путешествие было долгим и трудным. Погода была плохая, и постоянные тяготы не пошли на пользу моему здоровью. Большую часть пути я вспоминаю как страшный сон: дни, когда я болтался в седле, почти не различая дороги; ночи, когда я лежал между Хендсом и Барричем в нашей маленькой палатке и дрожал от слабости, такой мучительной, что не давала заснуть. Я думал, что, по мере того как мы будем подъезжать к герцогству Бакк, наше путешествие станет легче. Я не прислушивался к предостережениям Баррича.

В городке Турлейк у озера Тур мы остановились на ночь в трактире. Я думал, что на следующий день мы проплывем немного на речной барже. Порой лед сковывал берега Оленьей реки, но стремнина не замерзала круглый год благодаря сильному течению. Я сразу отправился в свою комнату, потому что сил у меня почти не осталось. Но прошло целых два часа, прежде чем мои спутники решили последовать моему примеру.

Баррич был мрачен и молчалив, но, после того как все улеглись, Хендс шепотом сообщил мне, что в этом городе очень плохо отзываются о короле.

— Знай местные, что мы из Оленьего замка, то вряд ли бы разговаривали так свободно. Но поскольку на нас горская одежда, они решили, что мы купцы или мелкие торговцы. Несколько раз я боялся, что Баррич набросится на кого-нибудь из них. По правде говоря, не знаю, как он сдержался. Все жалуются на налоги для защиты побережья. Они смеялись над королем и говорили, что, несмотря на все налоги, которые они отрывают от сердца, пираты все равно пришли незамеченными осенью, когда стояла хорошая погода, и сожгли ещё два города. — Хендс помолчал и неуверенно добавил: — Но они очень хвалят принца Регала. Он проезжал здесь, сопровождая Кетриккен в Олений замок. Один человек за столом назвал её большой белой рыбиной и заявил, что она совсем неподходящая жена для короля. А другой вступил в разговор и сказал, что, по крайней мере, принц Регал держался достойно, несмотря на все трудности, и выглядел так, как и подобает принцу. Потом они пили за здоровье и долгую жизнь Регала.

Я похолодел и прошептал в ответ:

— Два «перекованных» города! Ты слышал какие?

— Китовый Ус в Вернее и Илистая Бухта в самом Бакке.

Темнота сгустилась вокруг меня, и я всю ночь лежал, глядя в неё.

На следующее утро мы покинули берега озера Тур. Верхом. По суше. Баррич даже не стал придерживаться дороги. Я тщетно возражал. Он выслушал мои жалобы, потом отвел меня в сторону и свирепо спросил:

— Хочешь умереть?

Я тупо смотрел на него.

Он с отвращением фыркнул:

— Фитц, ничего не изменилось. Ты по-прежнему королевский бастард, и принц Регал все ещё считает тебя помехой. Он не единожды, а трижды пытался избавиться от тебя. Думаешь, он с распростертыми объятиями встретит тебя в замке? Нет. Для него было бы гораздо лучше, если бы мы вообще никогда не вернулись. Так что давай не будем искушать судьбу. Мы пойдем по суше. Если Регал или его приспешники захотят встретиться с нами, им придется поискать нас в лесах. А принц никогда не был хорошим охотником.

— А разве Верити не защитит нас? — неуверенно спросил я.

— Ты человек короля. А Верити — наследник. Ты защищаешь своего короля, Фитц, а не наоборот. Конечно, он ценит тебя и постарается помочь. Но у него есть и более важные дела. Красные корабли. Молодая жена. И младший брат, который думает, что корона выглядела бы лучше на его голове. Нет. Не надейся, что наследник будет заботиться о тебе. Займись этим сам.

Меня беспокоили только лишние дни пути, мешавшие отправиться на поиски Молли. Но этого довода я привести не мог. Я не рассказывал Барричу о моем сне. И я сказал:

— Регал был бы сумасшедшим, если бы попытался убить нас снова. Все знали бы, что он убийца.

— Не сумасшедшим, Фитц. Только безжалостным. А Регал таков и есть. Не стоит надеяться, что принц будет жить по нашим законам. Если у Регала будет возможность убить нас, он воспользуется ею. Он не будет беспокоиться о том, кто и что заподозрит, если доказательств его вины не останется. Верити только наследник. Не король. Пока нет. Доколе король Шрюд жив и сидит на троне, Регал будет находить пути обойти своего отца. Ему очень многое сходит с рук. Даже убийство.

Баррич направил лошадь в сторону от проезжей дороги, пробрался через сугробы и поехал наверх, по неприметному заснеженному склону холма, чтобы взять курс прямо на Баккип. Хендс посмотрел на меня, как будто ему стало нехорошо. Но мы последовали за Барричем. И каждую ночь, которую мы проводили, съежившись в маленькой палатке, вместо того чтобы отдыхать в уютном трактире, я размышлял о Регале. При каждом мучительном подъеме и трудном спуске я думал о младшем принце. Я считал каждый лишний час, разделявший меня и Молли. Я чувствовал, что какая-то сила пробуждается во мне, только когда мечтал о том, как изобью Регала до смерти. Я не мог мечтать о возмездии — оно было привилегией короны, — но раз уж мне не дано насладиться местью, то и Регалу не удастся насладиться победой. Я вернусь в Олений замок. Я встану перед ним, прямой и гордый, и, когда его черный взгляд упадет на меня, я не дрогну. И, клялся я, Регал никогда не увидит меня дрожащим или хватающимся за стенку, чтобы не упасть, и не будет проводить рукой перед моим помутневшим взглядом. Он никогда не узнает, как близок был к тому, чтобы победить.

И наконец мы въехали в Олений замок — не вверх по извивающейся прибрежной дороге, а из поросших лесом гор. Снегопад немного уменьшился, потом прекратился совсем. Ночной ветер прогнал облака, и в свете ясной луны черные камни твердыни Видящих мрачно блестели на фоне моря. Желтые огни горели в оружейных башнях и у боковых ворот.

— Мы дома, — тихо сказал Баррич.

Мы съехали с последнего холма на дорогу и направились к главным воротам Оленьего замка. Молодой солдат стоял на посту. Он опустил пику, загородив дорогу, и потребовал назвать наши имена. Баррич откинул с лица капюшон, но парень не пошевелился.

— Я Баррич, главный конюший! — грозно сообщил ему Баррич. — Я состою здесь главным конюшим дольше, чем ты живешь на свете. Скорей уж мне следовало бы спросить тебя, что ты тут делаешь у моих ворот!

Прежде чем испуганный парень успел ответить, раздался грохот и из сторожевой будки выбежали солдаты.

— Это действительно Баррич! — воскликнул сержант караула.

Баррич мгновенно оказался в центре толпы. Все выкрикивали приветствия, смеялись и шумели, а мы с Хендсом сидели на своих усталых лошадях в стороне от общей суеты. Сержант, некто Блейд по прозвищу Клинок, наконец прикрикнул на солдат, и они замолчали. Это было сделано прежде всего для того, чтобы он получил возможность высказаться.

— Мы не ждали тебя до весны, — заявил крепкий старый солдат, — и нам сказали, что вернуться может не тот человек, который уехал отсюда. Но ты неплохо выглядишь, вот оно как. Самую малость замерз и одет по-чужеземному, да пара новых шрамов прибавилась — но это все ж таки ты. Говорили, что ты сильно покалечен, а бастард так и совсем помер. Чума или отрава…

Баррич засмеялся и поднял руки, чтобы все могли полюбоваться на его горскую одежду. На мгновение я увидел Баррича таким, каким, по всей вероятности, видели его солдаты, — в лиловых стеганых штанах и высоких ботинках. Я уже не удивлялся, что нас остановили у ворот. Но продолжал удивляться дошедшим до замка слухам.

— Кто сказал, что бастард умер? — с любопытством спросил я.

— А кто спросил? — в свою очередь поинтересовался Блейд.

Он посмотрел мне в глаза, оглядел мою одежду и… не узнал меня. Но когда я выпрямился в седле, он отшатнулся. До сего дня я думаю, что он узнал Уголек и только поэтому понял, кто перед ним. Он не скрывал своего потрясения:

— Ф-фитц? От тебя меньше половины осталось. Ты выглядишь, как будто у тебя была бубонная чума.

Впервые я тогда осознал, насколько изменился для тех, кто знал меня раньше.

— Кто сказал, что я был отравлен или заболел чумой? — тихо повторил я.

Блейд вздрогнул и оглянулся через плечо.

— О, никто. Ну, никто конкретно. Знаешь, как это бывает? Когда ты не вернулся с остальными, кто-то предполагал одно, кто-то другое, и скоро получилось, что мы просто это знаем. Слухи, болтовня в караулке, солдатские пересуды. Мы думали, почему это ты не вернулся, вот и все. Никто не верил тому, что говорили. Мы сами слишком много слухов распустили, чтобы хоть немного верить другим. Мы просто удивлялись, почему это Баррич и Хендс так долго не возвращаются.

Он наконец заметил, что повторяется, и замолчал под моим спокойным взглядом. Я дал молчанию продлиться достаточно долго для того, чтобы все поняли, что я не намерен отвечать на этот вопрос. Потом, пожав плечами, я сменил тему:

— Ничего страшного. Не волнуйся, Клинок. Но можешь рассказать всем, что с бастардом ещё не покончено. Чума или яд, вы должны были бы знать, что Баррич вылечит меня от чего угодно. Я жив и здоров. Я только выгляжу как труп.

— Ой, Фитц, парень, я не это имел в виду. Это просто…

— Я говорю, не волнуйся, Блейд. Что сказано, то сказано.

— Ну и ладно, сир, — согласился он.

Я кивнул и, поглядев на Баррича, обнаружил, что он странно на меня смотрит. Когда я обернулся, чтобы обменяться удивленным взглядом с Хендсом, то увидел в его глазах то же потрясение. Я не смог угадать причину.

— Что ж, спокойной ночи, сержант. Не брани своего человека с пикой. Он правильно сделал, что остановил чужеземцев у ворот Оленьего замка.

— Да, сир. Спокойной ночи, сир. — Блейд четко отсалютовал мне, огромные деревянные ворота распахнулись перед нами, и мы въехали в замок.

Уголек подняла голову, и усталость, казалось, слетела с неё. Лошадь Хендса за моей спиной тихо заржала, а кобыла Баррича фыркнула. Никогда прежде дорога от стены замка до конюшен не казалась мне такой долгой. Пока Хендс слезал с лошади, Баррич поймал меня за рукав и придержал. Хендс приветствовал сонного конюшего, который вышел нам навстречу.

— Мы довольно долго были в Горном Королевстве, Фитц, — негромко предупредил меня Баррич. — Там, наверху, никого не волнует, на какой стороне простыни ты родился. Но теперь мы дома. Здесь сын Чивэла не принц, а бастард.

— Понятно. — Я был уязвлен его прямотой. — Я знал это всю жизнь. Жил с этим всю жизнь.

— Жил, — согласился Баррич. Странное выражение появилось у него на лице — улыбка, одновременно недоверчивая и гордая. — Почему же ты требуешь доклада у сержанта и раздаешь похвалы так шустро, как будто ты сам Чивэл? Я едва поверил, услышав, как ты разговариваешь, и увидев, как эти люди подчиняются. Ты даже не заметил, как они тебя слушали, ты даже не понял, что стал распоряжаться вместо меня.

Я почувствовал, как краска медленно заливает мое лицо. В Горном Королевстве все обращались со мной так, словно я настоящий принц, а не принц-бастард. Неужели я так быстро привык к этому высокому положению?

Баррич усмехнулся, глядя на выражение моего лица, потом посерьезнел.

— Фитц, ты должен снова стать осторожным. Не поднимай глаз и не вскидывай голову, как молодой жеребец. Регал воспримет это как вызов, а мы не готовы к вызову. Пока. Может быть, никогда и не будем.

Я мрачно кивнул и стал смотреть на затоптанный снег конюшенного двора. Я стал неосторожным. Когда я доложусь Чейду, старый убийца не будет доволен своим учеником. Мне придется ответить за это. Я не сомневался, что он узнает все о случае у ворот, прежде чем позовет меня.

— Не ленись. Слезай, мальчик, — прервал Баррич мои размышления.

Я вздрогнул от неожиданности и понял, что он тоже должен заново привыкать к нашему положению в Оленьем замке. Сколько лет я был конюшенным мальчиком и подопечным Баррича? Лучше всего будет, если все останется по-старому. Это избавит нас от пересудов на кухне. Я спешился и, ведя Уголек в поводу, последовал за Барричем.

Внутри было тепло и душно. Тьма и холод зимней ночи остались снаружи, за толстыми каменными стенами. Здесь был дом. Фонари горели желтым светом, и лошади дышали медленно и глубоко. Но по мере того как Баррич проходил мимо, стойла оживали. Ни одна лошадь или собака в конюшнях не осталась лежать, почуяв его запах. Главный конюший вернулся домой, и его тепло встретили те, кто знал его лучше всех. Два конюшенных мальчика вскоре шли за нами хвостом, без умолку пересказывая новости, касающиеся ястребов, собак или лошадей. Баррич был здесь полновластным хозяином. Он рассудительно кивал и задавал короткие вопросы, чтобы узнать все до мелочей. Его сдержанность пропала только тогда, когда из стойла на негнущихся ногах вышла его старая собака по кличке Рыжая. Он опустился на одно колено, чтобы приласкать и похлопать её, а она извивалась, как щенок, пытаясь лизнуть его в лицо.

— Ну-ну, умница моя, — сказал он, поднялся и продолжил обход.

Рыжая пошла за ним по пятам, отчаянно виляя хвостом.

Я тащился сзади. Тепло отняло у меня последние силы. Один из мальчиков прибежал, оставил мне лампу, а потом поспешил прочь, вслед за Барричем. Я подошел к стойлу Уголек и отворил ворота. Она вошла, возбужденно и одобрительно фыркая. Я поставил фонарь на полку и огляделся. Дома! Конюшни были моим настоящим домом, они были роднее, чем комната в замке, чем любое другое место в мире. Стойло в конюшне Баррича, в безопасности его владений, где я был одним из его подопечных. Если бы я мог вернуть назад те дни, зарыться в солому и натянуть на голову лошадиную попону!

Уголек снова фыркнула, на этот раз с упреком. Она везла меня на спине долгие дни пути и заслужила того, чтобы о ней позаботились. Но каждая пряжка сопротивлялась моим онемевшим и усталым пальцам. Я стащил седло со спины лошади и чуть не уронил его. С уздечкой мне пришлось возиться бесконечно долго, и яркий металл пряжек мелькал у меня перед глазами. Наконец я зажмурился и предоставил своим рукам самостоятельно выполнять привычную работу. Когда я открыл глаза, рядом стоял Хендс. Я кивнул ему, и уздечка выпала из моих безжизненных пальцев. Он посмотрел на неё, но ничего не сказал. Вместо этого он налил Уголек свежей воды, насыпал ей овса и притащил охапку сладкого сена, в котором было много зелени. Я взял щетки Уголек, но Хендс забрал их из моих непослушных рук.

— Я сделаю, — сказал он тихо.

— Позаботься сперва о своей лошади, — возразил я.

— Я уже позаботился о ней, Фитц. Ты же знаешь, что не сможешь как следует вычистить свою лошадку. Дай-ка мне заняться ею. Ты еле стоишь. Пойди отдохни. — И добавил почти весело: — В следующий раз ты сможешь вычистить для меня Храбреца.

— Баррич сдерет с меня шкуру, если я дам кому-нибудь другому ухаживать за моей лошадью.

— Нет, не сдерет. Он не дал бы ухаживать за животным тому, кто еле стоит на ногах, — возразил Баррич. Я и не заметил, когда он подошел. — Оставь Уголек Хендсу, мальчик. Он знает свою работу. Хендс, пригляди за конюшней. Когда закончишь с Уголек, посмотри ту кобылу в яблоках, которая в южном крыле. Я не знаю, кто её хозяин и откуда она взялась, но, по-моему, она больна. Если это так, пусть мальчики уведут её от других лошадей, а ты вымой стойло уксусом. Я вернусь, как только провожу Фитца Чивэла в его комнату. Я захвачу еду и мы поужинаем у меня. Да, и скажи мальчику, чтобы разжег огонь. Там, наверху, наверное, холодно, как в пещере.

Хендс кивнул, уже занятый моей лошадью. К носу Уголек прилип овес. Баррич взял меня под локоть.

— Пошли, — сказал он так же, как сказал бы любой лошади.

И мы двинулись вдоль длинного ряда стойл. Я против своей воли тяжело опирался на его руку. У двери Баррич взял фонарь. После тепла конюшни ночь казалась холоднее и темнее, чем раньше. Пока мы шли по замерзшей дорожке к кухне, снова пошел снег. Мое сознание кружилось и уплывало вместе со снежинками. Я почти не чувствовал ног.

— Теперь все переменилось навеки, — сказал я в ночь.

Мои слова затерялись в пушинках снега.

— Что именно? — насторожился Баррич.

Судя по его тону, он боялся, что у меня снова начинается лихорадка.

— Все. То, как ты обращаешься со мной, когда об этом не думаешь. Как Хендс обращается со мной. Два года назад мы были друзьями. Просто двое мальчишек, работающих в конюшне. Он никогда не предлагал вычистить за меня мою лошадь. Но сегодня он обращался со мной, как с никчемной развалиной… как будто это даже не может обидеть меня. Как будто я только и жду, что он будет делать за меня такие вещи. Человек у ворот даже не узнал меня. Даже ты, Баррич. Шесть месяцев или год назад, если бы я заболел, ты бы потащил меня к себе и вылечил, как любую из своих собак. И не потерпел бы никакого нытья. А теперь ты проводишь меня до дверей кухни и…

— Перестань скулить, — оборвал меня Баррич, — перестань жаловаться и жалеть себя. Если бы Хендс выглядел как ты, ты бы сделал для него то же самое. — Почти против воли он добавил: — Все меняется, потому что время идет. Хендс не перестал быть твоим другом. Но ты не тот мальчик, который уехал из замка во время жатвы. Тот Фитц был посыльным Верити и конюшим у меня, но не более того. Королевский бастард, да, но это тогда не имело значения ни для кого, кроме меня. Но наверху, в Джампи, в Горном Королевстве, ты показал, что представляешь собой нечто большее. Не имеет никакого значения, что ты бледен или что ты еле можешь ходить, проведя день в седле. Ты ведешь себя, как подобает сыну Чивэла. Вот что выдает твоя осанка, и вот почему стражники у ворот так смотрели на тебя. И Хендс тоже… — Он вздохнул и замолчал, открывая плечом тяжелую дверь. — И я. Да поможет нам всем Эда, — пробормотал он.

Но потом, как бы для того, чтобы опровергнуть собственные слова, он втолкнул меня в солдатскую столовую и бесцеремонно бросил на одну из длинных скамеек у изрезанного деревянного стола. В столовой пахло невероятно аппетитно. Это было место, куда мог прийти любой солдат, какой бы мокрый, заснеженный или грязный он ни был, прийти, чтобы поесть и согреться. У поварихи всегда был котел тушеного мяса, медленно кипящий над огнем, хлеб и сыр ждали на столе, так же как и большой кусок желтого летнего масла из глубокого ледника. Я оторвался от второй миски рагу и увидел, что Баррич с веселым интересом следит за мной.

— Лучше? — спросил он.

Я на секунду перестал жевать, чтобы обдумать это.

— Да.

Мне было тепло, я был сыт, и хотя я устал, это была хорошая усталость. Такая, которую может излечить простой сон. Я поднял руку и посмотрел на неё. Я все ещё чувствовал дрожь, но она была незаметной для глаза.

— Гораздо лучше. — Я встал и обнаружил, что ноги держат меня.

— Теперь ты готов к докладу королю.

Я, не веря, уставился на него:

— Сейчас? Сегодня? Король Шрюд давно в постели. Меня не пропустит стража.

— Может, и так, и тогда будь благодарен за это. Но ты должен по крайней мере дать о себе знать. Королю решать, когда он тебя примет. Если тебя прогонят, можешь ложиться в постель. Но я готов поспорить, что если король Шрюд не станет с тобой говорить, то принц Верити захочет услышать твой доклад. И вероятно, прямо сейчас.

— Ты идешь назад в конюшню?

— Конечно, — Баррич улыбнулся с волчьим самодовольством, — я ведь всего лишь главный конюший, Фитц. Мне нечего докладывать. И я обещал Хендсу, что принесу ему поесть.

Я молча смотрел, как он нагружает поднос. Баррич нарезал хлеб длинными кусками, наполнил две миски горячим мясом, накрыл их хлебом, положил сверху ломоть сыра и большой кусок желтого масла.

— Что ты думаешь о Хендсе?

— Он хороший парень, — неохотно сказал Баррич.

— Он не просто хороший парень. Ты выбрал его, чтобы сопровождать нас из Горного Королевства, а всех остальных отослал назад с общим караваном.

— Мне требовался надежный человек. Ты был тогда… очень болен. Да и я чувствовал себя не намного лучше, говоря по правде. — Он поднял руку, чтобы коснуться белой пряди в черных волосах — напоминание об ударе, который чуть не убил его.

— А почему ты выбрал его?

— Да я тут ни при чем. Он сам пришел ко мне. Как-то прознал, куда нас поместили, и уговорил Джонки пропустить его. Я все ещё был весь в повязках, перед глазами туман. Я скорее почувствовал, что он стоит рядом, чем увидел Хендса. Я спросил, что ему нужно, и он сказал, что я должен сделать кого-то распорядителем, потому что, когда я болен, а Коба нет, дела в конюшне идут неважно.

— И это произвело на тебя впечатление.

— Он говорил дело. Никаких ненужных вопросов обо мне, или о тебе, или о том, что случилось. Он нашел дело, которым мог заняться, и пришел за этим. Это я уважаю в людях. Знать, что ты можешь, и делать это. Так что я поручил ему конюшню. Он управлялся хорошо. Я оставил его, а остальных отослал домой, потому что знал, что мне может понадобиться помощь. И кроме того, я хотел приглядеться к нему. Хочет он выслужиться или по-настоящему понимает, что должен делать для животного. Нужна ли ему власть над лошадьми или чтобы с ними все было в порядке.

— Что ты думаешь о нем сейчас?

— Я уже немолод. Думаю, конюшням замка не помешает новый хороший начальник, когда я уже не смогу управиться с норовистым жеребцом. Не то чтобы я собирался скоро уйти на покой — Хендса ещё многому надо научить. Но мы с ним оба достаточно молоды — он, чтобы учиться, я, чтобы учить. Вот и хорошо.

Я кивнул. «Когда-то, — подумал я, — он готовил это место для меня. Теперь мы оба знаем, что это было напрасно».

Он повернулся, чтобы идти.

— Баррич, — сказал я тихо. Он остановился. — Никто не может заменить тебя. Спасибо тебе. За все, что ты сделал за последние месяцы. Я обязан тебе жизнью. Ты не только спас меня от смерти. Ты дал мне жизнь и то, чем я стал. С тех пор, как мне было шесть. Чивэл был моим отцом, я знаю. Но я никогда не видел его. Ты был мне отцом каждый день, много лет. Я не всегда принимал…

Баррич фыркнул:

— Скажешь это, когда один из нас будет помирать. Иди доложись королю — и в постель.

— Да, сир, — услышал я собственный ответ, и знал, что Баррич улыбается в ответ на мою улыбку.

Он открыл дверь плечом и понес обед Хендса в конюшни. Там он был дома.

А здесь был мой дом. Пришло время подумать об этом. Я задержался на минутку, чтобы отжать влажную одежду и провести рукой по волосам. Я убрал со стола наши тарелки и перекинул мокрую куртку через руку. Пока я шел из кухни по коридору в Большой зал, я все больше удивлялся тому, что видел. Гобелены действительно стали ярче? Всегда ли покрывавшие пол травы пахли так сладко? А резные двери всегда так приветливо блестели? Я быстро решил, что это просто радость оттого, что я наконец дома. Но когда я остановился у основания большой лестницы, чтобы взять свечку, то заметил, что стол не был заляпан воском и его украшала вышитая скатерть.

Кетриккен!

Теперь в Оленьем замке была королева. Я обнаружил, что глупо улыбаюсь. Так. Жизнь в этой огромной крепости не остановилась в мое отсутствие. Это Верити расшевелил себя и своих людей перед её приездом или Кетриккен сама распорядилась этой большой уборкой? Интересно бы узнать.

Поднимаясь по огромной лестнице, я заметил и другие перемены. Древние пятна копоти над факелами исчезли. Даже в углах ступеней не было пыли. Не было паутины. В канделябрах ярко горели свечи. И на каждой площадке на специальной подставке стояли блестящие клинки, готовые для обороны. Значит, вот что такое присутствие королевы. Но даже когда была жива королева Шрюда, Олений замок не сверкал такой чистотой и не был так ярко освещен.

На страже у дверей короля Шрюда стоял ветеран, которого я знал с шести лет. Молчаливый человек внимательно всмотрелся в мое лицо, потом узнал. Он позволил себе слегка улыбнуться и спросил:

— Хочешь сообщить что-нибудь важное, Фитц?

— Только то, что я вернулся, — ответил я, и он рассудительно кивнул.

Он привык к тому, что я прихожу и ухожу обычно в самое неподходящее время, но он был не такой человек, чтобы делать какие-то предположения, выводить заключения или даже разговаривать с кем-либо об этом. Так что он тихо вошел в комнату короля, чтобы передать кому-то, что Фитц здесь. Потом он вернулся с сообщением, что король позовет меня, когда ему будет удобно, и что он рад, что со мной все в порядке. Я тихо отошел от его двери, поняв из этих слов больше, чем если бы их произнес какой-нибудь другой человек. Шрюд никогда не опускался до вежливой бессмыслицы.

Дальше по тому же коридору были комнаты Верити. Здесь меня снова узнали, но когда я попросил стражника дать Верити знать, что я вернулся и хотел бы доложиться, он ответил только, что принца Верити нет в его покоях.

— Значит, он в своей башне? — спросил я, удивляясь, что он ходит в башню в это время года. Зимние шторма хранили наши берега от пиратов в эти несколько холодных месяцев.

Медленная улыбка появилась на лице стражника. Когда он заметил мой озадаченный взгляд, она превратилась в ухмылку.

— Принца сейчас нет в его покоях, — повторил он и потом добавил: — Я прослежу, чтобы он получил ваше сообщение, как только проснется утром.

Ещё мгновение я стоял, глупо, как столб. Потом повернулся и тихо ушел. Я чувствовал что-то вроде удивления. Это тоже было знаком, что теперь в Оленьем замке есть королева.

Я поднялся ещё на два этажа и пошел по коридору, ведущему к моей собственной комнате. В ней пахло запустением, и очаг давно остыл. В комнате было холодно и пыльно. Здесь не чувствовалось прикосновения женской руки. Комната казалась пустой и бесцветной, как погреб. Но все-таки тут было теплее, чем в палатке на снегу, а перина была мягкой и глубокой, какой я её помнил. Я сбросил свою грязную дорожную одежду, упал в постель и заснул.

Глава 3

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ СВЯЗЕЙ

Древнейшее упоминание об Элдерлингах в библиотеке Оленьего замка содержится в растрепанном свитке. Судя по тому, как обесцвечен пергамент, можно предположить, что он сделан из кожи пятнистого животного, не известного никому из наших охотников. Чернила, очевидно, изготовлены из «туши» кальмара и колокольчикового корня. Они выдержали испытание временем гораздо лучше, чем цветные чернила, которыми обычно выполняют иллюстрации. Те, в свою очередь, не только поблекли и потекли, но и во многих местах привлекли внимание каких-то клещей, которые обглодали и сделали жестким некогда мягкий пергамент, так что свиток местами сделался слишком хрупким для того, чтобы его можно было развернуть.

К сожалению, время не пощадило в основном внутреннюю часть свитка, в которой содержались некоторые сообщения об исследовании короля Вайздома Мудрого, нигде более не записанные. Из этих фрагментов по крупицам складывались сведения о том, что острая необходимость заставила его отправиться на поиски страны Элдерлингов. Беды короля Вайздома были знакомы нам. Пиратские корабли безжалостно грабили побережье. В этих обрывках содержатся намеки на поиски в Горном Королевстве. Мы не знаем, почему он заподозрил, что этот путь приведет его к владениям легендарных Элдерлингов. К несчастью, последние этапы путешествия короля Вайздома Мудрого и встреча с Элдерлингами, по-видимому, были богато иллюстрированы, потому что здесь пергамент превратился в кружевную паутину искалеченных слов. Мы ничего не знаем об этой первой встрече. И у нас нет даже намека на то, как ему удалось склонить Элдерлингов на свою сторону. Многие песни, богатые метафорами, рассказывают, что Элдерлинги спустились, как «бури», «волны прилива», как «золото отмщения» и «гнев, воплощенный в камне», чтобы прогнать пиратов от наших берегов. Легенды также говорят, что Старейшие поклялись Вайздому снова прийти на защиту Шести Герцогств, если когда-нибудь в том возникнет нужда. Все это можно предположить. И многие предполагали — разнообразие легенд вполне подтверждает этот факт. Но летопись писца короля Вайздома утеряна навеки из-за плесени и червей.


В моей комнате было только одно высокое окно. Оно выходило на море. Зимой деревянные ставни преграждали путь штормовым ветрам, а гобелен, висевший сверху, придавал комнате уютный и нарядный вид. Так что я проснулся в темноте и некоторое время лежал тихо, пытаясь понять, где нахожусь. Постепенно до меня начали доноситься слабые звуки замка. Утренние звуки. Звуки очень раннего утра. Дома, понял я, в Оленьем замке.

И в следующее мгновение я сел в постели.

— Молли, — вслух сказал я темноте.

Я по-прежнему чувствовал себя разбитым, все ныло и болело. С трудом я вылез из-под теплого одеяла. Подошел к моему давно потухшему очагу и разжег огонь. Нужно будет потом пополнить запас дров. Танцующие языки пламени распространяли по комнате изменчивый желтый свет. Я взял одежду из сундука в изножье кровати только для того, чтобы обнаружить, что мои вещи удивительно плохо сидят на мне. Моя долгая болезнь лишила тело мускулов, но руки и ноги почему-то вытянулись. Ничего не подходило. Я поднял вчерашнюю рубашку, но ночь на чистом белье освежила мои чувства, и я больше не мог выносить запаха дорожной одежды. Я снова порылся в своем сундуке и нашел мягкую коричневую рубашку, рукава которой когда-то были мне длинны, а теперь пришлись впору. Я надел её вместе с зелеными стегаными штанами и высокими ботинками. Я не сомневался в том, что, как только я навещу леди Пейшенс или мастерицу Хести, они немедленно приведут мой гардероб в порядок. Но я надеялся, что это произойдет не раньше завтрака и путешествия в Баккип. Там было несколько мест, где можно было разузнать о Молли.

Оказалось, что замок уже проснулся. Я поел на кухне, как делал это ребенком. Как всегда, хлеб там был самым свежим, а каша самой сладкой. Повариха вскрикнула, увидев меня, и целую минуту говорила о том, как я вырос, а следующую сокрушалась по поводу того, как плохо я выгляжу. Я подозревал, что до конца дня меня будут изводить замечаниями по этим двум поводам. Когда движение на кухне стало более оживленным, я бежал, унося с собой кусок хлеба, щедро намазанный маслом и покрытый куском розового окорока. Я направился обратно в свою комнату, чтобы взять зимний плащ.

Везде, где я проходил, я обнаруживал все больше и больше свидетельств присутствия Кетриккен. Нечто вроде гобелена, сотканного из разноцветных трав и изображающего сцену в горах, теперь украшало стену Малого зала. Цветов в это время года не было, но в нескольких местах я увидел глиняные миски, полные камушков, а в них стояли сухие, но красивые ветки чертополоха. Перемены были незначительными, но бросались в глаза.

Я оказался в одной из самых старых частей замка и начал взбираться по пыльным ступеням на сторожевую башню Верити. С неё открывался отличный вид на морское побережье, и у её высоких окон Верити вел свое летнее наблюдение за пиратскими кораблями. Отсюда он работал Силой, удерживая пиратов на расстоянии или, по крайней мере, хоть как-то предупреждая нас об их появлении. Порой это помогало мало. Ему следовало бы иметь группу обученных Силе помощников. Но сам я, несмотря на королевскую кровь, никогда не мог контролировать Силу. Гален, наш мастер Силы, умер, успев обучить всего лишь нескольких человек. Заменить его было некем, а те, кого он обучил, не имели настоящей связи с Верити. Так что принц в одиночестве противостоял нашим врагам Силой; это состарило его раньше времени. Я боялся, что он слишком растратит себя и умрет от слабости, поражавшей тех, кто чересчур часто пользовался Силой.

К тому времени, когда я поднялся по лестничной спирали наверх, меня продуло и ноги мои болели. Я толкнул дверь, и она легко повернулась на смазанных петлях. По старой привычке, входя в комнату, я старался ступать тихо. На самом деле я не ожидал увидеть здесь ни Верити, ни кого-нибудь ещё. Зимой нашими сторожами были морские штормы, охранявшие берега от пиратов. Я закрыл глаза от внезапного утреннего света, лившегося из не закрытых ставнями окон башни. Силуэт Верити чернел на фоне серого штормового неба. Принц не обернулся.

— Закрой дверь, — сказал он тихо, — от сквозняка с лестницы в этой комнате дует, как в трубе.

Я так и сделал, после чего встал перед ним, дрожа от холода. Ветер принес с собой запах моря, и я вдыхал его, словно это была сама жизнь.

— Я не ожидал увидеть вас здесь, — сказал я.

Он не отрывал глаз от воды.

— Не ожидал? Тогда почему же ты пришел?

В его голосе было веселое удивление. Это встряхнуло меня.

— Не знаю. Я шел к себе в комнату… — Голос мой затих. Я старался вспомнить, как здесь оказался.

— Тебя привела сюда Сила, — сказал Верити просто.

Я стоял молча и думал.

— Я ничего не чувствовал.

— Я и не хотел, чтобы ты чувствовал. Я давно уже говорил тебе: Сила может быть тихим шепотом на ухо. Это совсем не обязательно должен быть крик или команда.

Он медленно повернулся ко мне лицом, и, когда мои глаза привыкли к свету, сердце мое подпрыгнуло от радости при виде перемены в нем. Когда я покидал Олений замок во время сбора урожая, Верити, исхудавший от бремени своих обязанностей и постоянного напряжения, был высохшей тенью. Теперь же его темные волосы были по-прежнему присыпаны сединой, но жизнь сверкала в его темных глазах. Он выглядел королем до кончиков ногтей.

— Женитьба пошла вам на пользу, мой принц, — брякнул я.

Это смутило его.

— В некотором роде, — признал Верити, и мальчишеский румянец появился на его щеках. Он быстро повернулся к окну. — Иди посмотри на мои корабли, — велел он.

Теперь настал черед смутиться мне. Я встал у окна рядом с ним и оглядел бухту и море.

— Где? — спросил я растерянно.

Он взял меня за плечи и повернул лицом к верфи. Там было выстроено новое длинное здание из сосны. Люди входили и выходили из него, из труб и кузниц поднимался дым. На снегу выделялось несколько огромных бревен — приданое Кетриккен.

— Порой, когда я стою здесь зимним утром и смотрю на море, мне мерещатся красные корабли. Я знаю, что они должны прийти. Но иногда мне чудятся ещё и наши корабли, которые мы построим, чтобы встретить их. Этим летом добыча не покажется пиратам такой легкой, мой мальчик. А после следующей зимы я намерен показать им, каково это, когда грабят тебя самого.

Верити говорил с кровожадным удовлетворением. Оно могло бы быть пугающим, если бы я не разделял его. Когда наши глаза встретились, я почувствовал, что моя усмешка зеркально отражает его усмешку.

И тут его взгляд изменился.

— Ты выглядишь ужасно, да и твоя одежда не лучше. Давай-ка пойдем туда, где потеплее, и раздобудем тебе горячего вина и чего-нибудь поесть.

— Я ел и чувствую себя много лучше, чем несколько месяцев назад. Спасибо большое.

— Не притворяйся, — предостерег меня принц, — и не рассказывай мне то, что я уже знаю. И не лги мне. Подъем по лестнице вымотал тебя, и ты дрожишь.

— Вы пользуетесь Силой, — упрекнул я его, и он кивнул.

— Я знал о твоем скором приезде уже несколько дней. Пару раз я пытался дотянуться до тебя Силой, но мне не удалось заставить тебя почувствовать меня. Я был обеспокоен, когда вы ушли с дороги, но понял, чего боится Баррич. Я доволен, что он так заботился о тебе: благодаря ему ты добрался до дома целым и невредимым. И мне, конечно, известно о том, что произошло в Джампи. Теперь я в растерянности и не знаю, как наградить главного конюшего. Это нужно сделать очень деликатно. Я не могу публично награждать тех, кто был занят в этом деле, — по понятным причинам. У тебя есть какие-нибудь предложения?

— Слова благодарности от вас — вот все, что он согласится принять. Он бы обиделся, узнав, что вы подумали, будто ему нужно что-то большее. Я лично считаю, ничто из того, что вы могли бы дать ему, не было бы равноценно тому, что Баррич для меня сделал. Надо сказать, чтобы он выбрал себе подходящую двухлетку, потому что его лошадь начинает стареть. Это он бы понял. — Я тщательно обдумал такую возможность. — Да, это вы могли бы сделать.

— Мог бы? — сухо поинтересовался Верити. В его удивленном голосе была едкая нотка.

Я внезапно изумился собственной дерзости.

— Я забылся, мой принц, — сказал я покорно.

Он улыбнулся, и его рука тяжело опустилась на мое плечо.

— Что ж, я ведь спросил тебя. На мгновение мне показалось, что это старина Чивэл учит меня обращаться с моим человеком, а не мой юный племянник. Путешествие в Джампи порядком изменило тебя, мальчик. Пойдем, я ведь не просто так сказал о более теплом месте и стаканчике согревающего напитка. Кетриккен захочет увидеть тебя попозже. И Пейшенс тоже, я думаю.

Сердце мое упало, когда он навалил на меня всю эту кучу дел. Город притягивал меня как магнит. Но это был мой будущий король. И я склонил голову перед его волей.

Мы покинули башню. Я шел за Верити вниз по лестнице, и мы разговаривали о незначительных вещах. Он велел мне сказать мастерице Хести, что мне нужна новая одежда. Я спросил принца о Леоне, его волкодаве. Он остановил парня в коридоре и велел принести к нему в кабинет вино и пироги с мясом. Я последовал за Верити — не наверх, в его комнаты, а в помещение этажом ниже, одновременно знакомое и чужое. В последний раз, когда я был здесь, Федврен, писец, использовал его для того, чтобы сушить травы и корни для своих чернил. Никаких признаков этого теперь не осталось. В маленьком камине горел огонь. Верити поворошил угли и добавил дров, пока я осматривался. В комнате стоял большой резной дубовый стол и два поменьше, разномастные кресла, подставка для пергаментов. На стене висела видавшая виды полка, на которой были в беспорядке навалены разные предметы. На столе лежала начатая карта государства. Углы её были прижаты к столу кинжалом и тремя камнями. На кусках пергамента, раскиданных по столу, рукой Верити были сделаны картографические наброски. Милый ералаш на двух меньших столах и нескольких стульях показался мне знакомым. Через мгновение я узнал вещи Верити, которые раньше были разбросаны в его спальне. Верити встал, оторвавшись от разгоревшегося огня, и печально улыбнулся при виде моих удивленно вскинутых бровей:

— Моя будущая королева не любит беспорядка. «Как, — спросила она меня, — ты можешь надеяться правильно начертить что-то в таком хаосе?» Её собственная комната напоминает казарму. Так что я спрятался здесь, внизу, потому что быстро обнаружил, что в чистом и пустом помещении вообще не могу работать. Кроме того, теперь у меня есть место для тихой беседы и никто не знает, как меня найти.

Не успел он договорить, как дверь открылась и вошел Чарим с подносом. Я кивнул слуге Верити, который нисколько не удивился при виде меня, мало того, он добавил к заказу принца особенный хлеб со специями, который я всегда очень любил. Чарим быстро двигался по комнате, привычно освобождая место для меня и стол для еды. После этого он исчез. Верити так привык к нему, что, казалось, не заметил его появления, если не считать быстрой улыбки, которой они обменялись, когда Чарим уходил.

— Итак, — сказал принц, как только дверь плотно затворилась за спиной слуги, — теперь я хотел бы получить полный доклад. С того момента, как ты покинул замок.

Это было непросто — подробно рассказать о моем путешествии и произошедших событиях. Но Чейд обучил меня быть не только убийцей, но и шпионом. С самых первых дней Баррич всегда требовал, чтобы я детально рассказывал обо всем, что происходило в конюшнях в его отсутствие. Так что, пока мы ели и пили, я дал Верити полный отчет об увиденном и сделанном с тех пор, как оставил Олений замок. За этим последовали мои выводы, а потом подозрения, вытекающие из того, что я узнал. К тому времени Чарим вернулся и принес ещё еды. Пока мы расправлялись с ней, Верити свел наш разговор к своим кораблям. Он не мог скрыть воодушевления.

— Мастфиш руководит постройкой. Я сам ездил за ним в Дюны. Сперва он отказывался, говорил, что уже слишком стар. «Мои кости закоченеют от холода; я больше не могу строить корабли зимой» — вот что он велел мне передать. Так что я оставил работать помощников и отправился за мастером-корабелом лично. Он не смог отказать, глядя мне в глаза. Когда Мастфиш приехал, я сам отвел его на верфи. Я показал ему обогреваемый сарай, достаточно большой, чтобы там помещался военный корабль, — старик мог работать там, и ему не было холодно. Но не это убедило ею. Его убедил белый дуб, который привезла мне Кетриккен. Когда он увидел это бревно, то не мог удержаться и воткнул в него струг. Структура древесины везде прямая и крепкая. Они уже начали тесать доски. Это будут красивые корабли с лебединой шеей, скользящие по воде, словно змеи.

Энтузиазм Верити оказался заразителен. Я уже воображал, как поднимаются и опускаются весла и надуваются квадратные паруса.

Потом тарелки были сдвинуты в сторону, и принц начал допрашивать меня о происшествиях в Джампи. Он заставил меня описать каждый отдельный случай со всех возможных точек зрения. К тому времени, когда он закончил допрос, ярость и боль предательства снова ожили во мне. Верити не оставил это без внимания. Он наклонился и бросил в огонь ещё одно полено, послав в трубу вихрь искр.

— У тебя есть вопросы, — заметил принц. — На этот раз можешь задать их.

Он тихо сложил руки на коленях и ждал.

Я попытался взять себя в руки.

— Принц Регал, ваш брат, — начал я осторожно, — виновен в худшей из измен. Он организовал убийство старшего брата вашей жены, принца Руриска. Он пытался устроить заговор, который должен был привести к вашей смерти. Он собирался захватить и вашу корону, и вашу невесту. Не говоря уж о такой мелочи, как то, что он трижды пытался убить меня. И Баррича. — Я замолчал, чтобы отдышаться и заставить немного успокоиться свое сердце и дрожащий голос.

— И ты, и я знаем, что это правда. Но доказать это нам будет трудно, — тихо заметил Верити.

— И он на это рассчитывает, — выпалил я, после чего отвернулся, пытаясь совладать с собой.

Сила моей ярости испугала меня, потому что до сих пор мне удавалось сдерживать её. Несколько месяцев назад я собрал всю свою волю, чтобы остаться в живых, загнал ненависть глубоко внутрь в надежде сохранить ясный разум. Потом последовали долгие месяцы выздоровления, в течение которых я пытался оправиться после неумелой попытки Регала отравить меня. Даже Барричу я не мог рассказать всего, ведь Верити ясно дал понять, что он не хочет, чтобы кто-нибудь знал все подробности происходящего. Теперь я стоял перед своим принцем и дрожал от напора собственных чувств. Внезапный приступ сильных судорог заставил мое лицо искривиться в гримасе. Этого оказалось достаточно, чтобы я моментально заставил себя успокоиться.

— Регал рассчитывает на это, — сказал я гораздо спокойнее.

Все это время Верити не шевелился, и выражение его лица не изменилось, несмотря на мой срыв. Он мрачно сидел у своего конца стола, сложив перед собой натруженные, покрытые шрамами руки. Принц не сводил с меня темных глаз. Я смотрел вниз, на стол, и водил кончиком пальца по линиям на пергаменте.

— Регал не любит вас, поскольку вы соблюдаете законы королевства. Он считает, что это слабость и что это нарушает справедливость. Он может снова попытаться убить вас. И почти наверняка захочет убить меня.

— Значит, мы должны быть осторожными, мы оба, верно? — спокойно заметил Верити.

Я поднял глаза и посмотрел ему в лицо.

— Это все, что вы можете мне сказать? — спросил я напряженно, пытаясь унять собственное негодование.

— Фитц Чивэл. Я твой принц. Я твой будущий король. Ты присягнул мне так же, как и моему отцу. И если уж на то пошло, ты присягнул и моему брату, — Верити внезапно встал и начал ходить по комнате. — Справедливость. Это то, чего мы всегда будем жаждать, но жажда наша никогда не будет утолена. Нет. Мы удовлетворимся законами. И это тем важнее, чем выше положение человека. Справедливость поставила бы тебя первым в ряду претендентов на трон, Фитц. Чивэл был моим старшим братом. Но закон говорит, что ты родился вне брака и поэтому не можешь претендовать на корону. Кое-кто может сказать, что я отнял корону у сына моего брата. Должен ли я удивляться, что мой младший брат хочет отнять её у меня?

Я никогда не слышал, чтобы Верити так разговаривал. Голос его был ровным, но чувствовалось, что он едва сдерживает эмоции. Я молчал.

— Думаешь, мне следовало наказать Регала? Я мог бы. У меня нет необходимости доказывать кому-либо, что он поступал дурно, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Я мог бы послать его эмиссаром на берега Льдистого моря с каким-нибудь поручением. И держать его там, в ужасных условиях, далеко от двора. Я мог бы сделать с ним все, что угодно, — разве что не изгнать. Или я мог бы оставить его здесь, при дворе, но так нагрузить неприятными обязанностями, что у него не осталось бы времени для развлечений. И мой брат понял бы, что это наказание. Это поняла бы и вся знать, имеющая хоть каплю разума. Те, кто симпатизирует ему, поднялись бы на его защиту. Внутренние герцогства, откуда родом мать Регала, несомненно, придумали бы что-нибудь такое, что потребовало бы его присутствия. Оказавшись там, он получил бы ещё большую поддержку. Он организовал бы гражданский мятеж, и Внутренние герцогства согласились бы подчиняться только ему. Даже если бы Регалу не удалось добиться этого, он наверняка разрушил бы то единство, которое необходимо мне для защиты нашего королевства.

Верити замолчал. Потом поднял глаза и оглядел комнату. Я проследил за его взглядом. Стены были увешаны картами. На них были Бернс, Шокс и Риппон. На противоположной стене — Бакк, Фарроу и Тилт. Все было нарисовано искусной рукой Верити. Каждая река отмечена синими чернилами, название каждого города хорошо видно. Тут были его Шесть Герцогств. Он знал их так, как никогда не узнает Регал. Он изучил все дороги. Он сам помогал устанавливать знаки на этих границах. Сопровождая Чивэла, он общался с людьми, населявшими нашу страну. Он поднимал меч, защищая их, и знал, когда вложить его в ножны и заключить мир. Кто я такой, чтобы рассказывать ему, как управлять государством?

— Что вы будете делать? — спросил я тихо.

— Оставлю его. Он мой брат и сын моего отца. — Верити налил себе ещё вина. — Любимый сын. Я пошел к своему отцу и королю и сказал, что Регал, возможно, будет больше доволен своим жребием, если станет принимать участие в управлении королевством. Король Шрюд согласился со мной. Я полагаю, что буду по горло занят защитой нашей страны от красных кораблей. Так что Регал должен будет заняться доходами государства, которые нам понадобятся, и, кроме того, он будет разбираться со всеми внутренними проблемами. Конечно, с группой придворных, которые будут помогать ему. Принцу Регалу предоставлена полная свобода в разрешении конфликтов и разногласий.

— И он удовлетворен этим?

Верити слабо улыбнулся:

— Он не может сказать, что нет. По крайней мере, если хочет сохранить образ молодого человека, способного к управлению государством, который только ждал подходящего случая, чтобы показать себя. — Он поднял стакан с вином, повернулся и посмотрел в огонь. Единственным звуком в комнате был треск пожиравшего дерево пламени. — Когда ты придешь ко мне завтра…

— Завтра я должен буду уйти.

Верити поставил свой стакан и взглянул на меня.

— Должен? — спросил он странным тоном.

Я поднял голову и встретил его взгляд. Я сглотнул. Я встал на ноги.

— Мой принц, — начал я официально, — я просил бы вашего милостивого разрешения быть освобожденным завтра от обязанностей, чтобы… чтобы я мог заняться собственными делами.

Он дал мне постоять некоторое время. Потом сказал:

— О, садись, Фитц. Это недостойно. Полагаю, я поступил недостойно. Когда я думаю о Регале, то всегда прихожу в такое состояние. Конечно, ты можешь получить этот день. Если кто-нибудь спросит, скажи, что я дал тебе поручение. Могу я узнать, в чем состоит твое срочное дело?

Я смотрел в огонь, на прыгающие языки пламени.

— Мой друг жил в Илистой Бухте. Я должен узнать…

— О Фитц! — В голосе Верити было больше сочувствия, чем я мог выдержать.

Внезапная волна слабости накатила на меня. Я был рад снова сесть. Мои руки начали дрожать. Я спрятал их под стол и сжал. Я все ещё чувствовал дрожь, но, по крайней мере, теперь никто не видел моей слабости. Верити кашлянул.

— Пойди в свою комнату и отдохни, — сказал он мягко. — Послать с тобой кого-нибудь завтра в Илистую Бухту?

Я молча покачал головой во внезапной отчаянной уверенности в том, что там обнаружу. От этой мысли мне стало худо. Ещё одна судорога скрутила меня. Я старался дышать медленно, чтобы успокоиться и уберечься от возможного припадка. Так опозориться перед Верити было для меня невыносимым.

— Это не твой, а мой позор! Как я мог забыть, насколько сильно ты был болен? — Он медленно встал и поставил передо мной свой стакан с вином. — В том, что с тобой произошло, виноват я. Как я мог допустить это!

Я заставил себя встретиться взглядом с Верити. Он знал все, что я пытался скрыть. Знал и был в отчаянии от сознания своей вины.

— Мне не всегда бывает так плохо, — сказал я.

Он улыбнулся, но глаза его не изменились.

— Ты прекрасный лжец, Фитц. Не думай, что твои уроки пропали даром. Но ты не можешь лгать человеку, который был с тобой столько времени, сколько я, — не только эти последние несколько дней, но и во время твоей болезни. Если какой-нибудь другой человек скажет тебе: «Я точно знаю, каково тебе сейчас», можешь считать это простой вежливостью. Но от меня прими это как правду. И я знаю, что с тобой надо поступать так же, как с Барричем. Я, конечно, не предложу тебе выбирать себе жеребца через несколько месяцев. Я предложу тебе мою поддержку, если хочешь, чтобы отвести тебя в твою комнату.

— Я справлюсь, — сказал я жестко. Я знал, как он уважает меня, но также знал, как ясно он видит мою слабость. Я хотел остаться один, хотел спрятаться.

Верити понимающе кивнул:

— Если бы ты овладел Силой, я мог бы предложить тебе свою энергию — так, как слишком часто делал для меня ты.

— Я бы не смог, — пробормотал я, не скрывая того, как неприятно было бы мне брать силу другого человека взамен собственной. И тут же пожалел о своих словах — в глазах моего принца мгновенно отразилось чувство стыда.

— Я тоже когда-то мог говорить с такой же гордостью, — сказал он тихо. — Пойди отдохни, мальчик. — Он медленно отвернулся от меня и стал раскладывать свои пергаменты.

Я поспешно ушел.

Пока мы с принцем сидели в четырех стенах, день подошел к концу. Снаружи уже стемнело. В замке был обычный зимний вечер. Со столов уже убрали, люди, вероятно, собрались у очагов в Большом зале. Может быть, поют менестрели или кукольник заставляет своих нескладных персонажей разыгрывать не менее нескладные истории. Некоторые смотрят на соревнования лучников, некоторые играют в иголки, дети крутят волчки, играют в лото или дремлют на коленях у своих родителей. Все спокойно. Снаружи бушевали зимние шторма, храня наш покой.

Я шел с осторожностью пьяницы, избегая мест, где по вечерам собирался народ. Я съежился и ссутулился, как будто мне было холодно, пытаясь таким образом унять дрожь в руках. На первый этаж я взобрался медленно, словно погруженный в думы. На площадке я позволил себе остановиться, чтобы сосчитать до десяти, потом начал взбираться дальше.

Но как только я поставил ногу на первую ступеньку, вниз, подпрыгивая, навстречу мне скатилась Лейси. Пухлая женщина, больше чем на двадцать лет старше меня, она все ещё двигалась по ступенькам детской прыгающей походкой. Добравшись до низу, она схватила меня с криком: «Вот ты где!» — как будто я был парой ножниц, выпавших из её корзиночки для шитья. Она крепко взяла меня за руку и повернула к коридору.

— Сегодня я бегала вверх и вниз по этим ступенькам раз двенадцать — больше, чем когда-либо. Ой, да ты вырос. Леди Пейшенс не в себе, и в этом ты виноват. Сперва она каждую минуту ждала, что ты постучишься в дверь. Она так радовалась, что ты наконец дома! — Лейси замолчала и посмотрела на меня своими блестящими птичьими глазами. — Это было сегодня утром, — сообщила она. Потом воскликнула: — Ты и вправду болел! Какие у тебя круги под глазами! — Не дав мне ответить, она продолжала: — Но после полудня, когда ты не появился, она начала обижаться и немножко сердиться. К обеду леди уже так осерчала на твою грубость, что едва могла есть. После этого она решила поверить слухам о том, как сильно ты болел. Она считает, что либо ты где-нибудь потерял сознание, либо Баррич держит тебя в стойлах и ты чистишь лошадей и собак, почти при смерти. Вот мы и пришли, заходи, я привела его, моя леди! — И она втолкнула меня в комнаты Пейшенс.

В болтовне Лейси был какой-то странный подтекст, как будто она пыталась что-то скрыть. Я медленно вошел, думая, не заболела ли сама Пейшенс или, может быть, на неё свалилось какое-нибудь несчастье. Если и так, это никак не отразилось на её привычках. Комнаты её были такими же, как всегда. Вся её зелень росла, перевивалась и роняла листья. Но в комнате появились и свидетельства новых неожиданных интересов. Два толстых голубя прибавились к зверинцу леди Пейшенс. Около дюжины подков были разбросаны по всей комнате. На столе горела толстая свеча, распространяя приятный запах восковницы и роняя «слезы» на цветы и травы, сложенные на подносе рядом с ней. Несколько покрытых странной резьбой маленьких палочек тоже были под угрозой. Похоже, это были палочки для гаданий, какими пользовались чьюрда. Когда я вошел, откормленная маленькая собачка подскочила, чтобы приветствовать меня. Я нагнулся было погладить её, но испугался, смогу ли я снова разогнуться. Чтобы скрыть свою слабость, я осторожно поднял с пола табличку. Она была довольно старая и, вероятно, редкая. В ней говорилось об употреблении чьюрдских палочек.

Пейшенс отвернулась от своего ткацкого станка, чтобы встретить меня.

— Ой, вставай, оставь эти церемонии, — сказала она, увидев меня скрюченным. — Нет ничего глупее, чем опускаться на одно колено! Или ты думал, что это заставит меня забыть, каким ты был грубияном, так и не явившись повидаться со мной? Что это ты мне принес? Ой, какая забота! Откуда ты знаешь, что я их изучаю? Слушай, я обыскала все библиотеки замка и не нашла ничего о гадательных палочках.

Она взяла табличку у меня из рук и улыбалась, глядя на предполагаемый подарок. За её плечом Лейси подмигнула мне. Я еле заметно пожал плечами в ответ. Я оглянулся на леди Пейшенс, которая положила табличку на разваливающуюся груду ей подобных. Она снова повернулась ко мне. Мгновение она тепло смотрела на меня, потом заставила себя нахмуриться. Брови её сошлись над темными и выразительными, как у газели, глазами, маленький прямой рот сжался в твердую линию. Эффект от её укоризненного взгляда был несколько испорчен тем, что теперь я был на голову выше Пейшенс, а в волосах у неё застряли два листика плюща.

— Извините, — сказал я и дерзко вытащил листики из необыкновенно темных кудрей.

Она без улыбки взяла их у меня из рук и положила на таблички.

— Где ты пропадал все эти месяцы, когда был так нужен здесь? Невеста твоего дяди приехала месяцы назад. Ты пропустил официальную свадебную церемонию, пропустил праздник, танцы и собрания знати. Я все силы кладу на то, чтобы с тобой обращались как с сыном принца, а ты пренебрегаешь своими общественными обязанностями. И когда возвращаешься домой, то не приходишь повидаться со мной, а бродишь по замку, одетый как нищий жестянщик. Что могло тебя заставить так обрезать волосы?

Когда-то давно жена моего отца пришла в ужас от того, что до знакомства с ней он зачал бастарда. Много позже она перешла от отвращения ко мне к агрессивному исправлению моего характера. Иногда казалось, что мне было бы проще, если бы она так и не захотела познакомиться со мной. Теперь она заявила:

— Неужели у тебя даже мысли не возникло, что могут быть дела поважнее, чем слоняться где-то с Барричем и смотреть за лошадьми?

— Простите меня, моя леди. — Опыт научил меня никогда не спорить с Пейшенс. Её эксцентричность восхищала принца Чивэла. В хорошие дни она развлекала меня. Но сегодня она была мне в тягость. — Некоторое время я болел. Я чувствовал себя недостаточно хорошо для того, чтобы путешествовать. К тому времени, когда я поправился, погода испортилась и задержала нас. Я очень сожалею, что пропустил свадьбу.

— И это все? Это единственная причина твоей задержки? — Она говорила резко, как будто подозревала некий отвратительный обман.

— Все, — ответил я мрачно. — Но я думал о вас. Я кое-что привез для вас. Я ещё не перенес мои вещи наверх из конюшни, но завтра отдам это вам.

— Что? — спросила она, любопытная, как ребенок.

Я глубоко вздохнул. Мне отчаянно хотелось лечь в постель.

— Это своего рода гербарий. Простой, потому что образцы очень нежные и самые красивые не выдержали бы путешествия. Чьюрда не пользуются таблицами или пергаментом, чтобы изучать растения, как это делаем мы. Это деревянный футляр. Когда вы откроете его, вы обнаружите крошечные восковые модели всех трав, окрашенные в нужные цвета и каждая со своим запахом, чтобы их легче было запомнить. Надписи, конечно, на чьюрда, но я все-таки думаю, что это вам понравится.

— Звучит заманчиво, — сказала она, и глаза её засияли. — Я хотела бы скорее увидеть это!

— Могу я принести ему кресло, моя леди? Он выглядит совсем больным, — вмешалась Лейси.

— О, конечно, Лейси. Садись, мальчик. Расскажи мне, что это была за болезнь.

— Я что-то съел, одну из тамошних трав. И чуть не отравился. — Это была правда.

Лейси принесла мне маленькую табуретку, и я благодарно опустился на неё. Волна усталости захлестнула меня.

— О, понятно. — Пейшенс не стала на этом сосредоточиваться. Она набрала в грудь воздуха, огляделась, потом внезапно спросила: — Скажи мне, ты когда-нибудь думал о женитьбе?

Внезапная перемена темы была настолько в духе Пейшенс, что мне пришлось улыбнуться. Я попытался обдумать вопрос. На мгновение я увидел Молли, её щеки, покрасневшие от ветра, игравшего её длинными темными волосами. Молли. Завтра, обещал я себе, завтра я отправлюсь в Илистую Бухту.

— Фитц, прекрати! Я не позволю тебе смотреть сквозь меня, как будто меня тут и нет. Ты меня слышишь? Ты здоров?

С усилием я снова вернулся мыслями к действительности.

— Не совсем, — ответил я честно. — У меня был очень тяжелый день.

— Лейси, принеси мальчику вина из плодов самбука. Он выглядит усталым. Возможно, это не самое лучшее время для разговора. — Подлинное участие отразилось в её глазах. — Может быть, — тихо предположила она, — я не знаю полной истории твоих приключений?

Я стал изучать мои меховые горские сапоги. Правда была готова сорваться с моих губ, но её смела волна осознания опасности. Нельзя, чтобы Пейшенс узнала все.

— Долгое путешествие. Плохая еда. Грязные трактиры с несвежей постелью и липкими столами. Вот и все. Я не думаю, что вы действительно хотели бы услышать все подробности.

Произошла странная вещь. Наши глаза встретились, и я почувствовал — Пейшенс понимает, что я лгу. Она медленно кивнула, принимая эту ложь как необходимость, и отвела глаза в сторону. Я подумал, сколько же раз мой отец лгал ей подобным образом и чего ей стоило кивать в ответ.

Лейси решительно сунула мне в руку чашку с вином. Я пригубил напиток, и сладкое жжение первого глотка придало мне сил. Я взял чашку двумя руками и умудрился поверх неё улыбнуться Пейшенс.

— Расскажите мне, — начал я, и, помимо воли, голос мой задрожал, как у старика. Я прочистил горло и продолжил: — Как вы жили тут? Я думаю, что теперь, когда в замке появилась королева, ваша жизнь сильно изменилась. Расскажите мне обо всем, что я пропустил.

— О, — сморщилась Пейшенс, как будто её кольнули булавкой. Теперь была очередь леди отводить глаза. — Ты знаешь, какое я замкнутое создание. И здоровье мое уже не то, что раньше. От этих поздних пирушек, танцев и разговоров я потом по два дня лежу в постели. Нет. Я представилась королеве и раз или два сидела с ней за столом. Но она молода и захвачена своей новой жизнью. А я старая и странная, и моя жизнь полна других интересов…

— Кетриккен разделяет вашу любовь к растениям, — осмелился заметить я. — Её бы, наверное, очень заинтересовало… — Внезапная дрожь охватила меня, и зубы мои застучали. — Я просто… немножко замерз, — извинился я и снова поднял чашку с вином.

Я сделал большой глоток, вместо того чтобы немного отхлебнуть, как собирался. Мои руки дрожали, и вино выплеснулось мне на подбородок и потекло по рубашке. Я в ужасе вскочил, и мои пальцы предательски дрогнули, выпустив чашку. Она ударилась о ковер и покатилась в сторону, оставляя за собой кровавый след темного вина. Я снова быстро сел и обвил себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Я очень устал, — выговорил я.

Лейси подошла ко мне и вытирала меня, пока я не отнял у неё салфетку. Я промокнул подбородок и собрал большую часть вина с рубашки. Но, нагнувшись, чтобы вытереть пролитое, я чуть не повалился лицом вниз.

— Нет, Фитц, оставь. Мы и сами можем убрать. Ты устал и болен. Иди-ка ты в постель. Приходи повидать меня, когда отдохнешь. Я должна обсудить с тобой кое-что серьезное, но это долгий разговор. Теперь ступай, мальчик. Иди в постель.

Я встал, благодарный за эту отсрочку, и осторожно откланялся. Лейси проводила меня до дверей и потом стояла и следила за мной, пока я не дошел до площадки. Я пытался идти так, как будто стены и пол подо мной не колебались. Я остановился у ступенек, чтобы помахать Лейси рукой, и начал подниматься по лестнице. Три ступеньки вверх, и меня уже не видно. Я остановился, прислонился к стене и перевел дыхание. Я поднял руки, чтобы защитить глаза от яркого света свечей. Головокружение волнами накатывало на меня. Когда я открыл глаза, все заволок радужный туман. Я крепко зажмурился и закрыл лицо руками.

Я услышал легкие шаги человека, спускающегося по лестнице. Он остановился на две ступеньки выше меня.

— С вами все в порядке, сир? — неуверенно спросил кто-то.

— Немножко перебрал, вот и все, — солгал я. Конечно, от меня пахло вином, которое я вылил на себя. — Сейчас мне станет лучше.

— Позвольте мне помочь вам подняться. Здесь опасно падать. — Теперь голос стал чопорным и неодобрительным.

Я открыл глаза и поглядел сквозь пальцы. Синие юбки из практичной ткани, которую носили все слуги. Эта служанка, конечно, уже имела дело с пьяными.

Я покачал головой, но она не обратила на это внимания — я поступил бы так же на её месте. Я почувствовал, как сильная рука схватила меня за плечо, в то время как другая рука обвила мою талию.

— Давайте-ка поднимем вас наверх, — подбодрила меня служанка.

Я, не желая того, прислонился к ней и доковылял таким образом до следующей площадки.

— Спасибо, — пробормотал я, думая, что теперь она оставит меня, но женщина не уходила.

— Вы уверены, что вам нужен этот этаж? Помещения слуг на следующем, знаете ли.

Я с трудом кивнул:

— Третья дверь, если вам не трудно.

Она довольно долго молчала.

— Это комната бастарда. — Эти слова прозвучали холодным вызовом.

Я не вздрогнул от них, как когда-то. Я даже не поднял головы.

— Да. Теперь можете идти, — отпустил я её так же холодно. Но она вместо этого подошла ближе. Она схватила меня за волосы и рывком подняла мою голову, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Новичок! — прошипела она в ярости. — Стоило бы бросить тебя прямо здесь!

Я резко мотнул головой. Я не мог сфокусировать взгляд, но тем не менее узнал её — овал лица, волосы, спадающие на плечи, запах, напоминающий летний полдень. Волна облегчения накатила на меня. Это была Молли, моя Молли.

— Ты жива! — крикнул я. Сердце трепыхалось в груди, как рыба на крючке. Я схватил Молли и поцеловал.

По крайней мере, я попытался. Она твердой рукой отвела меня в сторону, грубовато сказав:

— Я никогда не поцелую пьяного. Это обещание я дала сама себе и никогда не нарушу его. И себя целовать я тоже не позволю. — Голос её был напряженным.

— Я не пьян. Я… болен, — возразил я. От нахлынувшего восторга голова моя закружилась ещё больше. Я покачнулся. — Во всяком случае, это не имеет значения. Ты здесь и в безопасности.

Она поддержала меня. Рефлекс, выработанный за долгие годы общения с её отцом.

— О, я вижу. Ты не пьян. — Отвращение и недоверие смешивались в её голосе. — Ты к тому же не помощник писца и не подручный на конюшне. Ты всегда врешь, когда знакомишься с людьми? Во всяком случае, этим ты всегда заканчиваешь.

— Я не врал, — сказал я недовольно, смущенный яростью в её голосе. Я хотел бы заставить свои глаза взглянуть прямо на неё. — Я просто говорил тебе не совсем… Это слишком сложно. Молли, я просто так рад, что ты жива! И здесь, в Оленьем замке! Я думал, мне придется искать… — Она все ещё держала меня, не давая упасть. — Я не пьян. Правда. Я солгал только сейчас, потому что было унизительно признать, как я слаб.

— И поэтому ты врал. — Голос её был резким, как хлыст. — Тебе не стыдно врать, Новичок? Или сыновьям принцев вранье позволено?

Она отпустила меня, и я прислонился к стене. Я пытался привести в порядок мои бурлящие мысли и одновременно сохранять мое тело в вертикальном положении.

— Я не сын принца, — проговорил я наконец, — я бастард. Это совсем не одно и то же. И да, это тоже стыдно признать. Но я никогда не говорил тебе, что я сын принца. Просто всегда, когда я был с тобой, я чувствовал себя Новичком. Это было здорово, иметь друзей, которые смотрели на меня и думали обо мне как о Новичке, а не бастарде.

Молли ничего не ответила. Вместо этого она схватила меня за ворот рубашки, гораздо более грубо, чем раньше, и потащила по коридору в мою комнату. Я удивился тому, какой сильной может быть женщина, когда она в ярости. Она плечом открыла дверь, словно та была её личным врагом, и потащила меня к кровати. Молли отпустила меня, и я рухнул на постель. Я напрягся и умудрился сесть. Крепко сжав руки и зажав их между колен, я ухитрялся сдерживать дрожь. Молли стояла и смотрела на меня. Я не мог ясно видеть её. Её лицо было смутным пятном, но по тому, как она стояла, я знал, что она разгневана. Через мгновение я рискнул:

— Ты мне снилась.

Она по-прежнему молчала. Я почувствовал, что у меня прибавилось храбрости.

— Мне снилось, что ты была в Илистой Бухте, когда на город напали пираты. — Я говорил с трудом, потому что старался, чтобы голос мой не дрожал. — Мне снился огонь и разбойники-островитяне. В моем сне с тобой было двое детей, которых ты должна была защищать. Казалось, что это твои.

Мои слова отскакивали от её молчания, как от стены. Вероятно, она думала, что я трижды дурак, если болтаю о каких-то снах. И почему, о, почему из всех людей в мире, которые могли видеть меня в таком состоянии, я встретил именно Молли? Молчание затянулось.

— Но ты была здесь, в замке, и в безопасности. — Я пытался унять дрожь в голосе. — Я рад, что с тобой все в порядке. Но что ты делаешь в Оленьем замке?

— Что я здесь делаю? — Голос её был таким же напряженным, как мой. Ярость сделала его холодным, но мне показалось, что в нем есть и оттенок страха. — Я пришла искать друга. — Она замолчала и некоторое время, казалось, задыхалась. Когда Молли снова заговорила, её голос был искусственно спокойным, почти добрым. — Видишь ли, мой отец умер и оставил меня в долгах. Так что кредиторы забрали у меня мою лавку. Я пошла жить к родственникам, помогала им с жатвой, чтобы заработать денег и начать все снова. В Илистой Бухте, хотя откуда ты это узнал, я не могу представить. Я заработала немного, и мой кузен хотел одолжить мне остальное. Урожай был хороший. Я собиралась на следующий день вернуться в Баккип. Но на Илистую Бухту напали. Я была там со своими племянницами… — Она замолчала.

Я вспоминал вместе с ней. Корабли, огонь, смеющаяся женщина с мечом. Я посмотрел на Молли и почти смог сфокусировать взгляд. Я молчал, но она смотрела куда-то мимо меня. И заговорила спокойно:

— Мои кузены потеряли все, что у них было. Они считали, что им повезло, потому что их дети остались в живых. Но я не могла просить их одолжить мне денег. По правде говоря, они не смогли бы даже заплатить за работу, которую я сделала, если бы я решила потребовать оплаты. Поэтому я вернулась в Баккип. Надвигалась зима, и жить мне было негде. И я подумала: мы всегда дружили с Новичком. Если есть кто-нибудь, кого я могу попросить одолжить мне денег, чтобы удержаться на плаву, то это он. Так что я пришла в замок и спросила о мальчике писца. Но все пожимали плечами и посылали меня к Федврену. А Федврен послушал, как я описываю тебя, нахмурился и отправил меня к Пейшенс. — Молли замолчала. Я попытался вообразить эту встречу, но, содрогнувшись, решил не делать этого. — Она взяла меня в горничные, — тихо произнесла Молли. — Она сказала, что это самое меньшее, что она может сделать, после того как ты меня опозорил.

— Опозорил? — Я резко выпрямился. Мир вокруг меня покачнулся, перед глазами брызнули искры. — Как, как я опозорил тебя?

Молли говорила очень тихо:

— Она сказала, что ты, по-видимому, завоевал мою любовь, а потом бросил меня. Из-за дурацкой уверенности в том, что ты когда-нибудь сможешь жениться на мне, я позволила тебе за мной ухаживать.

— Я не… — Я запнулся и продолжал: — Мы были друзьями. Я не знал, что ты чувствовала что-то большее.

— Ты не знал? — Она вздернула подбородок. Я знал этот жест. Шесть лет назад за ним бы последовал пинок в живот. Я все равно вздрогнул. Но она просто проговорила, ещё тише: — Наверное, я… должна была ждать, что ты так скажешь. Это очень легко сказать.

Теперь была моя очередь чувствовать себя уязвленным.

— Это ты оставила меня, даже не попрощавшись. Этот моряк Джед. Думаешь, я про него не знаю? Я был там, Молли. Я видел, как ты взяла его под руку и ушла с ним. Почему ты не разыскала меня тогда?

Она выпрямилась.

— У меня было будущее. Потом я невольно превратилась в должника. Думаешь, я знала о долгах моего отца и ничего не делала? Нет, я ни о чем не подозревала до тех пор, пока после похорон в дверь не начали стучаться кредиторы. Я потеряла все. Я не хотела идти к тебе как нищая, в надежде, что ты возьмешь меня. Я думала, что ты хорошо ко мне относишься. Я верила, что ты хочешь… Да разрази тебя Эль, почему я должна признаваться тебе в этом?

Её слова обрушились на меня, как град камней. Я знал, что глаза её сверкают, щеки горят.

— Я думала, что ты на самом деле хочешь жениться на мне, что ты хочешь связать со мной свою судьбу. Я не хотела являться к тебе без гроша в кармане. Я представляла себе, что у нас будет маленькая лавочка — я со своими свечами, травами и медом, а ты со своим искусством писца. И я отправилась к моему кузену, чтобы занять денег. У него их не было, но он устроил мой переезд в Илистую Бухту, где я могла поговорить с его старшим братом Флинтом. Я уже сказала тебе, чем это кончилось. Я заработала на дорогу сюда на рыбачьей шхуне, Новичок, потроша и засаливая рыбу. Я вернулась в Баккип, как побитая собака. И я забыла про свою гордость, и пришла сюда в тот день, и обнаружила, какой глупой я была и как ты притворялся и лгал мне. Ты ублюдок, Новичок, ты и правда ублюдок.

Мгновение я прислушивался к странному звуку, пытаясь понять, что это такое. Потом понял. Она плакала, всхлипывая. Я знал, что если я попытаюсь встать и подойти к ней, то упаду лицом вниз. А если доберусь до неё, она просто собьет меня с ног. Так же глупо, как всякий пьяница, я повторил:

— Так что же все-таки с Джедом? Почему тебе было так легко пойти к нему? Почему ты не пришла сперва ко мне?

— Я же сказала тебе! Он мой кузен! Ты, идиот! — Ярость пылала в ней, несмотря на слезы. — Когда ты в беде, то обращаешься к своей семье. Я просила у него помощи, и он отвез меня на семейную ферму, чтобы помочь со сбором урожая. — Она помолчала, потом спросила ледяным голосом: — Ты что думаешь? Что я женщина, у которой может быть другой мужчина на стороне? Что я могла бы позволить тебе ухаживать за мной, если бы встречалась с кем-нибудь другим?

— Нет. Я этого не говорил.

— Ты бы, конечно, мог. — Она сказала это, как будто ей внезапно все стало ясно. — Ты как мой отец. Он всегда думал, что я вру, потому что сам много врал. Точно как ты. «О, я не пьян», когда от тебя пахнет вином и ты еле стоишь. И твоя дурацкая история. «Мне снилось, что ты в Илистой Бухте». Все в городе знают, что я была в Илистой Бухте. Наверное, ты услышал об этом сегодня, пока сидел в какой-нибудь таверне.

— Это не так, Молли. Ты должна мне верить, — я вцепился в одеяло на кровати, чтобы не упасть. Она повернулась ко мне спиной.

— Нет. Не верю! Я больше никому не должна верить. — Она замолчала, как бы обдумывая что-то. — Ты знаешь, однажды, давным-давно, когда я была маленькой девочкой, даже до того, как я тебя встретила, — её голос становился странно спокойным, пустым, но спокойным, — это было на празднике Встречи Весны. Я помню, что попросила у отца несколько монеток на ярмарочные балаганы, а он шлепнул меня и сказал, что не будет тратить деньги на такие глупости. А потом запер меня в лавке и ушел пить. Но даже тогда я знала, как выбраться. Я все равно пошла к этим красивым балаганам, просто чтобы посмотреть. В одном был старик, который предсказывал будущее с помощью кристалла. Знаешь, как они делают. Они держат кристалл против пламени свечи и предсказывают будущее по тому, как цвета падают на твое лицо. — Она замолчала.

— Я знаю, — согласился я.

Мне был известен этот тип магии, о котором она говорила. Я видел танец разноцветных огней на лице закрывшей глаза женщины. Но сейчас я только хотел ясно видеть Молли. Я думал, что если встречусь с ней глазами, то смогу заставить её разглядеть правду. Я хотел бы осмелиться встать, подойти к ней и попытаться снова обнять её. Но она думала, что я пьян, а я знал, что упаду. Я не хотел больше позориться перед ней.

— Много других девочек и женщин узнавали свою судьбу, но у меня не было монетки, так что я могла только смотреть. И через некоторое время старик заметил меня. Я думаю, он решил, что я стесняюсь. Он спросил, не хочу ли я узнать свою судьбу. Я начала плакать, потому что хотела, но у меня не было монетки. Тогда Бринна, жена рыбака, засмеялась и сказала, что мне незачем платить. Все и так знают мое будущее. Я дочь пьяницы, я буду женой пьяницы и матерью пьяниц, — она почти шептала, — все начали смеяться, даже старик.

— Молли, — сказал я. Думаю, она даже не слышала меня.

— У меня по-прежнему нет монетки, — сказала она медленно. — Но я, по крайней мере, знаю, что не буду женой пьяницы. Я не думаю даже, что хочу дружить с пьяницей.

— Ты должна выслушать меня. Ты несправедлива, — мой предательский язык заплетался, — я…

Дверь хлопнула.

— …не знал, что ты меня так любишь, — глупо сказал я холодной пустой комнате.

Дрожь охватила меня по-настоящему. Но я не собирался снова так легко потерять Молли. Я встал и сумел сделать два шага, прежде чем пол закачался подо мной и я упал на колени. В такой позе я и провел некоторое время, свесив голову, как собака. Вряд ли Молли понравится, если я поползу следом. Скорее всего, она просто пнет меня ногой. Если я доберусь до неё.

Я пополз назад к своей кровати и взобрался на неё. Я не стал раздеваться, а просто натянул на себя одеяло. В глазах у меня помутилось, затем сознание мое постепенно стало заволакивать тьмой. Но заснуть удалось не сразу. Я лежал и думал, каким глупым мальчишкой был прошлым летом. Я ухаживал за женщиной, а думал, что дружу с девушкой. Эти три года разницы так много значили для меня, но я совершенно неверно понимал это. Я думал, что она видит во мне мальчика, и отчаянно хотел завоевать её. Поэтому и вел себя как мальчик, вместо того чтобы стараться заставить её увидеть во мне мужчину. А мальчик причинил ей боль и, да, обманул её. И наверняка потерял её навеки. Тьма сомкнулась, все было черно, кроме одной кружащейся точки.

Она любила этого мальчика и думала, что они будут вместе. Я вцепился в эту искру и погрузился в сон.

Глава 4

ДИЛЕММЫ

Размышляя о природе Дара и Силы, я начинаю подозревать, что у каждого человека есть определенные способности к этим магиям. Я видел, как женщины внезапно отрываются от своей работы и идут в отдаленную комнату, где ребенок только начинает просыпаться. Разве это не может быть проявлением Силы? Я бывал свидетелем безмолвной связи, которая возникает между членами команды корабля, долго вместе ходившими в море. Они действуют без слов, слаженно, как круг магов, владеющих Силой, так что корабль становится как бы живым существом, а команда — его душой. Другие люди чувствуют родство с какими-нибудь животными. Это запечатлевается в гербе или в имени, которое они дают своему ребенку. Дар открывается человеку, ощущающему такое родство. Дар допускает понимание всех живых созданий, но в преданиях утверждается, что у большинства Одаренных постепенно развивается связь с одним определенным животным. Некоторые сказания повествуют, что Одаренные постепенно приобретают повадки, а в конечном счете и обличье животных, с которыми они связаны. Этими историями, полагаю, мы должны пренебречь как придуманными в качестве средства отвратить детей от «звериной магии».


Я проснулся в полдень. В комнате было холодно. Огонь в очаге давно погас. За ночь я вспотел, и рубашка прилипла к телу. Я доковылял до кухни, что-то съел, пошел помыться, почувствовал озноб и вернулся в свою комнату. Дрожа от холода, я снова залез в постель. Позже кто-то вошел и обратился ко мне. Не помню, что говорили, но помню, что меня трясли. Это было неприятно, но я мог не обращать на это внимания. Так я и сделал.

В следующий раз я проснулся вечером. В моем камине горел огонь, и на подставке лежали аккуратно сложенные дрова. К моей постели был придвинут маленький стол, покрытый вышитой скатертью с кружевной каймой, и на подносе лежали хлеб, мясо и сыр. Пузатый горшочек с отваром из трав на дне ждал, чтобы в него добавили воды из кипящего над огнем котелка. Таз для умывания и мыло находились по другую сторону камина. В изножье кровати лежала чистая ночная рубашка. Она была совсем новой и должна была как раз подойти мне.

Благодарность перевесила удивление. Я умудрился вылезти из постели и воспользоваться всем принесенным. После этого я почувствовал себя много лучше. Головокружение сменилось чувством неестественной легкости, которое быстро прошло, когда я съел хлеб и сыр. У чая был привкус эльфийской коры; я мгновенно заподозрил тут руку Чейда и подумал, не он ли пытался меня разбудить. Но нет. Чейд звал меня только ночью. Я натягивал через голову рубашку, когда дверь тихо отворилась. В мою комнату проскользнул шут. На нем был зимний, черный с белым, шутовской костюм, и от этого его бесцветная кожа казалась ещё светлее. Его одежда была сделана из какой-то шелковистой ткани и скроена так свободно, что он казался воткнутой в неё палочкой. Шут стал выше и ещё тоньше, или это только казалось? Как всегда, поражали его белесые глаза, даже на таком бескровном лице. Он улыбнулся мне и насмешливо поболтал бледно-розовым языком.

— Ты, — предположил я и обвел рукой комнату, — спасибо тебе.

— Нет, — возразил шут. Когда он помотал головой, его светлые волосы выбились из-под шапки. — Но я помогал. Спасибо тебе, что умылся. Это делает уход за тобой менее обременительным. Ты отвратительно храпишь.

Я пропустил это замечание мимо ушей.

— Ты вырос, — заметил я.

— Да. И ты тоже. И ты был болен. И ты спал довольно долго. И теперь ты проснулся, вымылся и поел. Но все равно выглядишь ужасно. Но от тебя больше не пахнет. Сейчас уже вечер. Есть ли ещё какие-нибудь очевидные факты, которые тебе хотелось бы отметить?

— Ты мне снился. Не здесь.

Он с сомнением посмотрел на меня:

— Да? Как трогательно. Не могу сказать, что ты мне снился.

— Я скучал по тебе, — сказал я и порадовался удивлению, мелькнувшему на лице шута.

— Как забавно. Может быть, именно поэтому ты столько раз сам изображал из себя шута?

— Наверное. Сядь. Расскажи мне, что тут было без меня.

— Я не могу. Меня ждёт король Шрюд. Вернее, он меня не ждёт, и именно поэтому я должен сейчас пойти к нему. Особенно если он не ждёт тебя. — Он резко повернулся, чтобы идти.

Шут выскочил за дверь, потом быстро заглянул в комнату. Он поднял руку в необыкновенно длинном рукаве, на котором были нашиты серебряные колокольчики, и позвенел ими.

— До свидания, Фитц. Не шали и береги себя.

Дверь бесшумно закрылась.

Я остался один, налил себе ещё одну чашку чая и пригубил её. Дверь моя снова открылась. Я поднял глаза, ожидая, что это шут. В комнату заглянула Лейси и провозгласила:

— О-о, он проснулся! — И потом спросила более строгим тоном: — Почему ты не сказал, как устал? Я чуть до смерти не испугалась, когда ты проспал так весь день. — Не дожидаясь приглашения, она хлопотливо вошла в комнату. В руках у неё были чистые простыни и одеяла. По пятам за ней шла леди Пейшенс.

— О-о, он проснулся, — сообщила она Лейси, как будто та сомневалась в этом.

Они не обратили внимания на то, что я встречал их в ночной рубашке и был весьма этим смущен. Леди Пейшенс уселась на мою кровать, а Лейси стала хлопотать в комнате, приводя её в порядок. Не так уж много дел было в моей полупустой комнате, но она сложила грязные тарелки, поворошила дрова в камине и поцокала языком при виде грязной воды для умывания и разбросанной одежды. Я стоял у камина, пока она перестилала постель, собирала мою грязную одежду и перекидывала её через руку, недовольно втянув носом воздух. После чего Лейси деловито оглядела комнату и выплыла из неё вместе со своей добычей.

— Я собирался прибраться, — смущенно пробормотал я, но леди Пейшенс, казалось, этого не расслышала.

Царственным жестом она указала на кровать. Я неохотно залез в постель. Мне было неловко, пожалуй, как никогда в жизни. А Пейшенс наклонилась и подоткнула мое одеяло, чем смутила меня ещё сильнее.

— Что касается Молли, — провозгласила она внезапно, — твое поведение в ту ночь было ужасным. Ты воспользовался своей слабостью, чтобы заманить её к себе в комнату. И окончательно расстроил её своими обвинениями. Больше я этого не допущу. Если бы ты не был таким больным, я была бы в ярости. А сейчас я серьезно разочарована. Просто слов нет, как подло ты обманул бедную девушку и притащил её сюда. Так что я просто скажу, что больше этому не бывать. Ты должен вести себя с ней благородно во всех отношениях.

Простое недоразумение между Молли и мной неожиданно обернулось серьезным прегрешением.

— Произошла ошибка. — Я старался говорить убедительно и спокойно. — Молли и мне надо разобраться со всем этим. Просто поговорить наедине. Уверяю вас, это совсем не то, что вы думаете.

— Не забывай, кто ты такой. Сын принца не…

— Фитц, — твердо напомнил я ей, — я Фитц Чивэл. Бастард Чивэла.

Пейшенс казалась потрясенной. Я снова почувствовал, как сильно я изменился с тех пор, как покинул Олений замок. Я уже больше не был мальчиком, за которым она могла присматривать, время от времени наставляя на путь истинный. Ей придется увидеть меня таким, каким я был на самом деле. Тем не менее я попытался сгладить свою резкость, добавив:

— Незаконный сын Чивэла, моя леди. Всего лишь бастард вашего мужа.

Она сидела в изножье кровати и смотрела на меня. Взгляд её выразительных глаз был прямым, и она не отводила их в сторону. Сквозь легкомыслие и безалаберность Пейшенс я разглядел душу, способную испытывать всепоглощающее горе и более сильную боль, чем я когда-либо подозревал.

— Неужели ты думаешь, что я могу хоть на миг забыть об этом? — спросила она тихо.

Слова застряли у меня в горле. Возвращение Лейси спасло меня. Она привела с собой двух слуг и ещё двух маленьких мальчиков. Они унесли грязную воду для умывания и тарелки, а Лейси поставила на стол поднос с маленькими пирожными и две чашки и отмерила новую порцию трав, чтобы заварить чай. Пейшенс и я молчали, пока слуги не вышли из комнаты. Лейси заварила чай, наполнила всем чашки и уселась, склонившись над своими всегдашними кружевами.

— Именно из-за того, кто ты есть, это больше чем просто недоразумение. — Пейшенс вернулась к теме разговора, как будто я не прерывал её. — Если бы ты был просто помощником Федврена или конюхом, то мог бы свободно ухаживать и жениться на ком хочешь. Но это не так, Фитц Чивэл Видящий. В тебе течет королевская кровь. Даже бастард, — она слегка споткнулась на этом слове, — даже бастард этой линии должен иметь в виду определенные обычаи и соблюдать известную осторожность. Оцени свое положение в королевской семье. Для женитьбы тебе нужно разрешение короля. Ты, конечно же, знаешь об этом. Простая учтивость по отношению к королю Шрюду требует, чтобы ты сообщил ему о своем намерении ухаживать за женщиной, с тем чтобы он мог все взвесить и сказать тебе, согласен он или нет. Подходящее ли время для твоей свадьбы? Пойдет ли это на пользу трону? Приемлемая ли это партия или она может вызвать скандал? Не помешает ли женитьба выполнению твоих обязанностей? Не вызывает ли возражений родословная леди? Хочет ли король, чтобы ты имел детей?

С каждым новым вопросом потрясение мое росло. Я лежал, откинувшись на подушки, и смотрел на драпировку кровати. Я, собственно, и не начинал ухаживать за Молли. От детской дружбы мы перешли к более глубоким товарищеским отношениям. Я знал, чего хочет мое сердце, но никогда не обдумывал это. Пейшенс легко читала на моем лице.

— Помни также, Фитц Чивэл, что ты уже принес одну клятву верности. Твоя жизнь принадлежит твоему королю. Что бы ты предложил Молли, если бы женился на ней? Его объедки? Те клочки времени, которые у тебя останутся после выполнения его поручений? У человека, чей долг — служить королю, остается мало времени на что-то другое. — Слезы внезапно выступили у неё на глазах. — Некоторые женщины согласны принять то, что мужчина может им предложить, и удовлетвориться этим. Другим этого недостаточно. И не может быть достаточно. Ты должен… — она запнулась, и казалось, что слова вырвались против её воли, — ты должен это обдумать. На одну лошадь не наденешь два седла, как бы она ни хотела… — Её голос затих на этих последних словах.

Пейшенс закрыла глаза, словно от боли. Потом вздохнула и быстро продолжила, как будто и не останавливалась:

— И ещё одна вещь, Фитц Чивэл. У Молли есть — или были — хорошие перспективы. У неё есть ремесло, и она отлично им владеет. Думаю, что со временем она сможет обзавестись собственным делом. А ты? Что принесешь ей ты? Ты красиво пишешь, но не можешь сказать, что полностью освоил искусство писца. Ты неплохой конюх, да, но не этим ты зарабатываешь на хлеб. Ты бастард принца. Ты живешь в замке, где тебя кормят и одевают. У тебя нет твердого положения. Может быть, эта комната подходит для одного человека. Но неужели ты хочешь жить здесь с Молли? Или ты серьезно думаешь, что король разрешит тебе покинуть замок? А если и разрешит, что тогда? Ты будешь жить со своей женой, есть хлеб, который она заработает своими руками, и ничего не делать? Или удовольствуешься тем, что изучишь её ремесло и станешь её помощником?

Она наконец замолчала. Она не ждала от меня ответа на её вопросы. Я и не пытался ответить. Пейшенс вздохнула и подытожила сказанное:

— Ты вел себя как легкомысленный мальчишка. Я знаю, что ты не хотел ничего плохого, и мы должны проследить, чтобы ничего плохого и не вышло. Особенно для Молли. Ты вырос среди сплетен и интриг королевского двора. Она — нет. Позволишь ли ты, чтобы о ней говорили как о твоей любовнице или, того хуже, местной шлюхе? Много лет Олений замок был чисто мужским двором. Королева Дизайер была… королевой, но она не держала собственного двора, как некогда королева Констанция. Теперь в Оленьем замке снова есть королева. Все уже изменилось, как ты скоро обнаружишь. Если ты действительно надеешься сделать Молли своей женой, её следует шаг за шагом вводить в этот мир. А иначе она будет чувствовать себя отверженной среди вежливо кивающих людей. Я говорю с тобой откровенно, Фитц Чивэл. Не для того, чтобы причинить тебе боль. Лучше я сейчас буду жестока с тобой, чем потом Молли будет обречена на жизнь среди пренебрежения и жестокости. — Она говорила спокойно, не отрывая глаз от моего лица.

И ждала ответа, пока я не спросил беспомощно:

— Что я должен делать?

На мгновение она опустила глаза, потом снова встретила мой взгляд.

— Сейчас — ничего. То есть ты действительно не должен ничего делать. Я сделала Молли одной из своих служанок. Я, как могу, учу её придворным обычаям. Она оказалась способной ученицей и чудесной учительницей для меня в отношении трав и разнообразных ароматов. Я настояла на том, чтобы Федврен стал учить её грамоте, — она очень этого хотела. И сейчас нужно оставить все как есть. Молли должна быть принята придворными дамами как одна из моих леди — не жена бастарда. Через некоторое время ты сможешь начать встречаться с ней. Но сейчас тебе не подобает видеться с ней наедине и даже вообще пытаться увидеть её.

— Но я должен поговорить с ней. Только один раз, очень быстро, и после этого, обещаю, я буду следовать тому, что вы сказали. Она думает, что я намеренно обманул её, Пейшенс. Она думает, что я был пьян прошлой ночью. Я должен объяснить…

Но Пейшенс начала качать головой ещё до того, как первые слова слетели с моих губ, и продолжала до тех пор, пока я не запнулся и не замолчал.

— Уже возникли кое-какие слухи, когда она пришла сюда и искала тебя. По крайней мере, так говорили. Я опровергла их, уверяя всех, что Молли пришла ко мне, потому что у неё были затруднения, а её мать была камеристкой леди Хизер при дворе королевы Констанции. Это правда, так что Молли имела право искать меня — ведь когда я впервые приехала в Олений замок, леди Хизер стала мне другом.

— Вы знали мать Молли? — спросил я с любопытством.

— На самом деле нет. Она ушла, выйдя замуж за свечника, ещё до того, как я появилась в замке. Но я действительно знала леди Хизер, и она была добра ко мне, — ответила Пейшенс на мой вопрос.

— Но разве я не мог бы прийти в ваши комнаты, и поговорить там с ней наедине, и…

— Я не дам повода для скандала! — заявила она твердо. — Фитц, у тебя есть враги при дворе. Я не позволю, чтобы они, желая причинить тебе боль, как-то навредили Молли. Вот. Теперь наконец я высказалась достаточно ясно?

Она откровенно и просто говорила о тех вещах, о которых, как я считал, она ничего не знает. Что ей было известно о моих врагах? Может быть, она считает, что это просто обычные дворцовые дрязги, — хотя при дворе и этого было бы вполне достаточно. Я думал о Регале, о его изворотливости и о том, как он может тихо поговорить со своими прихлебателями на празднике, и все будут ухмыляться и перешептываться, передавая из уст в уста презрительные замечания принца. И тогда мне придется убить его.

— По тому, как ты выпятил челюсть, я вижу, что ты понял. — Пейшенс встала, поставив чашку на стол. — Лейси, я думаю, теперь Фитц Чивэл должен отдохнуть.

— Пожалуйста, хотя бы скажите Молли, чтобы она на меня не сердилась! Скажите, что я не был пьяным прошлой ночью. Скажите, что я не хотел обманывать её или причинить ей какой-то вред!

— Ничего этого я не скажу! И ты тоже, Лейси. Не думай, что я не вижу, как вы переглядываетесь. Я настаиваю, чтобы вы соблюдали приличия, вы оба. Запомни это, Фитц Чивэл. Ты не знаешь Молли. Она не знает тебя. Вот как это должно быть. Теперь пойдем, Лейси. Фитц Чивэл, я надеюсь, что за сегодняшнюю ночь ты отдохнешь.

Они ушли. Я тщетно пытался перехватить взгляд Лейси и заручиться её поддержкой. Дверь за ними закрылась, и я снова откинулся на подушки. Я пытался запретить себе восставать против запретов Пейшенс. Как бы это ни было неприятно, она была права. Я мог только надеяться, что Молли мое поведение покажется скорее легкомысленным, чем подлым.

Я встал с кровати и подошел к камину поворошить угли. Потом я сел и оглядел свою комнату. После месяцев, проведенных в Горном Королевстве, она казалась довольно мрачной. Единственным украшением, если так можно его назвать, был пыльный гобелен, на котором король Вайздом приветствовал Элдерлингов, доставшийся мне вместе с комнатой, так же как и кедровый сундук в изножье кровати. Я окинул гобелен критическим взглядом. Он был старым и в нескольких местах поеденным молью. Но я понимал, почему этот гобелен был «изгнан» сюда. Когда я был младше, он являлся мне в кошмарах. Он был выткан в старом стиле, поэтому король Вайздом выглядел странно вытянутым в высоту, в то время как у Элдерлингов не было сходства ни с одним существом, когда-либо виденным мною. На их вздернутых плечах было что-то напоминающее крылья. А может быть, имелось в виду окружающее их сияние. Я наклонился поближе, чтобы рассмотреть их.

Потом я задремал и проснулся от сквозняка, холодившего мне плечо. Тайная дверь у камина, которая вела во владения Чейда, была приглашающе открыта. Я медленно встал, потянулся и стал подниматься по каменным ступеням. Так же я шел наверх и в первый раз, давным-давно, как и теперь, в одной ночной рубашке. Я шел тогда следом за пугающим стариком с рябым лицом и глазами, острыми и блестящими, как у ворона. Он предложил научить меня убивать людей. Он также предложил, хотя и не произнес этого, стать моим другом. Оба предложения я принял.

Каменные ступеньки были холодными. Здесь по-прежнему были паутина, пыль и сажа под укрепленными на стенах факелами. Как и раньше, эту лестницу и логово Чейда не убирали. Все выглядело таким же, как и прежде. В одном конце комнаты был очаг, на голом каменном полу стоял необъятный стол. На столе царил обычный беспорядок. Ступки и пестики, липкие тарелки с мясными объедками для Проныры, горшки с сушеными травами, таблицы и свитки, ложки, щипцы и почерневший котелок, от которого все ещё шел вонючий дым.

Но Чейда здесь не было. Нет, он был в другом конце комнаты, и его кресло с пухлыми подушками располагалось перед танцующим огнем камина. Ковры устилали пол, один поверх другого, и на столе, украшенном изящной резьбой, стояли стеклянная миска с осенними яблоками и графин вина. Чейд торчал в кресле, как свеча в подсвечнике. В руках у него был свиток, который он разворачивал по мере прочтения. Мне это показалось или теперь Чейд держит свиток дальше от своего носа, чем раньше, а его худые руки высохли ещё больше? Я подумал, постарел ли он за те месяцы, что меня не было, или я просто не замечал этого раньше? Его серый шерстяной халат выглядел таким же поношенным, как прежде, длинные волосы ниспадали ему на плечи и были почти того же цвета, что и халат. Как всегда, я стоял молча, ожидая, что он соизволит поднять глаза и заметить мое присутствие. Кое-что изменилось, но многое осталось по-старому.

Чейд наконец опустил свиток и посмотрел в мою сторону. Несмотря на шрамы, испещрявшие его лицо и руки, королевская кровь в нем была почти так же очевидна, как и во мне. Я мог бы вспомнить, что он мой двоюродный дедушка, но наше родство ученика и учителя было ближе любой кровной связи. Он оглядел меня. Я бессознательно выпрямился под критическим взглядом наставника. Голос его был серьезным, когда он приказал:

— Выйди на свет, мальчик.

Я послушно сделал несколько шагов и остановился. Чейд стал изучать меня так же внимательно, как перед тем читал свиток.

— Если бы мы были низкими предателями, ты и я, мы могли бы постараться, чтобы люди отметили твое сходство с Чивэлом. Я мог бы научить тебя стоять так, как стоял он. Походка твоя уже похожа на походку принца. Я мог бы показать тебе, как добавить морщин твоему лицу, чтобы заставить тебя казаться старше. Ты почти одного с ним роста. Ты мог бы научиться его особым словечкам и тому, как он смеялся. Потихоньку мы могли бы собрать силы — осторожно, так, что никто даже не понял бы, что происходит. И в один прекрасный день мы могли бы выступить и захватить власть.

Я медленно покачал головой. Потом мы оба улыбнулись, я подошел и сел на камни очага у его ног. Огонь приятно согревал мою спину.

— Полагаю, это моя работа. — Он вздохнул и сделал глоток вина. — Мне приходится думать о таких вещах, потому что я знаю, как другие будут думать об этом. Однажды, раньше или позже, какой-нибудь мелкий лорд решит, что это хорошая идея, и придет к тебе с ней. Подожди и увидишь, прав я или нет.

— Разрази меня гром, если это произойдет! С меня хватит интриг, Чейд. Эти игры слишком дорого обходятся.

— Ты не так уж плох, учитывая руку, с которой имел дело. Ты выжил.

Чейд смотрел мимо меня в огонь. Вопрос, повисший между нами, был почти осязаем. Почему король Шрюд выдал принцу Регалу, что я был обученным убийцей? Почему он поставил меня в положение, когда я должен был докладывать и принимать приказы от человека, который хотел бы видеть меня мертвым? Может быть, он продал меня Регалу, чтобы отвлечь его от других планов? Если я был жертвенной пешкой, то остаюсь ли и теперь отвлекающей наживкой для младшего принца? Я думаю, что даже Чейд не мог бы ответить на все эти вопросы, а задать их было бы чернейшим предательством того, в чем мы оба поклялись. Быть людьми короля. Мы оба давно отдали наш разум в собственность Шрюду для защиты королевской семьи. Не наше дело спрашивать, как он хочет использовать нас. Этот путь вел к измене.

Так что Чейд взял графин с вином и налил мне стакан. Некоторое время мы обсуждали вещи, которые не имели значения ни для кого, кроме нас, и были тем более драгоценными. Я расспрашивал о ласке Проныре, а Чейд выразил сочувствие по поводу смерти Востроноса. Он задал один или два вопроса, по которым я понял, что мой наставник осведомлен обо всем, что я докладывал Верити, и, кроме того, знает массу конюшенных сплетен. Он рассказал мне о слухах и пересудах между слугами замка и обо всех важных событиях, произошедших в мое отсутствие. Но когда я спросил Чейда, что он думает о Кетриккен, нашей будущей королеве, лицо его стало серьезным.

— Перед ней трудная дорога. Она прибыла в замок, чтобы быть королевой, и она является и в то же время не является ею. Она приехала в тяжелые времена, когда королевству извне угрожают пираты, а изнутри назревает бунт. Кетриккен и не подозревала, что окажется при дворе, который не отвечает её представлениям о королевской власти. Ей досаждают праздниками и балами, устраиваемыми в её честь. Она привыкла жить среди своего народа, ухаживать за своими садами, работать на ткацком станке и в кузнице, разрешать споры и жертвовать собой, чтобы облегчить жизнь своим людям. Здесь она видит, что её общество состоит исключительно из знатных, привилегированных, богатых. Кетриккен не получает удовольствия от вина и экзотической пищи, демонстрации дорогих тканей и драгоценностей — всего, что является целью этих сборищ. И поэтому она «не смотрится». Она по-своему красивая женщина. Но она слишком крупная, слишком светлая и слишком мускулистая по сравнению с женщинами Оленьего замка. Она как боевая лошадь, поставленная в один ряд с охотничьими. Справится ли она с этим? У Кетриккен прекрасное сердце, но я не знаю, будет ли этого достаточно для такой задачи, мальчик. По правде говоря, я жалею её. Ты знаешь, она приехала одна. Те немногие, кто сопровождал её, давно вернулись в горы. Она здесь одна, совсем одна. Не считая тех, кто ищет её расположения.

— А Верити? — огорченно спросил я. — Он ничего не делает для того, чтобы скрасить это одиночество и обучить её нашим обычаям?

— У Верити мало для этого времени, — откровенно сказал Чейд. — Он пытался объяснить это королю ещё до того, как свадьба была устроена, но мы к нему не прислушались. Король Шрюд и я были ослеплены политическими выгодами, которые надеялись получить. Я забыл, что после свадьбы при дворе окажется живая женщина. Верити очень занят. Если бы они были просто мужчина и женщина и у них было бы время, я думаю, они в самом деле полюбили бы друг друга. Но здесь и сейчас им приходится прикладывать все свои усилия к тому, чтобы создавать видимость прекрасной пары. Скоро народ потребует наследника. У Верити и Кетриккен нет времени узнать друг друга, не говоря уже о любви. — По-видимому, он заметил тень боли на моем лице, потому что добавил: — Так всегда было в королевских семьях, мальчик. Чивэл и Пейшенс были исключением. И они купили свое счастье ценой отказа от трона. Это было неслыханно, чтобы будущий король женился по любви. Я уверен, ты множество раз слышал, какая это была глупость. И меня всегда интересовало, было ли это ему безразлично. Этот поступок дорого ему стоил, — тихо сказал Чейд, — я не думаю, что он сожалел о своем решении. Но он был будущий король. У тебя нет этой свободы.

Вот оно. Я подозревал, что он знает все, и бесполезно было надеяться на его молчание. Я почувствовал, как краска медленно заливает мое лицо.

— Молли.

Он кивнул.

— Одно дело, когда это было внизу, в городе, и ты был ещё мальчиком. Тогда на это можно было не обращать внимания. Но теперь в тебе видят мужчину. Когда она пришла сюда, спрашивая о тебе, языки начали работать, а люди размышлять. Пейшенс очень быстро заглушила пересуды и взяла все в свои руки. Если бы право решать было предоставлено мне, я бы не стал оставлять эту женщину в замке, но Пейшенс достаточно хорошо справилась с ситуацией.

— Эту женщину… — повторил я, уязвленный. Если бы он сказал «эту шлюху», это не могло бы задеть меня сильнее. — Чейд, ты неправильно судишь о ней. И обо мне. Это началось как дружба, очень давно. И если кто-то и был виноват в том… как все обернулось, то это я, не Молли. Я всегда думал, что друзья, которых я завел в городе, и время, которое я провожу с ними, принадлежат мне… — Я запнулся и замолчал, осознав глупость сказанного.

— Ты думаешь, мы можем жить двойной жизнью? — Голос Чейда был тихим, но твердым. — Мы принадлежим королю, мальчик. Мы люди короля. Наши жизни принадлежат ему. Каждое мгновение каждого дня, во сне или наяву. У тебя нет времени для того, чтобы жить собственными интересами, для себя. Только для него.

Я слегка повернулся и посмотрел в огонь. Я обдумал все, что знаю о Чейде. Я встретил его здесь, в этих изолированных комнатах. Я никогда не видел его где-нибудь в другом месте замка. Никто не называл мне его имени. Иногда, переодетый, он путешествовал в качестве леди Тайм. Однажды мы вместе скакали целую ночь, спеша увидеть первых «перекованных» в Кузнице. Но даже это было по приказу короля. Что было у Чейда для жизни? Комната, хорошее вино, еда и общество ласки. Он был старшим братом Шрюда. Если бы он не был бастардом, то получил бы трон. Была ли его жизнь тенью моей — в будущем?

— Нет.

Я не говорил ни слова, но, когда посмотрел в лицо Чейда, понял, что он угадал мои мысли.

— Я сам выбрал эту жизнь, мальчик. После того, как это проклятое зелье взорвалось и покрыло меня шрамами. Когда-то я был красив. И тщеславен, почти так же тщеславен, как Регал. Когда взрыв обезобразил мое лицо, я хотел умереть. Многие месяцы я не выходил из своих комнат. Когда я наконец вышел, то был переодет. Не леди Тайм, нет, тогда ещё нет. Но мои руки и лицо были закрыты. Я покинул Олений замок. Надолго. А когда вернулся, красивый молодой человек, которым я был, умер. Я обнаружил, что теперь, после смерти, я более полезен для семьи. В этой истории ещё много чего есть, мальчик. Но знай, что я сам выбрал свою жизнь. Это не Шрюд вынудил меня к этому. Я сделал это сам. Твое будущее может быть другим. Но не воображай, что ты можешь им распоряжаться.

— Вот почему о вас знали Чивэл и Верити, а Регал нет?

Чейд странно улыбнулся:

— Я был чем-то вроде доброго неродного дядюшки для двух старших мальчиков, если ты можешь в это поверить. В некотором роде я присматривал за ними. Но с тех пор как мое лицо обезобразилось, я стал держаться подальше даже от них. Регал никогда не знал меня. Его мать испытывала ужас перед оспой. Я думаю, что она верила во все эти легенды о Рябом, предвестнике болезней и горя. По этой причине люди, не похожие на других, вызывали у неё почти суеверный страх. Это видно по реакции Регала на шута. Она никогда бы не стала держать служанку с кривыми ногами или слугу без пальца. Вот. Вернувшись, я не был представлен леди и ребенку, которого она родила. Когда Чивэл стал наследником Шрюда и его стали вводить в курс дел, его познакомили со мной. Я был потрясен, обнаружив, что он помнит меня и скучал обо мне. В тот вечер он привел Верити повидаться со мной. Мне пришлось выбранить его за это. Трудно было заставить их понять, что они не могут приходить ко мне всегда, когда захотят. Ох уж эти мальчишки… — Он покачал головой и улыбнулся своим воспоминаниям.

Я не мог объяснить укол ревности, который ощутил, и снова перевел разговор на себя:

— Что, по-твоему, я должен делать?

Чейд поджал губы, хлебнул вина и задумался.

— На данный момент Пейшенс дала тебе хороший совет. Не обращай внимания на Молли или избегай её, но не слишком подчеркивай это. Веди себя с ней, как будто она новая судомойка: вежливо, но не фамильярно. Не ищи встречи с ней. Посвяти свое время будущей королеве. Верити будет рад, если ты поможешь Кетриккен скрасить досуг. А если ты намерен получить разрешение на брак с Молли, будущая королева станет твоей могущественной союзницей. Развлекая Кетриккен, в то же время присматривай за ней. Не забывай, что есть люди, в чьи интересы не входит появление наследника Верити на свет. Те самые люди, которые не будут в восторге, если появятся дети у тебя. Так что будь осторожным и бдительным. Будь настороже.

— Это все? — растерялся я.

— Нет. Отдохни. Ведь Регал угостил тебя мертвым корнем, верно? — Я кивнул, и он, прищурившись, покачал головой. Потом прямо посмотрел мне в лицо. — Ты молод. Может быть, ты сможешь почти полностью поправиться. Я видел одного человека, который выжил, но он трясся остаток своей жизни. Я все ещё вижу у тебя мелкие признаки этого. Это не будет особенно заметно — только для тех, кто тебя хорошо знает. Но не перетруждайся. С усталостью придет дрожь и помутнение в глазах. Стоит тебе сделать что-нибудь через силу — и начнется припадок. Ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал о твоей слабости? Лучше всего так строить свою жизнь, чтобы эта слабость никогда больше не давала о себе знать.

— Вот почему в чае была эльфийская кора? — спросил я без всякой надобности.

Он вскинул брови:

— В чае?

— Может быть, это дело рук шута? Когда я проснулся, у меня в комнате была еда и чай…

— А если бы это было делом рук Регала?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять:

— Я был бы отравлен.

— Но ты не был. На этот раз. Нет, чай приготовил не я и не шут. Это была Лейси. Шут нашел тебя, и что-то подтолкнуло его рассказать Пейшенс. Пока та охала и ахала, Лейси тихо всем распорядилась. Я думаю, что в глубине души она считает тебя таким же легкомысленным, как её хозяйка. Покажи ей малейшую трещинку — и она влезет в неё и организует твою жизнь. Какими бы прекрасными ни были её намерения, ты не можешь этого допустить, Фитц. Убийце нужна свобода. Достань замок для своей двери.

— Фитц? — удивился я вслух.

— Это твое имя. Фитц Чивэл. И поскольку, по-видимому, оно перестало раздражать тебя, я буду им пользоваться. «Мальчик» начал мне надоедать.

Я кивнул. Мы стали говорить о других вещах. До утра оставалось около часа, когда я покинул его лишенные окон комнаты и вернулся в свою собственную. Я лег в постель, но сон не шел ко мне. Когда я задумывался о своем положении при дворе, меня всегда охватывала тихая ярость, которую приходилось подавлять. Теперь она тлела во мне, не давая покоя. Я сбросил одеяло, натянул на себя одежду, которая стала мне мала, вышел из замка и пошел вниз, в Баккип.

Свежий ветер с моря дохнул мне в лицо сырым холодом, как мокрая пощечина. Пришлось завернуться в плащ и натянуть капюшон. Я быстро шел по крутой дороге вниз, в город, избегая обледеневших мест. Я пытался ни о чем не думать, но обнаружил, что быстрые удары крови разогревают скорее мою ярость, чем плоть. Мысли мои гарцевали, как норовистая лошадь, которой натянутые поводья не дают пуститься в галоп.

Когда я впервые пришел в Баккип, это был оживленный грязный городок. За последние десять лет он вырос и стал выглядеть куда приличнее, но прежние времена оставили на нем свою печать. Город цеплялся за скалы, а там, где они переходили в каменистые пляжи, дома строились на сваях и молах. Прекрасная глубокая якорная стоянка привлекала торговые суда со всего света. Дальше к северу, где в море впадала Оленья река, берега были более мягкими, и широкая река могла нести торговые баржи далеко в глубь страны, к Внутренним герцогствам. Ближайшая к устью реки местность часто затапливалась, и якорные стоянки были непредсказуемы, потому что высота воды в реке все время менялась. Так что жители Баккипа жили все вместе на крутых скалах над гаванью, как птицы на Яичных скалах. Из-за этого улицы были узкими и круто спускались к воде. Вымощены они были кое-как. Дома, лавки и трактиры жались к скалам, чтобы уберечься от ветра. Выше на крутом обрывистом берегу стояли самые престижные дома и наиболее доходные предприятия; они были деревянными, а их фундаменты вырублены в камне самих скал. Но эти районы я знал мало. Ребенком мне приходилось играть и бегать среди лавок и моряцких трактиров, стоявших почти в воде.

К тому времени, как я вошел в нижний район города, я с горькой иронией думал, что для нас обоих — для Молли и для меня — было бы лучше, если бы мы вообще никогда не встречались, не стали бы друзьями. Я бросил тень на её репутацию, и, если не перестану оказывать ей внимание, она, по всей видимости, станет подходящей мишенью для злобы Регала. Что до меня, то прежняя боль была просто царапиной в сравнении с теперешней раной. Я знал, что Молли считает меня предателем.

Очнувшись от своих мрачных мыслей, я понял, что подлые ноги занесли меня к самым дверям её лавки. Теперь это был магазин чая и трав. Как раз то, что было нужно Баккипу. Ещё один магазин чая и трав! Что же стало с пчелиными ульями Молли? У меня перехватило дыхание, когда я вдруг осознал, что для неё чувство потери должно быть в десять, нет, в сто раз больнее. Я так легко принял то, что Молли потеряла своего отца, а вместе с ним средства к существованию и виды на будущее. Так легко принял перемены, которые сделали её служанкой в замке. Служанкой. Я сжал зубы и пошел дальше.

Я бесцельно бродил по городу. Несмотря на мое мрачное настроение, я заметил, как сильно переменился Баккип за последние шесть месяцев. Даже в этот холодный зимний день он был очень оживленным. Постройка кораблей привлекла новых людей, а увеличение населения означало расцвет торговли. Я зашел в таверну, где Молли, Дик, Керри и я часто пили бренди — обычно самый дешевый, черносмородиновый. Сейчас я сидел один и молча потягивал пиво из маленькой кружки. Но вокруг меня люди чесали языками, и я многое узнал. Не только строительство судов способствовало расширению Баккипа. Верити объявил о наборе экипажей для своих кораблей. На этот клич немедленно откликнулись мужчины и женщины из всех прибрежных герцогств. Некоторые приходили, чтобы отомстить за родных, убитых или «перекованных» пиратами. Другие искали приключений и надеялись на военные трофеи, у третьих в разграбленных городах просто не осталось никаких других перспектив. Некоторые вышли из рыбачьих или купеческих семей и были обучены искусству мореплавания. Другие были прежде пастухами и фермерами в разоренных поселках. Это не имело большого значения. Все они собрались в Баккипе, и все жаждали крови пиратов красных кораблей.

Большинство из этих людей поселили там, где прежде были склады. Ходд, прежде обучавшая детей в Оленьем замке боевым искусствам, тренировала новобранцев, отбирая тех, кто, по её мнению, был бы полезен на кораблях Верити. Остальным предлагалось наниматься в солдаты. Множество лишних людей переполняло город. Они толклись в трактирах, тавернах и других местах, где можно было перекусить. Я слышал также, что многие из тех, кто пришел наниматься на корабли, были выходцами с Внешних островов, выгнанными с собственной земли теми самыми пиратами, которые теперь разбойничали на наших берегах. Они тоже утверждали, что стремятся к отмщению, но немногие из жителей Шести Герцогств доверяли им, и некоторые торговцы в городе отказывались иметь с ними дело. Это спровоцировало возмутительное поведение людей в гудящей таверне. Они тихо посмеивались над островитянином, которого накануне побили в порту. Никто не вызвал городской патруль. Когда перешептывания приняли совсем уж безобразную форму и люди стали говорить, что все островитяне шпионы и из простой предосторожности следовало бы выжечь их гнездо, я не смог больше выносить это и покинул таверну. Неужели не было места, в котором я мог хотя бы на час освободиться от интриг и подозрений? Я шел в одиночестве по зимним улицам. Начинался шторм. Безжалостный ветер хлестал по стенам домов, обещая скорый снегопад. Такой же сердитый холод ворочался и бился во мне, так что я переходил от ярости и ненависти к безнадежности и обратно к ярости.

Они не имели права так поступать со мной. Я был рожден не для того, чтобы стать чужим орудием. Я имел право свободно прожить свою жизнь, оставаясь самим собой. Неужели они думают, что могут согнуть меня по своему желанию, использовать меня, как захотят, и я никогда не отплачу им за это? Нет. Время придет. Мое время придет. Какой-то человек шел мне навстречу. Лицо его было закрыто капюшоном от ветра. Человек поднял голову, и наши глаза встретились. Он побледнел и свернул в сторону, поспешно возвращаясь туда, откуда пришел. Что ж, его дело. Я чувствовал, как моя ярость разгорается все сильней и сильней. Ветер трепал мои волосы и пытался охладить меня, но я только ускорял шаг, чувствуя, как разгорается пламя моей ненависти. Она манила меня, и я следовал за ней, будто на запах свежей крови.

Я завернул за угол и оказался на рынке. В страхе перед надвигающейся бурей самые бедные торговцы закрывали свои товары одеялами и матрасами. На окнах маленьких магазинчиков захлопывались ставни. Люди рассыпались в стороны. Я несся вперед, не заботясь о том, что они думают обо мне.

Я подошел к магазину торговца животными и оказался лицом к лицу с самим собой. Он был тощим, глаза его были темными и мрачными. Он глухо рычал, и волны ярости, исходившие от него, омывали меня. Наши сердца бились в унисон. Я почувствовал, как моя верхняя губа приподнимается, словно в оскале, и обнажает мои жалкие человеческие зубы. Я овладел своим лицом и взял себя в руки. Но сидящий в клетке волчонок с грязной серой шкурой посмотрел на меня и раздвинул черные губы, обнажив грозные клыки.

Я ненавижу тебя. Вас всех. Подойди, подойди ближе. Я убью тебя. Я вырву твое горло, после того как искалечу тебя. Я буду пировать, пожирая твои потроха. Я ненавижу тебя.

— Вы что-то хотите?

— Крови, — сказал я тихо, — я хочу твоей крови.

— Что?

Я оторвался от волка и посмотрел на человека. Он был грязным, от него пахло. Эль разрази, как от него воняло! Я чуял пот, прогорклую пищу и его собственные испражнения. Он был одет в плохо выделанные шкуры, и вонь от них тоже стояла невыносимая. У него были маленькие, как у хорька, глаза, грубые грязные руки и дубовая палка, обитая медью, у пояса. Единственное, что я смог сделать, это удержаться от того, чтобы вырвать у него из рук эту ненавистную палку и вышибить с её помощью его жалкие мозги. На нем были прочные толстые сапоги, чтобы удобнее было лягаться. Он подошел ко мне слишком близко, и я вцепился в собственный плащ, чтобы не убить его.

— Волка, — с трудом выдавил я из себя горловым прерывающимся голосом, — я хочу волка.

— Ты уверен, парень? Он злой. — Он пнул клетку ногой, и я прыгнул на неё, ударившись зубами о деревянные прутья и разбив морду, но мне было все равно. Если бы я мог хоть раз дотянуться до его тела! Я бы разорвал его на куски или никогда бы не отпустил.

Нет. Отойди. Уйди из моей головы. Я тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение. Торговец странно смотрел на меня.

— Я знаю, чего я хочу. — Я говорил без всякого выражения, не выпуская наружу волчьих эмоций.

— Знаешь, а? — Человек наблюдал за мной, решая, чего я стою.

Он оценивал, сколько, по его мнению, я мог предложить. Одежда, которая была мне мала, не понравилась ему, как и моя молодость. Но я подозревал, что волк этот у него уже давно. Он надеялся продать его щенком. Теперь, когда волку требовалось больше еды, торговец, по-видимому, был согласен на любую цену. Тем лучше для меня. Много у меня не было.

— Зачем он тебе нужен? — небрежно бросил торговец.

— Яма, — равнодушно ответил я. — Он тощий, но, может, немножко силы в нем осталось.

Волк внезапно бросился на прутья, широко раскрыв пасть. Зубы его сверкали.

Я убью их. Я убью их всех. Вырву их глотки. Распорю их животы…

Замолчи, если хочешь свободы. Я мысленно толкнул его, и волк отскочил назад, словно укушенный пчелой. Он отошел в задний угол своей клетки и сжался там. Зубы оскалены, но поджатый хвост болтается между ног. Неуверенность переполняла его.

— Собачьи бои, а? О, он будет хорошим бойцом. — Торговец снова пнул клетку сапогом, но волк не отреагировал. — Он тебе выиграет прорву денег, этот выиграет. Он злее росомахи. — Он сильнее пнул клетку. Волк совсем съежился.

— Да уж, так он и выглядит, — сказал я пренебрежительно.

Я отвернулся от волка, как будто потерял к нему интерес, и стал рассматривать птиц в клетках позади него. Голуби и горлицы выглядели ухоженными, но две сойки и ворон сидели в грязной клетке, полной гнили и птичьего помета. Ворон казался нищим в черных лохмотьях перьев.

Клюньте этого яркого жучка, предложил я птицам. Может быть, вы найдете выход.

Ворон продолжал тоскливо хохлиться. Но одна сойка перелетела на жердочку повыше и начала клевать металлический штырь, запиравший клетку. Я снова посмотрел на волка.

— Я все равно не собирался пускать его в бой. Я только хотел бросить его собакам, чтобы разогреть их. Немного крови подбодрит их.

— О, ну он будет тебе хорошим бойцом. Погляди-ка, вот что он сделал со мной месяц назад. Я просто пытался накормить его, а он на меня бросился.

Он закатал рукав, обнажив грязное запястье, исполосованное лиловыми шрамами. Некоторые ещё не зажили.

Я наклонился, как будто слегка заинтересовавшись:

— Похоже, воспалилось. Думаете, потеряете руку?

— Ничего не воспалилось. Просто медленно заживает, вот и все. Послушай, парень, надвигается буря. Мне надо собрать товар в повозку и отчалить, пока не начался буран. Так ты собираешься мне что-то предложить за этого волка? Он тебе будет хорошим бойцом.

— Из него может выйти приманка для медведя, не больше того. Я дам тебе… ну… шесть медяков. — У меня с собой был огромный капитал. Целых семь монет.

— Медяков? Мальчик, мы тут говорим по крайней мере о серебре. Гляди-ка, это хороший зверь. Немножко его подкормить, и он станет больше и злее. Я могу получить шесть медяков за его шкуру где угодно.

— Тогда лучше поспеши, пока он совсем не запаршивел. И пока не собрался откусить тебе вторую руку. — Я наклонился ближе к клетке, и волк сжался ещё больше. — Похоже, он болен. Мой хозяин разозлится на меня, если я его приведу, а собаки заболеют, когда убьют его. — Я посмотрел на небо. — Буря приближается. Лучше я пойду.

— Один серебряный, парень. И ты его получишь.

В это мгновение сойка преуспела в вытягивании стержня. Дверца клетки распахнулась, и птица вскочила на её край. Я небрежно встал между человеком и клеткой. Я слышал, как за моей спиной сойки прыгают по крыше клетки с голубями. Дверь открыта, заметил я ворону и услышал, как он громко шелестит взъерошенными перьями. Я подхватил кошелек у моего пояса и задумчиво начал его подкидывать.

— Серебряный? У меня нет серебра. Да это и не важно. Я только сейчас понял, что мне не довести этого звереныша до дома. Лучше я не буду его покупать.

Сойки у меня за спиной взлетели. Человек изрыгнул проклятие и кинулся к клетке. Я умудрился столкнуться с ним так, что мы оба упали. Ворон дошел уже до дверцы. Я стряхнул с себя торговца и вскочил на ноги, стукнувшись о клетку, чтобы вспугнуть птицу. Ворон с трудом, но все же отлетел на крышу соседнего трактира. Когда торговец вскочил на ноги, ворон захлопал потрепанными крыльями и издевательски закаркал.

— Целая клетка моего товара пропала, — начал торговец обвинительным тоном, но я схватил свой плащ и показал дырку на нем.

— Мой хозяин будет в ярости! — закричал я и ответил ему таким же гневным взглядом.

Он поднял глаза на ворона. Птица распушила перья на ветру и бочком отошла под укрытие трубы. Ему никогда снова не поймать её. У меня за спиной внезапно заскулил волк.

— Девять медяков! — внезапно предложил торговец.

Он был в отчаянии. Я готов был побиться об заклад, что в этот день он ничего не продал.

— Я сказал тебе, мне никак не отвезти его домой! — сделал я ответный выпад. Я натянул капюшон и посмотрел на небо. — Буран уже начался, — заявил я, когда сверху посыпались крупные мокрые хлопья. Погода будет отвратительная. Слишком тепло, чтобы замерзло, и слишком холодно, чтобы растаяло. При дневном свете улицы будут сверкать ото льда. Я повернулся, чтобы уйти.

— Тогда дай мне эти проклятые шесть медяков, — безнадежно взревел торговец. Я медленно вытряс монеты из кошелька и стал вертеть их в руках.

— А ты довезешь его туда, где я живу? — спросил я, когда человек выхватил у меня деньги.

— Неси его сам, парень. Ты меня разорил и прекрасно знаешь это.

С этими словами он схватил клетку с голубями и горлицами и погрузил её на телегу. За ней последовала клетка ворона. Торговец не обратил внимания на мои сердитые протесты, влез на сиденье и натянул вожжи. Старая кляча потащила скрипящую повозку в сгущающиеся снежные сумерки.

— И что мне теперь с тобой делать? — спросил я волка.

Выпусти меня. Освободи меня.

Не могу. Небезопасно.

Если бы я отпустил волка посреди города, он никогда бы не добрался живым до леса. Здесь было слишком много собак, которые бы сбились в стаю, чтобы загнать его, и слишком много людей, которые могли бы застрелить его, польстившись на шкуру. Или просто потому, что он волк. Я нагнулся к клетке, намереваясь приподнять её и посмотреть, насколько она тяжелая. Волк бросился на меня, оскалив зубы.

Назад! Я мгновенно пришел в ярость. Ярость заразна.

Я убью тебя. Ты такой же, как он. Человек. Ты будешь держать меня в этой клетке, да? Я убью тебя. Я вспорю тебе живот и буду играть с твоими кишками.

Назад, я сказал!

Я толкнул его сильно, и он снова сжался. Волк скалил зубы и скулил, обескураженный тем, что я сделал, но отскочил в угол клетки. Я схватил клетку и поднял её. Она была тяжелой и, оттого что волчонок метался по полу, легче не становилась. Но я мог нести её. Не очень далеко и недолго. Но если делать это с остановками, я смогу вынести его из города. Взрослым он, наверное, весил бы столько же, сколько я. Но сейчас это был отощавший щенок. Моложе, чем мне сперва показалось.

Я поднял клетку и прижал её к груди. Если бы он бросился на меня сейчас, то мог бы причинить какой-нибудь вред, но волчонок только скулил и жался в угол. Из-за этого клетку было очень трудно нести.

Как он поймал тебя?

Я тебя ненавижу.

Как он поймал тебя?

Он вспомнил логово и двух братьев. Мать, которая приносила ему рыбу. И кровь и дым, когда его братья и мать превратились в зловонные шкуры для человека в сапогах. Волчонка вытащили последним и швырнули в клетку, которая пахла хорьками. Он питался одной падалью. И жил ненавистью. Ненависть. Вот на чем он вырос.

Ты родился поздно, раз твоя мать кормила тебя нерестящейся рыбой.

Он рассердился на меня.

Все дороги шли в гору, а снег сделался липким. Мои изношенные сапоги скользили по обледеневшей булыжной мостовой, плечи болели от неудобной ноши. Я боялся, что начну дрожать. Мне приходилось часто останавливаться, чтобы отдохнуть. Я твердо решил не думать о том, что делаю. Я сказал себе, что не буду связан с этим волком или каким-нибудь другим существом. Я обещал себе. Я просто откормлю этого щенка, а потом отпущу его где-нибудь. Баррич никогда ничего не узнает. Мне не придется снова вызвать его отвращение. Я поднял клетку. Кто бы мог подумать, что такой паршивый щенок окажется таким тяжелым.

Не паршивый! — Негодующе. Блохи. Клетка полна блох.

Значит, я не вообразил себе этот зуд на груди. Прелестно! Придется сегодня снова помыться, если я не хочу делить постель с блохами до конца зимы.

Я добрался до окраины Баккипа. Начиная с этого места дома встречались редко, а дорога круто шла вверх. Очень круто. Снова я опустил клетку на заснеженную землю. Щенок сжался в ней, маленький и несчастный теперь, когда его оставила ненависть, поддерживающая его. Он был голоден. Я принял решение.

Сейчас я вытащу тебя. Я понесу тебя на руках.

Никакого ответа. Он внимательно смотрел на меня, пока я возился с замком и открывал дверь. Я думал, что он проскочит мимо меня и исчезнет в темноте. Вместо этого он, сжавшись, сидел на своем месте. Я протянул руку в клетку и схватил волчонка за шкирку, чтобы вытащить. Он прыгнул как молния и в ту же секунду оказался на мне, упираясь лапами в мою грудь. Он метил вцепиться зубами в горло. Я едва успел сунуть кулак свободной руки ему в пасть. Я продолжал держать его за шиворот и с силой пихал руку ему в пасть — глубже, чем ему бы хотелось. Его задние ноги рвали мой живот, но камзол был достаточно плотным, чтобы волчонку не удалось поранить меня. Через мгновение мы покатились по снегу, щелкая зубами и рыча, как дикие твари. Но я был тяжелее, и на моей стороне был многолетний опыт возни с собаками. Я повалил волчонка на спину и держал так, беспомощного, пока он мотал головой и называл меня отвратительными именами, для которых нет слов в человеческом языке. Когда он окончательно изнемог, я нагнулся над ним. Я схватил его за горло, склонился ниже и взглянул ему в глаза. Это был физический приказ, который он понял. Я добавил к этому:

Я волк. Ты щенок. Ты будешь подчиняться мне.

Я держал его, глядя ему в глаза. Волчонок быстро отвел взгляд, но я не отпускал его до тех пор, пока он снова не посмотрел на меня и я не увидел в нем перемены. Я отпустил его, встал и отошел в сторону. Щенок лежал неподвижно.

Встань. Подойди сюда.

Он перевернулся и двинулся ко мне — брюхо почти у самой земли, хвост поджат. Подойдя ближе, он упал на бок и повернулся животом вверх. Он тихо скулил.

Через мгновение я смягчился.

Все в порядке. Нам просто надо было понять друг друга. Я не хотел причинять тебе боль. Теперь пойдем со мной.

Я протянул руку, чтобы почесать волчонку грудь, но, когда я дотронулся до него, он взвизгнул. Я ощутил красную вспышку его боли.

Что у тебя болит?

Я увидел обитую медью дубину человека с клетками.

Все.

Я старался быть очень осторожным, ощупывая его. Старые струпья, шишки на ребрах. Я встал и кровожадно пнул клетку ногой, отбрасывая её в сторону. Волчонок подошел и прижался к моим коленям.

Голоден. Замерз. Так устал.

Теперь его чувства снова вливались в мои, как кровь. Была ли это моя ярость или его собственная? Я решил, что это не имеет значения. Я осторожно поднял волчонка и встал. Без клетки, крепко прижатый к моей груди, он весил гораздо меньше — только мех и длинные растущие кости. Я пожалел о том насилии, которое применил, но в то же время знал, что это единственный, понятный ему язык.

— Я позабочусь о тебе! — Я заставил себя сказать это вслух.

Тепло, подумал он благодарно, и я воспользовался моментом, чтобы натянуть на него мой плащ.

Его ощущения сливались с моими. Я чувствовал свой запах в тысячу раз сильнее, чем мне хотелось бы. Лошади, и собаки, и дым от горящего дерева, и пиво, и запах духов Пейшенс. Я сделал все, что мог, чтобы закрыться от чувств волка. Я прижал его к себе и понес вверх по крутой дороге, к замку. Я знал один заброшенный дом. Когда-то там жил старик, разводивший свиней далеко за амбарами. Теперь дом пустовал. Он почти развалился и стоял слишком далеко от города. Но как раз это мне и было нужно. Я оставлю волчонка там и принесу ему костей, чтобы грызть, и каши, чтобы набирать вес, и соломы, на которой он мог бы лежать. Неделя или две, может быть месяц, и он поправится и будет достаточно силен, чтобы самому заботиться о себе. Тогда я отведу его к западу от Баккипа и выпущу на свободу.

Мясо?

Я вздохнул.

Мясо, обещал я.

Никогда ни одно животное не улавливало моих мыслей настолько полно и не передавало мне свои так ясно. Хорошо, что мы недолго будем вместе. Очень хорошо, что он скоро уйдет. Тепло, возразил он мне.

Он положил голову мне на плечо и заснул. Мокрый нос сопел у моего уха.

Глава 5

ГАМБИТ

Безусловно, существует древний кодекс поведения, гораздо более жесткий, чем сегодняшний. Но я бы сказал, что мы не так уж далеко ушли от этих законов, а только как бы отодвинули их в сторону. Слово воина все ещё нерушимо, и среди тех, кто сражается мечом к мечу, нет ничего более порицаемого, чем лгать своим товарищам или бесчестить их. Законы гостеприимства по-прежнему запрещают тем, кто преломил хлеб за столом человека, проливать кровь в его жилище.


Зима вступила в свои права над Оленьим замком. С моря одна за другой шли бури, чтобы обрушить на нас свою ледяную ярость, а потом уйти. Зима, как обычно, выдалась снежной, и на сторожевых башнях, словно глазурь на ореховых пирожных, белели огромные сугробы. Ночи становились дольше, а если ветер разгонял облака, над нами сияли холодные звезды. После моего долгого путешествия домой из Горного Королевства свирепость зимы уже не пугала меня так, как прежде. Во время ежедневных походов в конюшню и старый свинарник щеки мои могли гореть от холода, а ресницы слипаться от мороза, но я всегда знал, что дом и теплый камин совсем близко.

Бури и морозы были также сторожевыми псами, которые держали красные корабли вдали от наших берегов. Время тянулось медленно. Следуя совету Чейда, я ежедневно бывал у Кетриккен и не сомневался, что её эти визиты тяготили не меньше, чем меня. Я не смел проводить слишком много времени с волчонком, чтобы он не слишком привязался ко мне. У меня не было твердых обязанностей. В сутках оказалось слишком много часов бодрствования, и все они были наполнены моими мыслями о Молли. Ночи были ещё хуже, потому что мое спящее сознание не подчинялось мне и сны были полны моей Молли, моей девушкой в красных юбках, теперь ставшей такой сдержанной и будничной в синей одежде служанки. Поскольку я не мог быть возле неё днем, во сне я ухаживал за ней с искренностью и энергией, для которых наяву у меня никогда не хватало мужества. Когда мы гуляли по берегу после бури, её рука была в моей ладони. Я уверенно целовал Молли и открыто встречал её взгляд. Никто не мог отнять её у меня. В моих снах.

Сначала наука, усвоенная на уроках Чейда, искушала меня шпионить за Молли. Я знал её комнату на этаже, где жили слуги. Знал её окно. Я без всякого умысла узнал часы, когда она приходит и уходит. Мне было стыдно стоять там, где я мог услышать её шаги по лестнице и увидеть, как она промелькнет, уходя на рынок за покупками. Но как бы я ни пытался, я не мог запретить себе приходить туда. Я знал подруг Молли среди служанок. Хотя я не имел возможности разговаривать с ней, я мог приветствовать их и перекинуться с ними словцом, каждый раз надеясь на какое-то мимолетное упоминание о Молли. Я безнадежно тосковал по ней. Сон бежал от меня, еда не представляла для меня никакого интереса. Ничто не радовало меня.

Как-то вечером я сидел в солдатской столовой. Я нашел местечко в углу, где можно прислониться к стене и вытянуть ноги в сапогах на противоположную скамейку, удивив тем самым собравшихся. Кружка эля, стоящая передо мной, стала теплой много часов назад. Я упускал даже возможность напиться до бесчувствия. Я смотрел в никуда, пытаясь ни о чем не думать, когда скамейку выдернули из-под моих ног. Я чуть не упал, потом пришел в себя и увидел, что Баррич садится напротив меня.

— Что с тобой? — спросил он без всякого предисловия. Он наклонился и понизил голос, чтобы его слышал только я. — У тебя был ещё один приступ?

Я оглянулся назад, на стол. Ответил я так же тихо:

— Несколько приступов дрожи, но настоящих припадков не было. Они, по-видимому, приходят, только если я напрягаюсь.

Он мрачно кивнул, потом немного помолчал. Я поднял глаза и встретил взгляд его темных глаз. Участие, которое я прочитал в них, затронуло что-то во мне. Я покачал головой, внезапно потеряв голос.

— Это Молли, — сказал я после паузы.

— Ты не смог узнать, куда она ушла?

— Нет, она здесь, в замке. Работает горничной у Пейшенс. Но Пейшенс не разрешает мне видеть её. Она говорит…

При моих первых словах глаза Баррича расширились. Теперь он огляделся и кивком указал на дверь. Я встал и пошел за ним, а он повел меня в конюшни и потом наверх, в свою комнату. Я сел за его стол перед очагом, и он принес свой добрый тилтский бренди и две чашки. Потом он достал свои инструменты для починки кожи и нескончаемую груду упряжи, требующей ремонта. Он протянул мне недоуздок, нуждавшийся в новом ремне, а для себя разложил какую-то тонкую работу с седлом. Баррич подвинул свою табуретку и посмотрел на меня:

— Это Молли. Значит, это её я видел в прачечной с Лейси? Гордо держит голову? Шерсть рыжего окраса?

— Волосы, — поправил я его неохотно.

— Славные широкие бедра. Она легко перенесет беременность, — сказал он одобрительно.

Я попытался испепелить его взглядом.

— Спасибо, — сказал я ледяным тоном.

Он ошеломил меня тем, что ухмыльнулся:

— Сердишься. Уж лучше это, чем такая жалость к самому себе. Ладно, рассказывай.

И я рассказал ему. Вероятно, больше, чем рассказал бы в солдатской столовой, потому что здесь мы были одни, и бренди согревал мое горло, и знакомая комната, её запахи и работа окружали меня. Это было единственное место, где я чувствовал себя в полной безопасности. Казалось, что именно тут я могу открыть Барричу свою боль. Он не прерывал меня и не делал никаких замечаний. Даже после того, как я выговорился, он продолжал молчать. Я смотрел, как он втирает краску в очертания оленя, которого вырезал на коже.

— Вот. Что мне делать? — услышал я свой вопрос.

Он отложил работу, выпил бренди и снова наполнил чашку. Потом оглядел комнату.

— Ты спрашиваешь меня, конечно, потому, что заметил, как я прекрасно справился с задачей найти себе преданную жену и народить кучу ребятишек?

Горечь в его голосе потрясла меня, но, прежде чем я успел что-то ответить, Баррич сдавленно засмеялся:

— Забудь, что я это сказал. В конечном счете это было мое решение, и я давно принял его. Очень давно. Фитц Чивэл, что ты думаешь делать?

Я мрачно уставился на него.

— Из-за чего главным образом все пошло наперекосяк? — спросил Баррич.

Когда я вновь не ответил, он задал другой вопрос:

— Разве не ты только что рассказывал мне, что ухаживал за ней, как мальчик, когда она видела в тебе мужчину? Она искала мужчину. Так что не злись, как капризный ребенок. Будь мужчиной. — Он выпил половину своего бренди, потом снова наполнил наши чашки.

— Как? — спросил я.

— Точно так же, как ты показал себя мужчиной в других делах. Прими дисциплину и живи для дела, чтобы не видеть её. Если я хоть что-нибудь понимаю в женщинах, она все равно будет видеть тебя. Держи это в голове. Посмотри на себя. Твои волосы похожи на зимнюю шкуру пони. Держу пари, что ты носишь эту рубашку уже целую неделю, и ты тощий, как зимний жеребенок. Я сомневаюсь, что таким образом ты заслужишь её уважение. Задавай себе побольше корма, не забывай о ежедневной чистке и, во имя Эды, найди какое-нибудь дело, вместо того чтобы шляться по караульной. Поставь себе какую-нибудь задачу и занимайся ею.

Я медленно кивнул, выслушав этот совет. Конечно, Баррич был прав. Но я не мог не возразить:

— Но от этого все равно не будет никакого толку, если Пейшенс так и не разрешит мне видеться с Молли.

— В конце концов, мой мальчик, это дело не твое и Пейшенс, а твое и Молли.

— И короля Шрюда, — сказал я кисло. Баррич насмешливо посмотрел на меня. — По мнению Пейшенс, человек не может присягнуть королю и одновременно отдать свое сердце женщине. Нельзя надеть два седла на одну лошадь, заявила она. И это говорит женщина, которая вышла замуж за будущего короля и была вполне довольна жизнью, хотя он и уделял ей только то время, которое оставалось у него от государственных дел. — Я протянул ему починенный недоуздок.

Баррич не взял его. В этот момент он поднимал свою чашку с бренди. Он поставил её на стол так резко, что немного жидкости выплеснулось через край.

— Она сказала это тебе? — прохрипел он и впился в меня глазами.

Я медленно кивнул.

— Она сказала, что это неблагородно — заставлять Молли довольствоваться временем, которое оставит мне король.

Баррич откинулся в своем кресле. Целая гамма противоречивых чувств отразилась на его лице. Он посмотрел в сторону, в огонь, а потом снова на меня. Мгновение казалось, что он готов заговорить. Потом он выпрямился, одним глотком выпил свой бренди и внезапно встал.

— Здесь слишком тихо. Пошли вниз, в город, ладно?


На следующий день я поднялся с постели и, не обращая внимания на стук в голове, поставил перед собой задачу вести себя не так, как больной от любви мальчик. Молли оказалась потерянной для меня из-за моей мальчишеской порывистости и легкомыслия. Теперь я решил попробовать мужскую сдержанность. Если ожидание подходящего момента было единственным путем к ней, я приму совет Баррича и с толком использую это время.

Я начал вставать рано, даже до поваров. В уединении своей комнаты я разминался, затем немного упражнялся со старым деревянным мечом. Я работал до пота и головокружения, а потом шел вниз, в бани, чтобы попариться. Медленно, очень медленно жизненные силы начали возвращаться ко мне. Я набрал вес, и мышцы на моих костях стали восстанавливаться. Новая одежда, которая расстроила мастерицу Хести, потому что висела на мне, как на вешалке, теперь стала мне почти впору. Меня все ещё временами охватывала дрожь. Но припадков стало меньше. И мне всегда удавалось вернуться в свою комнату прежде, чем я ослабевал настолько, что мог упасть. Пейшенс сказала, что я стал значительно лучше выглядеть, а Лейси не могла нарадоваться, что теперь может кормить меня при каждом удобном случае. Я начал чувствовать себя лучше.

Каждое утро я завтракал со стражниками, в обществе, где количество съеденного было всегда гораздо важнее хороших манер. Поев, я отправлялся в конюшни, чтобы забрать Уголек и галопом проскакать по снегу, не давая ей потерять форму. Возвратив лошадь в стойло, я сам чистил её, и это было приятно, потому что я снова чувствовал себя дома. До наших злоключений в Горном Королевстве мы с Барричем были в ссоре из-за моего Дара. Я был практически изгнан из конюшен, так что теперь получал больше чем просто удовлетворение, когда чистил и кормил Уголек. Тут была деловитая суета, теплые запахи животных и замковые сплетни, как их могут рассказывать только конюхи. В удачные дни Хендс или Баррич находили время остановиться и поговорить со мной. А в другие, суматошные дни было одновременно горько и радостно смотреть, как они советуются по поводу хрипов какого-нибудь жеребца или лечат больного кабана, приведенного в замок соседским фермером. Тогда у них бывало мало времени для развлечений и они ненамеренно исключали меня из своего круга. Так и должно было быть. Я перешел к другой жизни. Я не мог ожидать, что прошлое вечно будет открыто для меня.

Эта мысль не отменяла ежедневного укола вины, когда я ускользал в заброшенный дом за амбарами. Мой вновь обретенный мир с Барричем длился ещё не так долго, чтобы я мог быть в нем уверен. Слишком свежа была в моей памяти боль от потери его дружбы. Если Баррич когда-нибудь заподозрит, что я вернулся к использованию Дара, он выгонит меня так же безжалостно, как в первый раз. Каждый день я спрашивал себя, почему я не боюсь рисковать его дружбой и уважением ради волчонка. Единственный ответ состоял в том, что у меня просто не было выбора. Я так же не мог отвернуться от волчонка, как не смог бы уйти от умирающего от голода и посаженного в клетку ребенка. Для Баррича Дар, который иногда открывал для меня сознание животных, был извращением, отвратительной слабостью, которой не стал бы предаваться ни один настоящий мужчина. Он почти признал собственную скрытую способность к Дару, но решительно настаивал на том, что никогда не пользовался им сам. Если и пользовался, то я ни разу не заставал его за этим занятием. Зато Баррич всегда замечал, если я привязывался к какому-то животному. Когда я позволял себе применить Дар, это обычно заканчивалось ударом по голове или пощечиной, возвращавшими меня к моим обязанностям. Когда я жил с Барричем в конюшне, он делал все, что было в его власти, чтобы помешать мне связаться с каким-нибудь животным.

Это удавалось ему всегда, кроме двух раз. Острая боль от потери связанных со мной животных убедила меня, что Баррич был прав. Только дурак может предаваться чему-то, что неизбежно ведет к такой потере. Так что я был скорее дураком, чем человеком, который может отвернуться от мольбы избитого и умирающего от голода щенка.

Я таскал кости, мясные объедки и корки и делал все возможное, чтобы никто, даже шут или повариха, не узнал об этом. Я каждый день изменял время моих посещений волчонка и ходил разными путями, боясь протоптать слишком заметную тропинку к отдаленному дому. Труднее всего было стащить из конюшен чистую солому и старую лошадиную попону, но мне удалось и это.

Когда бы я ни пришел, волчонок ждал меня. Это был не просто интерес животного, ждущего пищи. Он чувствовал, когда я собираюсь отправиться в свой ежедневный поход, и был готов к моему появлению. Он знал, когда у меня в кармане есть имбирные пряники, и слишком быстро полюбил их. Его подозрительность не исчезла. Нет. Я чувствовал его настороженность и то, как он сжимается каждый раз при моем приближении. Но с каждым днем, когда он видел, что я не делал попыток ударить его, с каждым принесенным куском мяса — в мостике между нами появлялась ещё одна доска доверия. Это была связь, которой я не хотел. Я пытался быть непреклонно отдаленным от него, чтобы как можно меньше узнавать его через Дар. Я боялся, что он может стать совсем ручным и не выживет на воле без моей помощи. Снова и снова я предупреждал его:

— Ты должен все время прятаться. Каждый человек опасен для тебя, как и каждая собака. Ты должен находиться в этом сарае и не издавать ни звука, если кто-нибудь окажется поблизости.

Сперва волчонку не составляло труда следовать моим предостережениям. Он был тощим до ужаса и немедленно кидался на еду, которую я приносил, уничтожая её подчистую. Обычно он засыпал на своей подстилке, прежде чем я уходил из дома, или ревниво смотрел на меня, глодая драгоценную кость. Но шло время, волчонок нормально питался, мог много двигаться, и вскоре его страх исчез. К нему стала возвращаться природная игривость щенка. Он начал прыгать на меня в притворных атаках, как только открывалась дверь, и выражал свой восторг, с рычанием возясь с костями. Когда я бранил его за то, что он слишком шумит, или за следы, выдававшие его ночные прогулки по заснеженному полю за домом, он сжимался от моего неудовольствия. Но в таких случаях я замечал в его глазах и скрытую ярость. Он не признавал во мне хозяина; только кого-то вроде старшего в стае. Он ждал времени, когда сам сможет принимать решения. Иногда мне становилось грустно от мысли, что нам придется расстаться. Но я спас волчонка с твердым намерением вернуть ему свободу. Через год он будет всего лишь ещё одним волком, воющим по ночам в лесу. Я многократно повторял ему это. Вначале он требовал сообщить, когда его заберут из вонючего замка и этих каменных стен. Я обещал ему, что скоро — как только он снова отъестся и наберется сил, как только самый глубокий зимний снег растает и он сможет заботиться о себе сам. Но шли недели, и штормы снаружи напоминали волчонку о том, какая теплая и уютная у него постель, какая вкусная еда и кости, — и он спрашивал все реже. Иногда я забывал напоминать ему.

Одиночество грызло меня. Ночью я раздумывал о том, что случится, если я тихонько поднимусь наверх и постучусь в дверь Молли. Днем я удерживался, чтобы не привязаться к маленькому волчонку, который так безгранично полагался на меня. В замке было только одно существо столь же одинокое, как я.

— Я уверена, что у тебя есть другие дела. Почему ты приходишь ко мне каждый день? — по-горски прямо спросила меня Кетриккен.

Было утро. Ночью свирепствовал сильный шторм. Снег падал большими хлопьями, и, несмотря на холод, Кетриккен приказала открыть ставни, чтобы можно было смотреть в окно. Её комната выходила на море, и я думал, что она, наверное, восхищается бескрайними буйными водами. Её глаза были почти такого же цвета, как вода в этот день.

— Я надеялся, что со мной время пройдет приятнее, моя будущая королева.

— Время пройдет. — Она вздохнула, положила подбородок на руку и, опершись на свой локоть, стала задумчиво смотреть на падающий снег. Морской ветер играл её светлыми волосами. — Странный этот ваш язык. Вы говорите о времени, как в горах говорят о ветре, как будто это то, что нужно переждать.

Её маленькая горничная Розмари сидела у её ног и хихикала себе в кулак. Позади нас две леди робко засмеялись, потом снова деловито нагнулись над своим шитьем. Перед Кетриккен тоже стояли большие пяльцы. Я не замечал, чтобы её работа особенно продвигалась. Остальные леди сегодня не присутствовали и прислали пажей с извинениями и объяснениями, почему они не могут посетить королеву. По большей части головные боли. Кетриккен, видимо, не понимала, что их невнимание оскорбительно. Я не знал, как это ей объяснить, и иногда задумывался, стоит ли вообще это делать. Сегодня был один из таких дней.

Я поерзал в кресле и скрестил ноги.

— Я хотел только сказать, что зимой Олений замок становится скучным местом. Погода заставляет нас слишком много времени проводить в помещении. А развлечений мало.

— На корабельных верфях совсем по-другому. — В её глазах появился странный голодный блеск. — Там все кипит. Они боятся потерять даже каплю дневного света, устанавливают огромные балки и выгибают доски. Даже когда день темный или на море шторм, плотники на верфях все равно работают с деревом, шлифуют и придают форму. А в кузнях они делают цепи и якоря. Некоторые ткут плотное полотно для парусов, а другие кроят и шьют их. Верити ходит и следит за всем этим. А я сижу тут за рукоделием, колю пальцы и напрягаю глаза, чтобы вышивать цветы и птичьи глазки. Все для того, чтобы, когда я закончу, это можно было засунуть в сундуки вместе с дюжиной других вышивок.

— О, только не в сундуки, никогда, моя леди, — импульсивно вмешалась одна из женщин. — Что вы, ваши вышивки так ценятся, когда вы дарите их. В Шоксе, в личных покоях лорда Шемши, есть ваша вышивка в рамке. И герцог Келвар из Риппона…

Вздох Кетриккен прервал комплименты дамы:

— Я бы лучше шила парус большой железной иглой или деревянным клином, чтобы украсить один из кораблей моего мужа. Там нашлась бы работа, стоящая моего времени и его уважения. Вместо этого мне дают игрушки, чтобы развлекать меня, как будто я испорченный ребенок, который хочет делать только то, что доставляет ему удовольствие. — Она снова повернулась к окну.

Тогда я заметил, что поднимавшийся с верфи дымок был виден так же хорошо, как и море. Возможно, я ошибся и она смотрела совсем не на воды.

— Могу ли я послать за чаем и пирожными, моя леди? — с надеждой спросила одна из дам.

Обе они сидели, натянув на плечи шали. Кетриккен, по-видимому, не замечала холодного морского воздуха, льющегося в окно, но этим женщинам вряд ли было приятно сидеть и работать на таком морозе.

— Если хотите, — ответила Кетриккен без всякого интереса. — Я не хочу ни есть, ни пить. В самом деле, я боюсь растолстеть, как гусыня в загоне, весь день сидя за вышиванием, пощипывая и прихлебывая. Мне хочется делать что-то нужное. Скажи мне правду, Фитц. Если бы ты не чувствовал себя обязанным приходить ко мне, стал бы ты сидеть без дела в своей комнате или вышивать за станком?

— Нет. Но я не будущая королева.

— Будущая! Теперь-то я хорошо понимаю эту часть моего титула. — В её голосе была горечь, какой раньше я никогда не слышал у Кетриккен. — Но королева? В моей стране, как ты прекрасно знаешь, мы не говорим «королева». Если бы я осталась там и правила после моего отца, я бы называлась «жертвенная». Более того, я и была бы «жертвенной» во имя всего того, что хорошо для моей страны и моего народа.

— Если бы вы были там сейчас, в разгар зимы, что бы вы делали? — спросил я только для того, чтобы направить разговор в другое русло.

Это было ошибкой. Кетриккен замолчала и уставилась в окно.

— В горах, — начала она тихо, — никогда нет времени для безделья. Я, конечно, была самой младшей, и большая часть обязанностей «жертвенных» падала на моего отца и старшего брата. Но как говорит Джонки, работы всегда хватает, чтобы быть занятой, и остается ещё немного в запасе. Здесь, в Оленьем замке, все делают слуги, незаметно, и видишь только результаты: убранную комнату, еду на столе. Может быть, это потому, что здесь живет так много народа.

Она немного помолчала, и глаза её смотрели вдаль.

— В Джампи зимой тихо, и во дворце, и в городе. Снег тяжелый и густой, и страшный холод сковывает землю. Проселочные дороги завалены снегом. Колеса меняют на полозья. Гости города уже давно вернулись домой. Во дворце в Джампи только наша семья и те, кто захотел остаться и помочь нам. Не прислуживать, нет, не совсем так. Ты был в Джампи. Ты знаешь, там нет никого, кто все время сидит сложа руки. В Джампи я бы вставала рано, чтобы принести воды для завтрака и помешивать в котле, чтобы каша не подгорела. Киира, Сенник, Джофрон и я оживили бы кухню разговорами. А все младшие бегали бы вокруг, приносили бы дрова, расставляли тарелки и болтали о тысяче разных вещей. — Она запнулась, и я почувствовал её одиночество.

Через некоторое время Кетриккен продолжила:

— Если есть работа, которую надо сделать, — тяжелая или легкая, — мы делаем её вместе. Я помогала сгибать и связывать ветки для амбара даже в разгар зимы. Я помогала счищать снег и ставить новые крыши погорельцам. Думаешь, «жертвенная» не может охотиться за старым кривоногим медведем, который повадился воровать коз, не может тянуть веревку, чтобы помочь починить мост, разбитый паводком? — Она посмотрела на меня, и в глазах её я прочел подлинную боль.

— Здесь, в Оленьем замке, мы бережем наших королев, — просто сказал я ей. — Другое плечо может поддерживать веревку, у нас есть дюжины охотников, которые будут состязаться за честь убить зверя, повадившегося в овчарню. Но королева только одна. Есть вещи, которые может делать только она.

Позади нас в комнате её леди почти забыли о Кетриккен. Одна из них позвала пажа, и он вернулся с конфетами и дымящимся чаем. Они болтали, согревая руки о свои чашки. Я быстро посмотрел на них, чтобы запомнить, какие леди решили быть со своей королевой. Кетриккен, как я начал понимать, была не лучшей патронессой для своих дам. Маленькая Розмари сидела на полу, зажав в ручонках конфету. Глаза её были сонными. Мне вдруг захотелось, чтобы мне снова было восемь лет и я смог бы присоединиться к ней.

— Я знаю, о чем ты говоришь, — прямо ответила Кетриккен. — Я здесь, чтобы выносить наследника для Верити. Я не против и рассматриваю это не как обязанность, а как радость. Я только хотела бы быть уверенной в том, что мой лорд разделяет мои чувства. Его никогда нет, он вечно занят делами в городе. Я знаю, где он сегодня. Там, внизу, смотрит, как строятся его корабли. Неужели я не могла бы быть с ним? Кроме того, если только я могу выносить его наследника, то ведь только он может зачать его. Почему я должна быть заперта здесь, в то время как он погружен в работу по защите наших людей? Это работа, которую мне бы следовало разделять как «жертвенной» Шести Герцогств.

Даже я, за время своего пребывания в Джампи привыкший к горской манере выражаться, был шокирован её прямотой. Это заставило меня ответить более чем смело. Я встал, наклонился над Кетриккен и закрыл ставни. Я воспользовался этим моментом близости, чтобы свирепо прошептать:

— Если вы думаете, что это единственная обязанность королевы, вы жестоко ошибаетесь, моя леди. Я буду говорить так же прямо, как вы. Вы пренебрегаете вашими обязанностями перед вашими леди, которые находятся здесь сегодня только для того, чтобы угождать вам и беседовать с вами. Подумайте. Разве они не могли бы заниматься тем же самым вышиванием в собственных удобных комнатах или в обществе миссис Хести? Вы вздыхаете о том, что считаете более важной работой, но перед вами дело, с которым не может справиться сам король. Вы здесь, чтобы сделать его. Восстановить королевский двор. Сделать замок приятным и привлекательным местом. Понукайте лордов и леди, чтобы они соперничали из-за внимания короля, заставьте их поддерживать его начинания. Прошло уже много времени с тех пор, как в этом замке была настоящая королева. Вместо того чтобы смотреть вниз, на корабли, которые легко могут строить другие, возьмитесь за работу — вашу работу — и постарайтесь приспособиться к ней.

Я повесил гобелен, закрывавший ставни и сдерживавший холод морских штормов. Потом отступил назад и встретил взгляд своей королевы. К моему огорчению, она выглядела пристыженной, как служанка. В её светлых глазах стояли слезы, щеки так раскраснелись, словно я ударил её. Я посмотрел на дам, которые все ещё пили чай и болтали. Розмари воспользовалась случаем, чтобы украдкой разломить пирожное и посмотреть, что там внутри. Никто, казалось, не заметил ничего неладного. Но я уже знал, насколько сведущи придворные дамы в науке лицемерия, и боялся разговоров о том, что после каких-то слов бастарда, обращенных к будущей королеве, в глазах её появились слезы. Я проклинал свою неуклюжесть и напомнил себе, что, какой бы высокопоставленной особой ни была Кетриккен, она не намного старше меня и одна в чужой стране. Мне не следовало говорить с ней подобным образом, а надлежало изложить проблему Чейду и позволить ему устроить так, чтобы кто-то объяснил это ей. Потом до меня дошло, что он уже выбрал кое-кого, кто должен объяснять ей такие вещи. Я снова встретился с Кетриккен глазами и рискнул нервно улыбнуться. Она быстро проследила за моим взглядом в сторону дам и сразу овладела собой. Сердце мое забилось сильнее от гордости за неё.

— Что ты можешь мне сказать? — спросила она тихо.

— Я могу сказать, что не должен был так дерзко разговаривать со своей королевой и прошу прощения, — сказал я покорно. — Но, кроме того, вы могли бы выказать этим двум преданным леди какой-то особый знак королевской благосклонности.

Она понимающе кивнула:

— И в чем может выразиться такая благосклонность?

— Может быть, частная встреча со своей королевой в её личных комнатах, чтобы насладиться искусством особенного менестреля или кукольника. Не имеет значения, какое развлечение вы приготовите для них; главное, чтобы те, кто не был столь же предан вам, были исключены.

— Это звучит вполне в духе Регала.

— Наверное. Он очень сведущ в обращении с лакеями и клевретами. Но он бы сделал это со злобой, чтобы наказать тех, кто пренебрег им.

— А я?

— А вы, моя будущая королева, вы делаете это в качестве награды достойным, не собираясь никого наказывать, а только чтобы насладиться обществом тех, кто разделяет ваши чувства.

— Понимаю. А менестрель?..

— Скажем, Меллоу. Он обладает галантной манерой, вполне подходящей для каждой леди, присутствующей в комнате.

— Ты узнаешь, свободен ли он сегодня вечером?

— Моя леди, — я невольно улыбнулся, — вы — будущая королева. Вы оказываете ему честь, желая его присутствия. Он никогда не будет слишком занят, чтобы услужить вам.

Кетриккен снова вздохнула, но этот вздох не был таким тяжелым. Она кивнула мне в знак того, что я могу идти, поднялась, улыбнулась дамам и попросила их извинить её рассеянность этим утром, а потом пригласила посетить её этим вечером в её комнатах. Я смотрел, как они обмениваются взглядами и улыбаются, и понял, что мы поступили правильно. Я отметил про себя их имена — леди Хоуп и леди Модести.

Так я стал советником Кетриккен. Не могу сказать, что мне это особенно нравилось — быть наставником и советчиком, объясняющим, какие шаги ей следует предпринять. По правде говоря, это было очень хлопотно. Я чувствовал, что унижаю её своими упреками, развращаю, обучая паучьим путям власти в придворной паутине. Она была права. Это были фокусы Регала. И хотя она делала все это из лучших побуждений и не так жестоко, как Регал, мною двигали исключительно личные интересы, я заботился только о своем благе и благе Кетриккен. Я хотел, чтобы она забрала власть в свои руки и этой властью связала воедино трон и Верити.

Каждый день, ближе к вечеру, меня ждали у леди Пейшенс. Она и Лейси относились к этим визитам очень серьезно. Пейшенс считала, что я полностью в её распоряжении, как будто я по-прежнему был её пажом и ей ничего не стоило предложить мне скопировать какой-нибудь древний свиток на её драгоценную тростниковую бумагу или потребовать, чтобы я продемонстрировал ей мои успехи в игре на морской свирели. Леди всегда бранила меня за то, что я недостаточно усердно занимаюсь музыкой, и могла потратить целый час, чтобы попытаться пристыдить меня и одновременно научить чему-нибудь. Я старался вести себя тактично и вежливо, но чувствовал, что попал в сети заговора, имевшего целью не давать мне встречаться с Молли. Я понимал мудрость решения Пейшенс, но мудрость не спасает от одиночества. Несмотря на все их усилия держать меня вдали от Молли, я видел её повсюду. О нет, не её лично. Но сладостный запах толстой свечи, ароматизированной восковницей, плащ, перекинутый через стул, и даже мед в медовых пряниках напоминали мне о Молли. Будете ли вы считать меня глупцом, если я скажу, что садился поближе к свече и вдыхал её запах или прислонялся к её влажному от снега плащу? Иногда я, подобно Кетриккен, чувствовал, что утопаю в том, чего от меня требуют, и что в моей жизни не осталось ничего, принадлежащего только мне.

Каждую неделю я докладывал Чейду об успехах Кетриккен в дворцовых интригах. Это Чейд предупредил меня, что леди, влюбленные в Регала, внезапно начали искать расположения Кетриккен. И поэтому я говорил ей, с кем следует вести себя вежливо, но не более того и кому искренне улыбаться. Иногда я думал про себя, что лучше было бы тихо убивать для своего короля, чем быть вовлеченным во все эти хитросплетения. Но тут меня вызвал к себе король Шрюд.

Послание от него пришло очень рано утром, и мне пришлось поспешить, чтобы одеться и идти к своему королю. Он впервые пригласил меня к себе с тех пор, как я вернулся в замок. Меня тревожило это долгое невнимание. Может, король был недоволен мной из-за того, что произошло в Джампи? Конечно же, он прямо сказал бы мне об этом. Но все же… Неизвестность терзала меня.

Я очень торопился к королю и в то же время хотел внешне выглядеть более привлекательным. Кончилось тем, что я не преуспел ни в том, ни в другом. Мои волосы, остриженные во время лихорадки в горах, снова отросли, такие же взлохмаченные и непокорные, как у Верити. Что ещё хуже, у меня начала расти борода. Дважды Баррич говорил, что лучше бы я решил: носить бороду или более тщательно следить за своим бритьем. Поскольку борода росла клочками, как зимняя шкура пони, в это утро я порезал свое лицо несколько раз, прежде чем решил, что немного щетины все же лучше, чем вся эта кровь. Я убрал волосы с лица и пожалел, что не могу завязать их сзади в конский хвост, который носили воины. Я воткнул в свою рубашку булавку, которую Шрюд когда-то дал мне в знак того, что теперь я человек короля.

Потом я поспешил к королю. Когда я бежал по коридору к королевской двери, из своих покоев внезапно вышел Регал. Я остановился, чтобы не врезаться в него, и почувствовал себя в ловушке. Я видел его несколько раз с тех пор, как вернулся в замок. Но Регал всегда бывал по другую сторону коридора или бросал на меня мимолетный взгляд, когда я выполнял какую-нибудь работу. Теперь мы стояли на расстоянии вытянутой руки и молча смотрели друг другу в глаза. Нас почти можно было бы принять за братьев, понял я, потрясенный. Его волосы сильнее вились, черты лица были более тонкими, а осанка более аристократической. По сравнению с моей одеждой цвета невзрачного крапивника его одеяния казались оперением павлина. У меня не было серебра ни у горла, ни на руках. Тем не менее печать Видящих была ясно видна на нас обоих. У нас были одинаковые подбородки короля Шрюда, разрез его глаз и изгиб его нижней губы. Ни один из нас не мог бы похвастаться широкой мускулистой фигурой Верити, но я был все-таки более крепко сложен, чем Регал. Между нами было меньше десяти лет разницы. Он был беззащитен, и, посмотрев ему в глаза, я подумал, что хотел бы выпустить его кишки на чисто вымытый каменный пол. Принц улыбнулся, быстро продемонстрировав белые зубы.

— Бастард, — любезно приветствовал он меня. Улыбка его стала более язвительной. — Или, вернее, мастер Фитц. Подходящее имя ты себе выбрал. — Четкое произношение не позволяло ни на секунду усомниться в смысле его оскорбления.

— Принц Регал, — ответил я и постарался, чтобы мой голос звучал так же издевательски.

Я ждал с ледяным спокойствием, которого даже не предполагал в себе. Он должен был ударить меня первым.

Некоторое время мы стояли так, скрестив взгляды. Потом Регал посмотрел вниз, чтобы смахнуть с рукава воображаемую пылинку, и прошел мимо меня. Я не отступил, чтобы пропустить его. Он не толкнул меня, как сделал бы раньше. Я вздохнул и пошел дальше.

Я не знал стражника у двери, но он только махнул рукой, пропуская меня в комнату короля. Я невольно подумал, что мне следует заново изучить имена и лица. Теперь, когда двор был полон людьми, приехавшими посмотреть на новую королеву, я обнаружил, что меня узнают незнакомые мне люди.

«Похоже, это бастард», — сказал на днях торговец беконом своему помощнику, когда я столкнулся с ними у дверей кухни. Это заставило меня поежиться. Все менялось слишком быстро.

Комната короля Шрюда потрясла меня. Я ожидал, что окна будут распахнуты навстречу свежему ветру, а Шрюд, давно вставший и одевшийся, будет сидеть за столом в полной готовности, подобно проницательному капитану, выслушивающему доклады своих подчиненных. Но в комнате, где король обычно принимал посетителей, его не оказалось. Я рискнул подойти к входу в его опочивальню и заглянуть в открытую дверь.

Внутри было полутемно. Слуга гремел чашками и тарелками у маленького столика, придвинутого к огромной занавешенной кровати. Он посмотрел на меня, потом отвел глаза, решив, по-видимому, что я посыльный мальчик. Воздух был неподвижным и затхлым, как будто комнатой не пользовались или, по крайней мере, её долго не проветривали. Я выждал некоторое время, чтобы слуга дал знать королю Шрюду, что я пришел. Увидев, что он не обращает на меня внимания, я осторожно приблизился к краю кровати.

— Мой король? — осмелился я первым обратиться к нему. — Я пришел по вашему приказанию.

Шрюд сидел в тени своей занавешенной кровати, облокотившись на подушки. Он открыл глаза, когда я заговорил.

— Кто?.. А, Фитц. Тогда садись. Волзед, принеси ему стул. И чашку, и тарелку. — Когда слуга пошел выполнять его приказание, король Шрюд сообщил мне: — Мне очень не хватает Чефферса. Он так много лет был со мной! И мне никогда не приходилось говорить ему, чего я хочу.

— Я помню его, мой лорд. Где же он?

— Кашель погубил его. Он подцепил это осенью и не смог поправиться. Кашель истощал его до тех пор, пока наконец он уже не мог сделать вздоха без ужасного хрипа.

Я тоже помнил этого слугу. Он был немолод, но не так уж и стар. Я удивился, услышав о его смерти. Неподвижно, не говоря ни слова, я ждал, пока Волзед не принес стул, тарелку и чашку для меня. Он недовольно нахмурился, когда я сел, но я не обратил на это внимания. Ему достаточно скоро придется узнать, что король Шрюд сам устанавливает свои правила.

— А вы, мой король? Как вы себя чувствуете? Я не могу вспомнить, чтобы вы когда-нибудь оставались в постели утром.

Король Шрюд отмахнулся:

— Это крайне надоедает. На самом деле я не болен. Просто слабость, что-то вроде головокружения, которое нападает на меня, если я двигаюсь слишком быстро. Каждое утро я думаю, что оно прошло, но, когда пытаюсь встать, сами скалы, на которых стоит замок, качаются подо мной. Так что я остаюсь в постели, немного ем и пью, а потом медленно встаю. К середине дня я становлюсь самим собой. Мне кажется, что это имеет какое-то отношение к зимнему холоду, хотя лекарь утверждает, что все дело в старой ране, полученной, когда я был ненамного старше, чем ты сейчас. Видишь, шрам остался до сих пор, хотя я думал, что все давно прошло. — Король Шрюд наклонился ко мне в своей занавешенной кровати, поднимая дрожащей рукой прядь седеющих волос на виске. Я увидел след старого шрама и кивнул. — Но довольно. Я позвал тебя не для разговоров о моем здоровье. Подозреваю, что ты догадываешься, почему ты здесь?

— Вы хотите полного отчета о происшествиях в Джампи? — предположил я.

Я огляделся и увидел, что Волзед болтается поблизости. Чефферс ушел бы, чтобы позволить Шрюду и мне свободно разговаривать. Я подумал, насколько прямо я могу говорить в присутствии этого нового человека.

Но Шрюд опять отмахнулся.

— Это уже сделано, мальчик, — сказал он веско, — мы советовались с Верити. Теперь не будем об этом. Я не думаю, что ты можешь рассказать мне много такого, чего я не знаю. Верити и я долго обсуждали это. Я… сожалею… о некоторых вещах. Но вот мы опять здесь, и, значит, всегда можно начать заново. А?

Слова застряли у меня в горле, едва не задушив меня. Регал, хотел я сказать ему, ваш сын, который пытался убить меня, вашего незаконного внука. С ним вы тоже долго разговаривали? И это было до или после того, как вы отдали меня в его власть? Но внезапно понял, что не имею права задавать вопросы своему королю, почувствовал так ясно, словно услышал голос Верити или Чейда, которые говорили мне об этом. Я не могу даже спросить, не отдал ли он мою жизнь своему младшему сыну. Я сжал зубы и придержал язык.

Шрюд встретил мой взгляд. Глаза его сверкнули в сторону Волзеда:

— Волзед! Пойди на время в кухню. Или в любое другое место. Подальше отсюда.

Слуга выглядел недовольным, но повернулся, фыркнул и удалился, оставив дверь открытой. По знаку Шрюда я встал и закрыл её, а потом вернулся на свое место.

— Фитц Чивэл, — сказал он мрачно, — этого не повторится.

— Сир. — На мгновение я встретил его взгляд, потом опустил глаза. Он снова медленно заговорил:

— Иногда амбициозные молодые люди делают глупости. Когда им указывают на их ошибки, они извиняются. — Я быстро поднял глаза, думая, не ожидает ли он извинений от меня, но король продолжал: — Мне было предложено такое извинение. Я принял его. Теперь мы пойдем дальше. В этом доверься мне, — сказал он. Голос его был мягким, но это была не просьба. — Меньше сказано, быстрее исправлено.

Я откинулся в кресле, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. В одно мгновение я овладел собой. Я прямо посмотрел на моего короля.

— Могу я спросить, почему вы позвали меня, мой король?

— Неприятность. Герцог Браунди из Бернса считает, что я могу все уладить. Он боится того, что может последовать, если я этого не сделаю. Он думает, что будет политически неверно… если он будет действовать сам. Поэтому удовлетворить его просьбу я обещал, хотя и неохотно. Разве нам недостаточно того, что у порога стоят пираты? Нам нужны ещё и внутренние свары? Тем не менее они имеют право просить об этом меня, а я обязан удовлетворить любую просьбу. Снова тебе придется быть рукой королевского правосудия, Фитц.

Он вкратце рассказал мне о ситуации в Вернее. Молодая женщина пришла в Замок-на-Песке, чтобы предложить Браунди свои услуги в качестве воина. Он был рад принять её, потому что у неё были хорошие мышцы и она прекрасно владела луком, копьем и приемами драки. Она была красивая, сильная, небольшого роста, темноволосая и гладкая, как морская выдра, и вскоре стала известной фигурой при дворе. У неё было не очарование, а то мужество и сила воли, которые притягивают к себе других. Браунди полюбил её. Она оживила его двор и вселила боевой дух в его гвардию. Но впоследствии она начала воображать себя пророчицей и утешительницей. Она утверждала, что была избрана Элем для более высокого предназначения. Её звали Мадья, родители её неизвестны, но она прошла ритуал Огня, Ветра и Воды и нарекла себя Вераго. Она ела только мясо, которое добыла сама, и не держала в своих комнатах ничего, что не было бы сделано ею самой или завоевано при помощи оружия. Последователи Вераго множились, и помимо находившихся под её началом солдат к ним примкнули несколько молодых придворных. Всем она говорила о необходимости вернуться к почитанию и уважению Эля. Она ратовала за старые обычаи, защищая суровую простую жизнь и прославляя то, что человек может сделать собственными руками.

Вераго рассматривала пиратов и «перековку» как наказание Эля за нашу мягкость и обвиняла династию Видящих в поощрении этой мягкости. Сперва она осторожно говорила о таких вещах. Позже она стала вести себя свободнее, но никогда не была настолько смелой, чтобы впрямую призвать к измене. Тем не менее её последователи принесли в жертву вола на прибрежных скалах, и она выкрасила кровью нескольких молодых людей и отправила их на поиски духов, как это делали в очень старые времена. Браунди слышал разговоры о том, что Вераго ищет человека, достойного её руки, чтобы вместе с ним скинуть Видящих с трона Шести Герцогств. С их правлением начнется эпоха Воина и закончатся дни Земледельца. Что касается Бернса, то довольно большое количество молодых людей были готовы добиваться этой чести. Браунди хотел, чтобы эту женщину остановили, прежде чем ему самому придется обвинить её в измене и вынудить своих людей выбирать между Вераго и им. Шрюд высказал мнение, что её последователи, по всей вероятности, быстро покинут её, если Вераго будет побеждена в честном бою, или если с ней произойдет несчастный случай, или если её поразит тяжелая изнурительная болезнь, которая уничтожит её силу и красоту. Я вынужден был согласиться с ним, но заметил, что было много случаев, когда людей после смерти возвышали и почитали как богов. Шрюд сказал, что это, конечно, так, если только человек умирает благородно.

Потом он внезапно переменил тему. В Замке-на-Песке на берегу Тюленьей бухты был древний свиток, с которого Верити хотел снять копию, — перечисление всех выходцев из Бернса, которые служили королю, отдавая свою Силу. Кроме того, в Замке-на-Песке осталась реликвия тех дней, когда Элдерлинги защищали этот город. Шрюд хотел бы, чтобы утром я выехал в город Тюленья Бухта, снял копию с этих свитков, посмотрел на реликвию и привез ему подробный доклад. Я также должен был передать Браунди лучшие пожелания от короля и его уверенность, что неприятностям герцога скоро будет положен конец.

Я понял. Когда я встал и собрался уходить, Шрюд поднял палец, призывая меня к молчанию. Я ждал.

— А ты чувствуешь, что я верен своему слову? — спросил он.

Этот вопрос он всегда задавал мне после наших встреч, когда я был ещё мальчиком. Это заставило меня улыбнуться.

— Да, сир, — ответил я, как отвечал всегда.

— Тогда соблюдай наш уговор со своей стороны. — Он помолчал, а потом добавил, чего никогда не делал раньше: — Запомни, Фитц Чивэл. Любой вред, причиненный кому-нибудь из моих подданных, это вред, причиненный мне.

— Сир?

— Ты же не станешь вредить никому из моих людей, правда?

Я выпрямился. Я знал, о чем он просил, и я уступил ему.

— Сир, я не сделаю этого. Я присягнул династии Видящих.

Шрюд медленно кивнул. Он вынудил Регала извиниться и взял с меня слово, что я не убью королевского сына. Вероятно, король верил, что установил мир между нами. Выйдя из его комнаты, я остановился, чтобы откинуть волосы с глаз. Я только что дал обещание, напомнил я себе. Я тщательно обдумал его и заставил себя понять, чего мне будет стоить сдержать его. Горечь переполняла меня, пока я не сопоставил это с тем, что произойдет, если я нарушу слово. Тогда я принял решение честно сдержать свое обещание королю. У меня никогда не будет настоящего мира с Регалом, но я, по крайней мере, могу оставаться в мире с самим собой. Это решение заставило меня почувствовать себя лучше, и я целеустремленно зашагал по коридору.

Я не пополнял своих запасов яда с тех пор, как вернулся с гор. На дворе была зима, и рассчитывать на растения не приходилось. Мне придется украсть то, что мне понадобится. Кое-что найдется у красильщиков шерсти, а запасы лекаря обеспечат остальное. Я был занят этими мыслями, когда начал спускаться по лестнице.

Сирен шла мне навстречу. Увидев её, я замер на месте. При виде её меня охватил страх, которого не внушал мне даже Регал. Это был старый рефлекс. Из всего круга Галена она теперь была сильнейшей. Август покинул поле брани, уехал далеко от Оленьего замка и поселился в стране фруктовых садов. Его Сила была полностью уничтожена во время последнего столкновения, повлекшего за собой гибель Галена. Теперь Сирен стояла во главе круга. Летом она оставалась в королевской резиденции, а остальные ученики Галена рассеивались по городам и замкам, через неё отправляя королю свои доклады. В течение зимы весь круг собирался в замке, чтобы возобновить прежние связи. В отсутствие мастера Силы Сирен присвоила себе большую часть его полномочий при дворе. А кроме этого, она с жаром восприняла и переняла страстную ненависть ко мне Галена. Она слишком живо напоминала мне о былом унижении и внушала не поддающийся доводам разума ужас. Я избегал Сирен со времени своего возвращения в замок, но теперь её взгляд пронзил меня.

Лестница была достаточно широка, чтобы два человека свободно могли разойтись, если только один из них умышленно не встанет посреди ступеньки. Я чувствовал, что, даже глядя на меня снизу вверх, она все равно сильнее. С тех пор как оба мы были учениками Галена, осанка Сирен изменилась. Её темно-синее платье было богато расшито. В длинные черные волосы были искусно вплетены украшения из слоновой кости. Серебро украшало её шею и пальцы. Но её женственность исчезла. Она восприняла аскетическую систему ценностей Галена, и лицо её было похоже на лицо мертвеца, а руки так исхудали, что напоминали обтянутые кожей кости. И тем не менее Сирен лучилась сознанием собственной силы. В первый раз она обратилась ко мне после смерти Галена. Я остановился, совершенно не представляя, чего она от меня хочет.

— Бастард, — сказала она без всякого выражения. Это было именование, а не приветствие. Перестанет ли когда-нибудь это слово меня раздражать?

— Сирен, — сказал я насколько мог невыразительно.

— Ты не умер в горах.

— Нет. Не умер.

Она все ещё стояла там, загораживая мне дорогу. Потом сказала, очень тихо:

— Я знаю, что ты сделал. Я знаю, кто ты такой…

Внутренне я дрожал, как кролик. Я убеждал себя, что она, вероятно, использует всю свою Силу, чтобы внушить мне этот страх. Я говорил себе, что это не мое истинное чувство, а только то, что требует от меня её Сила. Я заставил себя сказать:

— Я тоже знаю, что я такое. Я человек короля.

— Ты вообще не человек, — заявила она спокойно. — В один прекрасный день все узнают об этом.

Я стоял, не отвечая. Наконец она отступила в сторону, пропуская меня. Я счел это маленькой победой, хотя, если вдуматься, ей больше ничего не оставалось. Я пошел готовиться к путешествию в Бернс. Перспектива на несколько дней покинуть замок вдруг стала казаться мне весьма приятной.

Никаких хороших воспоминаний об этом поручении у меня нет. Я познакомился с Вераго, переписывая копии свитков в Замке-на-Песке, — она гостила там. Она была, как и говорил Шрюд, красивой женщиной с великолепными мускулами, которая двигалась плавно, как маленькая кошка. В её ослепительном здоровье было некое очарование. Все взгляды следовали за ней, когда она была в комнате. Её целомудрие бросало вызов каждому мужчине. Даже я чувствовал, как меня тянет к ней, и страдал из-за этого.

В первый вечер, когда мы оказались вместе за столом, Вераго сидела напротив меня. Герцог Браунди встретил меня очень приветливо и сразу распорядился, чтобы его повар приготовил особое мясо со специями, которое мне очень нравилось. Его библиотеки были в моем распоряжении, кроме того, мне в помощь выделили младшего писца. Его младшая дочь, Целерити, тоже отнеслась ко мне с застенчивым дружелюбием. Я обсуждал с Целерити мою работу над свитком, и она удивила меня своими познаниями. Во время трапезы Вераго очень громко и внятно заметила своему соседу за столом, что в прежнее время бастардов топили при рождении. Древние обычаи требовали этого, сказала она. Я бы не обратил внимания на это замечание, если бы Вераго не наклонилась ко мне через стол, чтобы, улыбаясь, спросить:

— Ты никогда не слышал об этом обычае, бастард?

Я посмотрел на герцога Браунди во главе стола, но он был занят оживленной беседой со своей старшей дочерью и даже не смотрел в мою сторону.

— Думаю, этот обычай такой же древний, как обычай, согласно которому один гость должен быть вежлив по отношению к другому за столом их хозяина. — Я постарался, чтобы мой взгляд и голос были спокойными. Наживка. Браунди посадил меня напротив неё как наживку. Никогда ещё мне так откровенно не демонстрировали, что я — всего лишь орудие. Я собрался, пытаясь отбросить в сторону личные чувства. Наконец я был готов.

Вераго между тем продолжала:

— Некоторые сказали бы, что это признак вырождения династии Видящих — то, что твой отец не чистым улегся на брачное ложе. Я, конечно, не могу говорить ничего дурного о семье моего короля. Но скажи мне, как род твоей матери отнесся к тому, что она стала шлюхой?

Я улыбнулся. Внезапно мое отвращение к моему заданию сильно уменьшилось.

— Я мало помню мою мать и её родственников, — мило улыбнулся я, — но полагаю, что они верили в то же, что и я. Лучше быть шлюхой или ребенком шлюхи, чем изменять своему королю.

Я поднял стакан с вином и снова перевел взгляд на Целерити. Её темно-синие глаза расширились, и она ахнула, когда нож Вераго воткнулся в стол Браунди в нескольких дюймах от моего локтя. Я ожидал этого и не вздрогнул. Вместо этого я повернулся, чтобы посмотреть на воительницу. Вераго стояла, глаза её сверкали, ноздри раздувались. Краска, бросившаяся ей в лицо, подчеркивала её красоту. Я мягко заговорил:

— Скажите мне, вы ведь учите древним обычаям? Разве вы не помните обычая, который запрещает проливать кровь в доме, в котором вы гостите?

— А разве твоя кровь пролилась? — спросила она вместо ответа.

— Так же как и ваша. Я бы не стал позорить моего герцога, дав повод разговорам о том, что он позволяет своим гостям убивать друг друга за его столом. Или вы заботитесь о вежливости по отношению к своему герцогу так же мало, как о преданности своему королю?

— Я не давала никакого обета верности этому слюнтяю Видящему, — прошипела она.

Люди зашевелились; некоторые из чувства неловкости, некоторые — чтобы лучше видеть. Многие стали свидетелями вызова, который Вераго бросила мне за столом Браунди. Все это было спланировано так же тщательно, как любая другая битва. А знает ли она, как хорошо все спланировал я? Подозревает ли она о крошечном пакетике в моей манжете? Я заговорил, дерзко повысив голос, чтобы он был хорошо слышен всем:

— Я слышал о вас. Я думаю, что те, кого вы соблазняете ступить на путь предательства, поступили бы разумнее, если бы вместо этого отправились в Баккип. Будущий король Верити бросил клич тем, кто искусен в военном деле, чтобы они составили команды военных кораблей, применив свое искусство против островитян, наших общих врагов. Это, я думаю, лучше бы соответствовало умению воина. Разве, с вашей точки зрения, более благородно восставать против вождей, которым все мы присягали, или разливать кровь вола на скале при лунном свете, когда то же самое мясо могло бы пойти на пищу нашим родным, разоренным красными кораблями?

Я говорил страстно, и голос мой становился все громче, а Вераго в ужасе смотрела на меня, пораженная тем, как много я знаю. Я поймал себя на том, что сам захвачен своими словами, — я верил в то, что говорил. Я наклонился через стол над тарелкой и чашкой Вераго, чтобы приблизить к ней свое лицо, и спросил:

— Скажи мне, о храбрая. Поднимала ли ты когда-нибудь оружие против истинного врага? Против команды красных кораблей? Думаю, нет. Потому что легче оскорбить гостеприимного хозяина или искалечить сына соседа, чем поразить того, кто явился убивать наших родных.

Вераго не слишком хорошо владела искусством словесных битв. Разъяренная, она плюнула в меня.

Я спокойно отвернулся, чтобы отереть свое лицо.

— Может быть, вы бы хотели сразиться со мной, найдя более подобающее место и время? Может быть, неделю спустя, на скалах, где вы так смело убили быка? Может быть, я, скромный писарь, мог бы оказаться более достойным соперником, чем ваш коровий воин?

Герцог Браунди внезапно соизволил обратить на нас внимание.

— Фитц Чивэл! Вераго! — упрекнул он нас.

Мои руки находились по обе стороны от прибора Вераго с того момента, когда я наклонился, чтобы взглянуть ей в лицо. Я думаю, что человек, находившийся рядом с ней, тоже мог бросить мне вызов, если бы герцог Браунди не шваркнул о стол свою миску с едой, решительно напомнив нам, что это его замок и его стол и он не потерпит, чтобы здесь проливали кровь. Он, по крайней мере, способен уважать одновременно и короля Шрюда, и древние обычаи, и предлагает нам попытаться сделать то же самое. Я извинился. Весьма смиренно и красноречиво и Вераго пробормотала свое «простите». Трапеза продолжалась, и менестрели пели, и в течение следующих нескольких дней я снимал копии со свитка для Верити и рассматривал реликвию Элдерлингов, которая, на мой взгляд, была не более чем обыкновенной стекляшкой. Целерити казалась восхищенной мной настолько, что это становилось не совсем удобно для меня. Другой стороной этой монетки была холодная враждебность в лицах тех, кто поддерживал Вераго. Это была долгая неделя.

Мне так и не пришлось ответить на вызов. Потому что до конца недели рот и язык Вераго покрылись пузырями и язвами — легендарное наказание тем, кто лжет товарищам по оружию и изменяет произнесенной клятве. Она была едва способна пить, не говоря уже о еде, и так обезображена своим недугом, что все её последователи избегали общества Вераго, боясь заразы. Её боль была такой сильной, что она не смогла выйти на бой, и не оказалось никого, кто желал бы заменить её в этом поединке. Я ждал на скалах соперника, который так и не пришел. Целерити ждала вместе со мной, как и добрых два десятка представителей младшей знати, которых герцог Браунди убедил присутствовать. Мы болтали и, чтобы не замерзнуть, выпили слишком много бренди. Когда наступил вечер, пришел посыльный из замка и сообщил, что Вераго покинула Замок-на-Песке, но не для того, чтобы ответить на мой вызов. Она уехала в глубь страны. Одна. Целерити всплеснула руками и потом ошеломила меня, бросившись мне на шею. Мы вернулись замерзшие, но веселые, чтобы насладиться ещё одной трапезой в Замке-на-Песке, прежде чем я покину его. Браунди посадил меня по правую руку от себя, а Целерити рядом со мной.

— Знаешь, — заметил он мне под конец вечера, — твое сходство с отцом с каждым годом становится все более заметным.

Весь бренди в Бернсе не мог бы победить тот холод, который вызвали во мне эти слова.

Глава 6

«ПЕРЕКОВАННЫЕ»

Два сына было у королевы Констанции и короля Шрюда — Чивэл и Верити. Всего два года разделяли принцев, и они росли такими близкими друг другу, какими только могли быть два брата. Чивэл был старшим и первым получил титул наследного принца в свой шестнадцатый день рождения. Отец немедленно послал его в Халцедоновый Край улаживать пограничный спор. С этого времени Чивэл редко проводил в Оленьем замке больше нескольких месяцев подряд. Даже после того, как он женился, ему редко разрешалось отдохнуть. Не то чтобы в это время было так уж много пограничных конфликтов, а просто Шрюд, по-видимому, намеревался установить четкие границы со своими соседями. Многие из этих споров были улажены мечом, хотя, по мере того как шло время, Чивэл становился все более искусным дипломатом.

Некоторые утверждали, что опасное поручение, возложенное на Чивэла, было делом рук его мачехи, которая постаралась, чтобы наследного принца послали на верную смерть. Другие говорили, что это сам Шрюд предпочитал держать старшего сына подальше от своей новой королевы. Принц Верити, в силу своего несовершеннолетия вынужденный оставаться дома, каждый месяц подавал официальное прошение своему отцу, желая последовать за братом. Все усилия Шрюда заинтересовать среднего сына его собственными обязанностями были тщетны. Принц Верити выполнял все, что ему говорили, но ни у кого не осталось сомнений в том, что он желал бы быть рядом со своим старшим братом. Наконец, на двадцатый день рождения Верити, после шести месяцев постоянных просьб, Шрюд неохотно уступил ему.

С тех пор и до того дня, как четыре года спустя Чивэл отрекся от престола, а Верити принял титул будущего короля, два принца работали вместе над установлением границ и торговых связей с землями, граничащими с Шестью Герцогствами. Чивэл был одарен талантом общаться с людьми, а Верити, в свою очередь, разбирался в деталях соглашений и составлял драгоценные карты, поддерживая авторитет своего брата как солдат и как принц.

Принц Регал, младший из сыновей Шрюда и его единственный ребенок от королевы Дизайер, провел свою юность при дворе. Мать воспитывала его как будущего короля.


Я возвращался домой, в Олений замок, с чувством облегчения. Я часто выполнял подобные задания для своего короля, но никогда не испытывал удовлетворения от своей работы убийцы. Я был рад, что Вераго оскорбила меня, потому что мне стало легче выполнить мою задачу. И тем не менее она была очень красивой женщиной и очень искусным воином. Это была потеря, и гордости за свою работу я не ощущал — я только исполнил приказ моего короля. Так думал я, пока Уголек преодолевала последний подъем по дороге к дому.

Я посмотрел вверх и едва поверил тому, что увидел. Кетриккен и Регал верхом. Они ехали бок о бок. Вместе. Оба как будто сошли с иллюстрации к одной из лучших рукописей Федврена. Регал был в алом с золотом камзоле, блестящих черных сапогах и перчатках. Его дорожный плащ висел на одном плече и развевался на утреннем ветру, который разрумянил щеки принца и взъерошил волосы, разбросав тщательно уложенные локоны. Темные глаза Регала сияли. «Он выглядит почти мужчиной, — подумал я, — вот так, сидя на статном черном коне, прямо и красиво держась в седле. И если бы захотел, он мог бы быть мужчиной, а не вялым юношей, не расстающимся со стаканом вина и жеманной леди. Ещё одна потеря».

Но теперь подле него была совсем другая леди. В сравнении со следовавшей за ними свитой Кетриккен казалась редким чужеземным цветком. Она ехала по-мужски, верхом, на ней были свободные брюки, пурпурный цвет которых не мог бы получиться ни в одной из красилен Баккипа. Брюки, украшенные искусной вышивкой ярких тонов, были тщательно заправлены в высокие сапоги, доходившие ей почти до колена. Баррич одобрил бы такую практичность. Высокий воротник короткой куртки из пушистого белого меха защищал её шею от ветра. Белый песец, подумал я, из тундры по ту сторону гор. На руках Кетриккен были черные перчатки. Ветер играл её длинными светлыми волосами. На голове у неё красовалась разноцветная вязаная шапочка, такая яркая, какую только можно вообразить. Кетриккен сидела на лошади высоко и близко к шее, в горской манере, и из-за этого Легконожка двигалась под нею легко, словно играючи. Упряжь гнедой кобылы звенела крошечными серебряными колокольчиками, как ломающиеся весенним утром сосульки. В сравнении с другими женщинами в их широких плащах и юбках, Кетриккен выглядела грациозной, как кошка. Она напоминала дикую воительницу из северных стран или искательницу приключений из какого-нибудь древнего сказания. Этим она выделялась среди других леди, но не так, как высокорожденная и богатая женщина выделяется среди менее знатных, — нет, она казалась ястребом в клетке с певчими птицами. Я не был уверен, что ей следует показываться своим вассалам в таком виде. Принц Регал ехал рядом, улыбаясь и разговаривая с ней. Это была живая беседа, часто оба смеялись. Приблизившись, я придержал Уголек. Кетриккен, улыбаясь, собиралась остановиться, чтобы приветствовать меня, но принц Регал холодно кивнул и пустил свою лошадь рысью. Кобыла Кетриккен, чтобы не отстать, рванулась вперед. Так же мимолетно меня поприветствовала свита будущей королевы и принца. Я проводил их взглядом и с тяжелым сердцем продолжил путь в замок. Лицо Кетриккен было оживленным, её бледные щеки раскраснелись на холодном ветру, а её улыбка, обращенная к Регалу, была искренней и веселой. И все-таки я не верил, что будущая королева может оказаться такой простодушной, чтобы довериться ему.

Я думал об этом, пока расседлывал и чистил свою лошадь. Я нагнулся, чтобы проверить копыта Уголек, когда почувствовал, что Баррич смотрит на меня через стенку стойла.

— И давно? — спросил я его.

Он знал, о чем я.

— Через несколько дней после того, как ты уехал. Как-то раз Регал привел её сюда и заявил: он считает позором то, что королева проводит столько времени в замке. Она привыкла к такой открытой и простой жизни наверху, в горах! Он утверждал, что позволил ей уговорить себя научить её ездить верхом так, как мы ездим здесь, внизу. Потом он приказал мне достать седло, которое Верити подарил своей королеве, и оседлать Легконожку. И что я мог сделать или сказать? — свирепо поинтересовался он, когда я вопросительно повернулся к нему. — Как ты говорил раньше, мы люди короля. Присягнули. А Регал — принц династии Видящих.

Легким движением руки я напомнил Барричу, чтобы он был осторожен в словах. Он шагнул в стойло Уголек и стал задумчиво чесать у неё за ухом, пока я заканчивал осматривать копыта.

— Ты не мог поступить иначе, — согласился я, — но меня очень интересует, чего он на самом деле хочет и почему она терпит его?

— Чего хочет? Наверное, хочет снова добиться её милости. Это ни для кого не тайна, что Кетриккен чахнет в замке. О, она никому не говорит об этом. Но она слишком открыта, чтобы другие могли поверить, что она счастлива, когда это не так.

— Возможно, — неохотно признал я. И поднял голову также внезапно, как это делает собака, когда хозяин свистнет ей. — Я должен идти. Будущий король Верити… — Я прикусил язык. Нельзя было дать Барричу понять, что меня позвали при помощи Силы.

Я закинул свои седельные сумки с тщательно скопированными пергаментами на плечо и направился наверх, к замку.

Я не задержался, чтобы переменить одежду или согреться у кухонного очага, и отправился прямо в кабинет Верити. Дверь была открыта, я стукнул один раз и вошел. Верити склонился над картой, прикрепленной к столу. Он едва взглянул на меня. Дымящееся подогретое вино уже поджидало меня, и деревянная тарелка с щедрой порцией хлеба и холодного мяса стояла на столе у очага. Через некоторое время принц выпрямился.

— Ты слишком хорошо защищаешься, — сказал он вместо приветствия. — Я пытался заставить тебя поторопиться последние три дня. И когда ты наконец почувствовал мою Силу? Стоя в моих собственных конюшнях. Говорю тебе, Фитц, мы должны найти время, чтобы научить тебя как-то контролировать свою Силу.

Но я знал, что времени никогда не будет. Слишком много других дел требовали его внимания. Как всегда, принц немедленно перешел к делу:

— «Перекованные».

Я ощутил озноб от дурного предчувствия.

— Опять напали красные корабли? Такой глубокой зимой? — спросил я недоверчиво.

— Нет. От этого, по крайней мере, мы избавлены. Но как выяснилось, пираты красных кораблей могут спокойно сидеть у своих очагов и все-таки отравлять нам жизнь. — Он замолчал. — Давай ешь и грейся. Ты можешь жевать и слушать в одно и то же время.

Пока я налегал на еду и вино, Верити рассказывал:

— Та же беда, что и раньше. Сообщают, что «перекованные» не только грабят путников, но и разоряют удаленные дома и фермы. Я провел расследование и вынужден доверять этим сообщениям. Однако нападения происходят вдали от городов, которые разгромили пираты. И в каждом случае люди утверждают, что «перекованные» действуют не в одиночку, а целыми группами.

Я подумал немного, проглотил, потом заговорил:

— Я не думаю, что «перекованные» способны собираться в банды и вообще как-то взаимодействовать. Когда встречаешься с ними, обнаруживаешь, что у них нет никакого чувства… товарищества. Ничего человеческого. Все их поступки эгоистичны. Они как росомахи, говорящие на человеческом языке. Их не заботит ничто, кроме собственного выживания. Друг в друге они видят только соперников и дерутся из-за еды и любой другой вещи. — Я снова наполнил свою кружку, чувствуя, как тепло разливается по жилам. Вино согрело меня, но от холода мрачных воспоминаний о «перекованных» меня по-прежнему бросало в дрожь.

Это Дар позволил мне узнать все о «перекованных». Я едва мог чувствовать их, такими мертвыми были их ощущения родства с миром. Дар позволяет прикоснуться к паутине чувств, которые испытывают все живые существа, но «перекованные» ускользали от меня и были холодны, как камни. Голодные и безжалостные, как буря или речной паводок. Неожиданно столкнуться с одним из них было для меня так же страшно, как если бы на меня вдруг решил напасть камень.

Но Верити только задумчиво кивнул:

— Но даже волки нападают стаей. Так же касатки поступают с китом. Если эти животные могут сбиться вместе, чтобы добыть еду, почему «перекованные» не могут?

Я положил обратно кусок хлеба, который только что взял.

— Волки и касатки делают так согласно своей природе и делятся пищей. Они убивают, чтобы накормить своих детенышей. Я видел группы «перекованных», они никогда не действуют сообща. Когда на меня напала такая банда, меня спасло только то, что я мог натравить их друг на друга. Я отшвырнул плащ, который они хотели заполучить, и они дрались из-за него. А потом, когда они бросились за мной в погоню, то больше мешали, чем помогали друг другу. — Я боролся с собой изо всех сил, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Воспоминание полностью захватило меня. Кузнечик умер в ту ночь, а я в первый раз убил человека. — Они не сражаются вместе. Вот чего лишены «перекованные». Они не понимают смысла совместных действий на пользу всем.

Я поднял голову и встретил полный сочувствия взгляд Верити.

— Я забыл, что у тебя есть некоторый опыт сражений с ними. Прости меня. Я не подумал. У меня так много забот в последнее время. — Его голос затих, и мне показалось, что он прислушивается к чему-то далекому. Через мгновение принц пришел в себя. — Так. Ты думаешь, что они не могут сотрудничать. Тем не менее, это, по-видимому, происходит. Смотри сюда, — он провел рукой по лежавшей на столе карте. — Я отмечал места, откуда приходили сообщения, и следил за тем, сколько «перекованных» там видели. Что скажешь?

Я подошел и встал с ним рядом. Я ощутил мощное воздействие Силы Верити и подумал, может ли он контролировать эту магию или она всегда угрожает вырваться наружу.

— Карта, Фитц, — окликнул он меня, и я решил, что он, наверное, знает о моих мыслях.

Я заставил себя сосредоточиться. Удивительно подробно выполненная карта показывала герцогство Бакк. Мели и участки, затопляемые приливом, были отмечены вдоль побережья, так же как и межевые знаки и самые маленькие дороги. Это была карта, с любовью сделанная человеком, который хорошо знал эту местность. Верити отмечал то, что ему было нужно, с помощью красного воска. Я изучал карту, пытаясь понять, что его так заинтересовало. Семь различных случаев. Верити протянул руку и ткнул в красные отметки.

— Некоторые всего в дне езды от Баккипа. Но так близко от нас не было набегов. Откуда могли взяться «перекованные»? Их могли выгнать из поселков, это верно, но зачем им стягиваться к Баккипу?

— Может быть, они притворяются «перекованными», когда идут грабить своих соседей?

— Возможно. Но меня тревожит, что нападения происходят все ближе и ближе к Баккипу. Судя по тому, что говорят жертвы, существуют три различные группы. Но когда поступает очередное сообщение о грабеже, или взломанном амбаре, или о корове, убитой в поле, складывается впечатление, что группа «перекованных» продвигается к Баккипу. Я не могу придумать никакой причины, по которой они могли бы так себя вести. И, — он перебил меня, когда я открыл рот, чтобы вставить слово, — описание одного последнего нападения совпадает с описанием нападения, о котором докладывали больше месяца назад. Если это те же самые «перекованные», значит, они прошли долгий путь за это время.

— Это не похоже на «перекованных», — сказал я и потом осторожно спросил: — Вы подозреваете, что тут кроется какой-то заговор?

Верити горько фыркнул:

— Конечно. Заговор против короля. Но по крайней мере в этом случае, как мне кажется, я могу не искать заговорщиков в Оленьем замке. Мне нужно обнаружить источник козней. — Он внезапно остановился, как бы услышав, как резко звучат его слова. — Найди мне его, Фитц, ладно? Поезди немного вокруг и послушай. Узнай, о чем говорят в тавернах, присмотрись к знакам на дорогах. Собирай слухи о других нападениях и будь внимателен к деталям. Тихо. Можешь сделать это для меня?

— Конечно. Но почему тихо? Мне кажется, что, предупредив людей, мы скорее узнаем о том, что происходит.

— Мы бы услышали больше, это верно. Больше слухов и ещё больше жалоб. Пока что это отдельные жалобы. Думаю, я единственный, кто сложил из них цельную картину. Я не хочу, чтобы Баккип вооружался, сетуя на то, что король не может защитить даже свою столицу. Нет. Тихо, Фитц. Тихо.

— Просто тихо разобраться в этом. — Я произнес это не как вопрос.

Верити слегка пожал широкими плечами, и было похоже, что он взвалил новое бремя на свои плечи, а не избавился от него.

— Останови это там, где сможешь. — Голос его был тихим, он смотрел в огонь. — Тихо, Фитц. Очень тихо.

Я медленно кивнул. Подобные задания я получал и раньше. Убийства «перекованных» ложились на мою совесть не таким тяжелым грузом, как убийство человека. Иногда я пытался внушить себе, что только возвращаю мир в изувеченные души, избавляю от мучений семьи. Я надеялся, что не слишком привыкну обманывать себя. Это была роскошь, которую убийца не мог себе позволить. Чейд предостерегал меня от этого, говоря, что я всегда должен помнить, кто я такой на самом деле. Не ангел милосердия, а убийца, который работает на короля. Или будущего короля. Это был мой долг — заботиться о его безопасности. Мой долг. Я помедлил, потом заговорил:

— Мой принц. Возвращаясь, я встретил нашу будущую королеву Кетриккен. С принцем Регалом.

— Красивая парочка, верно? А она хорошо сидит на лошади? — Верити не смог скрыть горечи в своем голосе.

— Да. Но по-прежнему по-горски.

— Она пришла ко мне и сказала, что хочет научиться ездить верхом на наших рослых лошадях. Я одобрил эту затею. Я не знал, что она выберет учителем Регала. — Верити наклонился над картой, сделав вид, будто разглядывает что-то.

— Может быть, она надеялась, что вы научите её? — Я говорил беспечно, обращаясь к мужчине, а не к принцу.

— Возможно. — Он внезапно вздохнул. — О, я знаю, что надеялась. Кетриккен чувствует себя одинокой. — Он покачал головой. — Ей следовало выйти за младшего сына, за человека, который всегда располагает временем. Или за короля, чье королевство не балансирует над пропастью войны и бедствий. Я не осуждаю её, Фитц. Я знаю это. Но она такая… юная. Иногда. И она так фанатично предана народу! Она сгорает от желания принести себя в жертву Шести Герцогствам. Вечно мне приходится её сдерживать, объясняя, что не это нужно моей стране. Она как слепень. В ней нет покоя для меня, Фитц. То она хочет быть шаловливой, как дитя, то она выпытывает у меня все подробности какой-нибудь неприятности, о которой я хочу забыть хоть на некоторое время.

Я внезапно вспомнил, как настойчиво ухаживал мой отец за легкомысленной Пейшенс, и отчасти понял его мотивы. Женщина, которая была для него убежищем. Кого бы выбрал Верити, если бы ему было позволено выбирать самому? Вероятно, женщину постарше, спокойную, уверенную в себе.

— Я так устал, — тихо сказал Верити. Он налил себе ещё вина и, отхлебнув, отошел к камину. — Знаешь, чего я хочу?

На самом деле это не было вопросом, и я не стал отвечать.

— Я хотел бы, чтобы твой отец был жив и оставался наследным принцем, а я — его правой рукой. Он говорил бы мне, что я должен сделать, и я бы делал то, что он просил. Я жил бы в мире с собой, невзирая ни на какие трудности, потому что всегда был бы уверен, что он знает лучше. Ты знаешь, как это легко, Фитц, идти за человеком, в которого веришь? — Он наконец поднял глаза и взглянул на меня.

— Мой принц, — сказал я тихо, — думаю, что да.

Мгновение Верити оставался неподвижным. Потом он подошел ко мне.

— Хорошо, — сказал он и пристально посмотрел на меня.

Мне не потребовалось тепла его Силы, чтобы почувствовать его благодарность. Он выпрямился. Мой будущий король снова стоял передо мной. Он отпустил меня еле заметным движением руки, и я вышел. Взбираясь по лестнице в свою комнату, я впервые в жизни подумал, не следует ли мне благодарить судьбу за то, что я родился бастардом.

Глава 7

НЕОЖИДАННЫЕ ВСТРЕЧИ

Согласно обычаю, на время венчания короля и королевы Шести Герцогств он или она привозили с собой своих слуг. Так было с обеими королевами Шрюда. Но принцесса Кетриккен из Горного Королевства в соответствии с законами своей страны прибыла в Олений замок как «жертвенная». Она приехала одна, и с ней не было ни женщины, ни мужчины, которые могли бы прислуживать ей. Ни одного человека не было при дворе, с кем она была бы знакома и кто мог бы скрасить ей первые дни в её новом доме. Она начала свое правление, окруженная чужими людьми. Шло время, и будущая королева обзавелась друзьями и нашла подходящих слуг, хотя сперва сама мысль о том, что кто-то должен прислуживать ей, была для неё чужой и непонятной.


Волчонку не хватало моего общества. Перед отбытием в Бернс я оставил ему хорошо промороженную тушу оленя, которую спрятал за сараем. Её должно было хватить на все время моего отсутствия. Но, следуя истинно волчьей манере, он ел и спал, а потом ел и снова спал, пока мясо не кончилось.

Два дня назад, сообщил он, прыгая и танцуя вокруг меня.

Внутри дома были разбросаны дочиста обглоданные кости. Волчонок встретил меня с безумным восторгом, извещенный о свежем мясе, которое я принес, как Даром, так и собственным носом. Он жадно накинулся на угощение и не обращал на меня внимания, пока я собирал в мешок обглоданные кости. Слишком много отбросов привлекло бы крыс, а за крысами последовали бы крысоловы из замка. Я не мог так рисковать.

Пока прибирался, я потихоньку наблюдал за волчонком. Я видел, как вздувались мышцы на его плечах, когда он упирался передними лапами в мясо и отрывал от него куски. Большая часть костей была обглодана, и мозг из них был начисто вылизан. Это уже не щенячьи игры, а работа могучего молодого зверя. Разгрызенные кости были толще моей руки.

Но зачем бы я стал бросаться на тебя? Ты приносишь мясо. И имбирные пряники.

Таков был обычай стаи. Я, старший, приношу мясо, чтобы кормить волчонка, младшего. Я был охотником, который отдает ему часть своей добычи. Я прощупал сознание волчонка и обнаружил, что у него затухает ощущение того, что мы разные. Мы были стаей. Это было понятие, которого я никогда раньше не учитывал, понятие гораздо более глубокое, чем дружба или товарищество. Я боялся, что для волчонка это равнозначно тому, что я называю связью. Я не мог допустить этого.

— Я человек. Ты волк. — Я произнес эти слова вслух, зная, что он поймет их значение из моих мыслей, но желая, чтобы он всеми способами почувствовал наше различие.

Снаружи. Внутри мы стая.

Он замолчал и удовлетворенно облизнул нос. На его передних лапах были пятна крови.

Нет. Я кормлю и защищаю тебя здесь. Но только временно. Когда ты сможешь охотиться сам, я уведу тебя далеко и оставлю там.

Я никогда не охотился.

Я тебя научу.

Это тоже как в стае. Ты будешь учить меня, я буду охотиться с тобой. Мы будем много убивать и съедим много жирного мяса.

Я научу тебя охотиться, а потом отпущу на свободу.

Я и так свободен. Ты не держишь меня здесь против воли. Он высунул язык, смеясь над моим притворством.

Ты нахал, щенок. И невежа.

Так учи меня. Он помотал головой, чтобы задними зубами отгрызть мясо и жилы от кости, над которой он трудился. Это твоя обязанность в стае.

Мы не стая. У меня нет стаи. Я принадлежу только моему королю.

Если он твой вожак, значит, и мой тоже. Мы стая. По мере того как его живот наполнялся, волчонок становился все более и более благодушным.

Я изменил тактику и холодно сообщил ему:

Я из стаи, к которой ты не можешь принадлежать. В моей стае все люди. Ты не человек. Ты волк. Мы не стая.

Волчонок замер. Он не пытался ответить. Но он чувствовал, и от того, что он чувствовал, я похолодел.

Брошен и предан. Один.

Я повернулся и оставил его. Но я не мог скрыть, как тяжело мне было бросить его вот так, не мог скрыть глубокого стыда за свой отказ от него. Я надеялся, что волчонок чувствовал также мою веру в то, что так будет лучше для него. Так же, подумал я, как Баррич чувствовал, что это для моего же блага, когда забирал у меня Востроноса, с которым мы были связаны Даром. Эта мысль жгла меня, и я не просто бежал от волчонка — я летел.

Спускался вечер, когда я вернулся в замок и поднялся по лестнице. Я зашел в свою комнату за несколькими свертками, которые там оставил, и потом снова спустился вниз. Мои предательские ноги стали двигаться медленнее, когда я шел мимо второго этажа. Я знал, что очень скоро тут появится Молли с тарелками Пейшенс, которая редко обедала в зале вместе с остальными лордами и леди замка, предпочитая уединение собственных комнат и спокойное общество Лейси. Застенчивость Пейшенс в последнее время начала походить на затворничество. Но не по этой причине я торчал на лестнице. Я услышал шаги Молли, идущей по коридору. Я знал, что мне следует уйти, но прошло уже много дней с тех пор, как я в последний раз мельком видел её. Застенчивое дружелюбие Целерити только заставило меня ещё острее почувствовать, как мне не хватает Молли. Конечно же, ничего плохого не произойдет, если я просто пожелаю ей доброго вечера, как любой другой служанке. Я знал, что не должен этого делать, и знал, что если Пейшенс узнает об этом, она будет упрекать меня, и тем не менее…

Я притворился, что разглядываю гобелен на площадке — он висел здесь за много лет до моего прибытия в Олений замок. Я услышал, как приближаются шаги Молли, услышал, как они замедлились. Сердце грохотало в моей груди, а ладони стали влажными от пота, когда я повернулся, чтобы посмотреть на неё.

— Добрый вечер, — прошептал я.

— Добрый вам вечер, — ответила она с величественным достоинством.

Молли вздернула подбородок. Волосы её были заплетены в две толстые косы и короной уложены вокруг головы. Платье из простой голубой материи украшал воротник из тонкого белого кружева. Манжеты тоже были кружевными. Я знал, чьи пальцы сплели этот узор. Лейси была добра к Молли и даже подарила свое рукоделие. Узнать это было приятно.

Молли, не запнувшись, прошла мимо. Она все же взглянула на меня, и я не смог сдержать улыбку. Тогда краска так залила её лицо и шею, что я почти почувствовал жар, исходящий от неё. Губы её сжались. Когда она повернулась и начала спускаться по лестнице, до меня долетел аромат: лимонный бальзам и имбирь, смешанные с ещё более приятным запахом, который просто принадлежал Молли.

Женщина. Славная. Одобрение.

Я вскочил как ужаленный и развернулся в глупом страхе, что обнаружу у себя за спиной волчонка. Его, конечно, не было. Я прощупал, но его не было и в моем сознании. В конце концов я нашел его спящим на соломе в доме.

Не делай этого, предупредил я его. Не входи в мое сознание, пока я не попрошу тебя быть со мной.

Оцепенение. Что это значит?

Не будь со мной, пока я не захочу этого.

Тогда как я узнаю, что ты хочешь, чтобы я был с тобой?

Я найду тебя, когда захочу.

Долгое молчание. А я найду тебя, когда захочу, предложил он. Да, это стая. Звать, когда нужна помощь, и быть всегда готовым услышать такой зов. Мы стая.

Нет! Я не это говорил. Я говорил, что ты не должен входить в мое сознание, когда я не хочу, чтобы ты там был. Я не хочу всегда делить с тобой мысли.

В этом нет никакого смысла. Я что, понюхать не могу, если ты не нюхаешь? Твое сознание, мое сознание — все это сознание стаи. Где же ещё я должен думать? Если не хочешь слышать меня, не слушай.

Я стоял, ошарашенный, пытаясь осознать это. Я понял, что замер, уставившись в пространство. Мальчик-слуга только что пожелал мне доброго вечера, а я не ответил.

— Добрый вечер, — спохватился я, но он уже прошел мимо.

Мальчик озадаченно оглянулся проверить, не зову ли я его, но я махнул рукой. Я тряхнул головой и пошел по коридору к комнате Пейшенс. Мне придется позже обсудить это с волчонком и заставить его понять. А скоро он будет жить сам по себе, вдали от прикосновения, вдали от моего сознания. Я решил забыть об этом происшествии.

Я постучал в дверь Пейшенс, и меня впустили. Я увидел, что Лейси развернула бурную деятельность и навела в комнате что-то вроде порядка. Тут даже оказалось пустое кресло, куда можно было сесть без того, чтобы предварительно убрать с него всякие мелочи. Пейшенс и Лейси мне обрадовались. Я рассказал им о моем путешествии в Бернс, избегая всякого упоминания о Вераго. Я знал, что в конечном счете Пейшенс услышит об этом и сопоставит с моим визитом к герцогу Браунди. И тогда я заверю её, что слухи сильно преувеличили наше столкновение. Я надеялся, что это сработает. А сейчас я принес с собой подарки. Для Лейси — крошечную рыбку из слоновой кости с отверстием, чтобы её можно было повесить на нитку бус или пришить к одежде. А для Пейшенс серебряные серьги с янтарем. И глиняный горшочек варенья из ягод зимолюбки, запечатанный воском.

— Зимолюбка? Я не люблю её, — озадаченно сказала Пейшенс, когда я предложил ей варенье.

— Разве? — Я тоже изобразил удивление. — Я думал, вы рассказывали, что с детства помните этот вкус и запах. Разве у вас не было дядюшки, который приносил вам зимолюбку?

— Нет. Я не помню такого разговора.

— Может быть, это Лейси? — честно спросил я.

— Не я, мастер. У меня в носу щиплет, когда я её пробую, хотя пахнет она хорошо.

— Ну что ж поделаешь. Это моя ошибка. — Я отодвинул горшочек в сторону. — Как Снежинка? Не беременна? — Я говорил о белой собачке Пейшенс, которая наконец решила подойти и обнюхать меня. Я чувствовал, что её маленькое собачье сознание озадачено запахом волчонка.

— Нет, она просто толстеет, — вмешалась Лейси, наклоняясь, чтобы почесать собаку за ухом. — Моя леди повсюду оставляет конфеты и печенье на тарелках, и Снежинка всегда до них добирается.

— Вы же знаете, что нельзя позволять ей этого. Это так вредно для её зубов и шкуры! — упрекнул я Пейшенс.

Она ответила, что знает это, но Снежинка уже слишком стара, чтобы её воспитывать.

С этого момента беседа оживилась, и прошел ещё час, прежде чем я встал, потянулся и сказал, что должен ещё раз попытаться попасть к королю.

— В первый раз меня дальше порога не пустили, — заметил я, — и не стражники. Его человек, Волзед, подошел к двери, когда я постучал, и не дал мне войти. Когда я спросил, почему у дверей короля никого не было, он ответил, что стражники освобождены от этой обязанности. Он взял её на себя, сказав, что так короля будут меньше тревожить.

— Знаешь, король нездоров, — заметила Лейси. — Я слышала, что его редко видят в комнатах до полудня. Когда он выходит, он полон энергии, но к раннему вечеру снова увядает и начинает шаркать ногами и говорить неясно. Он обедает в своей комнате, и повариха сказала, что поднос возвращается таким же полным, каким был послан. Это очень печально.

— Да, — согласился я, почти боясь услышать что-нибудь ещё.

Значит, о болезни короля уже говорят в замке. Это было плохо, и я должен спросить об этом Чейда. И я должен убедиться сам. Во время моей первой попытки попасть к королю я встретил только назойливого Волзеда. Он был весьма резок со мной, как будто я просто пришел поболтать, а не доложить о выполнении задания. Он вел себя так, словно король был полным инвалидом и Волзед решил никому не позволять беспокоить его. Этот слуга, решил я, не очень-то хорошо научен тому, что входит в его обязанности. Он был на редкость неприятным человеком. Стуча в дверь, я думал, много ли времени понадобится Молли, чтобы найти зимолюбку. Она должна понять, что это предназначалось ей. Она всегда любила вкус этих ягод, когда мы были ещё детьми.

Волзед подошел к двери и приоткрыл её, выглядывая в щелочку. Он нахмурился, обнаружив меня, раскрыл дверь пошире, но заслонил проход своим телом, как будто я мог навредить королю одним только взглядом. Он не поздоровался со мной, а только спросил:

— Разве ты не приходил раньше?

— Да. Приходил. Тогда вы сказали, что король Шрюд спит. Я пришел снова, чтобы сделать свой доклад, — я старался говорить вежливо.

— Ага. Это так важно, этот твой доклад?

— Я думаю, что король сам должен решить это и отослать меня, если сочтет, что я напрасно занимаю его время. Полагаю, вы должны сказать ему, что я здесь. — Я запоздало улыбнулся, пытаясь смягчить резкий тон.

— У короля почти нет сил. Я стараюсь проследить, чтобы он тратил их только там, где это необходимо.

Волзед не отходил от двери. Я обнаружил, что прикидываю, не стоит ли просто оттолкнуть его плечом. Возникла бы суматоха, а если король болен, мне бы этого не хотелось. Кто-то похлопал меня по плечу, но, когда я обернулся посмотреть, сзади никого не было. Повернувшись обратно, я обнаружил между Волзедом и собой шута.

— А ты что, его врач, чтобы принимать такие решения? — Шут перехватил у меня инициативу. — Ты, конечно, был бы отличным врачом. Потому что ты лечишь меня одними взглядами, а твои слова рассеивают не только твое дыхание, но и мое. Как же прекрасно вылечен должен быть наш дорогой король, который весь день чахнет в твоем присутствии.

Шут держал покрытый салфеткой поднос. Я почувствовал запах хорошего говяжьего бульона и теплого бисквита прямо из печки. На черно-белом шутовском костюме болтались колокольчики, гирлянда остролиста украшала его шапку. Шутовской скипетр он зажал под мышкой. Снова крыса. Эта сидела на жезле, как бы готовая к прыжку. Я часто был свидетелем, как шут ведет долгие беседы со своей крысой перед большим камином или на ступенях перед троном короля.

— Убирайся, шут! Ты приходил сегодня уже два раза. Король лег в постель. Он в тебе не нуждается.

Волзед говорил непреклонно, но он был из тех, кто легко отступает. Я видел, что он относился к людям, которые не могут выдерживать взгляд бесцветных глаз шута и вздрагивают от прикосновения его белой руки.

— Дважды будет трижды, дорогой мой Воловий Зад, и твое присутствие сменится моим присутствием. А следовательно, проваливай и расскажи все это своему Регалу. Если у волов есть уши, так и у тебя должны быть, потому что ты же и есть Воловий Зад. Эти уши переполнены делами короля. Ты должен лечить нашего дорогого принца, пока будешь его просвещать. Думается мне, что взгляд у него слишком темный. Не ровён час, глаза закатятся так далеко, что он ослепнет.

— Ты смеешь так говорить о принце? — прошипел Волзед. Шут уже ступил за дверь, а за ним и я. — Он об этом услышит.

— Так говорить? Я не сомневаюсь, что он слышит обо всем, что ты делаешь. Не дыши на меня, Воловий Зад, дорогой. Оставь это для своего принца, который в восторге от такого пыхтения. Он небось со своими дымками сидит, и ты можешь дуть на него, а он будет дремать и кивать и думать, что ты говоришь умные вещи, а дыхание твое сладостно.

Шут продолжал двигаться, не прекращая болтать и держа полный поднос наперевес. Волзед с готовностью отступал, и шут теснил его через гостиную в спальню короля. Там он поставил поднос у королевской кровати, а Волзед отступил к другой двери комнаты. Глаза шута разгорелись.

— А, да он вовсе не в кровати, наш король, если только ты не спрятал его под одеялами, драгоценный ты наш Воловий Зад. Выходите, выходите, мой король, мой Проницательный. Вы же Проницательный, а не прорицательница, чтобы таиться за стенами и под одеялами.

Шут принялся так усердно тыкать в очевидно пустую кровать и посылать свой крысиный скипетр заглядывать во все щели, что я не смог сдержать смех. Волзед прислонился спиной к внутренней двери, как бы защищая её от нас, но в этот момент она открылась изнутри, и слуга чуть не рухнул в объятия короля. Волзед тяжело шлепнулся на пол.

— Посмотри-ка на него, — обратился ко мне шут. — Смотри, как он хочет занять мое место у ног короля и изображать шута. Смотри, как он плюхается на собственный зад! Такой человек заслуживает звания придворного дурака, но не его места!

Шрюд стоял, одетый как для отдыха, досадливо нахмурившись. Он удивленно посмотрел на сидящего на полу Волзеда, перевел взгляд на шута и на меня, а потом, очевидно, решил, что не будет разбираться во всем этом. Он обратился к Волзеду, когда тот поднялся на ноги:

— Этот пар не приносит мне никакой пользы. От него голова у меня болит только сильнее, а от листьев во рту омерзительный вкус. Убери его и скажи Регалу, что, по моему мнению, его новая трава может изгнать блох, но уж никак не болезнь. Убери её немедленно, пока не пропахла ещё и спальня. Ах, шут, ты здесь! И Фитц, ты наконец пришел с докладом? Заходи, садись. Волзед, ты слышишь меня? Убери проклятый горшок! И не тащи его сюда, вынеси через другую дверь. — И отмахнулся от слуги, как будто тот был надоедливой мухой.

Шрюд плотно закрыл дверь своей купальни, как бы для того, чтобы зловоние не проникло в опочивальню, и потом опустился в стоящее у огня кресло с прямой спинкой. В мгновение ока шут придвинул к нему стол, салфетка, закрывавшая еду, превратилась в скатерть, и он расставил королевские кушанья не хуже любой горничной. Серебряный прибор и салфетка появились неизвестно откуда, как у фокусника, так что даже Шрюд улыбнулся. Потом шут сел у камина, подтянув колени почти к ушам и обхватив подбородок длинными пальцами. Танцующие отсветы огня окрасили его длинные волосы розоватым цветом. Каждое его движение было грациозным, как у танцора, а поза, в которой он теперь пребывал, была настолько же артистичной, насколько смешной. Король протянул руку, чтобы пригладить его пушистые волосы, как будто шут был котенком.

— Я же сказал тебе, что не голоден, шут.

— Сказали. Но вы не сказали, чтобы я не приносил еды.

— А если бы сказал?

— Тогда я ответил бы вам, что это не еда, а дымящийся котелок, такой же, какой Воловий Зад подсовывает вам, и этот котелок наполнит ваши ноздри гораздо более приятным запахом. А это не бисквит, а пластырь для вашего языка, который немедленно нужно приложить.

— Ах. — Король Шрюд придвинул стол немного ближе и взял полную ложку супа. Это была густая похлебка из ячменя, кусочков моркови и мяса. Шрюд попробовал и начал есть.

— Разве я хуже лечу вас, чем Воловий Зад? — промурлыкал шут, очень довольный собой.

— Ты прекрасно знаешь, что Волзед не лекарь, а просто-напросто мой слуга.

— Я прекрасно знаю, и вы прекрасно знаете, а Воловий Зад этого вовсе не знает, и поэтому вы себя чувствуете не прекрасно.

— Довольно болтовни. Подойди, Фитц, не стой там, ухмыляясь как дурак. Что ты мне расскажешь?

Я посмотрел на шута и решил не оскорблять ни его, ни короля, спрашивая, могу ли я свободно говорить при нем. И тогда я сделал быстрый доклад без всяких упоминаний моих тайных действий, а только об их результатах. Шрюд внимательно выслушал и не сделал никаких замечаний, разве что пожурил меня за плохие манеры за столом герцога. Потом он спросил, хорошо ли себя чувствует герцог Браунди из Бернса и удовлетворен ли он миром в своем герцогстве. Я ответил, что он был доволен, когда я уезжал. Шрюд кивнул. Потом он попросил свитки, которые я копировал. Я вынул их и разложил перед ним и удостоился похвалы за изящество почерка. Король велел мне отнести их в кабинет Верити и проследить, чтобы принц изучил свитки. Он спросил меня, видел ли я реликвию Элдерлингов. Я подробно описал ему её. И все это время шут торчал на камнях перед очагом и наблюдал за нами, молчаливый, как сова. Король съел суп и бисквит под присмотром шута, а я читал ему вслух свиток. Когда я закончил, Шрюд вздохнул и откинулся в кресле:

— Ну что ж, посмотрим на твою работу. — Озадаченный, я передал ему свиток. Король ещё раз внимательно оглядел его и снова свернул со словами: — Ты хорошо владеешь пером, мальчик. Хорошо написано и хорошо сделано. Отнеси все в кабинет Верити и проследи, чтобы принц прочел.

— Конечно, мой король, — сказал я смущенно.

Я не понял, почему он счел нужным повторить свое распоряжение, и подумал, что от меня, возможно, ждут какого-нибудь другого ответа. Но шут уже вставал на ноги, и чего-то в нем — не взгляда, не изгиба рта и даже не поднятой брови — было достаточно, чтобы заставить меня замолчать. Шут собрал тарелки, все время весело болтая с королем, а потом нас обоих отпустили. Когда мы уходили, король смотрел в огонь.

В коридоре мы открыто обменялись взглядами. Я открыл было рот, но шут засвистел и не переставал, пока мы не спустились на целый лестничный пролет. Тогда он схватил меня за рукав, и мы остановились на площадке между этажами. Я понял, что он обдуманно выбрал это место. Никто не мог увидеть или услышать наш разговор, оставаясь незамеченным. И тем не менее со мной заговорил даже не шут, а крыса на его скипетре. Он поднес её к моему носу и запищал крысиным голосом:

— Ах, но ты и я, мы должны запоминать все, о чем он забывает, Фитц, и сохранять это для него. Ему очень тяжело дается казаться таким сильным, как сегодня. Пусть это тебя не обманывает. К тому, что он сказал тебе дважды, ты должен отнестись особенно серьезно, потому что он очень хотел удержать это в голове и быть уверенным, что ты получил его распоряжение.

Я кивнул и решил доставить свиток Верити сегодня же ночью.

— Этот Волзед мне что-то не по душе.

— Не о Заде Вола ты должен думать, а о его ушах. — Внезапно он установил поднос на длиннопалую руку, поднял его высоко над головой и запрыгал по ступенькам, оставив меня одного с моими мыслями.

Я доставил свиток этой ночью, а в последующие два дня выполнял задания, которые дал мне Верити раньше. Я использовал жирную колбасу и копченую рыбу в качестве хранилища для моих ядов, завернутых в маленькие пакеты. Это я мог легко разбросать, убегая, и надеялся, что приманок хватит на всех, кто будет преследовать меня. Каждое утро я изучал карту в кабинете Верити, а потом седлал Уголек и отправлялся со своими ядами туда, где, по моему мнению, легче всего было столкнуться с «перекованными». Руководствуясь предыдущим опытом, я брал с собой короткий меч, что поначалу изумляло и Хендса, и Баррича. Я объяснил, что ищу дичь на случай, если Верити захочет устроить зимнюю охоту. Хендс принял это легко, а Баррич поджал губы, показав, что знает о моей лжи и знает также, что я не могу сказать ему правду. Он не допытывался, но ему это не нравилось.

Дважды за десять дней «перекованные» нападали на меня, и оба раза я легко уходил от них, разбрасывая отраву. Они жадно накидывались на неё и даже не разворачивали мясо, прежде чем запихать его себе в рот. Каждый раз на следующий день я возвращался на это место, чтобы доложить Верити, скольких я убил и как они выглядели. Вторая группа не соответствовала ни одному описанию из тех, которые мы получили. Мы оба заподозрили, что «перекованных» было больше, чем нам докладывали.

Я выполнял свою работу, но гордости не испытывал. Мертвые «перекованные» были ещё более жалкими, чем живые. Оборванные, тощие существа, обмороженные и израненные после постоянных драк между собой. Смертельные яды, которыми я пользовался, скрючивали их тела, превращая «перекованных» в карикатуры на людей. Лед блестел на их бородах и бровях, а кровь, лившаяся из их ртов, была похожа на вмерзшие в снег рубины. Семь «перекованных» убил я таким образом, а потом завалил замерзшие тела сосной, облил маслом и поджег. Не знаю, что для меня было более отвратительно — отравление или заметание следов.

Волчонок скоро понял, что я уезжаю каждый день, после того как накормлю его. Вначале он умолял меня, чтобы я брал его с собой, но однажды, когда я стоял над замерзшими «перекованными», которых убил, я услышал:

Это не охота, вот это. Это не работа стаи, это работа человека.

Его присутствие исчезло, прежде чем я смог упрекнуть его за то, что он снова вторгся в мое сознание.

Вечерами я возвращался в замок, к свежей горячей еде и теплому огню, сухой одежде и мягкой постели, но призраки «перекованных» стояли у меня перед глазами. Я чувствовал себя бессердечным зверем, который наслаждается уютом, после того как целый день сеял за собой смерть. Единственная моя отрада — каждую ночь мне снилась Молли, и я гулял и разговаривал с ней и не вспоминал о «перекованных» или об их обледенелых телах.

Наступил день, когда я выехал позже, чем намеревался, потому что Верити был в своем кабинете и задержал меня разговором. Надвигался буран, но он не обещал быть слишком лютым. Я не собирался в этот день ехать далеко. Но я обнаружил свежий след, и след этот принадлежал гораздо большей группе, чем я предполагал. Так что я поехал дальше, насторожив все мои пять чувств, потому что шестое чувство, Дар, не помогало в обнаружении «перекованных». Набегающие тучи закрыли небо гораздо быстрее, чем я ожидал. А след вел меня по тропкам, проложенным там, где мы с Уголек могли продвигаться только медленно. Когда я наконец оторвался от следа, смирившись с тем, что на этот раз они ушли от меня, то обнаружил, что заехал гораздо дальше от замка, чем намеревался, и рядом нет никакой проезжей дороги.

Поднялся отвратительный ветер, предвещавший снег. Я теснее закутался в плащ и повернул Уголек к дому, предоставив ей самой выбирать дорогу и скорость. Темнота сгустилась прежде, чем мы добрались до знакомых мест, и вместе с темнотой пришел снег. Если бы я за последнее время не изучил так хорошо эти места, то, конечно, заблудился бы. Но мы двигались дальше, как казалось, прямо в ледяные объятия ветра. Холод пробирал меня до костей, и я начал дрожать. Я боялся, что эта дрожь может стать началом судорог и припадка, которого у меня давно уже не было.

Я обрадовался, когда ветер наконец разорвал покров туч и луна немного осветила нам путь. Тогда мы прибавили шагу, несмотря на то что Уголек приходилось пробираться через свежевыпавший снег. Мы вышли из редкой березовой рощи на склон холма, который несколько лет назад сожгла молния. Ветер здесь был сильнее, потому что ничто не мешало ему, и я снова закутался в плащ и поднял воротник. Я знал, что, как только мы перевалим через эту гору, я увижу огни замка и хорошо проторенную дорогу, ведущую к дому. Поэтому я повеселел, и мы стали подниматься по склону холма.

Внезапно, как удар грома, я услышал стук копыт лошади, которая пыталась набрать скорость, но что-то мешало ей. Уголек замедлила шаг, потом откинула голову и заржала. В ту же секунду я увидел, как всадник выскочил из-за деревьев ниже по склону, к югу от меня. Лошадь несла всадника, два других человека цеплялись за неё — один за грудной ремень, другой за ногу всадника. Свет блеснул на взлетевшем и упавшем клинке, и человек, державший ногу всадника, вскрикнул и упал в снег. Но другой схватился за уздечку лошади, и из-за деревьев выскочили ещё двое преследователей, набросившиеся на сопротивляющуюся лошадь и всадника.

Я вонзил шпоры в бока Уголек, с ужасом узнав в наезднице Кетриккен. В том, что я увидел, не было никакого смысла, но это не помешало мне начать действовать. Я не спрашивал себя, что моя будущая королева делает здесь ночью, без сопровождения, одна среди грабителей. Скорее я почувствовал, что восхищаюсь тем, как она держится в седле, заставляя свою лошадь вертеться и отбиваясь ногами от нападающих. Я выхватил меч, когда мы подъехали ближе, но не помню, чтобы я издал какой-нибудь звук. У меня осталось очень странное воспоминание об этой схватке — черно-белая битва силуэтов, игра горных теней, совершенно беззвучная, если не считать хриплых воплей «перекованных», когда они один за другим падали замертво.

Одного из них Кетриккен ударила в лицо, и он был ослеплен кровью, но все равно цеплялся за неё, пытаясь стащить с седла. Другой, не обращая внимания на бедственное положение своих товарищей, тянул за седельные сумки, в которых, по всей вероятности, было всего лишь немного еды и бренди, взятых для прогулки. Уголек повернула к тому, кто все ещё держался за уздечку Легконожки. Я увидел, что это женщина, а потом мой меч вошел в неё и вышел так же бездушно, как если бы передо мной была куча дров. Такой странный бой. Я чувствовал Кетриккен и себя, страх её лошади и радость обученной бою Уголек, но ничего не исходило от нападавших. Совсем ничего. Ни клокочущей ярости, ни мучительной боли от ран. Для моего Дара их тут вообще не было — все равно что снег или ветер, которые тоже сопротивлялись мне. Словно во сне, я увидел, как Кетриккен схватила одного из нападавших за волосы и отогнула его голову назад, чтобы перерезать горло. Из раны хлынула черная в лунном свете кровь, запачкав её куртку и оставив блестящий след на шее гнедой лошади, и нападавший упал. Я поднял меч, чтобы ударить последнего, но промахнулся. Кетриккен не промахнулась. Её короткий клинок блеснул в воздухе, легко прошел через ребра в легкие и так же легко вышел обратно. Кетриккен ногой отбросила обмякшее тело.

— За мной! — коротко крикнула она в ночь и пришпорила свою лошадь, направляя Легконожку прямо в гору.

Уголек скакала так, что её нос был у стремени Кетриккен, и мы вместе пересекли холм. Мы увидели огни Оленьего замка ещё до того, как начали спускаться.

У подножия склона были заросли кустарника и скрытый снегом ручей, так что я пришпорил Уголек, чтобы идти первым, и перехватил Легконожку, прежде чем она успела провалиться и упасть. Кетриккен ничего не сказала, когда я повернул её лошадь, но пропустила меня вперед, и мы вошли в лес по другую сторону ручья. Я двигался так быстро, как только мог, все время ожидая появления темных фигур. Но мы наконец вышли на дорогу, за несколько секунд до того, как тучи снова сомкнулись, скрыв от нас луну. Я придержал Уголек и дал лошадям отдышаться. Некоторое время мы ехали молча, настороженно прислушиваясь.

Потом мы почувствовали себя в относительной безопасности, и я услышал, как Кетриккен с облегчением выдохнула.

— Спасибо тебе, Фитц, — сказала она просто, но не смогла скрыть дрожи в своем голосе.

Я ничего не ответил, наполовину готовый к тому, что в любой момент она может разразиться рыданиями. Я не упрекнул бы её за это. Но Кетриккен постепенно собралась, оправила свою одежду, вытерла клинок о штаны и вставила его в ножны. Она наклонилась, чтобы похлопать Легконожку по шее и пробормотать лошади слова похвалы и утешения. Я почувствовал, что напряжение Легконожки уменьшается, и одобрил то, что Кетриккен удалось так быстро завоевать доверие лошади.

— Как ты оказался здесь? Искал меня? — спросила она наконец.

Я покачал головой. Снова начинался снег.

— Я охотился и зашел дальше, чем собирался. Это только счастливый случай привел меня к вам. — Я помолчал, потом рискнул спросить: — Вы заблудились? Вас будут искать?

Она шмыгнула носом и вздохнула.

— Не совсем, — сказала она дрожащим голосом. — Я поехала кататься с Регалом. Ещё несколько человек ехали с нами. Но когда стал надвигаться шторм, мы все повернули к замку. Остальные ехали впереди, а мы с Регалом немного задержались. Он рассказывал мне легенды его родного герцогства, и мы позволили остальным уехать вперед, потому что я ничего не слышала из-за их болтовни. — Она вздохнула. Голос её звучал спокойнее, когда она продолжила: — Остальные были уже довольно далеко, когда внезапно из кустарника у дороги выскочила лисица. «Следуйте за мной, если хотите увидеть настоящую охоту!» — крикнул Регал, свернул с дороги и погнался за ней. Хотела я того или нет, Легконожка бросилась за ними. Регал скакал как сумасшедший, все время подстегивая лошадь кнутом.

В её голосе были сосредоточенность и удивление, но также и нотка восхищения, когда она описывала его. Легконожка не слушалась поводьев. Сперва Кетриккен боялась такой скачки, потому что не знала местности и испугалась, что её лошадь споткнется. Так что она пыталась остановить Легконожку. Но, поняв, что больше не видит дороги и свиты, а Регал уехал далеко вперед, Кетриккен ослабила поводья, думая нагнать его. Как и следовало ожидать, когда начался шторм, она потеряла дорогу. Кетриккен повернула назад, чтобы вернуться по своим следам, но падающий снег быстро занес их. Наконец она совсем бросила поводья, в надежде, что лошадь сама найдет дорогу домой. Вероятно, так бы оно и вышло, если бы эти дикие люди не набросились на неё. Голос Кетриккен затих, она замолчала.

— «Перекованные», — сказал я ей тихо.

— «Перекованные», — повторила она удивленно. — У них не осталось сердец, так мне объясняли. — Я скорее почувствовал, чем увидел, её взгляд. — Разве я такая плохая «жертвенная», что есть люди, которые могли захотеть убить меня?

Вдалеке послышались звуки рога. Поиски.

— Они набросились бы на любого, кто попался им на дороге. У них даже мысли не возникло, что не стоит нападать на будущую королеву. Очень сомневаюсь, что они вообще знали, кто вы такая.

Я стиснул зубы, чтобы не сказать, что в случае с Регалом это было совсем не так. Если даже он не намеревался причинить зло Кетриккен, то и не смог уберечь её от него. Я не верил, что он вообще намеревался показать ей «охоту», гоняя в сумерках лисицу по заснеженным холмам. Он хотел потерять её. И сделал это умело.

— Я думаю, мой лорд будет очень сердит на меня.

Она расстроилась, как ребенок. Как бы в ответ на её слова мы обогнули гору и увидели приближающихся к нам всадников с факелами. Мы снова услышали рог, уже более отчетливо, и спустя мгновение оказались среди них. Они были передовой группой главного поискового отряда, и одна девушка сразу же поскакала назад, чтобы рассказать будущему королю, что его королева нашлась. В свете факелов стражники Верити восклицали и сыпали проклятиями при виде крови, которая все ещё блестела на шее Легконожки. Но Кетриккен сохраняла самообладание, заверяя их, что её крови здесь нет. Она тихо рассказывала о «перекованных», которые набросились на неё, и о том, что она сделала, чтобы защититься. Я видел, как восхищаются ею солдаты. В первый раз тогда я услышал, что один из нападающих спрыгнул на неё с дерева. Его она убила первым.

— С четырьмя она разделалась, и ни царапины! — воскликнул один седой ветеран. И потом смущенно добавил: — Уж извините, моя леди, королева, я не хотел сказать ничего неуважительного.

— Это могла бы быть совсем другая история, если бы не появился Фитц, — тихо сказала Кетриккен.

Восхищение стражников только возросло оттого, что она не стала хвалиться своим триумфом. Они громко поздравляли её и сердито обещали назавтра прочесать местность вокруг замка.

— Это позор для всех нас, что наша собственная королева не может ездить тут в безопасности, — заявила одна женщина. Она положила руку на рукоять клинка и поклялась, что завтра покроет его кровью «перекованных».

Несколько других последовали её примеру. Разговор становился все громче, и облегчение от того, что королева теперь в безопасности, только подливало масла в огонь. Триумфальное шествие к дому остановилось, как только появился Верити. Он примчался бешеным галопом на взмыленном коне. Тогда я понял, что поиски были долгими, и мог только догадываться, по скольким дорогам проскакал Верити, после того как получил известие, что его леди пропала.

— Как ты могла быть такой глупой, чтобы зайти так далеко, потеряв дорогу! — были его первые слова. Голос его был строгим.

Я увидел, что гордо поднятая голова Кетриккен опускается, и услышал невнятные объяснения ехавшего рядом со мной солдата. С этого момента все пошло наперекосяк. Верити не бранил свою леди на глазах у людей, но я заметил, как он вздрогнул, когда она рассказала, что с ней случилось и как она убивала, защищаясь. Он был недоволен, что она при всех рассказывает о банде «перекованных», достаточно храбрых, чтобы напасть на королеву у самого Оленьего замка. То, что Верити хотел сохранить в тайне, завтра будет обсуждаться на каждом углу, и люди будут говорить, что «перекованные» к тому же осмелились напасть на королеву. Верити метнул в меня убийственный взгляд, как будто это было делом моих рук, и грубо потребовал свежих лошадей у двоих стражников, чтобы вместе со своей королевой вернуться назад в замок. Он галопом понесся по дороге, уводя Кетриккен за собой, как будто от этого зависело, насколько серьезный урон будет нанесен безопасности замка. Он, видимо, не понимал, что лишает своих стражей чести благополучно привезти её домой.

Я медленно поехал с ними, пытаясь не слышать ропота солдат. Они не корили впрямую будущего короля, зато всю дорогу хвалили королеву за присутствие духа. Если они и думали что-нибудь о поведении Регала, то ничего об этом не говорили.

Позже этой ночью, в конюшнях, после того как вычистил Уголек, я помог Барричу и Хендсу привести в порядок Легконожку и коня Верити. Баррич ворчал по тому поводу, что оба животных были сильно загнаны. Легконожку слегка поцарапали во время нападения, а рот её был поврежден, когда у Кетриккен пытались вырвать поводья. Но в общем и целом лошади отделались легко. Баррич послал Хендса приготовить теплое пойло для них обоих и только после этого, понизив голос, рассказал мне, как Регал пришел, отдал свою лошадь и поднялся в замок, даже не упомянув Кетриккен. Баррич забеспокоился, когда один из конюшенных мальчиков спросил, где Легконожка. Когда Баррич отправился узнать, в чем дело, и обратился к Регалу, принц ответил, что полагал, будто Кетриккен осталась на дороге и вернулась вместе со своими провожатыми. Так что тревогу поднял Баррич, а Регал очень неопределенно говорил о том, где он ушел с дороги и в каком направлении лисица увела его и, возможно, Кетриккен.

— Следы были хорошо заметены, — пробормотал Баррич, когда вернулся Хендс. Я знал, что он говорит не о лисице.

Когда этой ночью я поднимался в замок, ноги мои были налиты свинцом, и не меньшая тяжесть лежала на сердце. Я не хотел представлять себе, что чувствует Кетриккен, и также не хотел думать, о чем судачат в караульной. Я стянул с себя одежду, упал на кровать и мгновенно провалился в сон. В снах меня ждала Молли, и это был единственный покой, который я знал.

Вскоре меня разбудили. Кто-то колотил в мою запертую дверь. Я встал и открыл её. На пороге стоял заспанный паж, его послали вызвать меня в кабинет Верити. Я сказал ему, что знаю дорогу, и отослал досыпать. Поспешно одевшись, я помчался вниз по ступенькам. Что ещё за несчастье на нас свалилось?

Верити ждал меня. Огонь в камине был почти единственным источником света в комнате. Волосы у принца были всклокоченные, и он натянул халат на ночную рубашку. Ясно было, что он и сам только что встал с постели, и я сжался, ожидая услышать новости, которые он собирался сообщить мне.

— Закрой дверь, — скомандовал он мне кратко.

Я закрыл, а потом подошел и встал перед ним. Я не мог понять, сердитым или веселым был блеск в его глазах, когда принц внезапно спросил:

— Кто эта Леди Красные Юбки и почему она мне снится каждую ночь?

Я потерял дар речи. Я отчаянно размышлял, насколько глубоко он проникал в мои сны. От смущения у меня кружилась голова. Если бы я стоял голым на глазах у всего двора, я бы не чувствовал себя хуже.

Верити отвернулся и издал звук, который можно было принять за смешок.

— Ну, мальчик, не то чтобы я не мог понять тебя. Я не хочу влезать в твою тайну. Это ты её в меня вбиваешь, особенно эти последние несколько ночей. А мне нужно спать, а не вскакивать с постели в лихорадке от твоей… любви к этой женщине. — Он внезапно замолчал.

Мои щеки пылали жарче любого камина.

— Так, — сказал Верити смущенно, — садись. Я собираюсь научить тебя хранить свои мысли так же, как ты умеешь держать свой рот на замке. — Он покачал головой. — Странно, Фитц, что ты временами можешь полностью закрыться от моей Силы, а по ночам выплескиваешь свои самые личные желания, как волк, воющий в лесу. Я думаю, это происходит из-за того, что с тобой сделал Гален. Если бы мы могли это исправить! Но мы не можем, и я буду учить тебя, чему могу и когда смогу.

Я не шевелился. Ни один из нас не смел поднять глаза на другого.

— Подойди сюда, — грубовато повторил Верити. — Сядь здесь, рядом со мной. Смотри в огонь.

На протяжении часа он давал мне упражнение, которое я должен был повторять. Оно сохраняло бы мои сны при мне или, скорее, обеспечивало бы отсутствие снов. С упавшим сердцем я понял, что потеряю даже мою воображаемую Молли так же, как потерял настоящую. Он почувствовал, как я помрачнел.

— Ну, Фитц, это пройдет. Держи себя в узде и терпи. Это можно сделать. Возможно, настанет день, когда ты будешь мечтать о том, чтобы твоя жизнь была так же свободна от женщин, как сейчас. Я вот мечтаю.

— Она не хотела заблудиться, сир.

Верити уничтожающе посмотрел на меня:

— Намерения не меняют результатов. Она будущая королева, мальчик. Она всегда должна думать не один, а три раза, прежде чем сделать что-нибудь.

— Она сказала мне, что Легконожка кинулась за лошадью Регала и не слушалась узды. За это вы можете винить Баррича и меня. Предполагалось, что мы вышколили эту лошадь.

Он внезапно вздохнул:

— Наверное, так. Считай, что я тебя отругал, и скажи Барричу, чтобы нашел моей леди менее норовистую лошадь. Пусть ездит на ней, пока не научится. — Он снова тяжело вздохнул. — Полагаю, она воспримет это как наказание. Она грустно посмотрит на меня своими огромными синими глазами и не возразит ни слова. Что ж, ничего не поделаешь! Но разве так необходимо было убивать и весело рассказывать об этом? Что подумают о ней мои люди?

— У неё вряд ли был выбор, сир. Разве лучше было бы, если бы она умерла? Что же до людей… Солдаты, которые первыми нашли нас, сочли её отважной. И сильной. Неплохие качества для королевы, сир. А женщины вашей стражи особенно тепло говорили о ней, когда мы возвращались. Теперь они признают леди Кетриккен своей королевой гораздо искренней, чем если бы она была рыдающим трусливым существом. Они не раздумывая последуют за ней куда угодно. В такое время, как наше, королева с кинжалом способна дать людям больше мужества, чем женщина, которая увешивает себя драгоценностями и прячется за стенами замка.

— Возможно, — тихо сказал Верити. Я чувствовал, что он не согласен. — Но теперь все узнают о «перекованных», которые собираются вокруг Баккипа и Оленьего замка.

— Они также узнают, что решительный человек может защититься от них. А судя по тому, что говорили ваши стражники, когда возвращались, я думаю, что спустя неделю «перекованных» станет гораздо меньше.

— Это мне известно. Некоторые будут убивать своих родных. «Перекованные» они или нет, но мы проливаем кровь своего народа. Я надеялся, что моим стражникам не придется убивать моих же людей.

Небольшая пауза возникла между нами, когда мы оба отметили, что ту же работу он без всяких угрызений совести поручил мне. Убийца. Вот подходящее слово для меня. У меня нет чести, которую следовало бы хранить, понял я.

— Неправда, Фитц, — ответил Верити на мою мысль. — Ты хранишь мою честь. И я уважаю тебя за это. Ты делаешь то, что должно быть сделано. Грязная работа, тайная работа. Не стыдись того, что тебе приходится делать, чтобы сохранить Шесть Герцогств. Не думай, что я не ценю твою работу только потому, что она должна оставаться втайне. Сегодня ты спас мою королеву. Этого я тоже не забуду.

— Ей не очень-то требовался спаситель, сир. Думаю, что даже одна она бы выстояла.

— Что ж. Мы не будем думать об этом. — Он помолчал, потом сказал, замявшись: — Я должен наградить тебя, знаешь ли. — Когда я открыл рот, чтобы возразить, Верити поднял руку, останавливая меня. — Я знаю, что ты ничего не требуешь. Я также знаю, что между нами уже так много всего, что ничто не может быть равноценным моей благодарности. Но большинство людей ничего об этом не знают. Разве ты хочешь, чтобы в городе говорили, что ты спас жизнь королеве, а будущий король даже не счел нужным выразить тебе свою признательность? Но я в растерянности, не знаю, что тебе подарить… Это должно быть что-то заметное, и ты должен некоторое время носить это с собой. Кое-что о правилах этикета я знаю. Меч? Что-нибудь получше того куска железа, что был при тебе сегодня?

— Это старый клинок, с которым Ходд велела мне упражняться, — защищался я, — он работает.

— Надо полагать. Я прикажу ей выбрать для тебя что-нибудь получше и немного поработать над украшением рукояти и ножен. Это подойдет?

— Думаю, да, — сказал я с той же неловкостью, что и принц.

— Хорошо. Вернемся в постели, а? И теперь я смогу спать, да? — На этот раз в его голосе отчетливо прозвучала насмешливая нотка.

Щеки мои снова запылали.

— Сир, я должен спросить… — Я пытался найти слова. — Вы знаете, кто мне снился?

Он медленно покачал головой:

— Не бойся, ты её не скомпрометировал. Я знаю только, что она носит синие юбки, но ты видишь их красными. И что ты любишь её со всем пылом, присущим юности. Не пытайся перестать любить её. Только перестань распространять любовь Силой по ночам. Я не единственный, кто открыт такой Силе, хотя, думаю, только я могу так явственно различить твой знак на этих снах. И все-таки будь осторожен. Круг Галена не лишен Силы, хотя они и не умеют использовать её. Человека можно погубить, если его враги узнают из его снов, кто особенно дорог ему. Будь настороже, — он невольно усмехнулся, — и надейся, что у твоей Леди Красные Юбки нет Силы в крови, поскольку если она хоть немного наделена нашей магией, то наверняка слышала тебя все эти бесконечные ночи. — И, вложив эту потрясающую мысль в мою голову, он отпустил меня в мою комнату и в постель.

В эту ночь я больше не спал.

Глава 8

КОРОЛЕВА ПРОСЫПАЕТСЯ

Один оленя встретит на льду,

И лося найдет другой,

А я за сердцем своим пойду,

За королевой Лисой.

Она не за славой пустилась в путь,

Не лить понапрасну кровь —

Сердцам усталым покой вернуть,

И с нею моя любовь.

Охота королевы Лисицы

Охота королевы Лисицы


На следующий день весь замок бурлил. Во дворе царила лихорадочная, почти праздничная атмосфера: личная стража Верити и все воины, у которых не было других дел, собирались на охоту. Борзые возбужденно лаяли, бойцовые собаки пыхтели и рвались с поводков. Уже заключались пари о том, кому больше повезет. Лошади рыли копытами землю. Тетивы были проверены, а пажи носились повсюду очертя голову. На кухне слуги упаковывали еду охотникам в дорогу. Солдаты — молодые и старые, мужчины и женщины — громко смеялись, болтая о прошлых стычках, сравнивая оружие, настроение у них было приподнятое. Я сотни раз видел это перед зимней охотой на лося или медведя. Но теперь во всем чувствовалось нетерпение, воздух был наполнен грубым запахом жажды крови. Я слышал обрывки разговоров, слова, которые вызывали во мне тошноту: «…Никакой жалости для этого дерьма», «…трусы и предатели. Посметь напасть на королеву!», «…дорого заплатят. Они не заслуживают быстрой смерти». Я поспешно нырнул обратно в кухню, пробираясь через толпу людей, снующих, как встревоженные муравьи. Но здесь я услышал о тех же чувствах и той же жажде отмщения.

Я нашел Верити в его кабинете. Я видел, что он вымылся и надел свежую одежду, но заботы прошлой ночи оставались с ним, как грязное белье. Он был одет по-домашнему и явно собирался провести день среди своих бумаг. Я тихонько стукнул в дверь, хотя она была открыта. Принц сидел в кресле перед огнем спиной ко мне. Он кивнул, но не оглянулся, когда я вошел. В его неподвижной фигуре чувствовалось напряжение. Поднос с завтраком, нетронутый, стоял на столе у его кресла. Я приблизился к Верити и тихо встал рядом, уверенный, что был вызван при помощи Силы. Молчание затянулось, и я подумал, знает ли сам Верити, зачем я был ему нужен. Наконец я решил заговорить:

— Мой принц, вы не поедете сегодня с вашими гвардейцами?

Казалось, что я резко открыл шлюзы в плотине. Он повернулся ко мне; морщины на его лице стали глубже за эту ночь. Он выглядел изможденным.

— Нет. Я не могу. Как я могу поддерживать такое, эту охоту за нашими людьми, которые были чьими-то родственниками! А с другой стороны, есть ли у меня выбор? Спрятаться за стенами замка, когда остальные поедут мстить за оскорбление, нанесенное королеве? Я не смею запретить своим людям защищать мою честь, поэтому я должен вести себя так, как будто не знаю о том, что происходит при дворе. Как будто я слабоумный или трус. Об этом дне сложат баллады, не сомневаюсь. Как они будут называться? «Верити кромсает безумцев»? Или «Жизнь «перекованных» приносится в жертву королеве Кетриккен»?

Его голос с каждым словом становился громче, и не успел Верити дойти даже до половины фразы, как я подошел к двери и плотно затворил её. Пока он произносил свою речь, я оглядел комнату, думая, кто ещё кроме меня мог слышать эти слова.

— Вы хоть немного спали, мой принц? — спросил я, когда он замолчал.

Верити мрачно улыбнулся:

— Ну, ты знаешь, чем кончилась моя первая попытка отдохнуть. Второе пробуждение было менее… приятным. Моя леди пришла ко мне в комнату.

Я почувствовал, что мои уши начинают гореть. Что бы он ни собирался рассказать, я не хотел этого слышать. У меня не было никакого желания узнать, что произошло между ними прошлой ночью. Ссора или примирение. Я ничего не хотел об этом знать. Но Верити был неумолим:

— Никаких рыданий, как ты мог бы подумать. И не за утешением она пришла. Не для того, чтобы избавиться от ночных страхов или помириться со мной. Как получивший выволочку сержант, она стояла у моей постели и умоляла о прощении, белая как мел и твердая как камень… — Он замолчал, как будто понял, что выдает себя. — Она предвидела, что собирается толпа охотников. Она пришла ко мне посреди ночи спросить, что нам делать. У меня не нашлось для неё никакого ответа, так же как и сейчас…

— По крайней мере, она предугадала это. — Я надеялся, что он хоть немного смягчится и умерит свой гнев.

— А я нет, — сказал он мрачно. — Она предвидела ход событий. И Чивэл бы предвидел. О, Чивэл знал бы, что это произойдет, с того мгновения, как она пропала, и у него был бы готов план действий, учитывающий любую случайность. А я нет. Я думал только о том, чтобы поскорее привести её домой, и надеялся, что не слишком многие услышат об этом. Как будто это возможно! И поэтому теперь я думаю про себя, что если когда-нибудь корона действительно окажется на моей голове, это будет самое неподходящее для неё место.

Это был принц Верити, какого я никогда раньше не видел. Человек, чья вера в себя была подорвана. Я наконец понял, какой неподходящей женой была для него Кетриккен. Это была не её вина. Кетриккен была сильной и воспитывалась, чтобы править. Верити сам часто говорил, что его не готовили стать королем. Ему нужна была женщина, которая могла бы вселить в него уверенность, что он способен быть повелителем. Женщина, которая приходила бы, рыдая, в его постель, чтобы её приласкали и успокоили. Это дало бы ему возможность почувствовать, что он может быть настоящим королем. Строгость и сдержанность Кетриккен заставляли его сомневаться в собственных силах. Мой принц был человеком, внезапно понял я. Это не успокаивало.

— Вы должны, по крайней мере, выйти и поговорить с ними, — рискнул предложить я.

— И что сказать? Доброй охоты? Нет. Но ты иди, мальчик. Иди и смотри, и потом расскажешь мне о том, что происходит. Иди прямо сейчас. И закрой мою дверь. У меня нет желания никого видеть, пока ты не вернешься с подробным докладом.

Я повернулся и подчинился его приказу. Когда я вышел из Большого зала и направился по переходу во двор, я встретил Регала. Он редко вставал так рано и выглядел так, словно этим утром тоже поднялся не по своей воле. Его одежда и волосы были в порядке, но все мелкие нарядные детали туалета отсутствовали: ни серьги, ни тщательно сложенного шелкового платка, приколотого у горла; единственной драгоценностью был перстень с печатью. Волосы расчесаны, но не надушены и не завиты. Глаза покраснели. Регал был разъярен. Когда я попытался пройти мимо него, он схватил меня и рванул за ворот, чтобы взглянуть мне в лицо. Таково, по крайней мере, было его намерение. Я не сопротивлялся, а просто напряг мускулы. К своему удивлению и восторгу, я обнаружил, что он не может сдвинуть меня. Он повернулся, сверкая глазами, и оказалось, что принц должен немного поднять подбородок, чтобы посмотреть прямо мне в глаза. Я вырос и прибавил в весе. Я знал это, но никогда не думал о таком восхитительном неожиданном эффекте. Я сдержал улыбку, прежде чем она коснулась моих губ, но, по-видимому, она промелькнула в моих глазах. Принц сильно тряхнул меня, и я позволил ему сдвинуть меня с места. Слегка.

— Где Верити? — зарычал он.

— Мой принц? — спросил я, как будто не понял, чего он хочет.

— Где мой брат? Эта его проклятая жена… — Он замолчал, задыхаясь от ярости. — Где мой брат обычно бывает в это время?

Я не стал лгать.

— Иногда он рано утром отправляется в свою башню. Или, возможно, он завтракает. Или в купальнях, — предположил я.

— Никчемный ублюдок! — Регал выпустил меня, развернулся и побежал в сторону башни.

Я надеялся, что подъем развлечет его. И как только он скрылся из виду, я тоже бросился бежать, чтобы не терять драгоценного времени, которое я выиграл.

Когда я вошел во двор, причина ярости Регала стала ясна. Кетриккен стояла на сиденье в повозке, и все головы были повернуты к ней. На ней была та же одежда, что и минувшей ночью. При дневном свете я увидел пятно крови на рукаве её белой меховой куртки. Её пурпурные штаны тоже были в крови. Она была в сапогах и шапке, готовая к охоте. Меч висел у неё на бедре. Меня охватил страх за неё. Как она может? Я огляделся, желая понять, что она говорит. Все лица были обращены к ней, все глаза широко раскрыты. В ту минуту, когда я пришел, над толпой повисла мертвая тишина. Мужчины и женщины, казалось, затаили дыхание в ожидании её следующих слов. Она заговорила спокойно, но толпа была настолько безмолвна, что чистый голос будущей королевы легко разносился в холодном воздухе.

— Я говорю вам, что это не охота, — серьезно продолжала Кетриккен. — Оставьте ваше веселье и хвастовство. Уберите с вашей одежды все драгоценности. Пусть ваши сердца осознают, что мы делаем.

В её речи все ещё слышался горский акцент, но я заметил, как тщательно было выбрано каждое слово, как выверена каждая фраза.

— Мы идем не на охоту, — повторила Кетриккен. — Мы идем, чтобы избавить от страданий наших людей. Красные корабли похитили их у нас. Они забрали сердца «перекованных» и оставили их тела, которые преследуют нас. И все же те, кого мы навеки успокоим сегодня, дети Шести Герцогств. Наши родные. Мои солдаты, я прошу вас, чтобы каждая выпущенная сегодня стрела и каждый нанесенный удар убивали мгновенно. Я знаю, что вы достаточно искусны для этого. Довольно страданий. Пусть каждая смерть сегодня будет, насколько возможно, быстрой и милосердной — ради нас самих. Давайте стиснем зубы и уничтожим угрозу с такой же решимостью и сожалением, с какими мы отрубаем искалеченную руку. Потому что именно это мы делаем. Не отмщение, мои воины, но лечение, за которым должно последовать исцеление. Теперь делайте, как я сказала.

Несколько мгновений она стояла молча и смотрела вниз, на всех нас. Как во сне, люди начали двигаться. Охотники сняли перья и банты, талисманы и драгоценности со своей одежды и отдали все это пажам. Хвастливое веселье испарилось. Кетриккен лишила их этой возможности обмануть самих себя, вынудив всех понять, что они на самом деле собираются делать. Никого это не привлекало. Люди стояли в растерянности, ожидая, что она ещё скажет. Кетриккен хранила молчание и оставалась неподвижной, притягивая к себе взгляды собравшихся. Увидев, что все внимание обращено к ней, она снова заговорила.

— Хорошо, — тихо похвалила она нас, — а теперь внимательно выслушайте меня. Я хочу, чтобы мы взяли с собой носилки, или пусть фургоны сопровождают нас — как сочтут нужным в конюшне. Выстелите их соломой. Ни одно тело не будет оставлено на съедение лисицам и воронам. Мы привезем их сюда, запишем имена погибших, если они будут нам известны, и приготовим все для костра, какие разжигают для погребения павших в битве. Если удастся разыскать родственников, семьи их будут нам известны и их можно будет найти, мы пригласим их на церемонию оплакивания. Тем, кто живет далеко, мы пошлем известие о случившемся. Им будут полагаться все почести, которые получают люди, потерявшие в бою своих родных. — Невольные слезы бежали по её щекам. Она не вытирала их, и они блестели в свете солнца, как великолепные бриллианты. Её голос окреп, когда она обернулась, чтобы отдать распоряжение другой группе: — Мои повара и слуги! Накройте все столы в Большом зале и приготовьте поминальную трапезу. Снабдите Малый зал водой, травами и чистой одеждой, чтобы мы могли приготовить тела наших людей к сожжению. Все остальные, оставьте ваши обычные дела, собирайте дрова и складывайте погребальный костер. Мы вернемся, чтобы сжечь наших мертвых и оплакать их. — Она огляделась, посмотрев в глаза каждому. Потом лицо её окаменело. Она выхватила из-за пояса меч и подняла его вверх, принося клятву. — Когда мы отдадим дань памяти погибшим, мы будем готовиться к отмщению. Те, кто отнял наших людей, должны узнать силу нашего гнева! — Медленно она опустила клинок и точным движением вложила его в ножны. Снова глаза её приказывали нам. — А теперь едем, мои воины!

По моей коже побежали мурашки. Вокруг меня мужчины и женщины вскакивали на лошадей. У повозки, на которой стояла Кетриккен, как из-под земли вырос Баррич, безупречно подгадавший время. Он вел оседланную Легконожку. Я на миг задумался, почему он выбрал черную с красным сбрую — цветов скорби и отмщения. Кетриккен распорядилась или он просто знал? Будущая королева шагнула вниз, прямо на спину лошади, потом опустилась в седло, а Легконожка легко послушалась поводьев, несмотря на новую сбрую. Охота началась.

— Останови её, — прошипел Регал у меня за спиной, и, развернувшись, я обнаружил, что оба, и он и Верити, стоят рядом со мной, совершенно не замеченные охотниками.

— Нет, — осмелился я возразить. — Неужели вы не чувствуете? Это нельзя испортить. Она что-то вернула им всем. Я не знаю, что это, но им долгое время этого отчаянно не хватало.

— Это гордость, — сказал Верити. Его глубокий голос прозвучал как гром. — То, чего не хватало всем нам, и мне в первую очередь. Вот едет королева, — продолжил он в тихом изумлении. Был ли в его голосе оттенок ревности?

Он медленно повернулся и пошел назад, в замок. За нашими спинами шум голосов стал громче. Люди спешили выполнить распоряжения будущей королевы. Я шел рядом с Верити, оглушенный тем, чему был свидетелем. Регал обогнал меня, встал перед Верити и посмотрел ему в лицо. Он дрожал от ярости. Мой принц остановился.

— Как ты мог допустить, чтобы это произошло? Неужели у тебя нет совсем никакого влияния на эту женщину? Она издевается над нами! Кто она такая, чтобы раздавать приказы и уводить из замка стражу? Кто она такая, чтобы нагло распоряжаться здесь? — Голос Регала сорвался от бешенства.

— Моя жена, — сказал Верити тихо, — и твоя будущая королева, которую ты сам выбрал. Отец заверил меня, что ты выберешь женщину, достойную быть королевой. Думаю, ты справился с этим лучше, чем сам ожидал.

— Твоя жена? Твоя гибель, ты, осел! Она унижает тебя! Она перережет тебе глотку во сне! Она крадет их сердца, она создает себе имя! Неужели ты этого не видишь, ты, болван? Может, ты и будешь доволен, если эта горная лисица стащит у тебя корону, но я — нет.

Я быстро нагнулся и начал перешнуровывать сапог, чтобы не оказаться свидетелем того, как принц Верити ударит принца Регала. Я действительно услышал звук пощечины и сдавленный вопль ярости. Когда я поднял глаза, Верити стоял так же спокойно, как прежде, а Регал наклонился вперед, прижав руку к носу и рту.

— Будущий король Верити не потерпит никаких оскорблений в адрес будущей королевы Кетриккен. И в свой адрес тоже. Я сказал, что моя леди пробудила гордость в сердцах наших солдат. Возможно, она расшевелила также и мою. — Сам Верити выглядел удивленным, обдумывая это.

— Король об этом узнает! — Регал отнял руку от лица и ошеломленно уставился на собственные пальцы. Из его носа хлестала кровь. — Мой отец увидит эту кровь. — Голос его дрожал, он задыхался. Он слегка наклонился вперед и отвел в сторону руку, как бы боясь запачкать одежду.

— Что? — притворно изумился Верити. — Ты собираешься истекать кровью весь день, до вечера, когда встает наш отец? Если тебе это удастся, приходи и покажи мне тоже. — И повернулся ко мне: — Фитц! Неужели у тебя нет других дел, кроме как стоять здесь, разинув рот? Ступай! Проследи, чтобы приказы моей леди были как следует выполнены.

Верити повернулся и зашагал по коридору. Я поспешил выполнить его распоряжение и убраться подальше от Регала. Принц топал ногами и ругался, как обиженный ребенок. Ни один из нас не смотрел в его сторону, но я, по крайней мере, надеялся, что никто из слуг не заметил этого происшествия.

Это был длинный, особенный день. Верити зашел в покои короля Шрюда, а потом вернулся в свой кабинет. Не знаю, что делал Регал. А все люди начали выполнять приказы королевы, работая быстро, но почти безмолвно, тихо переговариваясь между собой, когда готовили один зал для тризны, а другой для покойников. Я отметил, что те женщины, которые были наиболее преданны королеве, теперь оказались окружены вниманием, как будто они были тенью Кетриккен. Эти знатные дамы внезапно сочли не зазорным для себя прийти в Малый зал, чтобы лично проследить, как идут дела с ароматизированием воды и раскладыванием одежды и полотна. Я помогал носить дрова для погребального костра.

Ранним вечером охотники вернулись. Они прибыли тихо, стража торжественно выстроилась вокруг наполненных повозок. Кетриккен ехала во главе. Она казалась усталой и застывшей — но не от холода. Я хотел подойти к ней, но не успел — сам Баррич подхватил под уздцы её лошадь и помог королеве спешиться. Пятна свежей крови покрывали её сапоги и спину Легконожки. Королева не приказывала своим солдатам делать то, чего не делала сама. Кетриккен негромко велела им вымыться, расчесать волосы и бороды, переодеться и вернуться в зал. Когда Баррич увел Легконожку, королева на некоторое время осталась одна. Тяжелой грустью повеяло от неё. Она устала. Очень устала.

Я тихо подошел к ней.

— Если вам что-нибудь нужно, моя леди, королева… — сказал я мягко.

Она не обернулась.

— Я должна сделать это сама. Но будь поблизости, на случай, если ты мне понадобишься. — Она говорила так тихо, что, я уверен, никто, кроме меня, её не слышал.

Потом она двинулась вперед, и люди из замка расступились перед ней. Головы склонялись, когда она серьезно приветствовала их. Она молча прошла через кухни, одобрив приготовленную еду, потом заглянула в Большой зал, снова одобрительно кивнула. В Малом зале она остановилась, потом сняла свою яркую, веселую шапочку и куртку, оставшись в простой мягкой рубашке из пурпурного льна. Шапку и куртку она отдала пажу, который был горд оказанной ему честью. Кетриккен подошла к торцу одного из столов и начала заворачивать рукава. Все в зале замерли, и все головы повернулись в её сторону. Она встретила наши изумленные взгляды.

— Вносите наших мертвых, — сказала она просто.

На жалкие тела несчастных больно было смотреть, сердца наши обливались кровью. Я не считал, сколько было покойных. Больше, чем я ожидал. Больше, чем мы могли предположить, судя по докладам Верити. Я шел за Кетриккен, держа сосуд с теплой ароматизированной водой, а она двигалась от тела к телу и осторожно омывала каждое изувеченное лицо и навеки закрывала незрячие глаза. За нами шли другие — извивающаяся змеей процессия. Они осторожно раздевали мертвых, омывали, расчесывали волосы и оборачивали тела чистой тканью. В какой-то момент я заметил, что Верити тоже пришел в Малый зал. Вместе с молодым писцом они переходили от тела к телу, записывая имена тех немногих, которых удалось опознать, и давая краткое описание остальных.

Одно имя я назвал ему сам. Керри. Последнее, что мы с Молли знали об этом уличном мальчишке, — что он стал помощником кукольника. Куклой он и закончил свои дни. Его смеющийся рот застыл навеки. В детстве мы вместе бегали по поручениям, чтобы заработать пенни-другой. Он был со мной в первый раз, когда я напился, и хохотал, пока его собственный желудок не подвел его. Это он спрятал тухлую рыбу под столом у хозяина таверны, обвинившего нас в воровстве. Дни, которые мы провели вместе, теперь помнил я один. Я внезапно почувствовал себя калекой. Часть моего прошлого была «перекована».

Когда мы закончили и встали молча вокруг столов с телами, Верити вышел вперед и в тишине зачитал свой список. Имен было мало, но он не пренебрегал теми, кто остался неизвестен. «Молодой человек, у которого едва начала отрастать борода, темные волосы, на руках шрамы от рыбной ловли», — сказал он об одном, а о другой: «Женщина, кудрявая и миловидная, с татуировкой гильдии кукольников». Мы слушали литанию по тем, кого мы потеряли, и если кто-то не плакал, то у него должно было быть каменное сердце. Мы подняли наших мертвых и отнесли к погребальному костру, чтобы бережно уложить их на последнее ложе. Сам Верити поднял факел и вручил его королеве, стоявшей возле костра. Она подожгла политые смолой ветки и посмотрела в темные небеса.

— Вы не будете забыты! — крикнула она.

Все эхом повторили её крик. Блейд, старый сержант, стоял у костра с ножницами, он отрезал у каждого солдата прядь волос длиной с палец — знак скорби по павшим товарищам. Верити присоединился к очереди. Кетриккен встала рядом с ним, чтобы отдать Блейду светлый локон собственных волос.

За этим последовал поминальный ужин, какого я никогда прежде не видел. Большая часть жителей города пришла в замок, и всех пропускали, не задавая вопросов. По примеру королевы все, сменяя друг друга, стояли в почетном карауле, пока от погребального костра не остались только пепел и кости. Тогда Большой и Малый залы наполнились людьми, а во дворе в качестве столов были разложены доски для тех, кому не хватило места в замке. Из погребов выкатили бочки с вином и вынесли такое количество хлеба, мяса и другой еды, что я не поверил своим глазам. Позже я узнал, как много продуктов было просто принесено из города — без всяких просьб и совершенно бескорыстно.

Король спустился вниз, чего он не делал несколько недель, и восседал на троне за высоким столом, во главе собрания. Пришел шут, чтобы встать за его креслом, и принимал с тарелки короля все, что тот предлагал. Но в эту ночь он не веселил короля. Не было его шутовской болтовни, и даже колокольчики на его шапке и рукавах были обвязаны кусочками ткани, чтобы они не звенели. Только один раз наши глаза встретились, но я не прочел в его взгляде ничего понятного мне. Справа от короля сидел Верити, слева Кетриккен. Регал, конечно, тоже был здесь, в роскошном черном костюме. Он хмурился, злился и пил, и я думаю, что многие приняли его угрюмое молчание за скорбь. Что до меня, то я чувствовал ярость, кипящую в нем, и знал, что кто-то где-то заплатит за то, что он считал оскорблением. Даже Пейшенс была здесь. Она выходила не чаше, чем король, и я чувствовал, что её заставила прийти та же причина, что и его.

Король ел мало. Он выждал, пока сидящие за Высоким столом утолят первый голод, а потом встал и заговорил. Он говорил, и менестрели повторяли его слова за меньшими столами, в Малом зале и даже снаружи, во дворе. Он кратко сказал о тех, кого мы потеряли из-за красных кораблей. Он ничего не говорил о «перековке» и о сегодняшних событиях. Он говорил так, словно покойные погибли в битве с пиратами, и просил помнить о них. Потом, сославшись на усталость, он покинул Большой зал и вернулся в свои покои.

Потом встал Верити. Он почти слово в слово повторил то, что сказала Кетриккен: сейчас мы скорбим, но пройдет время, и мы должны быть готовы к отмщению. Ему не хватало огня и страстности речи Кетриккен, но я видел, как все за столом слушают его. Люди кивали и переговаривались, а Регал сидел и все больше раскалялся. Верити и Кетриккен покинули Большой зал поздно ночью. Она опиралась на его руку, и они постарались, чтобы все заметили, что они ушли вместе. Регал остался. Он пил и бормотал что-то про себя. Я выскользнул вскоре после того, как ушли Верити и Кетриккен, и тихонько добрался до своей комнаты.

Я и не пытался заснуть, а только бросился на кровать и уставился в огонь. Когда потайная дверь открылась, я немедленно встал и отправился в комнаты Чейда. Я нашел его дрожащим от жгучего возбуждения. На его щеках даже показался румянец, скрывший шрамы. Седые волосы были растрепаны, зеленые глаза сверкали, как драгоценные камни. Он ходил по комнате и, когда я вошел, схватил меня и обнял. Потом отошел назад и рассмеялся.

— Она рождена царствовать! Рождена повелевать, и каким-то образом сейчас в ней пробудился этот дар! Это не могло случиться в более подходящее время! Она ещё может спасти нас всех! — Его возбуждение и веселье были почти кощунственными.

— Я не знаю, сколько народа погибло сегодня, — упрекнул я его.

— Ах! Но не напрасно! По крайней мере, не напрасно! Это были не напрасные смерти, Фитц Чивэл! Милостью Эды и Эля Кетриккен наделена чутьем и изяществом. Это доказано её мудростью и умением держаться! Я и не подозревал этого в ней. Если бы твой отец был все ещё жив и в паре с ней оказался на троне, у нас была бы королевская чета, которая могла бы держать в своих руках весь мир.

Чейд сделал ещё глоток вина и снова начал ходить по комнате. Я никогда не видел его таким возбужденным. Он готов был скакать от радости. Закрытая корзинка стояла на столе у него под рукой, а её содержимое было выложено на скатерть. Вино, сыр, колбаса, соленья и хлеб. Так что даже здесь, в своем уединении, Чейд разделял со всеми поминальную трапезу. Проныра высунулся с другой стороны стола и посмотрел на меня жадными глазками. Голос Чейда оторвал меня от моих мыслей.

— У неё есть нечто, что было только у Чивэла. Умение воспользоваться мгновением и повернуть все в свою пользу. Она предвосхитила неотвратимые последствия ужасной ситуации и превратила в трагическое событие то, что в других руках выглядело бы обычным убийством. Мальчик, у нас есть королева, в Оленьем замке снова есть королева.

Его восторг слегка шокировал меня, и на мгновение я почувствовал себя обманутым. Я медленно спросил:

— Вы действительно думаете, что королева сделала то, что она сделала, напоказ? Что это был рассчитанный политический шаг?

Он остановился и на секунду задумался.

— Нет. Нет, Фитц Чивэл. Я верю, что она действовала от чистого сердца. Но от этого её поступок не становится менее великолепным с точки зрения тактики. Ах, ты считаешь меня бессердечным или закосневшим в моем неведении. Правда в том, что я знаю все слишком хорошо. Понимаю намного лучше тебя, что означает для нас сегодняшний день. Мне известно, что сегодня погибли люди. Я даже знаю, что шестеро наших солдат получили раны, по большей части неопасные. Я могу сказать, сколько «перекованных» убито, а через день или два предполагаю узнать их имена. Это я, мальчик, буду следить за тем, чтобы их родственники получили кошельки в качестве платы за пролитую кровь. Семьям сообщат, что король рассматривает их погибших родных как солдат, павших в битве с красными кораблями, и призывает к отмщению. Не так-то уж просто будет писать эти письма, Фитц, но именно я буду водить рукой Верити, чтобы Шрюд мог поставить под ними свою подпись. Или ты думаешь, что я ничего не делаю, а только убиваю для своего короля?

— Прошу прощения. Просто вы казались таким веселым, когда я вошел…

— А я и весел! И тебе тоже следует быть веселым. Без руля и ветрил нас несло по течению, волны толкали нас и бросали на камни, а любой ветер сносил в сторону. А теперь появилась женщина, которая берется за руль и выкрикивает, куда мы, собственно, плывем. И я вижу, что это направление меня устраивает! Как и всех в королевстве, кто томился в последние годы от постоянного унижения. Мы поднимемся. Мальчик, мы поднимемся, чтобы сражаться.

Теперь я понял, что буйная радость Чейда родилась на волне ярости и скорби. И я вспомнил выражение его лица в тот черный день, когда мы впервые въехали в Кузницу и увидели, что сотворили пираты с нашими людьми. Он сказал мне тогда, что я научусь принимать это близко к сердцу и что это в моей крови. Внезапно я полностью разделил его чувства и схватил стакан, чтобы присоединиться к нему. Вместе мы торжественно выпили за нашу королеву. Потом Чейд стал серьезнее и объяснил, зачем вызвал меня. Король Шрюд ещё раз приказал мне заботиться о Кетриккен.

— Я собирался поговорить с тобой об этом. О том, что король Шрюд теперь иногда повторяет уже отданные приказания или уже сделанные замечания.

— Я знаю, Фитц. То, что может быть сделано, делается. Но здоровье короля — это другая тема и для другого разговора. На данный момент я могу заверить тебя, что этот повтор — не старческая болтовня больного человека. Король снова потребовал этого сегодня, когда собирался спуститься к обеду. Он хочет быть уверенным, что ты удвоишь свои усилия. Он, как и я, видит, что, привлекая людей на свою сторону, королева подвергает себя огромному риску, хотя он не выражал это так ясно. Будь начеку — с её головы ни один волос не должен упасть.

— Регал, — фыркнул я.

— Принц Регал? — спросил Чейд.

— Это его мы должны бояться, особенно сейчас, когда у королевы прибавилось сторонников.

— Я не говорил ничего подобного. И тебе не следует, — тихо заметил Чейд. Голос его был спокойным, но лицо суровым.

— Почему нет? — Я бросал вызов. — Почему мы не можем хоть один раз поговорить друг с другом откровенно?

— Друг с другом могли бы, будь мы совершенно одни и если бы это касалось только тебя и меня. Но в данном случае это не так. Мы — люди короля, присягнувшие ему, а люди короля не допускают даже мысли об измене, не говоря уж…

Раздался странный звук, и Проныру вырвало прямо на стол, около корзинки. Он фыркал и тряс головой.

— Жадный маленький паршивец! Подавился? Да? — неуверенно начал Чейд.

Я пошел за тряпкой. Но когда я вернулся, Проныра лежал на боку, тяжело дыша, а Чейд озабоченно рассматривал стол. Он отбросил мою тряпку, поднял Проныру и передал мне дрожащего зверька.

— Успокой его и влей в него воду, — коротко приказал он. — Иди, старина, иди к Фитцу. Он за тобой присмотрит. — Это было обращено к ласке.

Я отнес Проныру к огню, где его снова вырвало, уже мне на рубашку. Запах ошеломил меня. Опустив зверька на пол и стаскивая с себя рубашку, я уловил ещё один запах, более горький. Я хотел было заговорить, но Чейд уже подтвердил мои подозрения.

— Листья варты. Мелко истолченные. Острый соус должен был хорошо скрыть привкус яда. Будем надеяться, что вино не отравлено, иначе мы оба покойники.

Я покрылся холодным потом. Чейд поднял на меня глаза, увидел, что я застыл, и осторожно прошел мимо, чтобы поднять Проныру. Он предложил зверьку блюдечко с водой и обрадовался, когда Проныра все выпил.

— Маленький жадюга набил полный рот и подавился. Вот и вышло. Масса на столе выглядит разжеванной, но не переваренной. Я думаю, что рвоту вызвала горечь, а не сам яд.

— Надеюсь, что так, — едва слышно пролепетал я.

Я отчаянно прислушивался к себе. Отравлен ли я? Чувствую ли я сонливость? Тошноту, головокружение? Не онемел ли рот, не пересохли язык, не течет ли слюна? Внезапно я задрожал. Только не это!

— Прекрати, — тихо сказал Чейд. — Сядь, выпей воды. Ты это себе внушаешь, Фитц. Бутылка была хорошо закупорена старой пробкой. Если вино и было отравлено, это случилось много лет назад. Вряд ли кто-нибудь станет сыпать яд в вино, а потом выдерживать его. Думаю, с нами все в порядке.

Я глубоко вздохнул:

— Но кто-то этого не хотел. Откуда у тебя эта еда?

Чейд фыркнул:

— Я всегда готовлю сам. А эта коробка из корзины, посланной в подарок для леди Тайм. Время от времени люди ищут её расположения, поскольку ходят слухи, что она — наушница короля. Не думаю, что кто-то намеревался отравить меня.

— Регал, — снова сказал я. — Я говорил тебе, что он считает леди Тайм отравительницей, действующей по наущению короля. Как ты мог быть таким неосторожным! Ты знаешь, что он винит леди Тайм в смерти своей матери. Стоит ли быть настолько любезным, чтобы позволить ему убить нас за это? Он не остановится, пока не завладеет троном.

— А я повторяю, что не хочу слышать таких изменнических речей! — едва ли не закричал Чейд.

Он сел в кресло и стал баюкать Проныру. Маленький зверек зашевелился, оправил свои усы и снова свернулся, устраиваясь поспать. Чейд гладил своего питомца, а я смотрел на бледную руку наставника, на выступающие жилы под сухой, как пергамент, кожей. Он глядел только на ласку, лицо его было непроницаемым. Спустя мгновение он заговорил спокойнее:

— Думаю, наш король был прав. Мы все должны удвоить осторожность. И беречь не только Кетриккен и самих себя. — Он поднял на меня измученные глаза. — Приглядывай за своими женщинами, мальчик. Ни невинность, ни легкомыслие не защитят их от этих темных посягательств. Пейшенс, Молли, даже Лейси. Найди способ незаметно предупредить и Баррича. — Он вздохнул. — Разве у нас недостаточно врагов за стенами замка?

— Сколько угодно, — заверил я его и ни слова не добавил о Регале.

Он покачал головой:

— Плохое начало для моего путешествия.

— Путешествие? Ты? — Я не мог поверить. Чейд никогда не покидал замок. Почти никогда. — Куда?

— Туда, куда я должен отправиться. Теперь мне кажется, что я должен остаться. — Он снова покачал головой. — Позаботься о себе, пока меня не будет, мальчик. Я не смогу присматривать за тобой. — И это все, что он сказал мне.

Когда я ушел, Чейд все ещё смотрел в огонь. Его расслабленные руки лежали на спинке Проныры.

Я спускался по ступенькам на дрожащих ногах. Покушение на Чейда потрясло меня больше, чем что-либо. А ведь были и другие, более доступные мишени, столь же близкие моему сердцу.

Я проклинал себя за то, что бравировал перед Регалом своей силой. Я был дураком, искушая его напасть на меня. Мне следовало бы знать, что он найдет более уязвимый объект. В своей комнате я поспешно переоделся. Потом вышел в коридор, поднялся по ступеням и пошел прямиком к спальне Молли. Я легонько постучал в дверь.

Никакого ответа. Я не стал стучать громче. Оставался всего час или два до рассвета. Большая часть замка в изнеможении спала. Тем не менее у меня не было никакого желания разбудить кого-то, кто мог бы застать меня у дверей Молли. И все-таки я должен был увидеть её.

Её дверь была заперта, но замок был простой. В считанные секунды я открыл его и заметил себе, что нужно поставить ей другой, надежный замок ещё до наступления следующей ночи. Тихо, как тень, я вошел к ней в комнату и закрыл за собой дверь.

В очаге догорал огонь. Тлеющие угли излучали смутный красный свет. Мгновение я постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку, потом осторожно двинулся по комнате, стараясь держаться подальше от света очага. Я слышал спокойное сонное дыхание Молли. Этого должно бы было быть для меня достаточно. Но я терзал себя мыслью, что она, возможно, больна и как раз сейчас погружается в смертельный сон, вызванный ядом. Я клялся, что только коснусь её подушки, только проверю, нет ли у неё жара. Не более того. Я подкрался к краю кровати.

Я неподвижно стоял у изголовья. Очертания её тела под одеялом были едва видны в тусклом свете углей. Она пахла вереском и теплом. Здоровьем. В этой комнате не было никакой мечущейся в бреду жертвы вероломного отравителя. Я знал, что должен уйти.

— Спи спокойно, — выдохнул я.

Молча она прыгнула на меня. Красный свет блеснул на лезвии ножа.

— Молли! — закричал я, отводя в сторону её руку с ножом. Она застыла, её другая рука была отведена назад и сжата в кулак. На мгновение все в комнате застыло. Потом лицо её исказилось.

— Новичок! — прошипела она свирепо и левой рукой ударила меня в живот. Когда я согнулся, хватая ртом воздух, она скатилась с кровати. — Идиот! Ты испугал меня до смерти! О чем ты думал, гремя моим замком и прокрадываясь в мою комнату? Мне следовало позвать стражников, чтобы они вышвырнули тебя!

— Нет! — взмолился я, когда она подбросила в камин дров, а потом зажгла свечу. — Пожалуйста. Я уйду. У меня и в мыслях не было ничего дурного. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Так вот я не в порядке, — шепотом рявкнула она.

Волосы её были заплетены на ночь в две толстые косы — острое напоминание о той маленькой девочке, которую я встретил давным-давно. Уже не девочка. Она поймала мой взгляд. Накинула на плечи плотный халат и завязала его у пояса.

— Я трясущаяся развалина! Я сегодня глаз сомкнуть не могла. Ты ведь пил, да? Значит, ты пьян? Чего ты хочешь? — Она грозила мне свечой, как будто это было оружие.

— Нет, не пил. — Я выпрямился и оправил на себе рубашку. — Я не пьян. Честное слово, у меня не было никаких дурных намерений. Но… Кое-что произошло сегодня ночью. Это заставило меня испугаться, будто что-то плохое может случиться и с тобой. И я решил убедиться, что ты жива и здорова. Но я знал, что Пейшенс не одобрит этого, и определенно не хотел будить весь замок. Так что я решил только проскользнуть к тебе и…

— Новичок, ты несешь чушь. — Её голос был ледяным. Она была права.

— Прости, — повторил я и сел в углу кровати.

— Не устраивайся тут, ты немедленно уйдешь. Один или со стражниками. На выбор.

— Я уйду, — пообещал я, поспешно вставая. — Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо.

— У меня все хорошо, — запальчиво сказала она. — Почему бы и нет? Так же как и прошлой ночью, как и последние тридцать ночей. И ни в одну из них тебе не приходило в голову поинтересоваться моим здоровьем. Так почему сегодня?

Я глубоко вздохнул:

— Потому что в некоторые ночи угроза бывает более очевидной, чем в другие. Происходит что-то плохое, и это заставляет меня бояться чего-то худшего. В некоторые ночи очень опасно быть возлюбленной бастарда.

Голос её был бесцветным, когда она спросила:

— И что это должно значить?

Я снова глубоко вздохнул, полный решимости быть с ней честным, насколько это возможно.

— Я не могу сказать тебе, что именно произошло. Только я понял, что тебе грозит опасность. Тебе придется доверять…

— Я не это имела в виду. Что значит «возлюбленная бастарда»? — Её глаза сверкали от ярости.

Я готов был поклясться, что сердце в моей груди пропустило удар. Смертельный холод охватил меня.

— Это правда, я не имею права, — сказал я медленно, — но я не могу перестать беспокоиться о тебе. Вне зависимости от того, имею ли я право называть тебя своей возлюбленной или нет, мои недруги могут причинить мне зло, нанеся удар по тебе. Как я могу сказать о своей любви к тебе, столь сильной, что хотел бы вовсе не любить или по крайней мере не показывать своей любви, потому что моя любовь подвергает тебя страшной опасности? И должны ли эти слова быть правдой?

— И как, во имя всего святого, я могу сказать, что поняла смысл твоего последнего заявления: «И должны ли эти слова быть правдой»? — поинтересовалась Молли.

Что-то в её голосе заставило меня обернуться. Мгновение мы только смотрели друг на друга. Потом она расхохоталась. Я стоял, оскорбленный и мрачный, а она подошла ко мне, все ещё смеясь. Потом она обняла меня.

— Новичок. Ты выбрал самую окольную дорогу, чтобы наконец заявить, что любишь меня. Ворваться в мою комнату и стоять тут, завязывая свой язык в узлы вокруг слова «любовь»! Разве ты не мог давным-давно сказать это?

Я глупо стоял в кольце её рук. Потом опустил голову и посмотрел на Молли. «Да, — тупо подумал я, — я теперь гораздо выше, чем она».

— Ну? — подсказала она, и мгновение я не знал, чего она хочет.

— Я люблю тебя, Молли. — В конце концов, сказать это оказалось так легко. И такое облегчение! Медленно, осторожно я обнял её.

Она улыбнулась:

— И я люблю тебя.

И так я поцеловал её. В миг этого поцелуя где-то неподалеку торжествующе завыл волк. Хор собачьих голосов ответил ему из замка, поднимаясь к далекому ночному небу.

Глава 9

СТРАЖИ И СВЯЗИ

Часто я понимаю и одобряю мечту Федврена. Если бы она сбылась, книги стали бы такой же обычной вещью, как хлеб, и каждый ребенок до тринадцати лет мог бы научиться читать. Но и тогда вряд ли исполнилось бы все, о чем мечтал мой старый учитель каллиграфии. Он сожалел о том, что, умирая, человек уносит с собой в могилу свои знания. Он говорил, что придет время, когда накопленные сведения о мастерстве кузнеца, подковывающего лошадей, или умении корабела пользоваться стругом будут записаны. Тогда каждый умеющий читать научится делать так же. Я не верю, что это так или когда-нибудь будет так. Кое-чему можно научиться по написанным на странице словам, но некоторым вещам сперва учатся руки и сердце человека, а потом уж его голова. Я поверил в это с тех самых пор, когда увидел, как Мастфиш устанавливает деревянный блок в форме рыбы на первый корабль Верити. Глаза мастера видели эту рыбу ещё до того, как она была сделана, а его руки придали форму тому, что он чувствовал своим сердцем. Это не то, чему можно научиться из книги. Может быть, этому вообще нельзя научиться. Оно приходит, как приходит Сила или Дар, вместе с кровью предков.


Я вернулся в свою комнату и сел, глядя на умирающие угли в моем очаге, ожидая, когда проснется замок. Мне следовало быть обессиленным. Вместо этого я ощущал бьющую ключом энергию. Я воображал, что, если буду сидеть неподвижно, смогу ощутить тепло рук Молли, обнявших меня. Я точно знал, где её щека коснулась моей. Её запах, хоть и очень слабый, остался на моей рубашке после нашего быстрого объятия, и я мучился, не зная, носить ли эту рубашку или отложить её в сундук с одеждой, чтобы бережно хранить драгоценный аромат. Мне казалось естественным так беспокоиться по этому поводу. Оглядываясь назад, я улыбаюсь, но своей мудрости, а не глупости.

Утро принесло в Олений замок штормовой ветер и снег, но от этого внутри стало только уютнее. Может быть, мы все сможем передохнуть после вчерашнего. Я не хотел думать о жалких разорванных телах несчастных «перекованных» или о том, как обмывали их холодные неподвижные лица. Как и о жарком ревущем пламени, поглотившем тело Керри. Всем обитателям замка нужен был день умиротворения и покоя. Может быть, вечером все соберутся у очагов, чтобы рассказывать старые истории, слушать музыку и болтать. Я надеялся на это. Я покинул свою комнату и отправился к Пейшенс и Лейси. Я совсем извелся, точно зная, в какое мгновение Молли будет спускаться по лестнице, чтобы отнести Пейшенс поднос с завтраком, и когда она будет подниматься обратно. Я мог бы оказаться на ступеньках или в коридоре, когда она пройдет там. Это будет мелочью, совпадением. Я не сомневался, что кто-то приставлен следить за мной. И этот кто-то обратит внимание на такие «совпадения», если они будут случаться слишком часто. Нет. Я должен прислушаться к предостережениям короля и Чейда. Я докажу Молли, что у меня есть самообладание и я могу быть предусмотрительным, как настоящий мужчина. Если необходимо выждать, прежде чем начать ухаживать за ней, значит, так тому и быть.

Так что я сидел в своей комнате и мучился, пока не уверился, что она уже ушла от Пейшенс. Тогда я спустился, чтобы постучать в дверь. Пока Лейси открывала мне, я подумал, что пообещать присматривать за Пейшенс и Лейси было куда проще, чем осуществить это на деле. Но у меня было несколько идей. Прошлой ночью Молли обещала мне, что не будет приносить им никакой еды, которую не приготовит сама или не возьмет из общих котлов. Она фыркнула, потому что я попросил её об этом после самого нежного прощания.

— Теперь ты говоришь совсем как Лейси, — упрекнула она меня и тихо закрыла дверь у меня перед носом. Через мгновение она снова открыла её. — Иди в постель, — сказала она и добавила, вспыхнув: — И смотри, чтобы я тебе приснилась. Надеюсь, что в последнее время я мучила тебя снами так же часто, как ты меня.

От этих слов я полетел к себе как на крыльях и каждый раз, вспоминая об этом, заливался краской.

Теперь, в комнате Пейшенс, мне надо было выбросить из головы все эти мысли. Я был здесь по делу, хотя Лейси и Пейшенс могут думать, что это простой визит. Помнить только о моей задаче. Я окинул взглядом дверной замок и счел его удовлетворительным. Никто не сможет открыть его простым ножом. Что до окна, то даже если кто-нибудь и доберется до него по внешней стене, ему потребуется прорваться не только через плотно закрытые деревянные ставни, но и через занавеси, и через плотные ряды горшков с растениями, выстроенных перед закрытым окном. Это путь, который по доброй воле не выберет ни один профессионал. Лейси занялась какой-то штопкой, а леди Пейшенс, поприветствовав меня, примостилась на камнях перед камином, как маленькая девочка. Она немного поворошила угли.

— Ты знаешь, — сказала она внезапно, — существует предание о сильных королевах Оленьего замка. И не только о тех, которые были рождены Видящими. Многие принцы Видящие женились на женщинах, чьи имена потом затмевали их самих в сказаниях и легендах.

— Вы думаете, Кетриккен станет такой королевой? — вежливо поинтересовался я. Я совершенно не представлял себе, зачем она затеяла этот разговор.

— Не знаю, — сказала она тихо и лениво поворошила угли. — Я знаю только, что я бы такой не была. — Она тяжело вздохнула, потом подняла глаза и добавила почти виновато: — Сегодня один из тех дней, Фитц, когда все мои мысли о том, что могло бы быть и что могло бы произойти. Мне ни в коем случае не следовало позволять ему отрекаться. Готова держать пари, что тогда он был бы до сих пор жив.

Я мало что мог ответить. Она снова вздохнула и пошевелила угли покрытой золой кочергой.

— Сегодня меня обуревают желания, Фитц. Вчера все были взволнованы и потрясены деяниями Кетриккен, а во мне это разбудило глубочайшее недовольство собой. Если бы я была на её месте, я бы спряталась в своей комнате. Точно так же, как я это делаю сейчас. Но твоя бабушка поступила бы по-другому. Вот это была королева! Как Кетриккен в некотором роде. Констанция всегда умела воодушевить людей. Особенно женщин. Когда она была королевой, больше половины её стражи состояло из женщин. Ты знал об этом? Расспроси как-нибудь Ходд. Насколько я знаю, она приехала вместе с Констанцией, когда та стала королевой Шрюда. — Пейшенс замолчала. Несколько мгновений было так тихо, что я решил, что она уже ничего не прибавит. Потом она мягко проговорила: — Она любила меня, королева Констанция. — Пейшенс застенчиво улыбнулась. — Она знала, что я не люблю толпы. Так что иногда она звала меня, и только меня, чтобы я пришла и помогла ей в саду. И мы даже почти не разговаривали, а просто тихо копались в земле, радуясь солнцу. Некоторые из моих самых приятных воспоминаний об Оленьем замке относятся к тому времени. — Она взглянула на меня. — Я была тогда только маленькой девочкой, а твой отец был всего лишь мальчишкой. И на самом деле мы ещё не познакомились по-настоящему. Но мои родители привозили меня в Олений замок, когда приезжали ко двору, хотя и знали, что я не очень-то люблю придворную жизнь. Какой удивительной женщиной должна была быть королева Констанция, если она заметила тихую маленькую девочку и уделяла ей столько времени! И она была такой. Олений замок тогда был совсем другим, гораздо веселее. Времена были поспокойнее, и все было гораздо надежнее. Но потом Констанция умерла, и её новорожденная дочь вместе с ней — от родильной лихорадки. И Шрюд снова женился через несколько лет, и… — Она замолчала, потом её губы сжались. Она похлопала по каменной приступке возле себя. — Садись сюда. Мы должны кое-что обсудить.

Я сел на пол перед очагом. Я никогда не видел Пейшенс такой серьезной и сосредоточенной. Все это, как я чувствовал, к чему-то вело. Это настолько отличалось от её обычной взбалмошной трескотни, что я даже слегка испугался. Она сделала мне знак приблизиться. Я придвинулся ближе и оказался почти у неё на коленях. Она наклонилась вперед и прошептала:

— О некоторых вещах лучше не говорить. Но приходит время, когда говорить о них надо. Фитц Чивэл, мой дорогой, не подумай, что я подозрительная, но должна предупредить тебя, что твой дядя Регал не настолько расположен к тебе, как ты мог бы подумать.

Я не мог удержаться. Я расхохотался. Пейшенс немедленно вознегодовала:

— Ты должен выслушать меня. О, я знаю, что он веселый, очаровательный и умный, я знаю, каким льстецом он может быть. Я замечала, как наши молодые девушки машут на него веерами, а кавалеры подражают его одежде и манерам. Но под этими великолепными перьями слишком много честолюбия. И я боюсь, что там есть место и для подозрительности, и для ревности. Я никогда тебе этого не говорила. Но он был категорически против того, чтобы я занималась твоим образованием, так же как не хотел, чтобы ты учился владению Силой. Иногда я думаю, это даже хорошо, что ты потерпел в этом неудачу, потому что, если бы ты преуспел, его ревность уже невозможно было бы остановить.

Она помолчала и, обнаружив, что я серьезно слушаю её, продолжила:

— Это беспокойное время, Фитц. Не только из-за того, что красные корабли грабят наши берега. Это время, когда любой незаконнорожденный, как ты, должен быть осторожен. Есть люди, которые приветливо тебе улыбаются, но могут оказаться твоими врагами. Когда твой отец был жив, мы надеялись, что его влияния будет достаточно, чтобы защитить тебя. Но после того, как он был… как он умер, я поняла, что чем старше ты становишься, тем большему подвергаешься риску. Так что при первой возможности я заставила себя вернуться ко двору, чтобы посмотреть, действительно ли есть нужда в том, чтобы оберегать тебя. Я обнаружила, что была права, и сочла тебя достойным моей помощи. Так что я поклялась сделать все, чтобы дать тебе образование и защитить тебя. — Пейшенс позволила себе легкую удовлетворенную улыбку.

— Я бы сказала, что пока справлялась с этим неплохо. Но, — и она наклонилась ближе, — приходит время, когда даже я не смогу тебя защитить. Ты должен сам позаботиться о себе. Ты должен вспомнить уроки Ходд и потренироваться с ней. Ты должен быть осторожен с тем, что ты ешь и пьешь, и не ходить в одиночестве в пустынные места. Мне гадко закладывать в тебя эти страхи, Фитц Чивэл, но ты уже почти мужчина и должен знать о таких вещах.

Смешно. Почти фарс. Так я мог отнестись к этому. Эта отшельница так серьезно говорит мне о превратностях мира, в котором я боролся за свою жизнь с шести лет. Но я обнаружил, что слезы наворачиваются мне на глаза. Я всегда удивлялся, зачем Пейшенс вернулась в Олений замок, если тут она ведет отшельническую жизнь среди общества, которое было ей явно неприятно. Теперь я знал. Она вернулась ради меня. Чтобы защитить меня.

Баррич защищал меня. И Чейд, и даже Верити по-своему. И конечно, Шрюд очень рано признал меня своим. Но всем им так или иначе было выгодно, чтобы я выжил. Даже для Баррича моя смерть была бы огромным ударом по самолюбию. Только эта женщина, которая должна была бы испытывать ко мне отвращение, приехала специально для того, чтобы защитить меня. Только ради меня. Она так часто была глупой или надоедливой, а иногда до крайности раздражала меня. Но когда наши глаза встретились, я понял, что она разрушила стену, которую я воздвигал между нами. Я сильно сомневался, что её присутствие как-то могло отвратить от меня злую волю. Если уж на то пошло, её заинтересованность во мне должна была быть постоянным напоминанием Регалу о том, кто мой отец. Но не поступок, а намерения так тронули меня. Она отказалась от своей тихой жизни, своих фруктовых садов, цветников и лесов и приехала сюда, в сырой каменный замок на морских скалах, ко двору, полному совершенно безразличных ей людей, чтобы охранять бастарда своего мужа.

— Спасибо вам, — сказал я тихо и вложил в эти слова все мое сердце.

— Хорошо, — она быстро отвела взгляд, — ты всегда можешь рассчитывать на меня, ты знаешь.

— Я знаю. Но, по правде говоря, я пришел сюда сегодня утром, думая, что кто-то должен предупредить вас и Лейси, чтобы вы берегли себя. Времена беспокойные, и в вас могут увидеть… препятствие.

Теперь Пейшенс рассмеялась:

— Я! Я? Смешная, глупая, старая Пейшенс? Пейшенс, которая не может удерживать мысль в своей голове больше десяти минут? Пейшенс, доведенная почти до безумия смертью своего мужа? Мой мальчик, я знаю, как они говорят обо мне. Никто не видит во мне угрозы. Что ты, я же просто ещё один шут здесь, при дворе. Существо, над которым можно смеяться. Я в полной безопасности, уверяю тебя. Но даже будь по-другому, меня может защитить мой жизненный опыт. И Лейси.

— Лейси? — Я не мог скрыть недоверие в своем голосе и не смог сдержать улыбку.

Я обернулся, чтобы подмигнуть Лейси. Та сверкнула на меня глазами, как будто была оскорблена. Не успел я выпрямиться, как она вскочила со своей качалки. Длинная спица, выдернутая из её вечного вязанья, ткнулась мне в шею, в то время как вторая довольно глубоко вошла между моими ребрами. Я чуть не потерял сознание. Я поднял глаза и посмотрел на женщину, которую, как оказалось, совсем не знал, и я не смел вымолвить ни слова.

— Перестань мучить ребенка, — мягко упрекнула её Пейшенс. — Да, Фитц, Лейси. Самая способная ученица Ходд, несмотря на то, что Лейси пришла к ней уже взрослой женщиной.

Пока Пейшенс говорила, Лейси вытащила свое оружие из моего тела. Она снова села, ловко вдела спицы в вязанье и, могу поклясться, при этом не упустила ни петли. Закончив, она посмотрела на меня, подмигнула и вернулась к своему занятию. Только тогда я вспомнил, что пора бы начать дышать.

Несчастный пристыженный убийца через некоторое время покинул их комнаты. Идя по коридору, я вспомнил слова Чейда о том, что я недооцениваю Лейси. Я уныло подумал, или это у него такой юмор, или он просто хотел научить меня больше уважать тихих на вид людей. Мысли о Молли снова захватили меня. Я решительно отказался поддаваться им, но не смог удержаться и опустил голову, стараясь уловить слабый запах на моей рубашке. Я прогнал с лица дурацкую улыбку и отправился искать Кетриккен. У меня были свои обязанности.

Хочу есть.

Эта мысль ворвалась без предупреждения. Стыд охватил меня. Вчера я ничего не отнес волчонку. Я забыл о нем, занятый неотложными делами.

Не страшно попоститься денек. Кроме того, я нашел мышиное гнездо под углом дома. Думаешь, я совсем не могу о себе позаботиться? Но съесть что-нибудь более существенное было бы приятно.

Скоро, обещал я ему. Сперва мне надо кое-что сделать.

В гостиной Кетриккен я обнаружил только двух юных пажей, которые, по-видимому, должны были убирать комнату, но, когда я вошел, весело хихикали. Ни один из них ничего не знал. Тогда я зашел в ткацкую комнату мастерицы Хести — теплое, уютное помещение, где собирались многие женщины замка. Никакой Кетриккен там не было, только леди Модести. Она сообщила мне, что её госпожа собиралась поговорить с принцем Верити сегодня утром. Возможно, она с ним.

Но Верити не было ни в его комнатах, ни в кабинете. Однако там был Чарим, сортировавший листы пергамента и раскладывавший их по порядку. Верити, сказал он мне, встал очень рано и немедленно отправился на верфи. Да, Кетриккен заходила сегодня утром, но это было уже после того, как Верити ушел. Когда Чарим сказал ей, что Верити нет, она тоже сразу ушла. Куда ушла, он не знал.

К этому времени я умирал от голода и оправдал свой поход вниз, на кухню, тем, что там всегда можно услышать новые сплетни. Может быть, кто-нибудь знает, куда делась наша будущая королева. Я не обеспокоен, говорил я себе, пока нет.

Кухни замка в этот холодный и ветреный день были особенно привлекательны. Пар от бурлящего рагу смешивался с удивительным ароматом пекущегося хлеба и жарящегося мяса. Замерзшие конюшенные мальчики слонялись по кухне, болтая с поварятами, таская только что испеченные булочки и горбушки сыра, пробуя рагу и исчезая, как туман, если в дверях появлялся Баррич. Я отрезал себе ломоть холодного пудинга, приготовленного утром, и сдобрил его медом и обрезками бекона, из которых повариха делала шкварки. Подкрепляясь, я прислушивался к разговорам.

Как ни странно, мало кто говорил о событиях предыдущего дня. Очевидно, потребуется некоторое время, чтобы замок свыкся со всем тем, что произошло. Но что-то новое все же появилось — чувство облегчения. Я видел такое и раньше. Чувство, которое испытывает человек, когда у него отнимают изувеченную ногу, или семья, когда наконец находит тело утонувшего ребенка. Человек не сгибается перед несчастьем, а говорит себе: «Да, это чуть не довело меня до смерти, но я все равно жив и буду жить дальше». Вот что я уловил в людях Оленьего замка. Наконец стала ясной тяжесть ран, нанесенных красными кораблями. Теперь появилась надежда, что мы начали выздоравливать и сможем дать им отпор. Я не хотел прямо расспрашивать здесь, внизу, где может быть королева. На мое счастье, один из конюшенных мальчиков говорил о Легконожке. Кровь, которую я видел вчера на спине лошади, была её собственной, и мальчики рассказывали, как Легконожка огрызнулась на Баррича, когда он пытался обработать рану, и как им обоим пришлось держать её голову. Я вмешался в разговор.

— Может быть, королеве больше бы подошла не такая норовистая лошадь? — предположил я.

— О нет! Наша королева любит Легконожку, и ей нравится гордый нрав кобылки. Она сама мне это сказала сегодня утром в конюшне. Она пришла посмотреть на лошадь и спросить, когда на ней снова можно будет ездить. Она прямо со мной разговаривала, правда. Так что я сказал ей, что лошадь хочет, чтобы на ней ездили прямо сегодня, хотя у неё и болит спина. И королева кивнула, и мы стояли и разговаривали, и она спросила меня, где я потерял зуб.

— И ты сказал ей, что лошадь мотнула головой, когда ты объезжал её. Потому что ты не хотел, чтобы Баррич знал, что мы боролись на сеновале и ты свалился в стойло серого жеребца! — вмешался второй конюх.

— Заткнись! Это ты толкнул меня, так что ты виноват ничуть не меньше!

И они убежали, толкаясь и тузя друг друга. Окрик поварихи заставил их кубарем выкатиться из кухни. Но я получил достаточно сведений. Я направился в конюшни.

День оказался холоднее и противнее, чем я думал. Даже в конюшнях ветер находил каждую щелку и с воем врывался в двери, если кто-нибудь приоткрывал их. От дыхания лошадей в воздухе стоял густой пар, и конюшенная обслуга жалась друг к другу, как будто это могло согреть их. Я нашел Хендса и спросил, где Баррич.

— Рубит дрова, — сказал он тихо, — для погребального костра. Он пил с рассвета.

Я чуть не позабыл о моих поисках. Такого никогда не случалось. Баррич пил, но по вечерам, когда все дела были сделаны. Хендс все понял по моему лицу.

— Рыжая. Его старая сука. Она умерла ночью. И все равно я никогда не слышал о погребальном костре для собаки. Сейчас он за манежем.

Я повернул к манежу.

— Фитц! — предостерегающе крикнул Хендс.

— Все будет в порядке, Хендс. Я знаю, что она значила для него. В первую ночь, когда я пришел в замок, он уложил меня рядом с ней и велел ей охранять меня. Около неё был щенок. Востронос…

Хендс покачал головой:

— Он сказал, что не хочет никого видеть. Чтобы его не расспрашивали. Чтобы никто не разговаривал с ним. Он никогда не давал мне таких распоряжений.

— Хорошо. — Я вздохнул.

Хендс казался недовольным:

— Она была такая старая, он мог бы этого ожидать. Она даже не могла больше охотиться. Ему надо было давным-давно её заменить.

Я посмотрел на Хендса. Несмотря на всю его любовь к животным, всю его мягкость и хорошее чутье, он на самом деле не мог этого понять. Когда-то я был потрясен, обнаружив в себе Дар как отдельное чувство. Теперь столкнуться с полным отсутствием этого чувства у Хендса было все равно что обнаружить его полную слепоту. Я только покачал головой и заставил себя вернуться к моему неотложному делу.

— Хендс, ты сегодня видел королеву?

— Да, но это было уже довольно давно. — Он озабоченно вглядывался мне в лицо. — Она пришла ко мне и спросила, не брал ли принц Верити своего коня, а если брал, то поехал ли в город. Я ответил, что принц только приходил посмотреть на него, но оставил в конюшне. И я сказал ей, что дорога будет очень плохая, сплошная обледенелая брусчатка. Верити не стал бы рисковать своим любимцем на такой дороге. Последние дни он все время ходит в Баккип и каждый день заглядывает в конюшню. Он сказал мне, что это повод побыть на свежем воздухе.

Сердце мое упало. С уверенностью, похожей на прозрение, я понял, что Кетриккен отправилась за Верити в Баккип.

— Пешком? Без сопровождения? В такой отвратительный день?

Пока Хендс ругал себя за то, что не угадал намерений королевы, я схватил Брыкача, крепконогого мула. На возвращение в свою комнату за теплой одеждой не было времени. Поэтому я позаимствовал плащ Хендса и потащил упирающееся животное на снег.

Ты уже идешь?

Не сейчас, но скоро. Я должен кое за чем проследить.

Можно, я тоже пойду?

Нет, это небезопасно. Теперь молчи и уйди из моих мыслей.

Я подошел к воротам и прямо расспросил стражника.

— Да, женщины пешком проходили здесь утром. Некоторым приходится работать независимо от погоды. Королева? — Часовые недоуменно переглянулись. Ни один не ответил.

Я предположил, что, возможно, мимо них прошла тепло одетая женщина в капюшоне, отделанном белым мехом. Младший часовой кивнул. Вышивка на плаще, белая с пурпуром у подола? Они обменялись смущенными взглядами. Была такая женщина. Они не знали, кто она такая, но теперь, когда я упомянул эти цвета, они понимают, что им следовало бы знать.

Ровным ледяным голосом я обозвал их проклятыми идиотами. Неизвестные люди свободно проходят через наши ворота. Они смотрели на белый мех и пурпурную вышивку и даже не догадались, что это может быть королева? И никто не подумал проводить её? Даже после вчерашнего? Славное же место теперь Олений замок, если у нашей королевы нет ни одного солдата, который мог бы проводить её, когда она идет в метель по обледенелой дороге вниз, в город!

Я ударил Брыкача пятками и оставил их мучиться угрызениями совести.

Дорога была ужасной. Пронизывающий ветер менял направление, как только я наконец находил способ закрыться от него своим плащом. Валил снег, а ветер к тому же подхватывал с земли замерзшие кристаллики и при первой же возможности швырял их мне под плащ. Брыкач не был особенно доволен, но честно семенил через сгущающийся снег. Неровная дорога в город под снегом была покрыта предательским льдом. Мул смирился с моим упрямством и мрачно пробивался вперед. Я сморгнул с ресниц цепляющиеся снежинки и попытался заставить его немного поторопиться. Образ королевы, сжавшейся в комок в придорожном сугробе, заметенной снежными хлопьями, продолжал преследовать меня. «Ерунда! — сказал я себе твердо. — Ерунда».

Я догнал её только у городских окраин. Я узнал бы её со спины, даже если бы на ней не было белого и пурпурного. Она шла сквозь падающий снег с полным равнодушием к нему, женщина с гор была так же невосприимчива к холоду, как я к сырости и соленому бризу.

— Королева Кетриккен! Леди! Пожалуйста, подождите меня!

Она оглянулась, узнала меня, улыбнулась и остановилась. Поравнявшись с ней, я спешился. Я не осознавал, насколько был обеспокоен, пока облегчение от того, что она в безопасности, не нахлынуло на меня.

— Что вы делаете здесь одна в такую бурю? — спросил я и с опозданием добавил: — Моя леди.

Она огляделась, как будто только сейчас заметила снегопад и порывистый ветер, а потом повернулась ко мне с жалкой улыбкой. Она ни капли не замерзла и не испытывала никаких неудобств. Наоборот. Её щеки порозовели от прогулки, а белый мех вокруг её лица оттенял её золотые волосы и синие глаза. Здесь, среди этой белизны, она не казалась бледной и бесцветной. Её синие глаза блестели. Она выглядела гораздо более жизнерадостной, чем обычно в последнее время. Вчера она была Смертью верхом на лошади и Скорбью, омывавшей тела убитых. Но сегодня, здесь, на снегу, она была веселой девушкой, сбежавшей из замка и пробирающейся сквозь снег.

— Я иду искать своего мужа.

— Одна? Он знает, что вы ищете его так, пешком?

Она казалась удивленной. Потом она выставила подбородок и мотнула головой, точно как мой мул.

— Разве он не мой муж? Разве мне нужно назначать встречу, чтобы увидеть его? Почему я не вправе ходить пешком и одна? Неужели я кажусь тебе такой беспомощной, будто могу потеряться по дороге в Баккип?

Она снова пошла вперед, и я был вынужден приноровиться к её шагу. Я тащил за собой мула. Брыкач не проявлял никакого энтузиазма.

— Королева Кетриккен… — начал я, но она перебила меня.

— Я начинаю уставать от этого. — Она внезапно остановилась и повернулась ко мне. — Вчера, впервые за много дней, я почувствовала, что я живая и что у меня есть собственная воля. Я не позволю отнять это у меня. Если я хочу навестить моего мужа, то так и сделаю. Я прекрасно знаю, что ни одна из моих леди не захотела бы прогуляться в такую погоду — пешком или любым другим способом. Так что я одна. А лошадь моя вчера была ранена, и в любом случае дорога не годится для животного, так что я не верхом. Все это разумно. Почему ты последовал за мной, почему ты задаешь мне такие вопросы?

Она выбрала резкость в качестве оружия, и я решил воспользоваться им же. Но все же я набрал в грудь воздуха, прежде чем заговорить, и заставил свой голос звучать вежливо:

— Моя леди, королева, я последовал за вами, чтобы быть уверенным, что с вами ничего не случится. Здесь, где нас слышит только мул, я буду говорить прямо. Разве вы так быстро забыли, кто пытался низвергнуть Верити в вашем собственном Горном Королевстве? Разве вы думаете, что этот человек помедлит, прежде чем устроить заговор здесь? Думаю, что нет. Вы и правда верите, что потерялись и заблудились в лесах две ночи назад из-за несчастного случая? Я — нет. И думаете, что ваши вчерашние действия были ему приятны? Совсем наоборот. В том, что вы сделали ради своих людей, он видит только уловку, благодаря которой вы собираетесь захватить власть. Так что он злится, негодует и уверен, что теперь вы представляете гораздо большую угрозу, чем прежде. Вы должны знать все это. Так почему же вы делаете из себя мишень здесь, где стрела или нож так легко могут найти вас, и без всяких свидетелей?

— Не такая уж я легкая мишень. Потребовался бы великолепный лучник, чтобы верно направить стрелу при таком ветре. Что до ножа, что ж, у меня тоже есть нож. Чтобы нанести мне удар, нужно подойти достаточно близко, а я готова дать отпор. — Она повернулась и пошла дальше.

Я непреклонно следовал за ней.

— И к чему бы это привело? К тому, что вы убили бы человека. И по всему замку пошел бы шум, и Верити наказал бы своих стражников за то, что вы подверглись такой опасности. А что, если убийца владел бы мечом лучше, чем вы? Какая польза была бы Шести Герцогствам, если бы сейчас я вытаскивал ваше тело из сугроба? — Я сглотнул и добавил: — Моя королева.

Кетриккен замедлила шаг, но подбородок её был по-прежнему вздернут, когда она тихо спросила:

— А чем кончится для меня бесконечное сидение в замке, из-за которого я становлюсь слабой и слепой, как гусеница? Фитц Чивэл, я не игровая пешка, которая стоит на доске, пока какой-нибудь игрок не заставит её двигаться. Я… За нами следит волк!

— Где?

Она показала, но он исчез, подобно снежному вихрю. Мгновением позже переменившийся ветер донес его запах до Брыкача. Мул фыркнул и натянул поводья.

— Я не знала, что волки водятся так близко от замка! — удивилась Кетриккен.

— Это всего лишь городская собака, моя леди. Просто какое-нибудь паршивое животное вышло порыться в городской помойке. Бояться нечего.

Думаешь, нечего? Я достаточно голоден, чтобы съесть этого мула.

Возвращайся и жди. Я скоро приду.

Помойки поблизости нет. Кроме того, на ней живут чайки, и она воняет их пометом. И другой гадостью. А мул свежий и вкусный.

Уходи, говорю тебе. Я принесу тебе мяса позже.

— Фитц Чивэл? — настороженно окликнула Кетриккен.

Я резко перевел на неё взгляд:

— Прошу прошения, моя леди, я задумался.

— Значит, ты не злишься на меня?

— Нет. Другой… ослушался сегодня моей воли. На вас я не злюсь. Не согласитесь ли вы сесть на Брыкача и позволить мне отвезти вас обратно в замок?

— Я хочу увидеть Верити.

— Моя королева, он не обрадуется, узнав, что вы пришли вот так.

Она съежилась под своим плащом, отвела взгляд и спросила ещё тише:

— Разве тебе никогда не хотелось провести время с кем-нибудь, будет он рад или нет? Разве ты не можешь понять, как я одинока?

Я понимаю.

— Быть королевой Верити, быть «жертвенной» для Оленьего замка — я знаю, что это я должна делать хорошо. Но во мне есть и другая часть… Я его жена. В этом я тоже поклялась, и это скорее мое желание, чем моя обязанность. Но он редко приходит ко мне, а когда приходит, говорит мало и быстро исчезает. — Кетриккен снова повернулась ко мне. Слезы внезапно заблестели на её ресницах. Она смахнула их, и сердитая нотка появилась в её голосе. — Ты как-то говорил о моем долге и о том, что только королева может сделать для королевского замка. Так вот, я не могу зачать ребенка, лежа в одиночестве в своей постели!

— Моя королева, моя леди, прошу вас! — умолял я её, заливаясь краской.

Она была неумолима:

— Прошлой ночью я не ждала. Я подошла к его двери. Но стражник сказал, что моего мужа нет в кабинете, что он ушел к себе в башню. — Она посмотрела в сторону. — Даже эту работу он любит больше, чем меня. — Она не могла скрыть боли в голосе.

У меня закружилась голова от того, чего я не хотел знать. Холод одиночества Кетриккен в её постели. Верити, которого Сила притягивает даже по ночам. Я не знал, что хуже. Мой голос дрожал, когда я сказал:

— Вы не должны говорить мне о таких вещах, моя королева. Говорить мне об этом неправильно…

— Тогда позволь мне пойти и объясниться с ним. Ему необходимо услышать это, я знаю. И я собираюсь это сказать! Если он не хочет прийти ко мне по зову сердца, то пусть приходит по зову долга.

В этом есть смысл. Она должна понести, если стае надо расти.

Не лезь в это. Иди домой.

Домой! Насмешливый лай в моем сознании. Дом — это стая, а не холодное пустое место. Слушай эту женщину. Она говорит дело. Мы все должны идти и быть с Тем, Который Во Главе. Ты зря боишься за эту суку. Она хорошо охотится, у неё крепкие зубы, и она убивает чисто. Я наблюдал за ней вчера. Она стоит Того, Который Во Главе.

Мы не стая. Замолчи.

Молчу.

Уголком глаза я поймал легкое движение. Я быстро обернулся, но там никого не было. Я снова повернулся и обнаружил неподвижно стоящую передо мной Кетриккен. Но я почувствовал, что искра ярости, которая вела её, теперь утонула в боли. У неё больше не было решимости.

Я тихо проговорил сквозь ветер:

— Пожалуйста, леди, позвольте мне отвезти вас в замок.

Она не ответила, только затянула свой капюшон и завязала его, закрыв большую часть лица. Потом подошла к мулу, влезла на него и позволила мне повести животное обратно в замок. Кетриккен хранила подавленное молчание, и путь показался мне дольше и холоднее. Я не мог гордиться той переменой, которую вызвал в ней. Чтобы перестать думать о ней, я осторожно прощупал окрестности. Мне не понадобилось много времени, чтобы найти волчонка. Он тенью крался за нами, плыл как дымок под прикрытием деревьев, пользуясь наметенными сугробами и падающим снегом, чтобы спрятаться. Я ни разу не мог бы поклясться, что видел его. Краем глаза я улавливал движение или слышал принесенный ветром едва уловимый запах. Его инстинкты прекрасно служили ему.

Думаешь, я готов охотиться?

Не раньше, чем будешь готов подчиняться. — Я заставил свой ответ звучать серьезно.

Что же тогда я буду делать, когда мне придется охотиться одному, без стаи? Он был сердитым и колючим.

Мы уже подъезжали к внешней стене Оленьего замка. Интересно, как он выбрался, миновав ворота?

Показать тебе? Попытка помириться.

Может быть, позже. Когда я приду с мясом.

Я чувствовал его одобрение. Он побежит вперед и будет уже у сарая, когда я доберусь туда. Стражи у ворот смущенно остановили меня. Я официально представился, а у сержанта хватило ума не настаивать, чтобы я представил леди, которая была со мной. Во дворе я остановил Брыкача, чтобы Кетриккен могла спешиться, и предложил ей руку. Когда она слезала, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Я обернулся и увидел Молли. Она несла два ведра только что набранной из колодца воды. Молли стояла неподвижно, глядя на меня, настороженная, как олень перед прыжком. Глаза её были глубокими, лицо окаменело. Когда она отвернулась, в том, как она держалась, появилась какая-то скованность. Не глядя на нас, она пересекла двор и пошла к кухне. Я ощутил в своем сердце холодное предчувствие. Потом Кетриккен отпустила мою руку и потуже завернулась в плащ. Она тоже не посмотрела на меня и только тихо сказала:

— Спасибо тебе, Фитц Чивэл.

Я вернул Брыкача в стойло и вычистил его. Пришел Хендс и вопросительно поднял брови. Я кивнул, и он вернулся к своей работе. Иногда мне кажется, что больше всего я люблю в Хендсе его умение не совать нос куда не следует. Я собрался с силами и отправился на задворки манежа. Там поднимался слабый дымок и в воздухе висел отвратительный запах горящего мяса и шерсти. Я пошел туда. Баррич стоял у костра и смотрел на огонь. Ветер и снег пытались погасить пламя, но Баррич был полон решимости дать огню догореть до конца. Он посмотрел на меня, когда я подошел, но разговаривать не стал. Глаза его были черными дырами, полными немой тоски и боли. Это могло обернуться яростью, если бы я осмелился заговорить с ним. Но я пришел не ради него. Я вынул из-за пояса кинжал и отрезал у себя прядь волос длиной с палец. Я бросил её в костер и смотрел, как она горела. Рыжая. Прекрасная, верная собака. Воспоминание пришло ко мне, и я сказал:

— Она была здесь, когда Регал впервые увидел меня. Она лежала около меня и рычала на него.

Через мгновение Баррич кивнул в ответ на мои слова. Он тоже там был. Я повернулся и медленно ушел.

Следующую остановку я сделал на кухне, чтобы стянуть несколько хороших костей, оставшихся после вчерашних поминок. Это было несвежее мясо, но оно вполне сгодится. Волчонок прав. Скоро он будет готов охотиться сам. Вид боли Баррича укрепил мою решимость. Рыжая прожила долгую для собаки жизнь, но для сердца Баррича отмеренный ей срок все равно был слишком короток. Связь с животным рано или поздно обернется болью. Я не хотел ещё раз разбивать мое несчастное сердце.

Я все ещё обдумывал, как бы получше это сделать, когда подошел к сараю. Внезапно я поднял голову, едва что-то почувствовав, и ощутил удар всего веса волчонка. Молниеносно, как стрела, он промчался по снегу, на бегу ударил меня под коленки плечом и повалил. Сила толчка бросила меня лицом на снег. Я поднял голову и уперся руками, когда волчонок резко развернулся и снова кинулся ко мне. Я выставил руку, но он опять налетел на меня, и его острые когти вонзились в меня, когда он пробегал.

Поймал, поймал, поймал! Великолепное молодое сильное существо.

Не успел я подняться на ноги, как он ещё раз со всей силой ударил меня в грудь. Я выставил руку, чтобы защитить лицо, и он схватил её зубами. Волчонок глухо рычал, делая вид, что грызет её. Я потерял равновесие и повалился на снег. На этот раз я вцепился в него, прижимая его к себе, и мы долго катались по земле. Он кусал меня, иногда больно, и все это время: Здорово, здорово, здорово! Поймал, поймал и опять поймал. Вот так, ты умер, вот так, я сломал твою переднюю лапу, вот так, вся твоя кровь вытекла, поймал, поймал, поймал!

Хватит! Хватит! И наконец: Хватит! — прогремел я, он отпустил меня и отскочил в сторону, смешно извиваясь, чтобы сделать круг и снова прибежать ко мне.

Я взмахнул руками, защищаясь, но он только схватил мой мешок с костями и убежал с ним, дразня меня, предлагая кинуться в погоню. Я не мог позволить волчонку так легко победить. Поэтому я прыгнул за ним, схватил его. Он вцепился в мешок с костями, и мы перешли к игре в перетягивание, в которой он обманул меня, внезапно отпустив мешок и ущипнув меня за руку так, что она онемела, и потом снова схватив кости. Я пустился в погоню.

Поймал, я дернул его за хвост. Поймал! Я ударил его в плечо коленом, выбивая из равновесия. Забрал кости!

На мгновение я вырвал их и бросился бежать. Волчонок всеми четырьмя лапами ударил меня в спину, бросив на снег, схватил свой трофей и снова убежал. Я не знаю, сколько времени мы играли. Наконец мы оба бросились на снег, чтобы отдохнуть, и лежали рядом, тяжело дыша, в бездумном изнеможении. Мешок был местами порван, из дырок торчали кости, и волчонок схватил одну, потряс и вытащил её. Он принялся грызть кость, объедая мясо, потом прижал её лапами, а его челюсти сокрушали толстый хрящ. Я протянул руку к мешку, ухватился за кость — хорошую, мясистую мозговую кость — и вытащил её.

И внезапно снова стал человеком. Как пробуждение от сна, как хлопок мыльного пузыря, и уши волчонка дернулись, и он повернулся в мою сторону, как будто я заговорил. Но я молчал. Я только отделился от него. Внезапно мне стало холодно. Снег забился мне в сапоги и за воротник. На моих руках были набухшие рубцы в тех местах, где зубы волчонка прошлись по ним. Мой плащ был порван в двух местах. Я чувствовал головокружение, как будто только что очнулся от наркотического сна.

Что случилось? Настоящее участие. Почему ты ушел?

Я не могу этого делать. Я не могу быть с тобой вот так. Это неправильно.

Удивление. Неправильно? Раз ты можешь это делать, как это может быть неправильно?

Я человек, не волк.

Иногда, согласился он. Но ты не должен им быть все время.

Нет, должен. Я не хочу быть так сильно связанным с тобой. У нас не должно быть такой близости. Я должен дать тебе свободу, чтобы ты жил той жизнью, для которой предназначен. Я должен жить той жизнью, для которой предназначен я.

Насмешливое фырканье, блеснувшие клыки. То-то и оно, брат. Мы такие, какие мы есть. Как ты можешь утверждать, что знаешь, какую жизнь мне было предназначено вести, не говоря уж о том, чтобы вынудить меня к этому. Ты даже не можешь принять то, для чего ты предназначен. Ты это отрицаешь, хотя это ты. Все эти игры в слова — полная ерунда. С тем же успехом можешь запретить своему носу нюхать, а своим ушам слышать. Мы такие, какие мы есть, брат.

Я не снимал своей защиты. Я не давал ему разрешения. Но он ворвался в мое сознание, как ветер врывается в незакрытое окно и наполняет комнату.

Ночь и снег. Мясо в наших челюстях. Слушай, нюхай, мир живой сегодня, и мы тоже. Мы можем охотиться до рассвета. Мы живые, и ночь и лес наши! Наши глаза остры, наши челюсти сильны, и мы можем загнать оленя и пировать до утра. Пойдем! Пойдем назад, к тому, для чего мы были рождены.

Через мгновение я пришел в себя. Я был на ногах и дрожал всем телом. Я поднял руки, посмотрел на них, и внезапно моя собственная плоть показалась мне чужой и сковывающей, такой же неестественной, как моя одежда. Я мог уйти. Я мог уйти сейчас, сегодня, и пуститься в дальний путь, чтобы найти нашу родню, и никто не сможет преследовать нас, не говоря уж о том, чтобы найти нас. Он предлагал мне залитый лунным светом мир еды и отдыха, такой простой, такой совершенный. Мы смотрели друг другу в глаза, и его глаза были сверкающими, зелеными и манящими.

Пойдем. Пойдем со мной. Что подобным нам делать среди людей со всей их мелочной возней? Ни куска мяса не получишь от всех их свар, никакой чистой радости от их козней и никакого простого удовольствия. Почему ты это выбираешь? Пойдем, пойдем со мной.

Я моргнул. Снежинки засыпали мои ресницы, и я стоял в темноте, замерзший и дрожащий. Рядом со мной волк встал и отряхнулся. Хвост прямо, уши торчком, он подошел ко мне и потерся о мою ногу, а потом носом толкнул мою холодную руку.

Я опустился на одно колено и обнял его, ощутив его густую гриву, крепость его мышц и костей. Он хорошо пах, чистотой и лесом.

— Мы то, что мы есть, брат. Приятного аппетита, — сказал я ему.

Я быстро почесал у него за ушами и встал. Когда он подхватил мешок с костями и потащил его в логово, которое вырыл под домом, я повернул к замку. Огни были ослепительными, но я все равно шел им навстречу. Тогда я не мог сказать почему, но я шел.

Глава 10

НАКАЗ ШУТА

В мирные времена владению Силой обучали только членов королевской семьи, чтобы сохранить магию в тайне и предотвратить возможность использования её против короля. Когда Гален стал помощником мастера Силы Солисити, Чивэл и Верити завершали свое образование. Никто другой в то время не учился магии Видящих. Регал был слишком изнеженным и болезненным ребенком, чтобы вынести трудности обучения. Поэтому, когда после безвременной смерти Солисити Гален получил титул мастера Силы, обязанностей у него было мало. Некоторые, по крайней мере, считали, что времени, в течение которого он помогал Солисити, было недостаточно для того, чтобы стать полноценным мастером Силы. Другие утверждали, что он никогда не обладал достаточно большой Силой, чтобы в совершенстве овладеть магией. В любом случае за все эти годы у него не было возможности показать себя и тем самым опровергнуть наветы своих недоброжелателей. В те времена, когда Гален был мастером Силы, не было молодых принцев или принцесс, которых нужно было учить. И только когда начались набеги красных кораблей, было решено, что круг обучающихся Силе необходимо расширить. Предания гласят, что во время частых стычек с островитянами нормальным считалось существование трех или даже четырех отрядов обученных магов. Они обычно включали в себя от шести до восьми членов, собиравшихся по взаимной склонности и хорошо подходивших для образования надежной связи. И по меньшей мере один из этих людей должен был обладать теснейшей связью с одним из царствующих монархов. Он передавал королю все сообщения своих товарищей, если задачей отряда был сбор сведений. Другие группы существовали, чтобы при необходимости объединяться и передавать монарху свою Силу. Ключевые члены подобных групп часто назывались людьми короля или королевы. Иногда, очень редко, бывало так, чтобы кто-то сам по себе имел столь прочную связь с королем, что тот мог пользоваться его Силой — обычно путем простого физического прикосновения. Так монарх мог черпать энергию, необходимую, чтобы выдержать работу Силой. По обычаю, круг владеющих Силой называли по имени её ключевого члена. Легендарным примером этого является круг Кроссфайер. Гален решил пренебречь этой традицией при создании своего первого и единственного круга. Он назвал группу своих учеников собственным именем, и это имя сохранилось за кругом даже после смерти Галена. Вместо того, чтобы объединить владеющих Силой и дать им возможность расти, Гален сам выбрал себе учеников. В этой группе отсутствовали прочные взаимные контакты, и истинная связь была скорее с мастером Силы, чем с королем. Таким образом, ключевой член группы, первоначально Август, делал полный доклад Галену не менее часто, как королю Шрюду или будущему королю Верити. Со смертью Галена и исчезновением Силы у Августа место последнего заняла Сирен. Остальные, кто уцелел, были Джастин, Уилл, Каррод и Барл.


Ночью я бежал, как волк.

Сначала я решил, что это обычный яркий сон. Бескрайний заснеженный простор, белый с чернильными тенями деревьев, ускользающие запахи, принесенные холодным ветром, и удовольствие от вынюхивания гнезд землероек. Я проснулся с ясной головой и в хорошем настроении. Но на следующую ночь сон снова был таким же ярким. Я обнаружил, что, закрыв от Верити и от себя самого сны о Молли, я остался незащищенным от ночных мыслей волка. Это было целое царство, куда ни Верити, ни кто-либо другой, владевший Силой, не мог последовать за мной. Это был мир, лишенный придворных интриг, подлостей и заговоров. Мой волк жил в настоящем. Его сознание было свободно от ненужных обрывков воспоминаний. Изо дня в день он делал только то, что было необходимо для выживания. Он не помнил, сколько землероек убил две ночи назад, но знал, например, на каких охотничьих тропах попадается больше кроликов или в каком месте ручья течение такое сильное, что не бывает льда.

Именно тогда я и показал ему впервые, как охотиться. Сначала у нас получалось не очень хорошо. Я по-прежнему вставал каждое утро очень рано, чтобы отнести волку еду. Я говорил себе, что это всего лишь маленькая часть моей жизни, которую я сохраняю для самого себя. Как сказал волк, это было не то, что я делал, а то, чем я был. Кроме того, я обещал себе, что не позволю нашей связи стать настоящим единением. Скоро, очень скоро он сможет охотиться сам, и я отпущу его на свободу. Иногда, успокаивал я себя, я пускаю его в свои сны только для того, чтобы скорее научить его охотиться. Я боялся даже думать о том, что сказал бы об этом Баррич.

Я вернулся из одной из своих утренних экспедиций и увидел двух солдат, мужчину и женщину, которые сражались во дворе кухни. У них были палки, они весело поддразнивали друг друга и обменивались ударами на чистом холодном воздухе. Мужчину я вообще не знал и на мгновение подумал, что оба они чужие. Потом женщина заметила меня.

— Хо! Фитц Чивэл! Можно словечко с тобой?! — крикнула она, не опуская своей палки.

Я смотрел на неё, пытаясь вспомнить. Её противник промахнулся, и она сильно ударила его своей палкой. Пока он прыгал от боли, она отскочила назад и громко рассмеялась — этот пронзительный смех нельзя было не узнать.

— Уистл Свисток? — спросил я недоверчиво.

Женщина, к которой я только что обратился, сверкнула своей знаменитой редкозубой улыбкой. Она опять звонко ударила по палке противника и снова отскочила назад.

— Да?! — спросила она, задыхаясь.

Её партнер вежливо опустил свою палку. Уистл немедленно ударила его. Почти лениво его палка взметнулась вверх, отражая удар. Она снова засмеялась и подняла руку, прося передышки.

— Да, — повторила она и на этот раз повернулась ко мне, — я пришла… То есть меня выбрали, чтобы попросить тебя о покровительстве.

Я посмотрел на её одежду.

— Я не понимаю. Ты ушла из стражи Верити?

Она слегка пожала плечами, но я заметил, что этот вопрос удивил её.

— Но недалеко. В стражу королевы. Значок лисицы. Видишь?

Она натянула край короткой белой куртки. Я увидел практичную домотканую шерсть и оскаленную белую лисицу на пурпурном фоне. В тот же цвет были выкрашены плотные шерстяные штаны, заправленные в высокие сапоги. Её соперник был одет точно так же. Стража королевы. Для Кетриккен эта форма имела особый смысл.

— Верити решил, что ей нужна собственная стража? — спросил я, довольный.

Улыбка на лице Уистл слегка потускнела.

— Не совсем, — замялась она, а потом выпрямилась, как будто собиралась докладывать мне. — Мы подумали, что королеве необходима стража. Я и ещё другие, которые ездили с ней в тот день. Мы рассуждали о… обо всем. О том, как она там держалась. И потом здесь. И как она пришла сюда, совсем одна. Мы тогда говорили, что кто-то должен раздобыть разрешение, чтобы сформировать для неё стражу. Но никто из нас не знает, как это сделать. Мы-то понимаем, что это нужно, а никто другой, похоже, нет. Но потом, на прошлой неделе, у ворот, я слышала, ты здорово разгорячился насчет того, как она вышла — пешком и совсем одна. Да уж, ты разошелся. Я была в другой комнате и слышала.

Я удержался от возражений, коротко кивнул, и Уистл продолжила:

— Ну так вот, мы просто взяли, да и сделали. Те из нас, кто хотел носить пурпурное с белым, именно так и сказали. Все было честно. Все равно уже пора обновить кровь. У большинства из стражников Верити зубы становятся слабоваты, да к тому же люди мягчеют оттого, что слишком много времени проводят в замке. Так что мы переформировались, присвоили звание тем, кто давно уже должен был получить его. И набрали рекрутов. Все это прекрасно сработало. Новенькие немного отточат и наше искусство, пока мы будем их учить. Королева получит собственную стражу, когда захочет. Или когда ей понадобится.

— Понимаю. — Я чувствовал некоторую неловкость. — А что за покровительства вы хотите от меня?

— Объясни это Верити. Скажи королеве, что у неё есть стража. — Она произнесла эти слова просто и тихо.

— Это похоже на измену. Солдаты стражи Верити снимают его цвета и надевают цвета королевы, — сказал я так же просто.

— Кое-кто так и решит. — Глаза её честно смотрели в мои, улыбка исчезла. — Но ты же знаешь, что это не так. Это надо сделать. Твой… Чивэл приглядел бы, чтобы у неё была стража даже до того, как она сюда приехала. Но будущий король Верити… тут нет никакой измены. Мы хорошо служили ему, потому что мы его любили. И сейчас любим. Просто мы будем охранять его ещё лучше. Вот и все. У него хорошая королева, вот что мы думаем. Мы не хотим, чтобы он потерял её. Вот и все. Мы вовсе не стали хуже думать о нашем будущем короле. Ты это знаешь.

Я знал. Но тем не менее… Я тряхнул головой и попытался сосредоточиться. «Почему я?» — сердито возражала часть меня. Потом я понял, что в то мгновение, когда я выругал стражников за то, что они не защитили свою королеву, я сам думал о её охране. Баррич предупреждал меня, чтобы я знал свое место.

— Я поговорю с будущим королем Верити. И с королевой, если он позволит.

Уистл снова сверкнула улыбкой:

— Мы знали, что ты сделаешь это для нас.

Также быстро она отвернулась от меня, держа палку наготове, и угрожающе направилась к своему партнеру, который неохотно отступил. Со вздохом я повернулся и пошел прочь со двора. Молли в это время могла набирать воду. Я надеялся хоть мельком увидеть её. Но её не было, и я ушел, разочарованный. Я знал, что мне не следует играть в такие игры, но не смог побороть искушение. Я ушел. Последние несколько дней превратились для меня в какое-то самоистязание. Я отказывался снова видеть Молли, но не мог сопротивляться тому, чтобы следовать за ней как тень. Поэтому я приходил на кухню через мгновение после того, как она уходила, воображая, что я все ещё ощущаю запах её духов. Или я оставался вечером в Большом зале и усаживался в уголке, откуда мог незаметно наблюдать за ней. Какое бы ни было развлечение — менестрель, поэт, кукольник или люди просто беседовали и занимались рукоделием, — мой взгляд все равно был прикован к тому месту, где сидела Молли. Она была такой сдержанной и рассудительной в своих темно-синих юбках и блузке, и ни разу у неё не нашлось даже взгляда для меня. Молли всегда разговаривала с другими женщинами, а в те редкие вечера, когда Пейшенс удостаивала нас своим присутствием, сидела подле неё и ухаживала за ней с подчеркнутым вниманием, как будто отрицая сам факт моего существования. Иногда я думал, что наши быстрые объятия с ней были просто сном. Но ночью я возвращался в свою комнату и вынимал рубашку, которую спрятал на дне сундука с одеждой. Я прижимал её к лицу, и мне казалось, что я все ещё чувствую слабый запах Молли. И так это и продолжалось.

Прошли дни с тех пор, как «перекованных» сожгли на погребальном костре. Кроме формирования стражи королевы, внутри и снаружи замка происходили и другие события. Ещё два мастера-корабела пришли и предложили свои услуги в постройке кораблей. Верити был в восторге. Но ещё сильнее была тронута королева Кетриккен, потому что это ей они представились, сказав, что хотят быть полезными. Они привели с собой помощников, которые пополнили ряды работающих на верфях. Теперь лампы горели и перед восходом, и после захода солнца, и работа стремительно продвигалась. Верити все больше отсутствовал, и Кетриккен во время моих посещений казалась более подавленной, чем обычно. Я безуспешно пытался развлечь её книгами или прогулками. Большую часть времени она проводила, ничего не делая, за своим ткацким станком и становилась все более бледной и вялой с каждым днем. Её мрачное настроение заразило тех леди, которые были внимательны к ней, так что зайти к ней в комнату было так же весело, как стоять в почетном карауле при покойнике.

Я не предполагал застать Верити в его кабинете и не ошибся. Он, как обычно, был на верфях. Я попросил Чарима позвать меня, если у Верити найдется свободная минутка. Потом я вернулся в свою комнату, взял кости и гадальные палочки и отправился к королеве.

Я решил научить её некоторым играм, которые любили лорды и леди, в надежде, что королева сможет больше общаться с окружающими. Я также надеялся — в меньшей степени, — что она не будет так нуждаться в моем обществе. Её мрачное настроение начинало тяготить меня, и иногда мне хотелось оказаться подальше от неё.

— Сперва научи её жульничать. Только скажи ей, что в эту игру играют именно так. Скажи, что правила допускают обман. Ловкость рук — и она сможет очистить карманы Регала пару раз, прежде чем он посмеет заподозрить её. А что он сможет сделать тогда? Обвинить первую леди Оленьего замка в жульничестве?

Шут, конечно. По-товарищески пристроился у моего локтя. Крысиный скипетр слегка подпрыгивает на плече. Я не вздрогнул, но он понял, что снова захватил меня врасплох. Откровенная радость сияла в его глазах.

— Боюсь, наша будущая королева может меня неправильно понять. Может, ты лучше пойдешь со мной и немного развеселишь её? Я отложу кости, а ты сможешь показать ей какой-нибудь фокус, — предложил я.

— Показать ей фокус? Фитц, именно этим я и занимаюсь все дни напролет, а ты видишь в этом одно дурачество. Ты думаешь, что это игра, в то время как я вижу, как серьезно ты работаешь, отдавая дань играм, которые выбрал не по своей воле. Прими-ка ты совет шута. Научи леди не играть в кости, а отгадывать загадки, и вы оба станете умнее.

— Загадки? Это игра из Удачного, да?

— Это игра, которую нынче прекрасно знают в Оленьем замке. Попробуй-ка отгадать. Как человек зовет то, что зовется незнамо как?

— Я никогда не был силен в этой игре, шут.

— И никто из твоих родственников, судя по тому, что я слышал. Так что отвечай. Что имеет крылья на свитке Шрюда, язык из пламени в книге Верити, серебряные глаза в летописях Релтауна и покрытую золотой чешуей кожу в твоей комнате?

— Это загадка?

Он жалостливо посмотрел на меня.

— Нет. Загадка — это то, о чем я только что спросил тебя. Это Элдерлинг. А первая загадка была: как его позвать?

Мой шаг замедлился. Я посмотрел на него пристально, но взгляд шута всегда было трудно поймать.

— Это загадка? Или серьезный вопрос?

— Да. — Шут был серьезен.

Моя нога застыла в воздухе. Я совершенно запутался. Я метнул в него сердитый взгляд. В ответ шут прижался носом к носу своей крысы на скипетре. Они тихо хихикали.

— Видишь, Крысик? Он знает не больше своего дяди и деда, никто из них не знает, как позвать Элдерлинга.

— Силой, — быстро сказал я.

Шут странно посмотрел на меня:

— Ты это знаешь?

— Подозреваю, что так.

— Почему?

— Не знаю. Теперь, когда я подумал… наверное, это не так. Король Вайздом Мудрый совершил долгое путешествие, чтобы найти Элдерлингов. Если бы он просто мог воспользоваться Силой, почему он этого не сделал?

— Конечно. Но иногда в быстроте есть своя правда. Так что отгадай мне вот что, мальчик! Король жив. Также и принц. И у обоих есть Сила. Но где те, кто учился вместе с королем, или те, кто учился до него? Как случилось, что количество владеющих Силой ничтожно мало в то самое время, когда они так остро необходимы?

— Мало кого учат Силе в мирные времена. Гален не считал нужным никого учить до последнего года своей жизни. А круг, который он создал…

Я внезапно замолчал, и, хотя коридор был пуст, у меня отпало всякое желание говорить об этом. Я всегда держал при себе все, что Верити говорил мне о Силе.

Шут неожиданно запрыгал кругами вокруг меня:

— Если туфля жмет, её нельзя носить, кто бы её ни сделал.

Я неохотно кивнул:

— Вот именно.

— А того, который сделал её, нет. Грустно. Очень грустно. Гораздо более грустно, чем горячее мясо на столе и красное вино в твоем стакане. Но того, кого нет, тоже кто-то сделал.

— Солисити. Но её тоже нет.

— О! Но Шрюд есть. И Верити тоже. Мне кажется, что если эти двое, которых она создала, ещё дышат, должны быть и другие. Где они?

Я пожал плечами:

— Их нет. Стары. Мертвы. Я не знаю. — Я подавил нетерпение и попытался обдумать его вопрос. — Сестра короля Шрюда, Мерри, мать Августа. Возможно, что её учили Силе, но она давно умерла. Отец Шрюда, король Баунти, был, по-моему, последним, у кого был круг Силы. Но очень немного людей из этого поколения ещё живы… — Я прикусил язык.

Верити как-то говорил мне, что Солисити учила Силе всех, в ком ей удавалось найти талант. Кто-нибудь из них, конечно, должен был остаться в живых. Они, вероятно, на десять лет или около того старше Верити.

— Слишком многие из них мертвы, если ты меня спрашиваешь. Я знаю. — Шут вмешался, чтобы ответить на мой невысказанный вопрос.

Я тупо посмотрел на него. Он показал мне язык и сделал несколько танцевальных па в сторону. Потом уставился на свой скипетр, любовно пощекотал крысу под подбородком.

— Видишь, Крысик? Как я и говорил тебе. Никто из них не знает. Ни у кого из них не хватает ума спросить.

— Шут, ты когда-нибудь будешь говорить ясно? — вскипел я.

Он внезапно остановился, как будто его ударили. В середине пируэта он опустил пятки на пол и застыл как статуя.

— А что толку? — спросил он серьезно. — Стал бы ты слушать меня, если бы я пришел к тебе и говорил не загадками? Разве это заставило бы тебя остановиться, подумать и повертеть каждое слово, а потом поразмыслить над этим в своей комнате? Очень хорошо, тогда я попробую. Ты знаешь стишок: «Шесть мудрецов поехали в Джампи»?

Я кивнул, как обычно не понимая, куда он клонит.

— Прочитай его мне, — попросил шут.

— «Шесть мудрецов поехали в Джампи, полезли на гору и не стали спускаться, превратились в камень и улетели…» — Я замолчал. Окончание старого детского стишка вылетело у меня из памяти. — Я не помню всего. В любом случае это ерунда. Одна из тех считалочек, которые засели в голове, но ничего не значат.

— Конечно, именно поэтому они записаны среди «стихов мудрости», — заключил шут.

— Этого я не знал! — возразил я. Внезапно я почувствовал раздражение. Мое терпение было на исходе. — Шут, ты опять начинаешь все сначала. Все, что ты говоришь, это загадки, и так всегда. Ты обещаешь говорить прямо, но твоя правда ускользает от меня.

— Загадки, дорогой Фитци-Фитц, предназначены для того, чтобы заставить людей думать. Чтобы найти новую правду в старых поговорках. Но пусть будет так… Твои мозги ускользают от меня. Как я могу до них добраться? Может быть, если я приду к тебе темной ночью и спою под твоим окном:

О юный Фитци, сын греха,

Напрасно ль словом «чепуха»

Я назову твой скорбный труд,

Твой вечный бой и вечный зуд?

Он упал на одно колено и стал щипать несуществующие струны на своем скипетре. Он пел довольно сильно и даже хорошо. Мотив был позаимствован из популярной любовной баллады. Шут посмотрел на меня, театрально вздохнул, облизал губы и скорбно продолжал:

О Видящий, иль ты ослеп?

Зачем ваш гонор так нелеп?

Враг у ворот, войска бегут.

Меня же все подальше шлют!

Ещё немного подождешь —

Совсем костей не соберешь!

Проходящая служанка остановилась и озадаченно прислушивалась к пению шута. Паж подошел к дверям одной комнаты и выглядывал оттуда, широко ухмыляясь. Краска медленно заливала мои щеки, однако шут смотрел на меня с нежностью и пылом. Я попятился от него, но он пополз за мной на коленях, хватаясь за мой рукав. Я был вынужден остановиться, чтобы не оказаться вовлеченным в дурацкую борьбу. Я стоял, чувствуя себя ужасно глупо. Шут расплылся в улыбке. Паж захихикал, а дальше по коридору я услышал восторженный гул голосов. Я отказывался поднять глаза, чтобы увидеть, кто так наслаждается моим замешательством. Шут послал мне воздушный поцелуй, дал своему голосу опуститься до доверительного шепота и снова запел:

Ты очень юн и очень мил,

И у тебя так много Сил,

Ищи ученых стариков

И не пугайся страшных слов.

Ещё не все предрешено,

И не соткали полотно.

Спаси скорей свою страну.

Не дай земле пойти ко дну —

Так на коленях молит шут.

Мой юный Фитц, тебя все ждут,

Одна надежда на тебя,

Не обмани её, скорбя!

Он помолчал, потом спел громко и весело:

А коль забудешь мой наказ,

Прими последний реверанс,

Ликуй и посмотри на то,

Чего не видывал никто.

Он внезапно отпустил мой рукав, кувыркнулся от меня в сторону, сделав сальто и ловко предъявив мне при этом собственный голый зад. Зад сверкнул белизной. Я не мог скрыть ни своего изумления, ни обиды. Шут встал на ноги, уже одетый подобающим образом, и Крысик на его скипетре весьма скромно поклонился всем, кто остановился, чтобы посмотреть на мое унижение. Раздался общий хохот и гром аплодисментов. Его представление лишило меня дара речи. Я отвернулся и попытался пройти мимо него, но шут, с поклоном, снова преградил мне дорогу. Внезапно он принял серьезный вид и обратился ко всем, кто ещё ухмылялся:

— Стыд и позор всем вам, кто так веселится. Хихикать и тыкать пальцем в разбитое сердце мальчика! Разве вы не знаете, что Фитц потерял самое дорогое, что у него было? Ах, он прячет свое горе под румянцем, но она ушла в могилу и оставила его страсть неутоленной. Эта самая упрямо-целомудренная и опасно-претенциозная из девиц, дражайшая леди Тайм, скончалась. От собственной вони, не сомневаюсь, хотя некоторые говорят, что она съела испорченное мясо. Но испорченное мясо, по слухам, отвратительно пахнет специально для того, чтобы предостерегать всех от поглощения его. Это мы можем сказать и о леди Тайм, так что, возможно, она не нюхала его или подумала, что это всего лишь её духи. Не скорби, дорогой Фитц. Ты подыщешь себе другую! Я сам буду этим заниматься не покладая рук. Клянусь черепом сира Крысика! А теперь, умоляю тебя, спеши по своим делам, потому что, по правде говоря, я уже слишком долго пренебрегаю моими. Прощай, бедный Фитц. Печальное храброе сердце! Так смело смотреть прямо в лицо своему одиночеству! Бедная безутешная юность! Бедный, бедный Фитц…

И он пошел от меня по коридору, сокрушенно качая головой и обсуждая с Крысиком, которую из престарелых вдов лучше для меня сосватать. Я, не веря, смотрел ему вслед. Я чувствовал себя преданным. Как он мог сделать из меня такое посмешище? Каким бы взбалмошным и острым на язык ни был шут, я все же не ждал, что он может превратить меня в публичную мишень одной из его шуток. Я все ещё думал, что он повернется и скажет напоследок что-нибудь, способное объяснить мне, в чем, собственно, дело. Он этого не сделал. Когда он завернул за угол, я понял, что это испытание наконец закончилось. Я пошел дальше, кипя от негодования и ломая голову над бесчисленными загадками.

Нескладные стишки шута застряли у меня в голове, и я знал, что буду долго раздумывать над этой серенадой в последующие дни, пытаясь найти скрытый в ней тайный смысл. Но леди Тайм? Он, конечно, никогда не сказал бы такой вещи, если бы это не было правдой, но зачем Чейду понадобилось, чтобы она умерла? Тело какой бедной женщины должно было быть вынесено в качестве тела леди Тайм, чтобы его отправили дальним родственникам для похорон? Может быть, это был его способ отправиться в путешествие и тайно покинуть замок? Но опять-таки, зачем было позволять ей умереть? Для того, чтобы Регал поверил в успех своего отравления? Но зачем?

Ошарашенный, я наконец дошел до покоев Кетриккен. Я остановился на мгновение в коридоре, чтобы немного прийти в себя. Внезапно дверь на противоположной стороне коридора распахнулась, и Регал врезался в меня. Его толчок отбросил меня в сторону, и, прежде чем я пришел в себя, он великодушно улыбнулся:

— Все в порядке, Фитц. Я не ожидаю извинений от осиротевшего человека.

Он стоял в коридоре, оправляя камзол, когда вслед за ним из комнаты, радостно хихикая, вышли какие-то молодые люди. Принц улыбнулся им, а потом наклонился ко мне и спросил тихим, полным злобы голосом:

— И кого же ты будешь высасывать теперь, когда умерла старая шлюха Тайм? Что ж, хорошо. Я уверен, что ты найдешь ещё какую-нибудь старуху, которая будет нянчиться с тобой. Или ты явился сюда, чтобы заняться дамочкой помоложе? — Он торжествующе улыбнулся мне, после чего развернулся на каблуках и ушел, тихо шелестя рукавами, сопровождаемый своими тремя прихлебателями.

Оскорбление, нанесенное королеве, привело меня в ярость. Никогда раньше ненависть не охватывала меня с такой внезапностью. Я чувствовал, как она распирает мою грудь и горло. Страшная сила обрушилась на меня; я знал, что моя верхняя губа приподнялась в оскале. Издалека я почувствовал: Что? Что это? Убей его! Убей его! Убей его! Я сделал шаг. Следующий был бы прыжком. Я знал, что мои зубы вонзятся в то место, где горло сходится с плечом.

Но вдруг раздался полный удивления голос:

— Фитц Чивэл?

Голос Молли! Я повернулся к ней. Моя ярость сменилась восторгом оттого, что я её вижу. Но так же быстро она отвернулась в сторону, сказав:

— Прошу прощения, мой лорд.

И прошла мимо меня. Глаза её были опущены, она вела себя как служанка.

— Молли! — окликнул я, шагнув вслед за ней.

Она остановилась. Когда она посмотрела на меня, лицо её ничего не выражало, голос был бесстрастным.

— Сир? У вас какое-то поручение для меня?

— Поручение? — Я огляделся, но коридор был пуст. Я сделал шаг к ней и понизил голос, чтобы только она могла меня слышать: — Нет. Просто я так скучал без тебя! Молли, я…

— Это маловероятно, сир. Прошу вас извинить меня. — Она повернулась — гордо и спокойно — и ушла от меня.

— Что я сделал? — спросил я, сердито пытаясь понять.

На самом деле я не ожидал ответа. Но она остановилась. Её затянутая в синее спина была прямой, голова под кружевной косынкой высоко поднята. Она не повернулась ко мне, но сказала тихо, обращаясь к коридору:

— Ничего. Вы не сделали ничего, мой лорд. Абсолютно ничего.

— Молли! — возразил я, но она повернула за угол и исчезла.

Я стоял, глядя ей вслед. Через мгновение я понял, что издаю звук — что-то среднее между поскуливанием и рычанием.

Пойдем лучше охотиться.

Может быть. Я обнаружил, что соглашаюсь. Это было бы лучше всего. Пойти охотиться, убивать, есть, спать. И больше ничего не делать.

Почему не сейчас?

На самом деле я не знаю.

Я взял себя в руки и постучал в дверь Кетриккен. Открыла малышка Розмари. Она улыбнулась, и на щеках её появились ямочки, когда она пригласила меня войти. Я вошел, и мне сразу стало ясно, какое дело приводило сюда Молли. Кетриккен держала перед носом толстую зеленую свечку. На столе было несколько других.

— Восковница, — заметил я.

Кетриккен с улыбкой подняла глаза:

— Фитц Чивэл, заходи и садись. Могу я предложить тебе поесть? Вина?

Я стоял и смотрел на неё. Она менялась, как море. Я ощущал её силу и знал, что королева в ладу с собой. Кетриккен была одета в мягкую серую тунику и гамаши. Её волосы были убраны в простую прическу. Украшения тоже были простыми — одно ожерелье из зеленых и синих каменных бусинок. Но это была не та женщина, которую я привел в замок несколько дней назад. Та была сердитой, уязвленной и смущенной. Эта Кетриккен была полна спокойствия.

— Моя королева, — неуверенно начал я.

— Кетриккен, — спокойно поправила она меня.

Она двигалась по комнате, расставляя свечки по полкам. В том, что она больше ничего не сказала, был почти вызов.

Я прошел в её гостиную. Кроме неё и Розмари, здесь больше никого не было. Верити как-то жаловался мне, что покои королевы напоминают казармы. Это не было преувеличением. Простая обстановка, безукоризненная чистота. Тяжелые гобелены и ковры, имевшиеся почти повсюду в Баккипе, здесь отсутствовали. Простые соломенные коврики лежали на полу, в рамах были натянуты пергаменты, расписанные прекрасными цветами и деревьями. Никакого беспорядка не было вовсе. В этой комнате все было закончено и убрано или ещё не начато. Это единственный способ описать неподвижность, которую я чувствовал.

Я пришел, обуреваемый противоречивыми чувствами. Теперь я стоял тихий и молчаливый, дыхание мое успокоилось, и сердце перестало бешено колотиться. Один угол комнаты был превращен в альков, отгороженный пергаментной ширмой. Там на полу лежал ковер из зеленой шерсти и стояли низкие мягкие скамейки, какие я видел в горах. Кетриккен поместила зеленую свечу с восковницей за одним из экранов и зажгла её от огня в очаге. Танцующее пламя свечи за экраном придавало жизненность и тепло нарисованной сцене. Кетриккен обошла вокруг ширмы, села на одну из низких скамеек в алькове и указала на место подле себя:

— Присоединишься ко мне?

Я подошел. Слегка освещенный полог, иллюзия маленькой отдельной комнаты и приятный запах восковницы зачаровали меня. Низкая скамейка, как ни странно, была удобной. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить о цели моего визита.

— Моя королева, я думал, что вам, возможно, захотелось бы научиться играть в некоторые из азартных игр, которые в ходу при дворе. Чтобы вы могли присоединиться к развлечениям остальных.

— Может быть, как-нибудь потом, — сказала она милостиво, — если мы с тобой захотим развлечься и тебе доставит удовольствие учить меня этим играм. Но только по этой причине. Я обнаружила, что старая пословица справедлива. Человек может уходить от самого себя только до тех пор, пока связь не лопнет или не отбросит его назад. Мне повезло. Меня притянуло назад. Я снова вернулась к согласию с собой, Фитц Чивэл. Вот что ты почувствовал сегодня.

— Я не понимаю.

Она улыбнулась:

— Тебе и не надо.

Она снова замолчала. Малютка Розмари отошла и села у огня. В качестве развлечения она взяла свою грифельную доску и мел. Даже этот обычно озорной ребенок сегодня показался неожиданно спокойным. Я снова в ожидании повернулся к Кетриккен, но она только сидела и смотрела на меня, мечтательно улыбаясь.

Через пару мгновений я спросил:

— Что мы делаем?

— Ничего, — ответила Кетриккен.

Я замолчал. Спустя долгое время она заметила:

— Наши желания и задачи, которые мы перед собой ставим, планы, которые пытаемся навязать миру, — не более чем тень дерева, лежащая на снегу. Она будет ползти, по мере того как солнце движется по небосклону, будет поглощена ночью, будет вместе с деревом качаться от ветра, а когда гладкий снег исчезнет, она будет лежать, искаженная, на неровной земле. Но дерево останется. Ты это понимаешь?

Она слегка наклонилась вперед, чтобы посмотреть мне в лицо. Глаза её были добрыми.

— Думаю, да, — смутился я.

Кетриккен почти с жалостью взглянула на меня:

— Ты понял бы, если бы перестал пытаться понять. Если бы перестал гадать, почему это для меня важно, а просто попробовал бы посмотреть, имеет ли эта мысль какую-нибудь ценность для твоей собственной жизни. Но я не прошу тебя сделать это. Я никого и ни о чем здесь не прошу.

Кетриккен расслабилась, давая отдых прямой спине. Она по-прежнему ничего не делала. Она просто сидела напротив меня, но при этом она вдруг раскрылась.

Я почувствовал, как её жизнь касается меня и растекается вокруг. Это было легчайшее прикосновение, и, если бы я владел и Силой и Даром, не думаю, что я бы почувствовал его. Осторожно, мягко, словно испытывая сделанный из паутины мост, я наложил свои ощущения на её.

Она искала. Не так, как я, чтобы найти определенное животное или прощупать то, что находится поблизости. Я отбросил слово, которым всегда называл свои ощущения. Кетриккен ничего не искала своим Даром. Это было, как она и сказала, просто существование, но, с другой стороны, ощущение себя частью целого. Она пришла в гармонию с самой собой и рассматривала все пути, которых касалась её огромная сеть, и довольствовалась этим. Это была тонкая и прозрачная сеть, и я любовался ею. На мгновение я тоже расслабился. Я выдохнул и широко раскрыл себя и свой Дар навстречу всему. Я отбросил всю мою осторожность, все беспокойство о том, что Баррич может почувствовать меня. Я никогда раньше не делал ничего похожего. Касания Кетриккен были нежными, как капли росы, скатывающиеся по ниточкам паутины. Я был закрытым плотиной течением, внезапно освобожденным, чтобы наполнить до предела все старые каналы и протянуть водяные пальцы в новые долины.

Давай охотиться! Волк, весело.

В конюшнях Баррич оторвался от чистки копыта, мрачно нахмурился, не глядя ни на кого.

Уголек била копытом в своем стойле.

Молли пожала плечами и тряхнула волосами.

Напротив меня Кетриккен вздрогнула и посмотрела на меня, как будто я заговорил вслух.

Через мгновение я был схвачен с тысячи сторон, я был растянут и стоял на виду, в безжалостном свете. Я ощущал все, не только людей, которые приходили и уходили, но и каждого трепещущего на карнизе голубя, каждую мышь, которая пряталась за винными бочками, — каждое пятнышко жизни, которое было и никогда не было пятнышком, но всегда было узелком на паутине жизни. Ничто не одиноко, ничто не покинуто, ничто не лишено значения, ничто не важно. Где-то кто-то спел, а потом замолчал. После этого соло вступил хор — другие голоса, незнакомые и смутные, произносили: «Что? Простите? Вы звали? Вы здесь? Это сон?» Они хватали меня, как нищие хватают за рукав путника, и я внезапно почувствовал, что если не уйду, то распадусь на нитки, как кусок ткани. Я моргнул, снова закрываясь внутри себя самого. Я вздохнул.

Миновало ровно одно дыхание. Одно мгновение. Кетриккен искоса смотрела на меня. Я сделал вид, что не замечаю, и, подняв руку, почесал нос. Я пошевелился…

И окончательно пришел в себя. Я позволил пройти ещё нескольким минутам, прежде чем вздохнул и виновато пожал плечами:

— Боюсь, я не понимаю этой игры.

Моя попытка вызвать её раздражение увенчалась успехом:

— Это не игра. Ты не должен понимать это или «делать» это. Просто прекрати все остальное и будь.

Я устроил представление, изображая ещё одну попытку. Я сидел неподвижно несколько мгновений, потом рассеянно покрутил свой рукав. Она увидела, что я делаю, и я виновато опустил глаза.

— Свеча прекрасно пахнет, — похвалил я.

Кетриккен вздохнула и махнула на меня рукой:

— У девушки, которая их делает, очень тонкое чувство запахов. Она дарит мне возможность вновь ощутить благоухание моих садов. Регал принес мне одну с запахом жимолости, и после этого я сама нашла другие свечи. Эта девушка работает здесь служанкой, и у неё нет ни времени, ни возможности, чтобы делать их много, так что я считаю большой удачей, когда она предлагает свечи мне.

— Регал, — повторил я.

Регал, разговаривавший с Молли. Регал, знающий её достаточно хорошо, чтобы рассказывать о её свечах. Все во мне сжалось от дурного предчувствия.

— Моя королева, думаю, что отвлекаю вас от ваших дел. Я этого не хочу. Могу ли я покинуть вас теперь, чтобы вернуться, когда вы захотите моего общества?

— Это упражнение не исключает компании, Фитц Чивэл. — Кетриккен грустно посмотрела на меня. — Ты не хочешь снова попробовать отпустить себя? На мгновение мне показалось… Нет? А, тогда я позволю тебе уйти.

Я услышал в её голосе сожаление и одиночество. Потом она выпрямилась. Набрала воздуха, медленно выдохнула, и я снова ощутил её сознание, вибрирующее в паутине. «У неё есть Дар, — подумал я. — Несильный, но есть».

Я тихо покинул её комнату. Меня немного позабавила мысль о том, что бы сказал Баррич, если бы узнал. Гораздо менее забавным было воспоминание о том, как он насторожился, когда я прощупывал замок Даром. Я подумал о моих ночных охотах с волком. Не начнет ли вскоре королева жаловаться на странные сны? Холодная уверенность поднималась во мне. Меня раскроют. Я был слишком беспечен. Слишком долго. Я знал, что Баррич всегда чувствует, когда я пользуюсь Даром. А что, если есть и другие? Меня обвинят в Звериной магии. Я нашел решение и укрепил себя. Завтра я буду действовать.

Глава 11

ОДИНОКИЕ ВОЛКИ

Шут навсегда останется одной из самых великих загадок Оленьего замка. Можно сказать, что о нем не известно почти ничего определенного. Его происхождение, возраст, пол и раса давали пищу для самых разнообразных догадок. Самое удивительное — это то, что существо, столь часто бывающее на публике, сохраняло свой внутренний мир в такой неприкосновенности. Вопросов о шуте всегда будет больше, чем ответов. Действительно ли он обладает какими-то мистическими силами, предвидением и вообще какой-то магией или дело просто в том, что его быстрый ум и острый как бритва язык создают впечатление, что он знал обо всем ещё до того, как это произошло? Если он и не знал будущего, то казалось, что знал, — и своими спокойными предсказаниями склонял многих из нас к тому, чтобы строить будущее таким, каким он его видел.


Белое на белом. Ухо дернулось, и это мгновенное движение выдало все.

Ты видишь, подсказал я ему.

Я чувствую.

Я вижу.

Я перевел взгляд на нашу добычу. Только одно движение. Этого, очевидно, было достаточно.

Я вижу!

Он вскочил. Кролик рванулся, и волчонок, утопая в снегу, побежал за ним. Кролик летел по нетронутому снегу, в то время как волчонку приходилось пробираться, увязая в сугробах и выпрыгивая из них. Кролик метался, ускользая, в одну сторону, в другую, вокруг дерева, вокруг кустов куманики. Остался ли он там? Волчонок с надеждой принюхивался, но густые колючки заставили его убрать свой чувствительный нос.

Он убежал, сказал я ему.

Ты уверен? Почему ты не помог?

Я не могу догнать его в рыхлом снегу. Я должен выслеживать и прыгать, только когда один прыжок решает все.

Ага. Понял. Обдумал. Нас двое. Мы должны охотиться парой. Я должен гнать его на тебя. Ты должен быть готов выскочить и схватить его за горло.

Я медленно покачал головой. Ты должен научиться охотиться один, волчонок. Я не всегда буду с тобой.

Волк не должен охотиться один.

Может быть, нет. Но многие так делают. И ты будешь. Но я не думал, что ты начнешь с кроликов. Пойдем.

Он шел за мной по пятам, довольствуясь тем, что я вел его. Мы ушли из замка даже до того, как зимнее солнце окрасило небосвод серым. Сейчас небо было синим, чистым и холодным. Дорога, которой мы шли, была всего лишь еле видной тропинкой в глубоком снегу. С каждым шагом я проваливался до колена. Лес вокруг нас был объят зимней неподвижностью, по временам нарушаемой только полетом маленькой птички или далеким вороньим граем. Это был открытый лес, в основном молодые деревья с редкими гигантами, которые выстояли в огне, очистившем этот склон холма. Летом тут было хорошее пастбище для коз. Их острые маленькие копытца прорезали тропу, по которой мы теперь шли. Она вела к простой каменной хижине и развалившемуся загону с укрытием для коз. Им пользовались только летом. Волчонок был в восторге, когда я пришел за ним этим утром. Он показал мне кружную дорогу, чтобы миновать стражу. Старый выход на пастбище, давно заложенный кирпичом, теперь пригодился волчонку. Что-то сдвинуло камень и блокирующее его бревно, создав щель достаточно широкую, чтобы в неё можно было проскользнуть. Утоптанный снег сказал мне, что волчонок часто пользовался ею. Оказавшись за стенами, мы, подобно привидениям, вышли из замка, освещенные на белом снегу неярким светом звезд и луны. Когда мы благополучно выбрались из замка, волчонок не замедлил использовать нашу экспедицию для охотничьих экспериментов. Он бежал впереди, залегал в засаду, выпрыгивал и бил меня вытянутой лапой, а потом обегал кругом, чтобы напасть сзади. Я позволял ему играть, наслаждаясь движениями, которые согревали меня, упиваясь чистой радостью бездумной игры. Я все время двигался, чтобы к тому времени, когда солнце обнаружит нас, мы оказались за многие мили от Баккипа, в местах, куда зимой не забредают охотники. То, что я заметил белого кролика на белом снегу, было чистым везением. Я наметил для этой первой охоты более легкую дичь.

Почему мы сюда пришли? — спросил волчонок, как только мы увидели хижину.

Чтобы охотиться, сказал я просто.

Я остановился в некотором отдалении. Волчонок опустился около меня, ожидая.

Ну, иди вперед, сказал я ему. Иди ищи какой-нибудь след дичи.

О, какая прекрасная охота! Искать объедки в каком-то человеческом логове! Пренебрежительно.

Не объедки. Пойди посмотри.

Волк ринулся вперед, потом свернул к хижине. Я смотрел, как он бежит. Наши совместные охоты во сне многому научили его. Но сейчас я хотел, чтобы он охотился совершенно независимо от меня. Я не сомневался, что он сможет. Я упрекал себя в том, что попытка получить доказательство этому очевидному факту была только ещё одной возможностью оттянуть неизбежное.

Он долго оставался в заснеженном кустарнике. К хижине подошел осторожно, навострив уши и усиленно работая носом.

Старые запахи. Люди. Овцы. Холодно и пусто.

На мгновение он застыл и сделал осторожный шаг вперед. Его движения теперь были рассчитанными и точными. Уши торчком, хвост выпрямлен — он был внимателен и сосредоточен.

Мышь! Он прыгнул и поймал её. Он тряхнул головой, подбросил маленькое тельце в воздух и снова схватил его на лету. Мышь! — радостно провозгласил он.

Он подкинул свою добычу вверх и на задних лапах подпрыгнул вслед за ней. Снова осторожно поймал и подбросил опять. Я поддержал его своей гордостью и одобрением. К тому времени, когда он кончил играть со своей добычей, от мыши осталась только мокрая шкурка. Он проглотил её наконец и прыжками вернулся ко мне.

Мыши! Там их полно. Их запах и следы по всей хижине.

Я и думал, что их тут будет много. Пастухи жаловались, что мыши заполнили это место и летом портили их провизию. Я решил, что они будут здесь зимовать.

Удивительно толстая для этого времени года, заметил волчонок и снова убежал большими скачками.

Он охотился с неистовым энтузиазмом, но только до тех пор, пока не наелся. Тогда наступил мой черед войти в хижину. Дверь замело снегом, и я отодвинул её плечом. Внутри было мрачно. Снег проникал через дырявую крышу и лежал на полу пятнами и полосками. Там был примитивный очаг и труба с крюком для котелка. Табуретка и деревянная скамейка составляли всю меблировку. У очага все ещё лежали дрова, и я воспользовался ими, чтобы развести небольшой огонь на почерневших камнях. Я дал ему разгореться, только чтобы я согрелся, а хлеб и мясо, которые я принес с собой, оттаяли. Волчонок подошел и понюхал еду. Он лениво обследовал внутренность хижины.

Тьма мышей!

Я знаю. Я помедлил, потом заставил себя добавить: Ты здесь не умрешь от голода.

Он внезапно поднял нос от угла, который обнюхивал. Сделал несколько шагов по направлению ко мне, потом остановился, напряженный. Он поймал мой взгляд и не отпускал его. В его темных глазах было что-то дикое.

Ты бросаешь меня здесь.

Да. Здесь еды вдоволь. Через некоторое время я вернусь, чтобы убедиться, что все в порядке. Я думаю, тебе здесь будет хорошо. Ты научишься охотиться. Сначала мыши, а потом добыча покрупнее.

Ты предаешь меня. Ты предаешь стаю.

Нет. Мы не стая. Я освобождаю тебя, волчонок. Мы становимся слишком близки. Это плохо и для тебя, и для меня. Я предупреждал тебя, давно предупреждал, что у нас не будет связи. У нас разные дороги в жизни. Для тебя лучше уйти одному, чтобы стать тем, для чего ты предназначен.

Я был предназначен стать членом стаи. Он впился в меня взглядом. Может быть, ты скажешь мне, что здесь поблизости есть волки, которые примут чужого, вторгшегося на их территорию, и признают своим?

Я был вынужден отвести глаза. Нет, здесь нет волков. Надо пройти много дней, чтобы добраться до такого отдаленного места, где волки могут бегать свободно.

Так что же тут есть для меня?

Еда. Свобода. Твоя собственная жизнь, не зависимая от моей.

Одиночество. Он оскалил на меня зубы, потом внезапно повернул в сторону. Обошел меня широким кругом, направляясь к двери. Люди. Он усмехнулся. В самом деле, ты не стая, а человек. Он задержался в открытой двери, чтобы оглянуться на меня. Люди думают, что они могут распоряжаться другими жизнями и не быть связанными с ними. Думаешь, ты один вправе решать, быть связи между нами или нет? Мое сердце принадлежит мне. Я отдаю его, кому хочу. Я не дам его тому, кто отталкивает меня. И подчиняться я не буду тому, кто отрицает стаю и связь. Думаешь, я останусь здесь и буду тыкаться носом в это человечье логово, ловить мышей, которые питаются человеческими отбросами, чтобы стать подобным им? Нет. Если мы не стая, значит, ты не родня. Я ничего тебе не должен и не собираюсь повиноваться. Я не останусь здесь. Я буду жить, как захочу.

Какая-то хитрость была в его мыслях. Он что-то скрывал, но я догадался.

Ты будешь делать все, что хочешь, волчонок, кроме одного. Ты не пойдешь за мной назад, в замок. Я запрещаю это.

Ты запрещаешь? Ты запрещаешь? Тогда запрети ветру дуть на твое каменное логово или траве расти на земле вокруг него. Прав у тебя столько же. Ты запрещаешь!

Он фыркнул и отвернулся. Я напряг свою волю и в последний раз заговорил с ним.

— Волчонок! — сказал я человеческим голосом.

Он, вздрогнув, обернулся ко мне и прижал уши. Он готов был обнажить зубы, но, прежде чем он успел открыть пасть, я оттолкнул его. Я всегда умел делать это, так же инстинктивно, как человек отдергивает руку от огня. Это была сила, которую я редко применял, потому что однажды Баррич обратил её против меня, и я не всегда доверял ей. На этот раз это был не тот толчок, которым я воспользовался, когда волчонок был в клетке. Я вложил в него силу отказа, превратившегося почти в физическое действие, и отдача ударила по мне. Волчонок отскочил на шаг и остановился на снегу, широко расставив лапы, готовый бежать. В глазах его застыл ужас.

— ИДИ! — крикнул я. Человеческое слово, человеческий голос.

И одновременно я снова толкнул его всей силой своего Дара. Волчонок убежал, не красиво, а прыгая и барахтаясь в снегу. Я твердо отказался последовать за ним своим сознанием, чтобы убедиться, что он не остановился. Нет. Я покончил с этим. Толчок разорвал нашу связь. Я не только ушел от него, но и разорвал все его связи со мной. И лучше пусть так и останется. Но тем не менее, когда я стоял, глядя на пролом в кустах, где он исчез, я ощущал пустоту, очень похожую на холод, звенящий зуд чего-то потерянного, чего-то отсутствующею. Я слышал, что люди говорили так об оторванной руке или ноге. Напрасные поиски навсегда исчезнувшей части собственного существа.

Я оставил хижину и начал путь домой. Чем дальше я шел, тем больнее мне было. Не физически, но это единственное сравнение, которое у меня есть. Обнаженная рана, как будто с меня живьем содрали кожу. Это было хуже, чем когда Баррич отнял у меня Востроноса, потому что теперь я сделал это сам. Бледный день казался холоднее темного рассвета. Я пытался говорить себе, что не чувствую стыда. Я сделал то, что было необходимо. Так я поступил с Вераго. Я отогнал эту мысль. Нет. С волчонком все будет хорошо. Ему будет лучше, чем если бы он оставался со мной. Что за жизнь была бы для этого дикого существа, таиться рядом со мной, всегда под угрозой, что его обнаружат замковые собаки, или охотники, или любой другой, кто может его заметить? Он может быть одинок, но он будет жив. Наша связь разорвана. Я чувствовал настойчивое желание пощупать вокруг и узнать, могу ли я коснуться сознания волчонка. Я стойко сопротивлялся этому, и твердо, как мог, закрыл свои мысли от него. Кончено. Он не пойдет за мной, после того как я оттолкнул его с такой силой. Нет. Я шел вперед и не хотел оглядываться.

Если бы я не был так глубоко погружен в свои мысли, так нацелен на то, чтобы оставаться в самом себе, возможно, что-нибудь меня предупредило бы. Но я сомневаюсь в этом. Дар всегда был бесполезен с «перекованными». Я не знаю, выследили ли они меня или я прошел как раз мимо их убежища. Впервые я узнал об их присутствии, когда что-то тяжелое ударило меня по спине и я упал на снег лицом вниз. Сперва я решил, что это волчонок вернулся наперекор моему решению. Я перевернулся и уже почти поднялся на ноги, когда ещё один схватил меня за плечо. «Перекованные», трое мужчин, один из них совсем молодой, двое других высокие и некогда бывшие мускулистыми. Мое сознание мгновенно отметило все это, оценив их так тщательно, как будто это было одно из упражнений Чейда. У одного из старших был нож, у двух других палки. Их одежда была рваной и грязной, лица покраснели и шелушились от холода, бороды были всклокочены. Все пятеро в синяках и ранах. Дрались они между собой или напали на кого-нибудь ещё до встречи со мной, я никогда не узнаю.

Я вырвался и отскочил назад, пытаясь отойти от них как можно дальше. У пояса был нож — не длинный клинок, но хоть какое-то средство защиты. Я думал, что сегодня мне не понадобится никакого оружия; я думал, что теперь вокруг Баккипа нет «перекованных». Они окружили меня, так что я оказался в центре круга. Они дали мне вытащить нож. Видимо, это их не беспокоило.

— Чего вы хотите? Мой плащ? — Я расстегнул застежку и бросил его.

Глаза одного из «перекованных» проследили, как падает плащ, но никто не прыгнул за ним, как я надеялся. Я подвинулся, пытаясь одновременно видеть всех троих, так чтобы никто из них не оказался у меня за спиной. Это было непросто.

— Рукавицы? — Я сдернул их с рук и кинул тому, кто казался самым младшим.

Он позволил рукавицам упасть у его ног. «Перекованные» шаркали ногами и медленно двигались, странно похрюкивая и наблюдая за мной. Никто из них не хотел нападать первым. Они знали, что у меня есть нож. Тот, кто пойдет первым, наткнется на лезвие. Я сделал шаг или два к разрыву в кольце. Они сдвинулись, чтобы преградить мне путь.

— Чего вы хотите? — заорал я.

Я крутился на месте, пытаясь посмотреть на каждого, и на мгновение встретил взгляд одного из них. Его глаза выражали меньше, чем глаза волчонка. Никакой чистой дикости, а только страдание от физического неудобства и желания. Я смотрел ему в глаза, и он мигнул.

— Мяса, — проворчал он, как будто я выжал из него это слово.

— У меня нет мяса. Вообще никакой еды. Вы не получите от меня ничего, кроме драки.

— Тебя, — завизжал другой в страшной пародии на смех. Безрадостно. Бессердечно. — Мясо!

Я ждал слишком долго, слишком долго смотрел на одного, потому что другой внезапно прыгнул мне на спину. Он обхватил меня, зажав мою руку, и потом, внезапно и ужасно, его зубы вонзились в мое тело между шеей и плечом. Мясо. Я — мясо. Немыслимый ужас охватил меня, и я стал драться. Я дрался так же, как в первый раз, когда сражался с «перекованными», с бездумной жестокостью, не уступавшей их собственной. Холод и голод, которые терзали нападающих, были моими единственными союзниками. Если во всех нас пылало бешенство, необходимое для выживания, то я, по крайней мере, был сильнее этих истощенных полузверей-полулюдей. Я оставил кусок своей плоти в зубах первого, напавшего на меня, но все-таки вырвался. Это я помню. Остальное не так ясно. Я не могу упорядочить эти воспоминания. Я сломал свой нож о ребра младшего. Я помню большой палец, выдавливавший мой глаз, и щелчок, с которым я выломал этот палец из сустава. Пока я боролся с одним «перекованным», другой ударил меня по плечам своей палкой, но вскоре я ухитрился увернуться, и палка достала его же товарища. Я не помню, чтобы я чувствовал боль от удара, а рана на моей шее казалась всего лишь теплой точкой, из которой текла кровь. Я не ощущал никакого ужаса от своего желания убить их всех. Я не мог победить. Их было слишком много. Молодой лежал на снегу, кашляя кровью, но один из старших душил меня, в то время как другой пытался вытащить клинок, застрявший в моем рукаве. Я лягался и махал кулаками, бесполезно пытаясь хоть как-то совладать с нападающими, а края мира начинали темнеть, и небо кружилось.

Брат!

Он возник, ударившись в наши сцепившиеся тела, как стенобитный таран. Тогда мы все упали на снег, и от этого удара хватка «перекованного» на моем горле настолько ослабла, что мне удалось вдохнуть. В голове у меня прояснилось, и внезапно я снова обрел мужество для драки, для того чтобы не обращать внимания на боль, чтобы сражаться! Клянусь, я видел себя: лицо, лиловое от удушья, кровь хлещет из ран и впитывается в одежду. Этот лишающий рассудка запах. Я оскалил зубы. Потом волчонок повалил «перекованного» и оторвал его от меня. Он нападал со скоростью, о которой не мог бы даже мечтать ни один человек, нанося удар, кусая и отпрыгивая так быстро, что жадные руки врага не успевали дотянуться до него. Внезапно он отскочил назад. Я знаю, что я почувствовал, когда челюсти волчонка сомкнулись на горле человека. Это мои собственные челюсти сжались в смертельной хватке, кровь залила мою морду и хлынула на грудь. Я тряхнул головой, мои зубы рвали тело, вытряхивая из него остатки жизни.

Потом была пустота.

Я сидел на снегу, прислонившись спиной к дереву. Волчонок лежал недалеко от меня. Его передние лапы были забрызганы кровью. Он вылизывался аккуратно, медленно и сосредоточенно.

Я поднес рукав ко рту и подбородку. Вытер кровь. Она была не моя. Я бросил взгляд на тело лежащего рядом со мной человека и отвел глаза. На какое-то ужасное мгновение я вспомнил, как вонзил зубы ему в горло. Я крепко зажмурился и не двигался.

Холодный нос у моей щеки. Я открыл глаза. Волк сидел рядом и смотрел на меня.

Волчонок.

Ночной Волк, поправил он меня. Моя мать назвала меня Ночным Волком. Я последний из помета открыл глаза. Он посопел носом. Потом неожиданно чихнул. Посмотрел на лежащих мужчин. Я невольно проследил за его взглядом. Мой нож достал молодого, но он не умер мгновенно. Оставшиеся двое…

Я убивал быстрее, тихо заметил Ночной Волк. Но у меня не коровьи зубы. Ты неплохо поработал для своего рода. Он встал и отряхнулся. Кровь, и холодная и теплая, забрызгала мне лицо. Я резко выдохнул и вытер её, потом понял, что это значит.

Ты ранен.

И ты тоже. Он вытащил нож из тебя, чтобы воткнуть его в меня.

Дай мне посмотреть.

Почему?

Вопрос остался висеть в холодном воздухе. Приближалась ночь. Три ветки над головой уже стали черными на фоне вечернего неба. Мне не нужен был свет, чтобы разглядеть волка. Мне вообще не нужно было видеть его. Разве вам нужно видеть ваше ухо, чтобы знать, что оно часть вас? Бесполезно было отрицать, что мое ухо принадлежит мне, и так же бесполезно было отрицать Ночного Волка.

Мы братья. Мы стая, уступил я.

Правда?

Я чувствовал, что Дар волка тянет, дергает и хватает меня. Я вспомнил, что чувствовал это раньше и не обращал на это внимания. Теперь нет. Я дал ему свое безраздельное внимание. Ночной Волк был здесь: шкура, зубы, мышцы и клыки; и я не избегал его. Я знал о резаной ране на его плече и чувствовал, что лезвие вошло между двумя крупными мышцами. Он держал лапу прижатой к груди. Я помедлил и ощутил, какой болью отдается в нем это промедление. Так что больше я не ждал и потянулся к нему, так же как он ко мне.

Доверие не есть доверие, пока оно не полное. Мы были так близки, что я не знал, чья именно это была мысль. На мгновение у меня появилось двойное ощущение мира, когда его восприятие наложилось на мое. Его ощущение запаха тел, его слух, говорящий мне о лисицах, уже подбирающихся к «перекованным», его глаза, благодаря которым зимние сумерки как бы рассеялись. Потом эта раздвоенность исчезла и его чувства стали моими, а мои — его. Мы были связаны воедино.

Холод охватывал землю и мои кости. Мы нашли мой задубевший от мороза плащ, я встряхнул его и надел. Я не пытался застегнуть его и держал подальше от кусаной раны на шее. Кое-как мне удалось натянуть рукавицы, несмотря на раненую руку.

— Лучше нам пойти, — сказал я тихо. — Когда мы придем домой, я вычищу и перевяжу наши раны. Но сперва хорошо бы туда добраться и согреться.

Я почувствовал согласие Ночного Волка. Он шел рядом со мной, не позади. Один раз он принюхался. Поднялся холодный ветер. Начал падать снег. Вот и все. Нос волка дал мне знать, что больше не надо бояться «перекованных». Воздух был чист, не считая запаха тех, оставшихся позади, и даже он становился слабее, превращаясь в запах падали и перемешиваясь с запахом лисиц, пришедших за едой.

Ты был не прав, заметил он. Оба мы не особенно хорошо охотимся поодиночке. Ехидный восторг. Но может быть, ты думаешь, что неплохо справлялся до того, как я пришел?

Волк не предназначен для того, чтобы охотиться в одиночку. Я пытался сохранить достоинство.

Он вывалил язык, широко раскрыв пасть.

Не бойся, маленький брат. Я буду с тобой.

Мы продолжали идти по хрустящему белому снегу мимо окоченевших черных деревьев.

Не очень далеко до дома, успокоил меня Ночной Волк. Я чувствовал, как его сила смешивается с моей, по мере того как мы, прихрамывая, двигались вперед.


Был почти полдень, когда я подошел к дверям кабинета Верити. Моя рука была тщательно забинтована и скрывалась в необъятном рукаве. Рана оказалась не такой серьезной, но болезненной. Укус между плечом и шеей скрыть было не так просто. Там у меня был вырван кусок плоти, и рана сильно кровоточила. Когда я разглядел её в зеркало прошлой ночью, мне чуть не стало плохо. После обработки кровотечение усилилось. Что ж, если бы Ночной Волк не вмешался, ещё большая часть меня осталась бы в пасти «перекованного». Не могу объяснить, какой омерзительной мне показалась эта мысль. Я ухитрился прикрыть рану, но это получилось не очень-то хорошо. Я подтянул рубашку повыше и закрепил её, чтобы скрыть повязку. Она давила на рану, но закрывала её. Я с опаской постучался в дверь. Когда она открылась, я как раз пытался прокашляться.

Чарим сказал мне, что Верити нет. В глазах его была глубокая тревога. Я попытался не заметить этого.

— Он не может оставить верфи, да?

Чарим покачал головой.

— Нет. Он наверху, в башне, — коротко сказал старый слуга.

Я повернулся, и Чарим медленно закрыл дверь.

Что ж, Кетриккен говорила мне то же самое. Я пытался забыть эту часть нашего разговора. Ужас охватил меня, когда я увидел ступени башни. У Верити не было никакой причины подниматься туда. Из этой башни он работал Силой летом, когда погода была хорошей и пираты совершали набеги на наши берега. Не было никакой причины ходить туда зимой, особенно когда завывает ветер и идет снег, как сегодня. Никакой причины, кроме ужасной привлекательности самой Силы.

Я чувствовал этот соблазн, напомнил я себе, сжав зубы и начав долгий путь наверх. Я тоже познал хмельную эйфорию Силы. Как сгусток давно прошедшей боли, всплыли в моей памяти слова Галена: «Если вы слабы, — угрожал он нам, — если вам не хватает сосредоточенности и дисциплины, если вы потакаете себе и стремитесь к удовольствию, вы не овладеете Силой. Это Сила овладеет вами. Отказывайтесь от любых удовольствий; отвергайте все слабости, соблазняющие вас. Тогда, когда вы станете твердыми, как сталь, вы, возможно, будете готовы встретить искушение Силы и отвернуться от него. Если вы поддадитесь этому соблазну, вы превратитесь в огромного младенца, безмозглого и всеми презираемого». Потом он давал нам уроки лишений и наказаний, превосходивших все пределы разумного. Тем не менее, когда я познал восторг Силы, он не показался мне тем мишурным удовольствием, о котором говорил Гален. Скорее это было то же волнение крови и биение сердца, которое иногда рождала во мне музыка, или внезапный полет яркого фазана в осеннем лесу, или даже радость от того, что лошадь безукоризненно выполнила трудный прыжок. То мгновение, когда все вокруг приходит в равновесие и все части целого сочетаются друг с другом, так же великолепно, как полет птиц, которые кружатся на лету. Сила дает это человеку, но не на мгновение. Это продолжается столько времени, сколько человек может выдержать, и это ощущение становится сильнее и чище, по мере того как Сила овладевает человеком. По крайней мере, так я думал. Мои собственные способности к владению Силой были навсегда повреждены в схватке воли с Галеном. Мысленные защитные стены, которые я возвел, были таковы, что даже человек со столь огромной Силой, как у Верити, не всегда мог достать меня. Моя собственная способность дотягиваться до сознания других людей стала непостоянной, робкой и капризной, как пугливая лошадь.

Я остановился у двери Верити. Я глубоко вздохнул, потом медленно выдохнул, чтобы не позволять мрачному настроению овладеть мной. Все это было сделано, и много времени прошло с тех пор. Нет никакого смысла возвращаться к этому. По старой привычке я вошел не постучав, чтобы шум не помешал сосредоточенности Верити. Он не обязан был работать Силой. Но он делал это. Ставни на окнах были открыты, и он выглядывал из окна. Снег кружился по комнате, садясь на темные волосы, синюю рубашку и камзол. Принц глубоко и ровно дышал. Это одновременно был ритм глубоко спящего человека и бегуна, пытающегося восстановить дыхание. Верити, по-видимому, не заметил меня.

— Принц Верити? — сказал я тихо.

Он повернулся ко мне, и его взгляд был как жар, как свет, как ветер мне в лицо. Он с такой силой обратил свою Силу на меня, что я едва не потерял себя. Его сознание вошло в меня так, что почти не осталось места для меня самого. Мгновение я утопал в Верити, а потом он исчез, выйдя так стремительно, что я остался трепещущим и задыхающимся, словно рыба, выброшенная высокой волной на берег. Он шагнул ко мне, подхватил меня под локоть и удержал на ногах.

— Прости, — извинился он. — Я не ожидал твоего прихода. Ты испугал меня.

— Мне следовало постучаться, мой принц. — Я торопливо кивнул ему, дав понять, что могу стоять самостоятельно. — За чем вы наблюдаете с таким напряжением?

Он отвел глаза:

— Ничего особенного. Просто мальчики на скалах смотрят, как играют киты. Две наши лодки ловят палтуса. В такую-то погоду!

— Значит, вы не ищете Силой островитян…

— Здесь их нет в это время года. Но я все равно на страже. — Он посмотрел вниз, на мою руку, которую только что отпустил, и переменил тему: — Что с тобой случилось?

— Вот из-за этого я и пришел к вам. «Перекованные» напали на меня. Там, на гребне горы, где хорошо охотиться на куропаток. Около козьего сарая.

Он быстро кивнул, его темные брови сошлись у переносицы:

— Я знаю это место. Сколько? Опиши их.

Я описал нападавших, и он быстро кивнул, не удивленный:

— Мне докладывали о них четыре дня назад. Они не должны были так скоро приблизиться к Баккипу, если только постоянно не двигались в этом направлении.

— Вы знали о «перекованных». — Я был ошеломлен. — Я думал, что мы покончили с ними.

— Мы покончили с теми. Есть и другие, которые направляются сюда. Я следил за ними по докладам, но не ожидал, что они так быстро подойдут к самому Баккипу. — Он боролся с собой, пытаясь овладеть своим голосом.

— Мой принц, почему мы просто следим за ними? Почему мы не… разрешим эту проблему?

Верити издал слабый горловой звук и снова отвернулся к окну.

— Иногда приходится ждать и позволять врагу двигаться, чтобы понять его замыслы. Ты понимаешь меня?

— У «перекованных» есть стратегия? Не думаю, мой принц. Они были…

— Доложи мне все, — Верити по-прежнему не глядел на меня.

Я немного помолчал, потом начал рассказ. К концу моего доклада я начал говорить немного бессвязно, не позволяя словам слетать с моего языка.

— Но мне удалось оторвать его от себя. И все трое умерли там.

Он не отводил глаз от моря.

— Тебе следует избегать сражений, где требуется физическая сила, Фитц Чивэл. Похоже, ты всегда попадаешь под удар.

— Я знаю, мой принц, — покорно согласился я. — Ходд сделала все, что могла, чтобы подготовить.

— На самом деле тебя не учили быть воином. У тебя есть другие таланты. И именно их ты должен использовать, чтобы защитить себя. О, ты хорошо владеешь мечом, но ты недостаточно развит физически, чтобы быть настоящим бойцом. По крайней мере, пока. И это всегда дает о себе знать в драке.

— Мне не предлагали выбрать оружие, — сказал я немного раздраженно. И потом добавил: — Мой принц.

— Нет. Не предлагали. — Казалось, что он говорит издалека. Легкое напряжение в воздухе сказало мне, что он пользуется Силой даже во время нашего разговора: — Тем не менее боюсь, что должен снова послать тебя туда. «Перекованные» сходятся к Баккипу. Я не могу понять почему, и, может быть, не так важно знать это, главное — не допустить, чтобы они достигли своей цели. Ты снова возьмешь на себя устранение этой проблемы, Фитц. Может, на этот раз я смогу удержать мою леди от участия в этом. Как я понимаю, если она вдруг захочет прокатиться верхом, то у неё теперь есть собственная стража?

— Как вам докладывали, сир, — сказал я ему, проклиная себя за то, что не нашел времени раньше прийти и поговорить с ним о страже королевы.

Он обернулся, чтобы посмотреть мне в глаза.

— До меня дошли слухи, что это ты санкционировал создание такой стражи. Не то чтобы я хотел присвоить себе твои заслуги, но, когда этот слух дошел до меня, я позволил им предположить, что это была моя идея. Полагаю, на самом деле я говорил тебе об этом — только весьма иносказательно.

— Мой принц. — У меня хватило здравого смысла ничего не добавлять к этим словам.

— Хорошо. Если моя королева так уж хочет кататься верхом, теперь у неё будет охрана. Хотя я бы предпочел, чтобы у неё не было больше встреч с «перекованными». Если бы я мог что-нибудь придумать, чтобы занять её! — добавил он устало.

— Сад Королевы, — предложил я, вспомнив рассказ Пейшенс. Верити наклонил голову. — Тот, старый, на башне. Им не пользовались многие годы. Я видел, что от него осталось, после того как Гален распорядился все убрать, чтобы расчистить место для наших занятий Силой. Наверное, когда-то это было чудесное место. Кадки с землей и зеленью, статуи, плющ.

Верити задумчиво улыбнулся:

— И бассейны с водой, а в них водяные лилии, рыбки и даже маленькие лягушки. Птицы часто прилегали туда летом. Мы с Чивэлом любили играть там. На веревочках висели маленькие безделушки из стекла и яркого металла. И когда дул ветер, они звенели и так красиво блестели на солнце.

Я почувствовал, как мне самому становится теплее от его воспоминаний о том времени и месте.

— Моя мать держала маленькую охотничью кошку, которая любила лежать на теплых камнях. Её звали Хисспит. У неё была пестрая шкурка и рыжеватые ушки. И мы играли с ней, привязав к веревочке пучок перьев. Она выслеживала нас среди цветочных горшков — считалось, что мы там изучаем названия трав. Я так никогда и не запомнил их как следует. Только эстрагон. Я знал все виды эстрагона, которые там были. Моя мать выращивала массу эстрагона. И кошачьей мяты. — Он улыбался.

— Кетриккен полюбила бы такое место, — сказал я ему. — У себя в горах она много времени посвящала садам.

— Ну да? — Он казался удивленным. — Я-то думал, что у неё были более серьезные занятия.

Я почувствовал в его голосе мгновенное раздражение. Нет, нечто большее, чем раздражение. Как могло случиться, что я знал о его жене больше его?

— У неё были сады, — сказал я тихо. — Она выращивала множество трав и знала, для чего они все нужны. Я сам рассказывал вам об этом.

— Да, наверное, так, — он вздохнул. — Ты прав, Фитц. Навести её, пожалуйста, и расскажи о Саде Королевы. Сейчас зима, и вряд ли она может что-нибудь сделать с ним, но придет лето, и будет замечательно увидеть его снова цветущим…

— Может быть, вы сами, мой принц? — осмелился предложить я, но он покачал головой.

— У меня нет времени. Но я доверяю это тебе. А теперь вниз. К картам. Я должен кое-что обсудить с тобой.

Я немедленно направился к двери. Верити неохотно последовал за мной. Я придерживал для него дверь, и на пороге он остановился и оглянулся на открытое окно.

— Это зовет меня, — признался он. Спокойно, просто, как будто говорил, что любит сливы. — Это зовет меня каждое мгновение, когда я не занят. Поэтому я должен быть занят, Фитц. И очень занят.

— Понимаю, — сказал я медленно, вовсе не уверенный в том, что это так.

— Нет. Не понимаешь, — Верити говорил с огромной убежденностью. — Мое страшное одиночество, мальчик. Я могу достигать и касаться других. Некоторых — очень легко. Но никто никогда не отвечает на это. Когда Чивэл был жив… я все ещё скучаю по нему, мальчик. Иногда мне так одиноко без него; это все равно что остаться одному в мире, подобно самому последнему волку, который охотится один.

Дрожь пробежала по моей спине.

— А король Шрюд? — спросил я.

— Теперь он редко пользуется Силой. Годы берут свое, и его тело дряхлеет, так же как и его разум.

Мы спустились ещё на несколько ступенек.

— Только ты и я должны знать об этом, — добавил он тихо.

Я кивнул. Мы медленно спускались по лестнице.

— Лекарь видел твою руку? — спросил он.

Я покачал головой.

— И Баррич не видел. — Он сказал это, уже будучи уверенным в ответе.

Я ничего не ответил. На моей коже остались отметины зубов Ночного Волка, хотя он и кусал меня только играючи. Я не мог показать Барричу следы «перекованных», не выдав ему моего волка.

Верити вздохнул;

— Что ж, держи её в чистоте. Я полагаю, ты и сам прекрасно знаешь, как держать рану чистой. В следующий раз, когда выйдешь из замка, помни об этом и будь готов. Всегда. Рядом может и не оказаться кого-нибудь, кто вступится и поможет тебе.

Я медленно остановился. Верити продолжал спускаться. Я набрал в грудь воздуха.

— Верити? — спросил я тихо. — Как много вы знаете о… об этом?

— Меньше, чем ты, — сказал он весело, — но больше, чем ты думаешь.

— Так часто говорит шут, — сказал я горько.

— Да. Иногда. Это ещё один человек, который глубоко понимает одиночество и знает, что оно делает с людьми. — Он вздохнул, и я уже думал, он сейчас скажет, что знает, кто я такой, и не осудит меня за это. Вместо этого он продолжал: — Мне кажется, шут разговаривал с тобой несколько дней назад.

Теперь я шел за ним молча, размышляя, откуда он знает так много о стольких вещах. Сила, конечно. Мы подошли к его кабинету, и я вошел за ним. Чарим, как всегда, уже ждал нас. На столе стояли еда и подогретое вино. Верити принялся за все это с завидным аппетитом. Я сел напротив него. Я не был особенно голоден, но и у меня потекли слюнки при виде того, как он ел простую, здоровую пищу. В этом он по-прежнему оставался солдатом. Пока он может получать удовольствие от вкусной, хорошо поданной еды, он будет наслаждаться ею. Мне радостно было видеть в нем столько жизненных сил. Я подумал, что с ним будет следующим летом. Тогда ему придется часами применять магию Видящих, наблюдая за пиратами у наших берегов, чтобы предупредить об их появлении наших людей. Сколько сил ему понадобится, чтобы заставить красные корабли сбиться с курса. Я помнил, каким он был прошлым летом к началу жатвы: кожа да кости, лицо в морщинах; Чейд добавлял ему в чай бодрящие настои, и Верити постоянно пил эти чаи. Жизнь его свелась к тем часам, которые он проводил за работой Силой. Придет лето, и Сила заменит ему все. Вряд ли Кетриккен это обрадует, подумал я.

Когда мы поели, Верити повел меня к своим картам. Теперь уже нельзя было ошибиться в возникшей схеме. Невзирая на препятствия — лес, реку, замерзшие равнины, — «перекованные» двигались к Баккипу. Это выглядело бессмысленным. Те, с которыми я встречался, казались совершенно лишенными разума и чувств. Мне было трудно поверить, что кто-то из них может решиться идти через всю страну только для того, чтобы добраться до Баккипа или Оленьего замка.

— А эти записи, которые у вас есть, доказывают, что все они поступают именно так. Все «перекованные» стягиваются к Баккипу.

— И тем не менее тебе трудно увидеть в этом согласованный план? — тихо спросил Верити.

— Я не понимаю, как у них вообще может быть какой-нибудь план. Как они общаются друг с другом? Это не похоже на совместные усилия. Они не собираются вместе и не идут сюда бандами. Просто кажется, что все и каждый из них идут к замку, и при этом некоторые встречаются.

— Как бабочки летят на пламя свечи.

— Или мухи на запах падали, — мрачно заметил я.

— Одни — под действием чар, другие — ради пропитания, — задумчиво произнес Верити. — Хотел бы я знать, что притягивает ко мне «перекованных». Может быть, что-то совсем другое?

— А почему вы думаете, что нам нужно узнать, зачем они идут? Думаете, их цель — вы?

— Я не знаю. Но если я выясню, то смогу понять своего врага. Не думаю, что это случайность. Полагаю, они идут ко мне, Фитц. Может быть, не по своей воле, но все равно их действия направлены против меня. Мне необходимо понять почему.

— Чтобы понять их, вы должны стать одним из них.

— О. — Он казался почти довольным. — А теперь кто говорит как шут?

От этого вопроса мне стало как-то неловко, и я не стал на него отвечать.

— Мой принц, когда шут высмеивал меня… — Я помедлил, все ещё не в силах спокойно вспоминать об этом. Я всегда верил, что шут мой друг. Сейчас я попытался забыть об этом. — Он в своей дурацкой манере заставил меня задуматься. Если только я правильно понял его загадки, он хотел сказать, что нужно искать других людей, владеющих Силой. Мужчин и женщин поколения вашего отца, которых обучала Солисити ещё до того, как мастером Силы стал Гален. И кроме того, он сказал, что я должен больше узнать об Элдерлингах. Как их можно вызвать? Что они могут сделать? Кто они такие?

Верити откинулся в кресле и сплел пальцы на груди.

— Каждого из этих вопросов хватило бы и на дюжину человек. Однако и единственного недостаточно даже для одного, потому что у нас слишком мало ответов. Что касается первого, то да, среди нас должны быть владеющие Силой. Людей, которые даже старше моего отца, обучали для прошлых войн с островитянами. Не все знали, кто именно обучен. Уроки шли очень уединенно, и даже члены круга мало кого знали из тех владеющих Силой, кто в него не входил. Тем не менее должны остаться записи. Я уверен, что они существовали. Но что с ними стало — никто не знает. Я думаю, они перешли от Солисити к Галену. Но в его комнате или среди его вещей не нашли ничего подобного после того, как он… умер.

Теперь настал черед Верити замолчать. Мы оба знали, как Гален умер, мысленно оба при этом присутствовали, хотя никогда не обсуждали это между собой. Гален испустил дух изменником, в момент попытки вытянуть жизнь из Верити при помощи Силы, высосать её и убить его. Но Верити взял силу у меня, чтобы убить самого Галена. Ни одному из нас не доставляло удовольствия вспоминать об этом. Но я говорил смело, стараясь, чтобы голос не выдал моих чувств:

— Вы думаете, Регал может знать, где эти записи?

— Если и знает, он ничего об этом не говорил. — Голос Верити был таким же ровным, как и мой. Он закрыл эту тему. — Я добился некоторого успеха в поисках владеющих Силой. По крайней мере, я выяснил несколько имен. Но те, кого мне удалось обнаружить, или уже умерли, или находятся неизвестно где.

— Ага. — Я вспомнил, что слышал об этом от Чейда некоторое время назад. — Как вам удалось узнать их имена?

— Некоторых вспомнил мой отец. Членов последнего круга, который служил королю Баунти. С другими я сам был немного знаком в детстве. Ещё о нескольких я узнал, разговаривая со стариками в замке, прося их вспомнить все, что они слышали об обучении Силе. Этих, конечно, я расспрашивал не так подробно. Я не хотел и по-прежнему не хочу, чтобы о моих поисках стало известно.

— Могу я спросить почему?

Он нахмурился и кивнул на свои карты:

— Я не столь одарен, как твой отец, мой мальчик. У Чивэла бывали прозрения, казавшиеся почти волшебством. А то, что я обнаружил, это схемы. Тебе не кажется странным, что все наделенные Силой, кого я смог найти, или умерли, или исчезли? Я опасаюсь, что, если я найду кого-то и его имя станет известно как имя владеющего Силой, это плохо скажется на его здоровье.

Некоторое время мы сидели молча. Я получил возможность прийти к собственному заключению. У меня хватило ума ничего не произносить вслух.

— А Элдерлинги? — спросил я наконец.

— Это ещё одна загадка. В то время, когда о них писали, все знали, что они такое. Так я предполагаю. Ну как если бы ты захотел найти свиток с подробным описанием, что такое лошади. Ты найдешь массу упоминаний о них, несколько трактатов о науке подковывания и родословную какого-нибудь жеребца. Но кто из нас сочтет необходимым тратить время и силы на описание лошади?

— Понимаю.

— Это означает подробное исследование деталей. У меня нет времени, чтобы посвятить себя такой работе. — Некоторое время он сидел, глядя на меня. Потом открыл маленькую каменную шкатулку на своем столе и вынул оттуда ключ. — У меня в спальне есть шкафчик, — сказал он медленно. — Я собрал там все найденные мною свитки, в которых хотя бы мимолетно упоминалось об Элдерлингах. Кроме того, есть несколько других, касающихся Силы. Я разрешаю тебе посмотреть на них. Попроси у Федврена хорошей бумаги и записывай все, что обнаружишь. Постарайся вычленить из этих записей главное, выделить связи — возможно, из них сложится цельная картина. И приноси мне то, что у тебя получится, примерно раз в месяц.

Я взял у него маленький медный ключ. Он был странно тяжелым, как будто к нему была прикреплена задача, предложенная шутом и одобренная Верити. «Ищи главное, постарайся сложить цельную картину», — сказал он. Внезапно я увидел частичку этой картины — паутинку, сотканную между мной и шутом, а потом между мной и Верити. Как и прочие детали, она не казалась случайностью. Я подумал, кто же создал её. Я посмотрел на Верити, но он уже размышлял о другом. Я тихо встал.

Когда я коснулся двери, принц заговорил со мной:

— Приходи ко мне. Очень рано, завтра утром. В мою башню.

— Сир?

— Может быть, мы найдем ещё одного владеющего Силой, пока никем не заподозренного.

Глава 12

ЗАДАЧИ

Возможно, самым страшным в нашей войне с красными кораблями было охватившее нас ощущение беспомощности. Как будто паралич поразил землю и её правителей. Тактика пиратов была настолько непредсказуемой, что в течение первого года мы ничего не предпринимали, как будто оцепенели. На второй год набегов мы пытались защититься. Но наши боевые искусства проржавели: слишком долго мы имели дело лишь с одиночными морскими разбойниками, случайными или безрассудными. Против организованных пиратов, которые изучили нашу береговую линию, расположение сторожевых башен, приливы и течения, мы оказались беспомощны. Только Сила принца Верити давала нам какую-то защиту. Сколько кораблей он повернул в сторону, скольких лоцманов он запутал, скольких рулевых смутил — мы никогда не узнаем. Но поскольку никто слыхом не слыхивал о его самоотверженных трудах, все выглядело так, словно Видящие сидели сложа руки. Люди видели только те набеги, которые были успешными, и никогда не знали о кораблях, которые выносило на скалы, или о тех, что заплыли слишком далеко на юг во время шторма. Люди потеряли мужество. Внутренние герцогства не спешили платить налоги, которые собирались для защиты береговой линии. Прибрежные герцогства сгибались под тяжестью налогов, которые ничего не меняли. Так что если энтузиазм по поводу боевых кораблей Верити был непостоянным и зависел от изменения отношения людей к принцу, мы не можем винить их за это. Кажется, это была самая длинная зима в моей жизни.


Прямо из кабинета Верити я направился в покои Кетриккен. Я постучал, и мне открыла та же маленькая девочка-паж, что и раньше. Розмари, с её веселым личиком и темными кудрявыми волосами, напоминала озерного духа. Атмосфера в комнате казалась подавленной. Несколько леди были там, и все они сидели на табуретках вокруг рамы, на которую была натянута белая льняная ткань. Они яркими нитками вышивали кайму — цветы и зелень. Такие же рисунки я видел в комнатах мастерицы Хести. Обычно леди казались веселыми, добродушно подшучивали друг над другом, пока иголки протягивали яркие нитки сквозь плотную ткань. Но сейчас в комнате царило молчание. Женщины работали, опустив головы, прилежно, споро, но не переговаривались и не шутили. Розовые и зеленые свечи горели в каждом углу комнаты. Их нежные ароматы смешивались над рамой. Кетриккен сидела в центре, её руки сновали от стежка к стежку, как и у остальных. По-видимому, она и была источником тишины. Лицо её было сдержанным, даже мирным. Её погруженность в себя была настолько очевидной, что я почти видел окружавшие её стены. Взгляд её был ласковым, глаза добрыми, но я вообще не ощущал её присутствия. Королева была подобна сосуду с прохладной неподвижной водой. На ней было простое зеленое платье — больше похожее на те, что носят в её родных краях, чем на придворный наряд. Драгоценности она сняла. Кетриккен посмотрела на меня и вопросительно улыбнулась. Я чувствовал себя так, словно грубо вторгся на урок. И вместо того чтобы просто приветствовать её, я попытался оправдать свое присутствие. Я заговорил официально, не забывая о наблюдающих женщинах.

— Королева Кетриккен. Будущий король Верити просил меня передать вам послание.

Что-то, казалось, мелькнуло в её глазах. Потом её лицо снова застыло.

— Да, — отозвалась она равнодушно.

Ни одна из иголок не замедлила своего танца, но я был уверен, что все леди навострили уши.

— На башне некогда был сад, называвшийся Садом Королевы. Раньше, по словам короля Верити, там были горшки с зеленью и пруды с водой. Там были цветущие растения, рыбки и колокольчики, что звенели на ветру. Сад принадлежал его матери. Моя королева, он хочет, чтобы вы все восстановили.

За столом наступила полная тишина. Глаза Кетриккен широко раскрылись. Она осторожно спросила:

— Ты уверен в этом послании?

— Конечно, моя леди. — Я был удивлен её вопросом. — Он сказал, что ему доставит огромное удовольствие снова увидеть сад цветущим. Он говорил о нем с огромной любовью, особенно вспоминая клумбы эстрагона.

Радость на лице Кетриккен распустилась, как лепестки цветка. Королева поднесла руку ко рту и глубоко вздохнула. Кровь прилила к её бледному лицу, окрасив щеки. Её глаза сияли.

— Я должна увидеть его! — воскликнула она. — Я должна увидеть этот сад немедленно! — Она внезапно вскочила. — Розмари, мой плащ и перчатки, пожалуйста. — Она обвела сияющим взглядом своих леди. — Хотите составить мне компанию?

— Моя королева, сегодня такой свирепый шторм… — неуверенно начала одна из них.

Но другая, более старшая, леди Модести, по-матерински посмотрев на Кетриккен, медленно встала.

— Я пойду с вами на башню. Плаг! — Маленький мальчик, дремавший в углу, немедленно вскочил на ноги. — Бегом! Принеси мой плащ с капюшоном и перчатки. — Она повернулась к Кетриккен: — Я очень хорошо помню этот сад, ещё с тех времен, когда была жива королева Констанция. Я провела там в её обществе много прекрасных часов и буду очень рада помочь восстановить его.

Наступила короткая пауза, после чего другие леди последовали примеру леди Модести. К тому времени, когда я вернулся со своим плащом, все они уже были готовы. Я чувствовал себя очень странно, ведя процессию леди через весь замок, а потом наверх, по длинной лестнице в Сад Королевы. К этому времени за Кетриккен и мной следовало уже около двух десятков человек, включая пажей и любопытных. Будущая королева шла по каменным ступенькам прямо за мной. Остальные длинным хвостом тянулись следом. Пока я толкал тяжелую дверь, пытаясь сдвинуть наметенный снаружи снежный сугроб, Кетриккен тихо спросила:

— Он простил меня, правда?

Я остановился, чтобы перевести дыхание. От возни с тяжелой дверью боль в моей ране на шее усилилась. Рука тупо ныла.

— Моя королева? — переспросил я.

— Мой лорд Верити простил меня. И он дает понять это таким способом. О, я сделаю для нас сад. Я никогда больше не опозорю его.

Я смотрел на её восторженную улыбку, а Кетриккен небрежно прислонилась плечом к двери и легко открыла её. Пока я стоял, моргая от холодного света зимнего дня, будущая королева вышла на верхушку башни. Она шла по скрипучему снегу и не обращала на него никакого внимания. Я оглядел пустую площадку и подумал, не сошел ли я с ума. Тут ничего не было, только наметенный снег, покрытый корочкой наста, под свинцовым небом. Снег скрыл скульптуры и кадки, наваленные вдоль одной стены. Я приготовился увидеть разочарование Кетриккен. Вместо этого, дойдя до середины площадки, она вытянула руки и закружилась в снежном вихре, смеясь, как ребенок.

— Тут так красиво! — воскликнула она.

Я рискнул пойти за ней. Остальные тоже поднимались на башню. В одно мгновение Кетриккен оказалась у кучи статуй, ваз и кадок. Она смела снег со щеки херувима с такой нежностью, как будто это был её ребенок. Она смахнула снег с каменной скамейки, а потом подняла херувима и поставила его туда. Это была немаленькая статуя, но Кетриккен энергично вытаскивала из сугроба все новые и новые предметы. Она восторженно ахала над каждой новой находкой, настаивая, чтобы остальные женщины подошли и разделили её восхищение.

Я стоял немного в стороне от них. Холодный ветер дул на меня, пробуждая боль от ран и принося с собой тяжелые воспоминания. Здесь я стоял когда-то на холоде, почти обнаженный, а Гален пытался вколотить в меня науку Силы. На этом самом месте он избивал меня, как собаку. А вон там я боролся с ним, и в этой борьбе сгорела и разрушилась вся Сила, которая у меня когда-то была. Все кругом по-прежнему напоминало мне о самых горьких днях моей жизни. Я думал, может ли какой-нибудь сад, каким бы зеленым и спокойным он ни был, очаровать меня, если я буду стоять на этом самом камне. Одна низкая стена манила меня. Если бы я подошел к ней и посмотрел через край, то увидел бы каменистые скалы внизу. Я этого не сделал. Скорый конец, которого я когда-то жаждал, чтобы избавиться от мучений, больше не будет искушать меня. Я отогнал от себя давнишний приказ Силы Галена. Я отвернулся и снова стал наблюдать за королевой.

Среди снега и камня она ожила. Есть цветок, подснежник, который расцветает иногда даже зимой. Кетриккен в ту минуту напомнила мне его. Её светлые волосы на фоне зеленого плаща внезапно стали золотыми, губы — красными, щеки — такими же розовыми, как те розы, которые снова расцветут здесь. Глаза её сверкали, как синие самоцветы, когда она радостно восклицала при виде каждого откопанного сокровища. По контрасту её темноволосые леди с черными или карими глазами были закутаны в теплые плащи с капюшонами. Они стояли тихо, соглашаясь со своей королевой и радуясь её восторгу, но потирали замерзшие пальцы или плотнее закутывались в плащи, защищаясь от ветра. Вот такой, подумал я, должен увидеть её Верити, горящей жизнью и счастьем. Тогда он не мог бы не полюбить её. Жизнь горела в ней, так же как и в нем, когда он охотился или скакал верхом. По крайней мере, раньше.

— Конечно, это все очень мило, — сказала леди Хоуп, — но нынче очень холодно. И мало что можно сделать здесь, пока не растаял снег и погода не стала мягче.

— О, вы ошибаетесь! — воскликнула Кетриккен. Она громко засмеялась и, оторвавшись от своих сокровищ, снова вышла в центр площадки. — Сад начинается в сердце. Завтра я смету снег и лед с верхушки башни, а потом мы расставим все эти скамейки, статуи и горшки. Но как? Как спицы в колесе? Как чудесный лабиринт? Или по величине и виду? Есть тысячи возможностей разместить их, и я буду пробовать по-разному. Правда, может быть, мой лорд вспомнит для меня, как это было когда-то. Тогда я восстановлю это место для него — сад его детства!

— Завтра, королева Кетриккен. Небо темнеет, и становится холоднее, — посоветовала леди Модести. Я видел, чего стоил ей подъем по лестнице и последовавшее за ним стояние на холоде, но, говоря это, она сердечно улыбалась. — Может быть, сегодня я смогу рассказать вам, что я помню об этом месте.

— Правда? — воскликнула Кетриккен и схватила леди Модести за руки. Улыбка, которой она одарила пожилую женщину, была похожа на благословение.

— С радостью.

И мы медленно начали спускаться с крыши. Я шел последним. Закрыв за собой дверь, я немного постоял, пока глаза привыкли к темноте башни. Подо мной подпрыгивали свечи — это спускались остальные. Я благословлял того пажа, который додумался сбегать и принести свечей. Я шел медленнее. Моя покалеченная рука отвратительно ныла. Я думал о радости Кетриккен и был доволен, хотя и чувствовал себя немного виноватым в том, что эта радость построена на песке. Верити испытал облегчение, когда я предложил ему передать сад Кетриккен, но это не имело для него того значения, что для неё. Она накинется на эту работу, как будто ей поручено воздвигнуть алтарь их любви. Я сомневался, что завтра Верити вообще вспомнит о своем подарке. Спускаясь по лестнице я чувствовал себя и предателем, и глупцом.

Я пришел к вечерней трапезе, мечтая побыть один. Поэтому я пренебрег общим залом и пошел в солдатскую столовую. Там я встретил Баррича и Хендса. Они пригласили меня присоединиться к ним, и я не смог отказаться. Но когда я сел, они почти не замечали меня. Они не исключили меня из своей беседы, но говорили о жизни, которой я больше не разделял. Бесконечные детали всего того, что происходило в конюшнях и клетках, теперь не касались меня. Они обсуждали свои заботы с энтузиазмом людей, понимающих самую суть своего ремесла. Все чаще и чаще я замечал, что киваю в ответ на их слова, но ничего не могу добавить. Они хорошо ладили. Баррич не смотрел на Хендса свысока, но Хендс не скрывал уважения к человеку, которого явно считал своим начальником. За короткое время Хендс многому научился у Баррича. Прошлой осенью он был просто конюшенным мальчиком. Теперь он со знанием дела рассуждал о ястребах и собаках и задавал серьезные вопросы, касающиеся разведения племенных лошадей. Я ещё не закончил свой ужин, когда они встали. Хендс беспокоился о здоровье собаки, которую сегодня лягнула лошадь. Они пожелали мне доброго вечера и, все ещё разговаривая, вышли за дверь.

Я сидел молча. Вокруг меня были другие стражники и солдаты, они ели, пили и негромко беседовали. Тихий гул голосов, звон ложек о стенку котелка, стук, когда кто-нибудь отрезал ломоть от круга сыра, — все это было для меня музыкой. Комната, полная людей, горящие дрова в очаге, запахи эля и жирного кипящего рагу. Мне следовало бы чувствовать себя довольным, а не грустным. Не одиноким.

Брат?

Иду. Встречай меня у старого свиного загона.

Ночной Волк охотился далеко. Я был здесь впервые, и я стоял в темноте и ждал его. У меня в сумке был горшочек с мазью, и ещё я захватил мешок костей. Снег кружился в бесконечном танце зимних искр. Глаза мои ощупывали темноту. Я чувствовал волка, чувствовал, что он близко, но все равно он умудрился выскочить неожиданно и заставил меня вздрогнуть. Он сжалился надо мной и только разок куснул, тряхнув мою здоровую руку. Мы вошли в хижину. Я зажег огарок свечи и осмотрел плечо волка. Я устал прошлой ночью, и мне было очень больно, так что теперь я был доволен, что все сделал правильно. Я состриг густые волосы и подшерсток вокруг раны и протер её чистым снегом. Корка на ране была толстой и темной. Я понял, что сегодня она кровоточила, но несильно. Я обильно покрыл рану мазью. Ночной Волк скулил, но терпел, пока я обрабатывал его плечо. После этого он повернул голову и вопросительно обнюхал рану.

Гусиный жир, определил он и начал слизывать мазь. Я позволил ему это. Лекарство ему не повредит, а язык вотрет его в рану лучше, чем мои пальцы.

Голоден? — спросил я.

Не особенно. Вдоль старой стены полно мышей. Потом он обнюхал мешок, который я принес. Но немного говядины или оленины не помешает.

Я вывалил перед ним кости, и он набросился на них. Раскидав кости, он вытащил мясистый сустав и занялся им.

Скоро будем охотиться? Он изобразил мне «перекованных».

Примерно через день. Я хочу достаточно оправиться, чтобы как следует работать мечом.

Неудивительно. Коровьи зубы — не лучшее оружие. Но не жди слишком долго.

Это почему?

Потому что я видел их сегодня. Бессмысленных. Они нашли замерзшего оленя на берегу реки и ели его. Сгнившее вонючее мясо, и они ели его. Но это их не надолго задержит. Завтра они будут ближе.

Значит, мы будем охотиться завтра. Покажи мне, где ты их видел. Я закрыл глаза и узнал тот берег ручья, который он вспомнил для меня. Я не знал, что ты уходишь так далеко! Ты, раненый, проделал сегодня такой путь?

Не так уж и далеко. Это была бравада . И я знал, что мы будем искать их. Я гораздо быстрее двигаюсь один. Мне легче найти их одному, а потом пойти с тобой на охоту.

Это не совсем охота, Ночной Волк.

Да. Но мы делаем это для нашей стаи.

Некоторое время мы сидели с ним в дружеском молчании, и я смотрел, как он грызет принесенные мной кости. Он хорошо подрос за эту зиму. С тех пор как ему больше не приходилось ютиться в клетке и он начал хорошо питаться, волк прибавил в весе и окреп. Снег мог падать на его шкуру, но толстые черные ости, торчавшие сквозь серый подшерсток, защищали от снежинок и не давали влаге добраться до кожи. И пах он тоже здоровьем — не псиной, как пахнет от перекормленной собаки, которая живет в доме и мало двигается, а диким, чистым запахом.

Ты спас мне жизнь вчера.

Ты спас меня от смерти в клетке.

Я думаю, что я слишком долго был один. Я забыл, что это значит, когда у тебя есть друг.

Он перестал грызть свою кость и посмотрел на меня со спокойным удивлением.

Друг? Это не то слово, брат. И не про то. Так что не считай меня другом. Я буду для тебя тем же, чем ты для меня. Братом по связи и стаей. Но я совсем не все, что тебе нужно.

Он снова начал терзать свою кость, а мне следовало переварить то, что я услышал от него.

Спокойного сна, брат, сказал я ему, уходя.

Он фыркнул. Сна? Вряд ли. Луна ещё может прорваться через тучи и дать мне немного света для охоты. Ну а если нет, можно и поспать.

Я кивнул и оставил его с его костями. Возвращаясь в замок, я чувствовал себя менее угнетенным и одиноким, чем раньше. Но также я чувствовал и уколы совести за то, что Ночной Волк так приноравливает свою жизнь и желания к моим. Казалось, что вынюхивание «перекованных» как-то пачкает его.

Для стаи. Это ради стаи. Бессмысленные пытаются вторгнуться на нашу территорию. Мы не можем этого допустить. Казалось, что для него все это вполне естественно, и он был удивлен, что меня это беспокоит.

Я кивнул нам обоим в темноте и вошел в кухонную дверь. Назад, к желтому свету и теплу.

Я поднялся по лестнице в свою комнату, размышляя о том, что произошло за последние несколько дней. Я решил выпустить волчонка на свободу. Вместо этого мы стали братьями, и я не сожалел об этом. Я пошел предупредить Верити о новых «перекованных» неподалеку от Баккипа, но выяснил, что принц уже знает о них, и был послан изучать Элдерлингов и искать владеющих Силой. Я просил Верити передать сад Кетриккен, чтобы отвлечь её от неприятных мыслей. Вместо этого я обманул её и ещё больше утвердил в её любви к Верити.

Я остановился, чтобы перевести дыхание на лестничной площадке. Может быть, подумал я, мы все танцуем под дудочку шута? Разве он не предлагал заняться кое-чем из этого списка?

Я снова почувствовал медный ключ в своем кармане. Почему бы не сейчас? Это время не хуже любого другого. Верити в спальне не оказалось, зато был Чарим. У него не возникло никаких сомнений по поводу того, чтобы позволить мне войти и воспользоваться ключом. Я взял огромную охапку свитков; их было больше, чем я ожидал. Я отнес их в свою комнату и уложил на сундук с одеждой. Потом разжег огонь в очаге и посмотрел на повязку на моей шее. Это был безобразный комок заляпанной кровью ткани. Я знал, что следует переменить её, но боялся развязать узел. Потом. Я добавил дров в огонь и стал рыться в свитках. Мелкие паучьи буквы, выцветшие иллюстрации. Потом я поднял глаза и оглядел комнату.

Кровать. Сундук. Маленькая подставка у кровати. Кувшин и таз для мытья. Безобразный гобелен, изображающий короля Вайздома, беседующего с Элдерлингом. Канделябр со свечами на каминной доске. Комната едва ли изменилась за те годы, которые я провел в ней с той ночи, как поселился в замке. Это была пустая и мрачная каморка, совершенно лишенная своеобразия. Я выполнял поручения, я охотился, и я убивал. Я подчинялся. Скорее собака, чем человек. И даже не любимая собака, которую бы ласкали и хвалили. Один из рабочей стаи. Когда я последний раз слышал Шрюда? Или Чейда? Даже шут смеялся надо мной. Что я теперь, если не инструмент? Остался ли кто-нибудь, кто любит меня, именно меня?

Внезапно я почувствовал, что не могу больше выносить собственное общество. Я положил свиток и вышел из комнаты.

Когда я постучался в дверь Пейшенс, там некоторое время молчали.

— Кто это? — спросила Лейси.

— Всего лишь Фитц Чивэл.

— Фитц Чивэл! — раздался удивленный голос.

Это был непривычно поздний визит. Обычно я приходил днем. Потом я успокоился, услышав звук отодвигаемого засова и открывающегося замка. Пейшенс не оставила без внимания то, о чем я говорил ей, подумалось мне. Дверь медленно открылась, и Лейси сделала шаг назад, чтобы пропустить меня, с сомнением улыбаясь.

Я вошел, тепло поздоровавшись с ней, и осмотрелся в поисках Пейшенс. Она в другой комнате, предположил я. Но в углу, опустив глаза к рукоделию, сидела Молли. Она не подняла головы и словно бы не заметила моего появления. Её волосы были убраны назад под маленькой кружевной шапочкой. На другой женщине синее платье Молли могло бы казаться простым и скромным. На Молли оно было скучным. Она не отрывала глаз от работы. Я взглянул на Лейси и увидел, что она смотрит прямо на меня. Я снова перевел взгляд на Молли, и что-то во мне не выдержало. В четыре шага я пересек комнату. Я встал на колени у её кресла и, когда она отшатнулась, схватил её руку и поднес к губам.

— Фитц Чивэл! — раздался у меня за спиной звенящий от ярости голос Пейшенс. Я обернулся и увидел её, стоящую в дверях. Губы её были сжаты от гнева. Я отвернулся.

Молли, в свою очередь, отвернулась от меня. Держа её за руку, я тихо сказал:

— Я больше так не могу. Пусть это глупо, пусть это опасно, пусть остальные думают что хотят, я без тебя не могу.

Она отняла у меня руку, и я отпустил её, чтобы не сделать больно. Но я вцепился в край её юбки, как упрямый ребенок.

— Хотя бы поговори со мной, — умолял я её, но заговорила Пейшенс.

— Фитц Чивэл, так не годится. Прекрати немедленно.

— Моему отцу тоже не годилось ухаживать за вами. Но он все равно ухаживал. Подозреваю, что он чувствовал то же, что и я сейчас. — Я не сводил глаз с Молли.

Мое замечание дало мне несколько секунд, в течение которых Пейшенс ошеломленно молчала. Но Молли отложила свою работу и встала. Она шагнула в сторону, и когда стаю ясно, что я должен отпустить её, или разорвется ткань её юбки, я выбрал первое. Она отошла.

— Извинит ли меня моя леди Пейшенс, если я уйду?

— Конечно, — ответила Пейшенс, но в голосе её не было никакой уверенности.

— Если ты уйдешь, у меня больше ничего не останется, — сказал я. Я знал, что это звучит излишне драматично. Я все ещё стоял на коленях у её кресла.

— Если я останусь, ничего не изменится. — Молли говорила ровным голосом. Она сняла передник и повесила его на крючок. — Я служанка. Ты молодой человек королевской крови. Между нами ничего не может быть. Я поняла это за последние несколько недель.

— Нет. — Я встал и подошел ближе, но не коснулся её. — Ты Молли, а я Новичок.

— Может быть. Когда-то, — уступила Молли. Потом она вздохнула: — Но не сейчас. Не делайте это для меня труднее, чем оно есть, сир. Вам лучше бы оставить меня в покое. Мне больше некуда идти; я должна оставаться здесь и работать, по крайней мере пока я не заработаю достаточно… — Она внезапно тряхнула головой. — Доброй ночи, моя леди. Лейси. Сир. — Она отвернулась. Лейси стояла молча. Я заметил, что она не открыла дверь для Молли, но Молли не остановилась. Дверь захлопнулась за ней. Ужасное молчание воцарилось в комнате.

— Что ж, — вздохнула наконец Пейшенс, — я рада видеть, что хотя бы у одного из вас есть немного разума. О чем, во имя всего святого, ты думаешь, Фитц Чивэл? Ворвался сюда как безумный и чуть не напал на мою горничную?

— Я думаю, что люблю её, — сказал я честно. Я рухнул в кресло и обхватил голову руками. — Я думаю, что очень устал от одиночества.

— И поэтому ты пришел сюда? — Пейшенс казалась оскорбленной.

— Нет. Я пришел повидать вас. Я не знал, что она будет здесь. Но когда я увидел её, на меня просто нашло. Это правда, Пейшенс. Я больше так не могу.

— Но лучше бы тебе смочь, потому что все равно придется. — Она говорила твердо, но все-таки вздохнула.

— Молли говорила об этом… обо мне? Вам. Я должен знать. Пожалуйста. — Я пытался разбить их молчаливый обмен взглядами. — Она действительно хочет, чтобы я оставил её в покое? Она так меня презирает? Разве я не выполнял все ваши требования? Я ждал, Пейшенс. Я избегал её, я следил, чтобы не было никаких разговоров. Но когда это кончится? Или таков ваш план? Держать нас врозь, пока мы не забудем друг друга? Это все равно не сработает. Я не ребенок, а она не игрушка, которую вы прячете от меня. Это Молли. И она в моем сердце, и я не отпущу её.

— Боюсь, что ты должен. — Пейшенс тяжело произнесла эти слова.

— Почему? Она любит другого?

Пейшенс отмахнулась от меня, как от мухи.

— Нет. Она не ветреная. Совсем нет. Она умная и прилежная, знающая и полная силы духа. Я могу понять, почему ты отдал ей свое сердце. Но у неё к тому же есть гордость. Она начала понимать то, чего не хочешь понять ты. Вы оба по своему положению столь далеки друг от друга, что не может быть никакой встречи в середине. Даже если бы Шрюд дал согласие на ваш брак, в чем я очень сомневаюсь, как бы вы жили? Ты не можешь оставить замок, спуститься в Баккип и работать в свечной лавочке. Ты знаешь, что не можешь. А какое положение ей бы понравилось, если бы ты оставил её здесь? Несмотря на все её достоинства, люди, которые не знают Молли достаточно хорошо, будут видеть только разницу в вашем положении. На неё будут смотреть как на способ удовлетворения твоих низменных инстинктов. «Вот бастард, он положил глаз на горничную своей мачехи. Небось пару раз поймал её в темном уголке, а теперь приходится платить за это». Ну, ты знаешь, о чем я говорю.

Я знал.

— Мне все равно, что будут говорить.

— Ты, возможно, это выдержишь. А Молли? А ваши дети?

Я молчал. Пейшенс рассматривала свои лежащие на коленях руки.

— Ты молод, Фитц Чивэл. — Она говорила очень тихо, успокаивающим тоном. — Я знаю, сейчас ты этому не веришь. Но ты можешь встретить другую. Ближе к тебе по положению. И Молли тоже. Она заслуживает счастья. Может быть, тебе следует отойти в сторону. Дай себе год или около того. И если твои чувства к тому времени не изменятся, тогда что ж…

— Мои чувства не изменятся.

— И её тоже, полагаю, — прямо сказала Пейшенс. — Она любит тебя, Фитц. Не зная, кто ты на самом деле, она отдала тебе свое сердце. Вот все, что она сказала. Я не хочу предавать её, но если ты поступишь, как она просит, и оставишь её в покое, она сама никогда не скажет тебе об этом. Так что, надеюсь, ты не обидишься на меня за ту боль, которую я должна тебе причинить. Она знает, что вы не можете быть вместе. Она не хочет быть служанкой, вышедшей замуж за знатного человека. Она не хочет, чтобы её дети были дочерьми и сыновьями служанки из замка. Поэтому она откладывает то немногое, что я могу ей платить. Она покупает воск и все остальное и продолжает старательно заниматься своим ремеслом. Она намерена накопить достаточно, чтобы заново начать дело в свечной мастерской. Это будет не скоро, но такова её цель. — Пейшенс помолчала. — Она не видит для тебя места в своей жизни.

Я долго сидел молча. Ни Лейси, ни Пейшенс не нарушили молчания. Лейси тихо двигалась по комнате, заваривая чай. Она сунула чашку в мою руку. Я поднял глаза и попытался улыбнуться ей. Потом осторожно отставил чай в сторону.

— Вы с самого начала знали, что этим кончится? — спросил я.

— Я боялась этого, — просто сказала Пейшенс, — но я также знала, что ничего не могу сделать. Как и ты.

Я сидел неподвижно. Даже не думая. Под старой хижиной в выкопанном логове Ночной Волк дремал, положив морду на кость. Я слегка коснулся его, даже не разбудив. Его спокойное дыхание было якорем. Я уцепился за него.

— Фитц? Что ты будешь делать?

Слезы щипали мне глаза. Я моргнул, и это прошло.

— То, что мне велено, — проронил я. — Когда я поступал иначе?

Пейшенс молчала, когда я поднимался на ноги. Рана на моей шее болела.

Внезапно я почувствовал, что хочу только спать. Леди кивнула мне, когда я попросил разрешения уйти. У дверей я задержался:

— Да, зачем я пришел сегодня. Кроме того, чтобы повидать вас. Королева Кетриккен будет восстанавливать Сад Королевы. Тот, что на башне. Она упомянула, что хотела бы знать, как был устроен сад во времена королевы Констанции. Я подумал, что вы, возможно, могли бы вспомнить это для неё.

Пейшенс помедлила.

— Я действительно помню его. Очень хорошо. — Она некоторое время молчала, потом оживилась. — Я его нарисую тебе и все объясню. Тогда ты сможешь пойти к королеве.

Я посмотрел ей в глаза:

— Я думаю, что вам следует самой пойти к ней. Думаю, это доставит королеве очень большое удовольствие.

— Фитц, мне всегда было трудно с людьми, — её голос дрогнул, — и я уверена, что она найдет меня странной. Скучной. Я не могу… — Она запнулась.

— Королева Кетриккен очень одинока, — сказал я тихо. — Её окружают леди, но нет настоящих друзей. Когда-то вы были будущей королевой. Разве вы не помните, каково вам было?

— Полагаю, для неё это совсем иначе.

— Наверное, — согласился я и направился к двери. — Только в одном. У вас был внимательный, любящий муж. — У меня за спиной Пейшенс издала тихий удивленный звук. — И я не думаю, что принц Регал был тогда таким же… умным, как сейчас. И у вас есть Лейси, которая поддерживает вас. Да, леди Пейшенс. Я уверен, что для неё это совсем иначе. Гораздо труднее.

— Фитц Чивэл!

Я задержался у дверей:

— Да, моя леди?

— Повернись, когда с тобой разговаривают!

Я медленно повернулся, и она топнула на меня ногой:

— Это гадко с твоей стороны! Ты хочешь пристыдить меня! Думаешь, я не исполняю свой долг? Думаешь, я не знаю, в чем он состоит?

— Моя леди?

— Я пойду к ней завтра. И она подумает, что я странная, нескладная и взбалмошная. Я нагоню на неё скуку, и она будет жалеть, что я пришла. И тогда ты извинишься за то, что заставил меня это сделать.

— Уверен, что вы правы, моя леди.

— Оставь свои придворные штучки и убирайся. Ужасный мальчишка! — Она снова топнула ногой, потом резко повернулась и влетела в спальню.

Лейси держала для меня дверь, когда я уходил. Губы её были поджаты, она выглядела подавленной.

— Ну? — спросил я её, зная, что она хочет мне что-то сказать.

— Я думаю, что ты очень похож на своего отца, — едко заметила Лейси. — Разве что не такой упрямый. Он не сдавался так легко, как ты. — Она захлопнула за мной дверь.

Некоторое время я смотрел на закрытую дверь, потом пошел в свою комнату. Я знал, что должен переменить повязку на шее. Я поднялся на один этаж. Рука моя ныла, и я остановился на площадке. Некоторое время я смотрел на свечи, горящие в канделябрах, потом взобрался ещё на один пролет.

Я стучал несколько минут. Желтый свет лился из щели под её дверью, но, когда я начал стучать, он внезапно погас. Я вытащил нож и попытался открыть замок на её двери. Она сменила его. Кроме того, там, по-видимому, была щеколда, слишком тяжелая для того, чтобы кончик моего ножа мог её поднять. Я сдался и ушел.

Вниз всегда легче, чем вверх. Особенно когда одна рука повреждена. Я смотрел вниз, на белое кружево волн, разбивающихся о скаты вдалеке. Ночной Волк оказался прав. Луна все-таки выбралась из-за туч. Я поскользнулся и зашипел от боли, потому что весь мой вес пришелся на поврежденную руку. Ещё совсем немного, обещал я себе. Я спустился ещё на два шага вниз.

Выступ окна Молли был уже, чем я надеялся. Я держал намотанную на руку веревку, пытаясь устоять. Лезвие моего ножа легко вошло в зазор между ставнями. Они были очень плохо подогнаны. Верхний засов подался, и я начал работать над нижним, когда услышал её голос изнутри:

— Если ты войдешь, я закричу. Придут стражники.

— Тогда лучше накрой для них стол, — ответил я мрачно и вернулся к своему занятию.

В одно мгновение Молли распахнула ставни. Она стояла в оконной раме, танцующий свет огня в очаге освещал её сзади. Она была в ночной рубашке, но ещё не заплела на ночь волосы. Они были распущенны и блестели. Она накинула на плечи шаль.

— Уходи, — свирепо сказала она. — Убирайся оттуда!

— Не могу, — сказал я, задыхаясь. — У меня нет сил влезть обратно, а веревка недостаточно длинная, чтобы спуститься до самого низа.

— Ты не можешь войти, — повторила она упрямо.

— Очень хорошо. — Я сел на подоконник, одна нога внутри, другая болтается за окном.

Ветер ворвался в комнату, играя с ночной рубашкой Молли и раздувая пламя в очаге. Я молчал. Спустя мгновение она начала дрожать.

— Чего ты хочешь? — спросила она сердито.

— Тебя. Я хотел сказать, что завтра я иду к королю просить разрешения жениться на тебе. — Эти слова вырвались у меня неожиданно. В какой-то головокружительный миг я почувствовал, что могу говорить и делать все, что угодно.

Молли некоторое время смотрела на меня. Голос её прозвучал глухо, когда она сказала:

— А я не хочу за тебя замуж.

— Этого я не собирался ему говорить. — Я обнаружил, что улыбаюсь ей.

— Ты невыносим!

— Да. И очень замерз. Пожалуйста, дай мне, по крайней мере, войти и согреться.

Она не дала мне разрешения. Но от окна отошла. Я легко спрыгнул вниз, не обращая внимания на боль в руке. Закрыл и запер ставни. Прошел через комнату, опустился на колени у очага и добавил дров, чтобы выгнать из комнаты остатки холода. Потом встал и протянул к огню руки. Молли не сказала ни слова. Она стояла, прямая как меч, скрестив руки на груди. Я посмотрел на неё и улыбнулся.

Она по-прежнему хмурилась.

— Ты должен уйти.

Я почувствовал, как моя улыбка гаснет.

— Молли, пожалуйста, просто поговори со мной. Когда мы последний раз виделись, мне казалось, что мы понимаем друг друга. Теперь ты не хочешь говорить со мной, ты отворачиваешься… Я не знаю, что изменилось, не понимаю, что происходит между нами.

— Ничего. — Она внезапно показалась очень хрупкой. — Ничего не происходит между нами. Ничего не может произойти между нами, Фитц Чивэл. — И это имя так странно звучало в её устах. — У меня было время подумать. Если бы ты пришел ко мне вот так неделю или месяц назад, порывистый и улыбающийся, я знаю, что тогда бы сдалась. — Она слабо улыбнулась. — Но ты не пришел. Ты был вежливым и благоразумным и все делал правильно. И как бы глупо это ни звучало, это обидело меня. Я сказала себе, что если бы ты любил меня так сильно, как говорил, ничто — ни стены, ни правила поведения, ни репутация, ни этикет — не помешало бы тебе видеть меня. Та ночь, когда ты пришел, когда мы… но она ничего не изменила. Ты не вернулся.

— Но это было ради тебя, ради твоей репутации… — начал я в отчаянии.

— Замолчи. Я сама сказала, что это глупо. Но чувства не обязаны быть мудрыми. Они просто есть, и все. Твоя любовь ко мне не была мудрой, так же как и моя к тебе. Теперь я поняла это. И я пришла к мысли, что разум может пересилить чувства. — Она вздохнула. — Я была так сердита, когда твой дядя впервые заговорил со мной. В такой ярости! Из-за него я решила, что ни за что не подчинюсь этому. Не уйду, что бы ни стояло между нами. Но я не камень, а ведь даже камень вода точит. Так и мои чувства разрушились бы от постоянно падающих холодных капель здравого смысла.

— Мой дядя? Принц Регал? — Я не мог поверить такому предательству.

Она медленно кивнула.

— Он хотел, чтобы я сохранила этот визит в тайне. Он сказал, что не будет никакой пользы, если ты об этом узнаешь. Он должен действовать в интересах своей семьи. Он сказал, что я должна это понять. И я поняла, но это меня рассердило. И только через некоторое время он заставил меня согласиться, что это и в моих собственных интересах. — Она замолчала и провела рукой по щеке. Она плакала. Бесшумно, просто слезы текли по её щекам, когда она говорила.

Я прошел через комнату к ней. Осторожно обнял. Молли не сопротивлялась, и это удивило меня. Я держал её бережно, как будто она была бабочкой, которую так легко раздавить. Она наклонила голову, так что её лоб почти касался моего плеча, и заговорила:

— Ещё через несколько месяцев у меня будет достаточно сбережений, чтобы я снова могла жить собственной жизнью. Не начать дело, но снять где-нибудь комнату и найти работу, которая поддерживала бы меня. И начать копить на лавку и мастерскую. Вот что я собираюсь сделать. Леди Пейшенс очень добра, а Лейси стала мне настоящим другом. Но мне не нравится быть служанкой. И я буду служанкой не дольше, чем мне это необходимо. — Она замолчала и стояла неподвижно в моих объятиях. Она немного дрожала, словно от усталости. Видимо, у неё не было больше слов.

— Что тебе сказал мой дядя? — спросил я осторожно.

— О. — Она сглотнула и потерлась о меня лбом. Я думаю, что она просто вытерла слезы о мою рубашку. — Только то, что и следовало ожидать. Когда он впервые пришел ко мне, он был холоден и замкнут. Он решил, что я… уличная девка, я думаю. Он жестко предупредил меня, что король не потерпит больше скандалов. Он потребовал, чтобы я сообщила ему, не беременна ли я. Конечно, я рассердилась. Я сказала ему, что это невозможно. Что мы никогда… — Молли помолчала, и я чувствовал, как стыдно ей было, что кто-то мог просто задать такой вопрос. — И тогда он сказал мне, что, если это так, все хорошо. Он спросил, что бы я хотела получить в качестве возмещения за твой обман.

Казалось, что у меня внутри повернулся нож. Ярость во мне росла, но я заставил себя молчать, чтобы она могла все это высказать.

— Я сказала ему, что не хочу ничего. Что я обманывала себя не меньше, чем ты. Тогда он предложил мне денег. Чтобы я уехала. И никогда не говорила о тебе. И о том, что было между нами. — Она говорила с трудом. С каждой фразой голос её становился все более высоким и натянутым. Она изо всех сил пыталась казаться спокойной, но я знал, что это не так. — Он предложил мне достаточно, чтобы открыть свечную мастерскую. Я рассердилась. Я сказала ему, что деньги не могут заставить меня перестать кого-то любить. Что если бы это было так, я действительно была бы шлюхой. Он очень рассердился, но ушел. — Она внезапно прерывисто всхлипнула, потом взяла себя в руки.

Я легко провел руками по её плечам, чувствуя её напряжение. Я погладил её волосы; они были мягкими и густыми, как лошадиная грива. Она замолчала.

— Регал плетет интриги, — услышал я свой голос. — Он хочет причинить мне боль, заставив тебя уехать. Уничтожить меня, обидев тебя. — Я покачал головой, удивляясь собственной глупости. — Мне следовало это предвидеть. Я думал, что он может только нашептывать людям на ухо всякие гадости о тебе или попытается организовать какой-нибудь несчастный случай. Но Баррич прав. У этого человека нет совести. Для него нет ничего святого.

— Сперва он был холоден. Но никогда не бывал откровенно груб. Он сказал, что пришел только как посланник короля, чтобы избежать скандала. Он явился лично, чтобы об этом знало не больше народа, чем необходимо. Он хотел пресечь ненужные разговоры, а не давать для них пищу. Позже, после того как мы несколько раз поговорили, он сказал, что ему жаль видеть меня такой загнанной в угол. Он обещал сказать королю, что это не моя вина. Он даже купил у меня свечи и устроил так, чтобы другие знали, что я продаю их. Я верила, что он пытается помочь. Фитц Чивэл, или, по крайней мере, что он так понимает помощь.

То, как она защищала Регала, ранило меня глубже, чем любое оскорбление или упрек, который она могла бы мне бросить. Мои пальцы запутались в её мягких волосах, и я осторожно отвел свои руки. Регал. Получается, что я, боясь скандала, не встречался с Молли, избегал её, не разговаривал с ней только для того, чтобы мое место мог занять Регал. Он не ухаживал за ней, нет, он пустил в ход все свое очарование, чтобы разрушить мой образ в её мыслях, пока я не мог противопоставить что-нибудь его словам. Он выставил себя её союзником, в то время как я превратился в бездумного неоперившегося юнца, легкомысленного негодяя. Я прикусил язык, чтобы не сказать о нем ничего плохого. Это прозвучало бы как слова разозленного мальчишки, которому осмелились перечить.

— Ты когда-нибудь говорила о визитах Регала Пейшенс или Лейси? Что они думают о нем?

Она тряхнула головой, и я ощутил аромат её волос.

— Он предостерег меня от этого. «Бабья болтовня», — сказал он, и я знаю, что это правда. Я даже не должна была говорить об этом тебе. Он предупредил, что Пейшенс и Лейси будут больше меня уважать, если это будет выглядеть, как будто я пришла к такому решению по своей воле. Он сказал, кроме того… что ты не отпустишь меня… если подумаешь, что все это исходит от него. Что ты должен поверить, что я отвернулась от тебя сама.

— Настолько-то он меня знает, — кивнул я.

— Мне не следовало говорить тебе, — пробормотала она. Она немного отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. — Не знаю, почему я это сделала.

Её глаза и волосы были цвета опавшей листвы.

— Может быть, ты не хотела, чтобы я тебя отпускал? — рискнул я.

— Ты должен, — сказала она. — Мы оба знаем, что у нас нет будущего.

На мгновение все погрузилось в тишину. Огонь тихо потрескивал в очаге.

Мы не двигались. Но каким-то образом я очутился в другом мире, остро, до боли ощущая запах трав, исходящий от кожи и волос Молли, прикосновение её гибкого тела под ночной рубашкой из тонкой и мягкой шерсти. Все заботы, даже все мысли были отброшены в этом внезапном чудесном ощущении. Я знал, что дрожу, потому что она положила руки мне на плечи и сжала их, чтобы успокоить меня. Тепло исходило от её рук. Я посмотрел ей в глаза и удивился тому, что там увидел.

Она поцеловала меня.

Прикосновение её губ прорвало плотину переполнявших нас чувств. То, что последовало, было безграничным продолжением поцелуя. Мы не останавливались, чтобы обдумать, насколько разумно или достойно ведем себя. Мы не медлили вовсе. Мы знали, что отныне нам все дозволено. Мы оба окунулись в восхитительную новизну, и я не могу вообразить более глубокого единения, чем то, которое мы разделили в эту ночь. Для нас обоих это была первая ночь. Нас не трогали воспоминания о других или напрасные ожидания. У меня было не больше прав на неё, чем у неё на меня. Но я давал, и я брал, и клянусь, что никогда об этом не пожалею. Сладостную неловкость той ночи я буду хранить как прекраснейшее воспоминание в самом укромном уголке своего сердца. Мои дрожащие пальцы превратили завязки на её рубашке в беспомощный узел. Молли казалась мудрой и уверенной, когда прикасалась ко мне, и резко вздохнула, когда я посмел ответить на её ласку. Это не имело значения. Наша неискушенность в любви придавала таинственную остроту нашим чувствам. Я жаждал быть одновременно нежным и сильным, но обнаружил, что изумлен нежностью и силой Молли.

Я слышал, что это называют танцем, я слышал, что это называют битвой. Некоторые мужчины говорят об этом с понимающим смешком — некоторые с ухмылкой. Я слышал, как крепкие рыночные торговки кудахчут об этом, словно курицы над хлебными крошками. Я встречал сводниц, которые расхваливали свой товар так же смело, как разносчики свежей рыбы. Что до меня, то я думаю, что некоторые вещи нельзя описать словами. Голубой цвет можно только увидеть, запах жасмина почувствовать, а звук флейты услышать. Изгиб теплого обнаженного плеча, нежная мягкость груди, любовные слова, которые слетают с губ, когда все барьеры внезапно рушатся, аромат женской кожи — все это только части, и, как бы сладостны они ни были, им не стать воплощением целого. Тысячи таких деталей не могут сделать это.

Дрова в очаге превратились в темно-красные угли. Свечи давно погасли. Казалось, мы очутились в месте, которое считали чужим, и неожиданно поняли, что это наш дом. Думаю, что отдал бы весь мир, чтобы остаться в этом дремотном тепле спутанных одеял и перьевых подушек, вбирая блаженный покой.

Брат! Это хорошо!

Я взвился, как рыба на крючке, вырвав Молли из её сонного забытья.

— Что случилось?

— Ногу свело, — солгал я, и она засмеялась, поверив мне.

Такое глупое вранье — но мне внезапно стало стыдно, несмотря на всю ложь, которую я когда-либо говорил, и всю ту правду, которую я превращал в ложь, скрывая её. Я раскрыл рот, чтобы рассказать ей все. Что я, орудие короля. Что свидетелем этой ночи был мой брат волк. Что она, Молли, так легко отдала себя человеку, убивавшему других людей и связавшему свою жизнь со зверем.

Это было невозможно. Рассказать об этом означало причинить ей боль и заставить стыдиться себя. Молли всегда будет чувствовать себя испачканной моими прикосновениями. Я говорил себе, что смогу вынести, если она будет презирать меня, но не перенесу её презрения к себе самой. Я говорил себе, что придержал язык, потому что благороднее было оставить мои секреты при себе, чем позволить правде уничтожить её. Лгал ли я себе тогда?

Как и все мы.

Я лежал в объятиях Молли, от неё исходило удивительное тепло, и я обещал себе, что изменюсь. Я прекращу все это, и тогда мне ничего не понадобится рассказывать ей. Завтра, обещал я себе, я скажу Чейду и Шрюду, что не буду больше убивать для них. Завтра я заставлю Ночного Волка понять, почему я должен разорвать свою связь с ним. Завтра. Но сегодня, в этот день, который уже начинался, я должен быть рядом с волком, чтобы охотиться на «перекованных» и убивать их. Потому что я должен прийти к Шрюду с новой победой, чтобы привести его в должное настроение для моей просьбы. В тот вечер, когда я покончу с убийством, я попрошу его дозволения обвенчаться с Молли. Я обещал себе, что его разрешение положит начало моей новой жизни, жизни человека, у которого больше не будет секретов от любимой женщины. Я поцеловал её в лоб, потом медленно высвободился из её рук.

— Я должен уйти, — прошептал я, когда она пошевелилась. — Но я молюсь, чтобы это было ненадолго. Сегодня я иду к Шрюду, чтобы просить разрешения жениться на тебе.

Она вздохнула и открыла глаза. Она с некоторым удивлением смотрела, как я, обнаженный, отхожу от её постели. Я подкинул дров в очаг и, избегая её взгляда, стал собирать разбросанную одежду и одеваться. Она не так стеснялась, потому что когда я оторвался от застегивания своего пояса, то обнаружил, что она смотрит на меня и улыбается. Я вспыхнул.

— Я чувствую, что мы уже женаты, — прошептала она. — Не могу себе представить, что какие-то клятвы могут соединить нас вернее, чем это.

— И я. — Я подошел, сел на край её постели и снова взял её руки в свои. — Но я буду счастлив, когда все узнают об этом. А это требует свадьбы, моя леди. И публичного признания всего того, в чем мое сердце уже поклялось тебе. Но сейчас я должен идти.

— Нет. Побудь ещё немного. Я уверена, что у нас есть время, прежде чем все начнут просыпаться.

Я наклонился и поцеловал Молли.

— Я должен идти сейчас, чтобы забрать веревку, которая свисает с башни прямо к окну моей леди. Люди могут удивиться.

— Останься, по крайней мере, чтобы я могла сменить повязку на твоей руке и шее. Как это ты поранился? Я хотела спросить тебя вчера, но…

Я улыбнулся ей:

— Я знаю. У нас были гораздо более интересные занятия. Нет, моя дорогая. Но я обещаю тебе, что сделаю это сегодня утром в своей комнате.

Сказав ей «моя дорогая», я вдруг почувствовал себя настоящим мужчиной — никакие слова не давали мне раньше такого ощущения. Я снова поцеловал Молли, обещая себе, что уйду немедленно после этого, но почувствовал, что медлю, ощутив её прикосновение к моей шее. Я вздохнул.

— Мне действительно надо идти.

— Я знаю. Но ты не рассказал мне, как поранился.

Я чувствовал по её голосу, что Молли не считает мои раны серьезными, а просто использует эту возможность, чтобы хоть немного задержать меня. Но мне все равно было стыдно, и я попытался сделать ложь насколько возможно безвредной.

— Собачьи укусы. В конюшне, сука со щенками. Я, наверное, знал её не так хорошо, как думал. Нагнулся, чтобы взять одного из щенков, и она бросилась на меня.

— Бедный мальчик. Ну хорошо, а ты уверен, что как следует обработал рану? Укусы животных очень легко воспаляются.

— Я снова обработаю её, когда буду перевязывать. Все. Я должен идти. — Я укрыл Молли стеганым пуховым одеялом, испытывая сожаление, что приходится покидать это тепло. — Поспи хоть немного до рассвета.

— Фитц Чивэл!

Я остановился у двери и обернулся:

— Да?

— Приходи ко мне сегодня. Независимо от того, что скажет король.

Я открыл рот, чтобы возразить.

— Обещай мне! Иначе я не переживу этого дня. Обещай, что ты вернешься ко мне. Потому что, что бы ни сказал король, знай: теперь я твоя жена. И всегда буду ею. Всегда.

Сердце мое остановилось от этого дара, и я смог только глупо кивнуть. Моего вида, по-видимому, было достаточно, потому что улыбка, которой она одарила меня, была ясной и золотой, как солнечный свет середины лета. Я поднял щеколду и отпер замок. Открыв дверь, я выглянул в темный коридор.

— Не забудь закрыть за мной, — прошептал я и выскользнул за дверь.

Глава 13

ОХОТА

Науку Силы, как и всякую другую науку, можно преподавать по-разному. Гален, мастер Силы при короле Шрюде, использовал технику лишений и вынужденных трудностей, чтобы сломать внутреннее сопротивление учеников. Забитый до состояния полного унизительного подчинения, ученик становился более открытым для вторжения мастера в его сознание и вынужденного приятия техники Силы, которую применял Гален. Хотя все ученики, выдержавшие его обучение и ставшие королевским магическим кругом, уверенно владели Силой, никто из них не был одарен особенно сильно. Гален гордился тем, что научил людей без больших способностей хорошо работать Силой. Может быть, он был прав. Или, может быть, он брал учеников с прекрасными возможностями и превращал их в послушные орудия.

Можно противопоставить технике Галена подход Солисити, которая была мастером Силы до него. Она давала начальные наставления юным принцам Верити и Чивэлу. Рассказы Верити об этих уроках указывают на то, что многое достигалось мягким усыплением бдительности учеников, благодаря которому внутренние барьеры слабели. Оба, и Верити и Чивэл, вышли после её уроков знающими и могущественными магами Силы. К сожалению, Солисити умерла до того, как было закончено их образование, и прежде, чем Гален достиг достаточно высокого уровня, чтобы стать инструктором по владению Силой. Можно только догадываться, какие знания о Силе ушли в могилу вместе с Солисити и какие возможности этой королевской магии оказались навсегда утраченными.


В это утро я недолго пробыл в своей комнате. Огонь погас, но холод, который я там ощущал, был куда сильнее обычной сырости нетопленой комнаты. Это место было пустой раковиной жизни, которая скоро будет закончена. Сейчас комната казалась более унылой, чем когда-либо. Я разделся до пояса, вымылся холодной водой и, дрожа, переменил повязки на руке и шее. Надо было сделать это гораздо раньше, и если бы раны загноились, мне было бы поделом. Однако они хорошо заживали.

Я оделся тепло: надел стеганую горную рубашку под тяжелый кожаный камзол и такие же штаны, которые плотно зашнуровал кожаными полосками. Я взял свой рабочий нож и к тому же вооружился коротким кинжалом. Из своих запасов я прихватил маленький горшочек с порошком из бледной поганки. Несмотря на все это, покидая свою комнату, я чувствовал себя незащищенным глупцом.

Я пошел прямо в башню Верити. Я знал, что он будет ждать меня, собираясь заняться со мной наукой Силы. Каким-то образом мне придется убедить его, что сегодня мне необходимо охотиться на «перекованных». Я быстро взобрался по лестнице, желая, чтобы этот день поскорее кончился. Вся моя жизнь была сейчас сфокусирована на том мгновении, когда я смогу постучаться в дверь короля Шрюда и попросить его разрешения жениться на Молли. Одна мысль о моей возлюбленной наполнила меня таким странным сочетанием незнакомых чувств, что я замедлил свой шаг по лестнице, стараясь разобраться в самом себе. Потом я оставил эти попытки, сочтя их бесполезными.

— Молли, — прошептал я.

Это волшебное слово усилило мою решимость и погнало меня вперед. Остановившись у двери, я громко постучал.

Я скорее угадал, чем услышал, разрешение войти. Я открыл дверь и вошел, потом закрыл её за собой.

Холодный ветер врывался в комнату, а Верити, как на троне, сидел перед открытым окном в своем старом кресле. Руки его спокойно лежали на подоконнике, а глаза были устремлены к далекому горизонту. Щеки его порозовели, темные волосы спутал ветер. Если не считать воздушного потока от окна, комната была неподвижной и тихой. Тем не менее я почувствовал себя так, словно вступил в смерч. Сознание Верити нахлынуло на меня, и я утонул в нем, захлестнутый его мыслями и Силой, уходящей далеко в море. Он унес меня с собой в головокружительное путешествие по всем кораблям в пределах досягаемости его разума. То мы касались мыслей капитана торгового судна: «…если они дают хорошую цену, грузите масло…», то перепрыгивали к женщине, чинившей сеть. Её челнок так и порхал в ловких руках, она ворчала себе под нос, а капитан поторапливал её. Мы нашли штурмана, беспокоившегося о беременной жене, оставшейся дома, и три семьи, выкапывающие моллюсков при слабом утреннем свете, стараясь успеть до того, как прилив закроет отмель. Этих и дюжины других мы успели навестить, прежде чем Верити внезапно вернул нас в наши тела. Я чувствовал головокружение, как маленький мальчик, которого отец поднял на руки, чтобы он мог бросить взгляд на сутолоку большой ярмарки, а потом поставил на землю, вернув привычный для ребенка вид на лес взрослых ног.

Я подошел к окну и встал рядом с Верити. Он все ещё смотрел на горизонт. И неожиданно я понял его карты и почему он так любит заниматься ими. Сеть жизней, которых он так быстро коснулся, показалась мне такой же прекрасной, как если бы он раскрыл ладонь и показал мне пригоршню сияющих драгоценных камней. Люди. Его люди. Не какой-то каменистый берег или богатые пастбища привлекали его внимание, когда он стоял тут у окна. Это его народ, эти яркие искры других жизней, не прожитых им, но тем не менее нежно любимых. Это было королевство Верити. Географические связи, отмеченные на пергаменте, приближали принца к нему. На мгновение я разделил его непонимание того, как кто-то мог желать зла этим людям, и его свирепое стремление не допустить, чтобы ещё хоть одна жизнь была отдана красным кораблям.

Головокружение прошло, мир восстановился, и все на башне снова застыло. Верити сказал, не глядя на меня:

— Так. Сегодня охота?

Я кивнул, не беспокоясь о том, что он не видит этого жеста. Это не имело значения.

— Да. «Перекованные» ближе, чем мы подозревали.

— Ты собираешься атаковать их?

— Вы сказали мне, чтобы я был готов. Сперва я попробую яд. Но они могут и не соблазниться им. Или все равно попытаться напасть на меня. Так что я беру с собой меч. На всякий случай.

— Так я и предполагал. Но возьми лучше вот этот. — Он поднял меч в ножнах, лежавший рядом с креслом, и дал мне его в руки.

Мгновение я только смотрел на клинок. Кожа была великолепно выделана, рукоять обладала той прекрасной простотой, которая всегда присуща оружию, сделанному мастером. По знаку Верити я достал меч из ножен. Металл блестел и мерцал, изгибы, придававшие ему силу, напоминали рябь на озере. Я вытянул руку и почувствовал, как меч лег в мою ладонь, невесомый и ожидающий. Он был гораздо лучше того, чего заслуживало мое умение обращаться с ним.

— Я, конечно, подарю его тебе со всеми церемониями. Но отдам сейчас, а то без него ты можешь и не вернуться. Во время Зимнего праздника я попрошу его назад, чтобы подарить тебе по всем правилам.

Я вложил меч в ножны, потом молниеносно вынул. У меня никогда не было ничего столь великолепного.

— Я чувствую, что должен принести вам клятву или что-нибудь в этом роде, — смутился я.

Верити позволил себе улыбнуться:

— Регал, без сомнения, обязательно потребовал бы этого. Что до меня, то я не думаю, что человек должен клясться мне своим мечом, когда он уже поклялся своей жизнью.

Чувство вины охватило меня. Я собрал все свое мужество:

— Верити, мой принц. Сегодня я буду служить вам в качестве убийцы.

Даже Верити растерялся.

— Прямые слова, — настороженно заметил он.

— Я думаю, пришло время для прямых слов. Так я служу вам сегодня. Но мое сердце устало от этого. Как вы сказали, я поклялся вам своей жизнью, и, если вы прикажете, я продолжу служить вам так. Но я прошу вас найти для меня другой способ служить вам.

Верити ничего не ответил. Молчание показалось мне очень долгим. Он оперся на свой кулак и вздохнул.

— Если бы ты присягнул только мне, возможно, я бы мог ответить быстро и просто. Но я только будущий король. Это разрешение должно быть дано твоим королем. Так же как и дозволение жениться.

Тишина в комнате, которая пролегла между нами, теперь стала очень глубокой. Я не мог нарушить её. Наконец Верити заговорил:

— Я показал тебе, как охранять твои сны, Фитц Чивэл. Но если ты забываешь закрыть свое сознание, то не можешь винить других в том, что они узнают твои тайны.

Я подавил свою ярость и проглотил её.

— Насколько много? — спросил я холодно.

— Настолько мало, насколько возможно, уверяю тебя. Я скорее привык охранять свои мысли, чем перекрывать мысли других. А особенно мысли человека, наделенного такой большой, хотя и переменчивой Силой, как ты. Я не стремлюсь быть свидетелем твоих… встреч.

Он замолчал. Я боялся заговорить. Дело было не только в том, что в мою личную жизнь совершили такое предательское вторжение. Но Молли! Как я смогу объяснить это ей, я просто не мог себе представить. Я не мог допустить и мысли о ещё одном умолчании между нами, прикрывающем непроизнесенную ложь. Как всегда, Верити Истина был так же правдив, как и его имя. Это была моя беспечность. Верити говорил очень тихо:

— По правде говоря, я завидую тебе, мальчик. Будь на то моя воля, ты обвенчался бы нынче же. Если Шрюд сегодня откажет в разрешении, держи это в своем сердце. Передай Леди Красные Юбки, что с того дня, когда я стану королем, вы будете свободны пожениться, когда и где захотите. Я не сделаю с вами того, что сделали со мной.

Думаю, именно тогда я понял, что отняли у Верити. Одно дело сочувствовать человеку, женившемуся не по своей воле, и совсем другое — внезапно понять, что этот человек никогда не узнает всей полноты чувств, которые ты испытал, проведя ночь в постели своей возлюбленной. Как это должно быть горько — взглянуть на то, что произошло у нас с Молли, на то, чего сам навсегда лишен.

— Верити. Спасибо вам.

— Что ж, я полагаю… — Он помедлил. — Это не обещание, и не считай мои слова таковым. Может быть, я смогу сделать кое-что и по поводу твоей второй просьбы. У тебя может не остаться времени, чтобы действовать в качестве… дипломата, если появятся другие дела, более важные для нас.

— А именно? — спросил я осторожно.

— Мои корабли день ото дня обретают форму под руками мастеров и скоро будут спущены на воду. И снова мне отказали в том, чего я хочу больше всего. Мне не будет позволено плавать на них. В этом много здравого смысла. Здесь я смогу следить за всем и управлять всем. Здесь моя жизнь не подвергается опасности насилия со стороны пиратов красных кораблей. Здесь я могу координировать атаки сразу нескольких кораблей и посылать помощь туда, где это наиболее необходимо. — Он откашлялся. — С другой стороны, я не буду ощущать ветра и слышать, как хлопают паруса, и мне не доведется сражаться с пиратами, как я того желаю, — с мечом в руке, убивая быстро и чисто и платя кровью за кровь. — Холодная ярость отразилась на его лице при этих словах. После недолгой паузы он продолжил уже спокойнее: — Так вот. Чтобы эти корабли действовали как можно лучше, на борту каждого из них должен быть кто-то, кто по меньшей мере может принимать мои послания. В идеале этот человек должен быть также способен передавать мне подробные сообщения обо всем, что происходит в море. Ты видел сегодня, насколько я ограничен. Я могу читать мысли некоторых людей, но не могу приказать им делать что-либо. Иногда мне удается найти человека, более восприимчивого к моей Силе. И влиять на его мысли. Но это не то же самое, что получить быстрый ответ на прямой вопрос. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы плавать на моих кораблях, Фитц Чивэл?

Сказать, что я был ошеломлен, значило ничего не сказать.

— Я… Вы только что напомнили мне, что моя способность к Силе крайне неустойчива. А вчера сказали, что в бою я скорее драчун, чем воин, несмотря на всю муштру Ходд.

— А теперь я напомню тебе, что на дворе середина зимы. Весна не за горами. Я сказал тебе, что это возможность, не более того. Я смогу предоставить тебе только минимальную помощь в том, чем надлежит овладеть тебе. Боюсь, что все в твоих руках, Фитц Чивэл. Сможешь ли ты к весне научиться контролировать и свою Силу, и свой клинок?

— Как скажете, мой принц. Я не могу обещать, но я постараюсь.

— Хорошо. — Верити долго пристально смотрел на меня. — Можешь начать сегодня?

— Сегодня? Сегодня я должен охотиться. Я не смею пренебречь этой обязанностью.

— Они не исключают друг друга. Возьми меня с собой.

Я мгновение смотрел на него, не понимая, потом кивнул, соглашаясь. Я думал, что он встанет, чтобы надеть зимнюю одежду и взять меч. Вместо этого он взял меня за руку.

Когда его присутствие стало вливаться в меня, я инстинктивно воспротивился. Это было совсем не так, как раньше, когда он перебирал мои мысли, как человек раскладывает разбросанные по столу бумаги. Это было настоящим завоеванием моего сознания. Со мной такого не было с тех пор, как Гален подавил мою волю. Я пытался вырваться из хватки Верити, но она была как железо на моем запястье. Все застыло.

Ты должен доверять мне. Доверяешь?

Я стоял, покрывшись потом и содрогаясь, как лошадь, в стойло которой вползла змея.

Я не знаю.

Подумай об этом, уговаривал меня Верити. Он немного отодвинулся.

Я все ещё ощущал его, ожидающего, но знал, что он держится отдельно от меня. Мысли мои неистово метались. Слишком многое придется скрыть. Я должен многое сделать, если хочу освободиться от своих обязанностей убийцы. Это был шанс превратить все тайны в старые тайны и перестать скрывать что-то от Молли, предавая её доверие. Я должен принять это. Но как я могу это сделать и сохранить в тайне от него Ночного Волка и все, что мы разделяли? Я обратился к Ночному Волку.

Наша связь — тайна. Так и должно оставаться. Значит, сегодня я буду охотиться один. Ты понял?

Нет. Это глупо и опасно. Я пойду с тобой, но не сомневайся, я буду невидим и незаметен.

— Что это ты сейчас сделал? — Это Верити говорил вслух. Его рука лежала на моем запястье.

Я посмотрел ему в глаза. В его вопросе не было никакой грубости. Он спросил меня так, как я мог бы спросить маленького ребенка, которого застали за резьбой по дереву. Я стоял застыв, и мне хотелось снять с себя эту тяжесть, чтобы хоть кто-то, единственный во всем мире, узнал обо мне все.

У тебя уже есть такой, возразил Ночной Волк. Это было правдой, и я не мог подвергать его опасности.

— Вы тоже должны доверять мне, — услышал я свои слова, обращенные к моему будущему королю. И когда он продолжал задумчиво смотреть на меня, я спросил: — Вы будете, мой принц?

— Да.

Одним словом он дал мне свое доверие и уверенность, что любое мое действие не принесет ему вреда. Это звучит как нечто очень простое, но для будущего короля это был поразительный поступок — разрешить служащему ему убийце иметь от него тайны. Много лет назад его отец купил мою преданность обещанием еды, крова и образования и серебряной булавкой, воткнутой в ворот моей рубашки. Простое доверие Верити неожиданно стало для меня более значимым, чем все это, вместе взятое. Любовь, которую я всегда испытывал к нему, неожиданно стала совершенно безоглядной. Как я мог не доверять ему?

Он застенчиво улыбнулся:

— Ты можешь использовать Силу, когда тебе захочется.

Ограничившись этим простым предупреждением, он снова вошел в мое сознание. Пока его рука была на моем запястье, единение сознаний происходило без усилий. Я чувствовал его любопытство и легкую грусть, когда он увидел свое лицо моими глазами.

Зеркало милосерднее. Я постарел.

Так как он все равно присутствовал в моем сознании, было бы бесполезно отрицать его правоту.

За все приходится платить, согласился я.

Верити отнял руку от моего запястья. На мгновение я ощутил головокружение и увидел сразу себя и его, а потом все успокоилось. Он осторожно повернулся, чтобы снова отвести взгляд к горизонту, и потом закрыл от меня окно.

Без его прикосновения соединение сознаний было совсем другим. Я медленно вышел из комнаты и начал спускаться по ступенькам, как будто нес полный до краев стакан с вином.

Совершенно верно. И в обоих случаях это легче делать, если не думать о своей задаче так напряженно. Просто неси.

Я спустился в кухню, где плотно позавтракал и старался держаться как ни в чем не бывало. Верити был прав. Было легче поддерживать наш контакт, когда я не сосредоточивался на нем. Пока все были заняты своим делом, я умудрился ссыпать полную тарелку сухарей в свой дорожный мешок.

— Идешь охотиться? — обернулась ко мне повариха.

Я кивнул.

— Ну, будь осторожен. Кого будешь искать?

— Дикого кабана, — сымпровизировал я. — Просто найду его, я не буду охотиться сегодня. Я подумал, что это может быть хорошим развлечением на Зимний праздник.

— Для кого? Для принца Верити? Ты не вытащишь его из замка, парень. Он слишком много теперь сидит у себя, вот как. А бедный старый король Шрюд не ел по-настоящему уже много недель. Не знаю, зачем я готовлю его любимые блюда, если поднос всякий раз возвращается таким же полным, каким я его посылаю. Вот принц Регал, тот может поехать, если только не испугается, что охота испортит ему прическу. — За этими словами немедленно последовало радостное кудахтанье кухонной прислуги. Мои щеки вспыхнули от дерзости поварихи.

Спокойно. Они не знают, что я здесь, мальчик. И ничего из того, что они скажут тебе, я не использую против них. Не выдай нас сейчас.

Я чувствовал, как развлекается Верити и как ему интересно все это. Поэтому я позволил себе улыбнуться, поблагодарил повариху за паштет, который по её настоянию взял с собой, и покинул замок.

Уголек нетерпеливо переминалась в своем стойле. Она предвкушала прогулку. Баррич прошел мимо, когда я седлал её. Его темные глаза скользнули по моим кожаным штанам, красивым ножнам и прекрасной рукояти меча. Он кашлянул, но ничего не сказал. Я никогда не мог понять, сколько именно знает Баррич о моей работе. Как-то в горах я рассказал ему о своем ремесле отравителя, но это было до того, как он получил удар по голове, пытаясь защитить меня. Когда он оправился от него, то сообщил, что ничего не помнит о том, что было перед тем. Но иногда я гадал: может быть, это лишь мудрый способ оставить тайну в тайне, чтобы её не могли обсуждать даже те, кто разделял её?

— Будь осторожен, — резко сказал он наконец. — Смотри, чтобы ничего не случилось с этой кобылой.

— Мы будем осторожны, — обещал я ему и провел мимо него Уголек.

Несмотря на множество переделанных дел, все ещё было раннее утро, и зимнего света было как раз достаточно, чтобы скакать галопом. Я пустил Уголек вперед, позволив ей самой выбрать шаг и выразить свое настроение, чтобы разогреться, но следил, чтобы она не вспотела. Облачный покров прорвался, и солнце выглядывало сквозь него, касаясь деревьев и сугробов сверкающими пальцами. Я придержал лошадь, переводя её на шаг. Нам надо было идти кружным путем, чтобы добраться до ручья; я не хотел без необходимости сворачивать с проторенных дорог.

Верити был со мной каждую секунду. Не то чтобы мы разговаривали, но он присутствовал при моих размышлениях. Он наслаждался свежим воздухом, отзывчивостью Уголек и юностью моего тела. Но чем дальше я уходил от замка, тем больше чувствовал сопереживание Верити. После первоначального прикосновения общее сознание сменилось взаимным усилием, больше похожим на рукопожатие. Я подумал, смогу ли поддерживать этот контакт.

Не думай об этом. Даже дыхание становится работой, если ты думаешь о каждом вздохе.

Я моргнул, внезапно осознав, что он сейчас находится в своем кабинете и занимается обычными утренними делами. Как далекое жужжание пчел, я слышал, как Чарим что-то обсуждает с ним.

Никаких признаков присутствия Ночного Волка видно не было. Я пытался не думать о нем и не искать его — напряженное умственное отрицание, требовавшее таких же усилий, как поддержание контакта с сознанием Верити. Я так быстро привык все время касаться сознания моего волка и знать, что он ждёт моего прикосновения, что сейчас чувствовал себя неуверенным и одиноким, как будто у меня на поясе не хватало любимого ножа. Единственный образ, который мог полностью вытеснить его из моих мыслей, был образ Молли, а на этом я тоже не хотел сосредоточиваться. Верити не упрекал меня за мои действия прошлой ночью, но я знал, что он считает их недостойными. У меня было неприятное чувство, что если бы я позволил себе по-настоящему обдумать все происшедшее, то согласился бы с ним. Об этом я тоже трусливо не разрешал себе думать.

Я понял, что большая часть моего умственного усилия состоит в том, чтобы не думать. Я тряхнул головой и раскрылся навстречу дню. Дорогой, по которой мы ехали, редко пользовались. Она шла через холмистую местность, и гораздо чаше, чем люди, по ней ходили овцы и козы. Несколько десятилетий назад молния вызвала пожар и выжгла все деревья в этом месте. Первыми здесь выросли березы и тополя. Деревья стояли обнаженные, если не считать тяжкого груза снега. Эта холмистая местность была плохо приспособлена для земледелия. Здесь были главным образом летние пастбища для скота, но время от времени я улавливал запах дыма и видел протоптанную дорожку, ведущую к дому дровосека или хижине охотника. Это было место уединенных хуторов, в которых жили довольно бедные люди. Дорога становилась уже, и лес изменился, когда я въехал в его более старую часть. Темные вечнозеленые деревья здесь стояли густо и близко от дороги. Стволы их были необъятными, и под распростертыми ветвями снег лежал на лесной подстилке неровными буграми. Подлеска почти не было, и большая часть выпавшего за год снега все ещё лежала на толстых ветках. Здесь Уголек было легко свернуть с дороги. Мы ехали под снежным навесом, залитые сероватым утренним светом. День казался приглушенным в тени огромных деревьев.

Ты ищешь определенное место. У тебя есть какие-то сведения о том, где находятся «перекованные»?

Их видели на берегу одного ручья. Они ели замерзшего оленя. Ещё вчера. Я подумал, что мы сможем выследить их оттуда.

Кто их видел?

Я помедлил. Мой друг. Он чурается людей. Но я завоевал его доверие. Иногда, когда он видит странные вещи, он приходит ко мне и рассказывает.

Ага. Я чувствовал сдержанность Верити, когда он обдумывал мои слова. Хорошо. Я не буду больше спрашивать. Полагаю, некоторые тайны необходимо хранить. Я помню маленькую слабоумную девочку, которая приходила и сидела у ног моей матери. Моя мать кормила её, одевала и дарила ей безделушки и сласти. Никто никогда не обращал на неё внимания. Но как-то раз я незаметно подошел к ним и услышал, как девочка рассказывает моей матери о человеке в таверне, который продавал красивые ожерелья и браслеты. Позже, на той же неделе, стража короля арестовала Райфа, разбойника с большой дороги, в этой самой таверне. Тихие люди обычно много знают.

Безусловно.

Мы ехали в дружелюбном молчании. Время от времени мне приходилось напоминать себе, что на самом деле Верити здесь нет. А хотелось бы, чтобы был.

Очень много времени прошло, мальчик, с тех пор, как я ездил среди этих холмов просто ради удовольствия. В моей жизни стало слишком много неотложных дел. Я не могу вспомнить, когда в последний раз делал что-нибудь просто потому, что мне хотелось.

Я кивал его мыслям, когда лесную тишину разорвал крик. Это был бессловесный крик ребенка, внезапно прервавшийся на высокой ноте, и, не успев подумать, я прощупал местность по направлению к нему. Мой Дар ощутил бессловесную панику, смертельный страх и внезапный ужас Ночного Волка. Я закрыл от этого свое сознание, но повернул Уголек в ту сторону и послал лошадь в галоп. Низко припав к её шее, я гнал её сквозь лабиринт снежных сугробов и упавших веток. Я взлетел вверх по склону, не в силах набрать скорость, которая внезапно стала такой отчаянно необходимой. С вершины холма я увидел внизу сцену, которую никогда не смогу забыть.

Их было трое, оборванных, бородатых и зловонных. Они дрались, бормоча и рыча друг на друга. Они не давали моему Дару никакого ощущения жизни, но я узнал в них тех «перекованных», которых мне показывал Ночной Волк прошлой ночью.

Она была совсем маленькой, возможно не больше трех лет. На ней была ярко-зеленая туника, сшитая заботливыми руками любящей матери. Они дрались из-за ребенка, как из-за попавшего в западню кролика, дергали за руки и за ноги, как тряпку, абсолютно не обращая внимания на остатки жизни, все ещё теплившиеся в девочке. Я взревел от ярости и выхватил меч как раз в то мгновение, когда решительный рывок сломал тонкую шейку. В ответ на мой крик один из этих людей поднял голову и повернулся ко мне. Лицо его блестело от крови. Он не стал дожидаться смерти добычи, чтобы приступить к обеду. Я пришпорил Уголек и ринулся на них, как сама Месть. Слева от меня из леса вылетел Ночной Волк. Он достиг цели раньше меня, вскочил одному на плечи и вонзил зубы ему в шею. Другой повернулся ко мне и поднял бесполезную руку, чтобы защититься от моего меча. Мой удар был таким, что великолепный новый клинок отсек голову и глубоко завяз в позвоночнике. Я выхватил из-за пояса кинжал и спрыгнул с лошади, чтобы сразиться с человеком, который пытался вонзить нож в Ночного Волка. Третий «перекованный» схватил тело девочки и помчался с ним в лес.

Мой противник сражался, как разъяренный медведь, кусаясь и молотя нас кулаками и после того, как я вспорол ему живот. У меня даже не было времени ощутить ужас, который я должен был испытывать. Зная, что он умрет, я оставил его, и мы бросились за убегавшим. Как серая молния, Ночной Волк взлетел на холм, а я проклинал мои медлительные ноги, спеша вслед за ним. След был ясным — утоптанный снег, кровь и отвратительный запах этого существа. Моя голова работала плохо. Клянусь, когда я бежал по этому склону, мне каким-то образом казалось, что я могу предотвратить её смерть и вернуть девочку к жизни. Сделать так, чтобы этого никогда не произошло. Это было нелогичное стремление, гнавшее меня вперед.

Пытаясь обмануть нас, он сдвоил след. Он выскочил на нас из-за огромного пня, швырнул тело девочки в Ночного Волка, а потом прыгнул на меня. Он был огромным и мускулистым, как кузнец. Благодаря своим размерам и силе этот «перекованный», в отличие от других, которых я встречал, был вполне сыт и хорошо одет. В нем билась безудержная ярость загнанного зверя. Он схватил меня, поднял в воздух и рухнул сверху, одной узловатой рукой вцепившись мне в горло. Широкой грудью он прижал меня к земле. Одна моя рука была свободна. Я протянул её назад и дважды воткнул нож в мясистое бедро. «Перекованный» взревел от ярости и навалился ещё сильнее. Он вдавил мое лицо в замерзшую землю. Черные точки замелькали у меня перед глазами, и тут Ночной Волк внезапно прибавил свой вес к тяжести на моей спине. Я испугался, что мой хребет вот-вот переломится. Ночной Волк рвал спину врага клыками, но «перекованный» только прижал подбородок к груди и поднял плечи, защищаясь. Он знал, что скоро задушит меня. Ему вполне хватит времени разделаться с волком, когда я буду уже мертв.

От напряжения раскрылась рана на моей шее, и хлынула теплая кровь. Боль придала мне сил. Я бешено затряс головой, а так как шея моя стала скользкой от крови, мне удалось немного высвободиться. Я успел сделать один отчаянный вздох, прежде чем гигант перехватил мое горло. Он начал отгибать мою голову назад. Если он не задушит меня, то попросту сломает мне шею. Силы у него достаточно.

Ночной Волк сменил тактику. Он не мог открыть пасть достаточно широко, чтобы схватить голову «перекованного», но лязгающие зубы зверя начали сдирать скальп с черепа врага. Кровь дождем лилась на меня, а «перекованный» бессловесно ревел и коленями упирался мне в поясницу. Он оторвал от меня одну руку и начал молотить ею Ночного Волка. Я ужом извернулся в его хватке, ударил его коленом в пах и воткнул нож ему в бок. Боль, по-видимому, была невыносимой, но «перекованный» не отпустил меня. Он ударил меня головой в висок, а потом, обхватив чудовищными руками, начал ломать мне ребра.

Вот и все, что я могу вспомнить об этой схватке. Я не знаю, что нашло на меня потом; может быть, это была смертоносная ярость, о которой упоминают некоторые легенды. Я действовал зубами, ногтями и ножом, сдирая плоть с его костей везде, куда мог дотянуться. И однако я знаю, что всего этого было бы недостаточно, если бы Ночной Волк не нападал с такой же безудержной ненавистью. Через какое-то время я выполз из-под тела этого человека. Я вытер руки о штаны, а потом отер их чистым снегом — но я так и не смог отмыть их.

Ты в порядке?

Ночной Волк лежал на снегу, тяжело дыша, в нескольких ярдах от меня. Пасть его была окровавлена. Он проглотил немного снега, а потом снова тяжело задышал. Я встал и, спотыкаясь, шагнул к нему. И тут я увидел тело девочки и опустился на снег подле него. Я думаю, именно в этот момент я понял, что опоздал и ничего уже нельзя было изменить после того мгновения, когда я увидел её.

Она была очень маленькой. Блестящие черные волосы и темные глаза. Ужасно, но её маленькое тело было все ещё теплым и не окоченевшим. Я взял её на руки и убрал волосы с лица. Маленькое личико, ещё младенческие зубы. Круглые щеки. Смерть ещё не замутила её взгляда. Глаза, казалось, были сосредоточены на какой-то неразрешимой загадке. Её маленькие руки были пухлыми и мягкими. Кровь все ещё текла из ран от укусов. Я сидел на снегу с мертвой девочкой на коленях. Значит, вот каково это — ребенок на руках. Такая маленькая, такая теплая… когда-то была. Такая неподвижная. Я склонил голову и разрыдался. Внезапная дрожь сотрясла меня. Ночной Волк понюхал мою щеку и заскулил. Он грубо царапнул лапой мое плечо, и я вдруг понял, что закрылся от него. Я успокаивающе коснулся его рукой, но не мог открыть своего сознания ни ему, ни кому-нибудь другому. Волк снова заскулил, и я наконец услышал стук копыт. Он, извиняясь, лизнул меня в щеку и исчез в лесу. Как был, с ребенком на руках, я встал на ноги.

Всадники перевалили через хребет. Впереди Верити на своем вороном, а за ним Баррич, Блейд и полдюжины других. К моему ужасу, среди них была женщина в грубой одежде. Она ехала за спиной Блейда. Женщина закричала, увидев меня, и, быстро соскользнув с лошади, побежала ко мне, протягивая руки к ребенку. Невыносимо было видеть ужасный свет надежды и радости на её лице. Её глаза на мгновение встретились с моими, и я увидел, как все в ней умерло. Она выхватила свою маленькую девочку из моих рук и начала кричать. Её безысходное отчаяние обрушилось на меня, разрушив мои защитные стены и унося меня с собой. Крик не прекращался.

И через несколько часов, сидя в кабинете Верити, я все ещё слышал его. Я трясся от этого звука, долгие судороги пробегали по моему телу. Я был раздет до пояса и сидел на табуретке перед очагом. Лекарь за моей спиной в каменном молчании разводил огонь. Баррич вычищал сосновые иглы и грязь из раны на моей шее.

— А вот это не свежая рана. — Он показал на вторую рану на моей руке.

Я ничего не сказал. Слов не было. В тазу с горячей водой на полу сухие цветы ириса расправляли лепестки вместе с кусками болотного мирта. Баррич смочил кусок ткани в этой воде и выжал на кровоподтеки у меня на горле.

— У кузнеца были большие руки, — заметил он вслух.

— Ты знал его? — Лекарь посмотрел на Баррича.

— Не близко. Видал раза два на празднике Встречи Весны, когда торговцы привозили в город свой товар. У него были красивые серебряные украшения для сбруи.

Они снова замолчали. Баррич вернулся к своему делу. Кровь, окрасившая теплую воду, была по большей части не моей. Не считая массы синяков и боли в мышцах, я отделался ссадинами и царапинами и одной большой шишкой на лбу. Мне было стыдно, что я даже не ранен, когда маленькая девочка умерла. Не знаю, почему эта мысль имела для меня такое значение. Я смотрел, как Баррич накладывает аккуратную белую повязку на мою руку. Лекарь принес мне кружку чаю. Баррич взял её у него, задумчиво понюхал, потом передал мне.

— Я бы положил меньше валерианы. — Вот все, что он сказал.

Лекарь отступил назад и сел у очага.

Чарим принес поднос с едой. Он расчистил маленький стол и стал накрывать его. Через мгновение появился Верити. Он снял плащ и повесил его на спинку кресла.

— Я нашел на рынке её мужа, — сказал принц, — теперь он с ней. Она оставила ребенка играть на пороге и пошла за водой к ручью. Когда она вернулась, ребенка не было. — Он посмотрел на меня, но я не смог поднять глаза. — Мы нашли её в лесу. Она звала свою маленькую девочку. Я знал… — Внезапно он посмотрел на лекаря. — Спасибо, Дем. Если ты закончил с Фитцем Чивэлом, можешь идти.

— Я даже не посмотрел на…

— Все в порядке. — Баррич перетянул мою грудь бинтом и постарался закрепить его так, чтобы повязка не съезжала с шеи.

Это было бесполезно. Укус быт как раз над мышцей, между плечом и шеей. Я пытался найти что-нибудь забавное в сердитом взгляде, который лекарь бросил на Баррича перед уходом. Баррич его даже не заметил.

Верити подвинул кресло, чтобы сесть ко мне лицом. Я начал подносить кружку к губам, но Баррич небрежно протянул руку и отнял её у меня.

— После того, как поговорите. Тут хватит валерианы, чтобы свалить тебя с ног. — Он взял чашку и отошел в сторону.

Я увидел, что он выплеснул в очаг половину чая и долил оставшееся горячей водой. Потом он скрестил руки на груди и прислонился к камину, глядя на нас.

Я перевел взгляд на Верити и стал ждать, чтобы он заговорил.

Он вздохнул:

— Я видел тебя и маленькую девочку. Видел, как они дрались из-за неё. Потом ты внезапно исчез. Мы потеряли нашу связь, и я не смог тебя найти при помощи всей моей Силы. Я знал, что ты в беде, и выехал немедля. Мне жаль, что я не успел.

Мне хотелось раскрыться и рассказать Верити все, но это было бы слишком опасно. Обладание секретами принца не дает права разглашать их. Я взглянул на Баррича. Он изучал стену. Я заговорил официально:

— Благодарю вас, мой принц. Вы не могли прийти быстрее, а даже если бы пришли, все равно было бы слишком поздно. Она умерла почти в то же мгновение, когда я увидел её.

Верити смотрел на свои руки.

— Я знал это. Знал лучше, чем ты. Я беспокоился о тебе. — Он поднял на меня глаза и попытался улыбнуться. — Самая интересная часть твоего боевого стиля — это невероятное умение всякий раз оставаться в живых.

Краем глаза я заметил, как Баррич пошевелился, открыл рот, чтобы заговорить, а потом закрыл его снова. Холодный ужас охватил меня. Он видел тела «перекованных», видел следы. Он знал, что я дрался с ними не один. Пожалуй, только это могло сделать сегодняшний день ещё хуже. Я почувствовал, что мое сердце внезапно сжала холодная рука. То, что Баррич до сих пор не заговорил об этом, то, что он оставлял свои обвинения для разговора с глазу на глаз, только ухудшало положение.

— Фитц Чивэл? — окликнул меня Верити.

Я вздрогнул.

— Прошу прощения, мой принц.

Он засмеялся, почти фыркнул.

— Хватит уже «моего принца». Будь уверен, что я не жду от тебя этого сейчас, так же как и Баррич. Он и я знаем друг друга достаточно хорошо; он не называл моего брата «мой принц» в такие мгновения. Вспомни, что он для Чивэла был человеком короля. Чивэл пользовался его Силой и не всегда бывал при этом особенно благодарен. Я уверен, что Баррич знает, что и я тебя так использовал. И знает также, что сегодня ты был моими глазами — по крайней мере, до вершины того гребня.

Я посмотрел на Баррича, и тот медленно кивнул. Ни он, ни я не могли понять, куда клонит Верити.

— Я потерял контакт с тобой, когда тебя охватила ярость. Если я собираюсь использовать тебя так, как хочу, это не должно повторяться. — Верити легонько побарабанил пальцами по бедру. — Единственный способ, который я могу придумать, это упражнения. Баррич, Чивэл когда-то говорил мне, что в трудной ситуации ты лучше владеешь топором, чем мечом.

Баррич ошеломленно уставился на Верити. Было ясно, что осведомленность принца потрясла его. Он снова медленно кивнул.

— Он дразнил меня этим. Говорил, что это оружие дебошира, а не воина.

Верити позволил себе натянутую улыбку:

— Значит, это как раз в стиле Фитца. Ты будешь учить его. Думаю, что Ходд не станет заниматься такими вещами, хотя, без сомнения, могла бы, если бы я попросил. Но я бы предпочел, чтобы его учил ты. Мне нужно, чтобы Фитц упражнялся, сохраняя нашу связь и во время уроков. Если мы сможем связать эти занятия, он, возможно, овладеет сразу и тем и другим. Учась у тебя, он не будет думать о том, чтобы держать мое присутствие в тайне.

Баррич не смог полностью скрыть тревогу:

— Это я могу, мой принц.

— Тогда, пожалуйста, сделай это. Начните с завтрашнего дня. Для меня лучше пораньше. Я знаю, что у тебя есть и другие обязанности и мало свободного времени. Но ты можешь на время занятий передать часть дел Хендсу. Он, похоже, очень надежный человек.

— Это так, — согласился Баррич. Настороженно. Ещё одна важная деталь, оказавшаяся в запасе у Верити.

— Тогда хорошо. — Верити откинулся в кресле. Он разглядывал нас обоих, как будто давал наставления многочисленной аудитории. — Есть какие-нибудь затруднения?

Я счел этот вопрос вежливым завершением разговора.

— Сир? — спросил Баррич. Его глубокий голос стал очень тихим и неуверенным. — Если я могу… Я должен… Я не хочу подвергать сомнению решение моего принца, но…

Я перестал дышать. Вот оно. Дар.

— Говори, Баррич. Я, кажется, ясно сказал, что здесь нечего делать «моему принцу». Что тебя беспокоит?

Баррич выпрямился и посмотрел прямо в глаза будущего короля:

— Разве это… годится? Бастард или нет, он сын Чивэла. То, что я видел там, наверху. Сегодня… — Плотину прорвало, и слова хлынули рекой. Баррич с трудом сдерживался, стараясь не показать, как сильно он разгневан. — Вы послали его… Он пошел на бойню, один. Любой другой юноша его возраста был бы уже мертв. Я… стараюсь не лезть не в свое дело. Я знаю, что есть много способов служить королю и некоторые из них не особо красивы. Но наверху, в горах… И потом, то, что я видел сегодня. Разве вы не можете найти для этого кого-нибудь другого, а не сына вашего брата?

Я оглянулся на Верити. Впервые в жизни я увидел на его лице настоящую ярость. Не усмешку и не нахмуренные брови — две горящие искры в глубине его темных глаз. Он сжал губы, но потом заговорил ровным голосом:

— Послушай, Баррич. Он не ребенок. И снова подумай. Я не послал его одного. Я отправился с ним, хотя мы предполагали, что это будет выслеживание и охота, а не прямая схватка. Вышло иначе. Но он выжил. Так же как и раньше в похожих ситуациях. По всей вероятности, это ещё не раз повторится, — Верити внезапно встал.

Все в комнате дрожало от напряжения. Даже Баррич, по-видимому, почувствовал это, потому что взглянул на меня, а потом замер по стойке «смирно», как солдат на посту, в то время как Верити расхаживал взад-вперед.

— Нет. Это не то, что я выбрал бы для него. Это не то, что я выбрал бы для себя. Если бы он родился в лучшие времена! Если бы он был рожден в супружеской постели, а мой брат все ещё был наследным принцем! Но это не было даровано мне, так же как и ему. И тебе! И Фитц Чивэл служит так же, как и я. Будь я проклят, но Кетриккен совершенно права. Король — это «жертвенный» для своего народа. Как и племянник короля. Там, в холмах, сегодня была резня. Я знаю, о чем ты говоришь. Я видел, как Блейд отошел в сторону и его вырвало после того, как он увидел это тело. Я видел, как он попятился от Фитца. Я не знаю, как этот мальчик… этот мужчина пережил это. Думаю, он просто выполнял свой долг. Так что же я могу сделать? Что я могу сделать? Он мне нужен для этой безобразной тайной работы, потому что он единственный, кто обучен делать это. Точно так же, как мой отец посылает меня в эту башню и просит сжигать мое сознание выслеживанием, отвратительным и грязным убийством. Что бы ни должен был делать Фитц, какими бы искусствами он для этого ни пользовался…

Мое сердце остановилось. Дыхание перехватило.

— …пусть пользуется. Потому что сейчас мы заняты этим. Выживанием. Потому что…

— Это мой народ. — Я даже не понял, что заговорил, пока они оба не уставились на меня. Внезапно в комнате воцарилось молчание. Я набрал воздуха в легкие. — Очень давно один старый человек сказал мне, что наступит день, когда я пойму нечто. Он сказал, что народ Шести Герцогств — мой народ и что у меня в крови стремление заботиться о нем, ощущать его боль как свою. — Я моргнул, чтобы отогнать образ Чейда и воспоминание о том дне в Кузнице. — Он был прав, — с трудом выговорил я спустя мгновение. — Сегодня был убит мой ребенок, Баррич. И мой кузнец. И двое других людей. Их убили не «перекованные». Пираты красных кораблей. И я должен получить их кровь взамен этой. И я должен прогнать их с моего побережья. Теперь это для меня так же естественно, как потребность в пище или воздухе. Это то, что я должен сделать.

Они переглянулись.

— Кровь скажется, — тихо заметил Верити.

Но в его голосе была жестокость и гордость, от которой прекратилась моя дрожь, продолжавшаяся весь день. Глубокий покой нахлынул на меня. Сегодня я поступил правильно. Внезапно я осознал это. Гнусная унизительная работа, но это моя работа, и я сделал её хорошо. Для своего народа. Я повернулся к Барричу, и он смотрел на меня тем задумчивым оценивающим взглядом, который обычно приберегал для тех случаев, когда захудалый помет неожиданно становился очень перспективным.

— Я научу его, — обещал он Верити, — тем нескольким известным мне фокусам с топором. И ещё кое-чему. Нам начинать завтра до рассвета?

— Да, — согласился Верити, прежде чем я успел возразить. — А теперь давайте поедим.

Я внезапно ощутил голод и встал, чтобы подойти к столу, но Баррич мгновенно оказался рядом со мной.

— Вымой лицо и руки, Фитц, — мягко напомнил он.

Ароматная вода в тазу Верити потемнела от крови погибшего кузнеца, когда я мыл руки.

Глава 14

ПРАЗДНИК ЗИМЫ

Праздник Зимы — это в равной степени проводы самой темной части года и празднование возвращения света. В первые три дня Зимнего праздника мы оказываем почести зимней тьме. Сказки и кукольные представления повествуют о мирных временах и всегда хорошо заканчиваются. В эти дни едят соленую рыбу, копченое мясо, корнеплоды и фрукты, оставшиеся с прошлого лета. Потом, в середине праздника, бывает охота. Проливается свежая кровь, чтобы отметить перелом года, и новое мясо свежим подается к столу вместе с зерном прошлогоднего урожая. Следующие три дня люди смотрят вперед, в наступающее лето. Ткацкие станки заправляют яркими нитями, и ткачи занимают дальнюю часть Большого зала и устраивают состязание. Победителем выходит тот, у кого получается самый яркий рисунок и самая легкая ткань. Рассказывают сказки о возникновении мира и о том, как зародилось все существующее.


Этим вечером я попытался увидеть короля. Несмотря на все, что произошло, я не забыл своего обещания самому себе. Волзед не пустил меня, сказав, что король Шрюд плохо себя чувствует и никого не принимает. Мне хотелось постучать в дверь и крикнуть шуту, чтобы он заставил Волзеда впустить меня. Но я этого не сделал. Я больше не был уверен в дружеских чувствах шута. Мы не встречались после того, как он исполнил свою издевательскую серенаду. Мысли о нем напомнили мне его слова, и, вернувшись к себе в комнату, я ещё раз проглядел манускрипты Верити. От чтения мне захотелось спать. Даже совсем немного валерьянки все равно оказалось достаточно сильной дозой. Вялость охватила меня. Я отложил свитки, ничего в них не обнаружив.

Надо было искать другие пути. Может быть, публично объявить на празднике Зимы, что мы просим откликнуться владеющих Силой, как бы стары они ни были? Сделает ли это мишенями тех, кто ответит? Я снова подумал об очевидных кандидатах. О тех, кто учился рядом со мной. Никто из них не испытывал ко мне никакой симпатии, но это не означало, что они больше не преданы Верити. Может быть, они немного заражены ядом измены Галена, но ведь это можно исправить. Я сразу же исключил Августа. Его столкновение с Силой Верити в Джампи выжгло все его способности. Он тихо уехал в какой-то город на Винной реке, как говорили — преждевременно состарившись. Но были другие. Восемь человек выдержали обучение. Семеро вернулись после испытания. Я провалился, Сила Августа была начисто выжжена. Оставалось пятеро. Не много для круга. Мне было интересно, все ли они ненавидят меня так же, как Сирен. Она обвиняла меня в смерти Галена и не скрывала этого. Были ли другие также осведомлены о том, что произошло?

Я попытался вспомнить их всех. Джастин. Очень занят собой и слишком гордится тем, что владеет Силой. Каррод. Он был когда-то весьма привлекательным мальчиком. С тех пор я видел его всего несколько раз. Он стал членом круга, и глаза его сделались почти пустыми. Как будто ничего не осталось от того, кем он был. Барл позволил своим мускулам обрасти жиром, после того как получил возможность заниматься Силой, вместо того чтобы плотничать для заработка. Уилл всегда был не особенно примечательным. Обладание Силой не изменило его. Тем не менее все они доказали, что у них есть способности к Силе. Сможет ли Верити переучить их? Возможно. Но когда? Где ему взять время для такого долгого дела?

Кто-то идет.

Я проснулся. Я лежал на своей кровати лицом вниз, вокруг меня валялись свитки. Я не собирался спать и редко засыпал так глубоко. Если бы Ночной Волк не использовал мои собственные чувства, чтобы следить за мной, я был бы захвачен врасплох. Я смотрел, как дверь в мою комнату легко раскрылась. Огонь почти погас, а другого света в комнате не было. Я не запер дверь, поскольку не собирался спать. Я лежал очень тихо, думая, кто же это рискнул пробраться так в мою комнату. Может быть, кто-то надеялся, что комната пуста? Охотился за свитками? Я опустил руку к ножу у пояса и напряг мышцы для прыжка. Темная фигура скользнула в дверь и прикрыла её за собой. Я вытащил нож.

Это твоя женщина. Ночной Волк зевнул и потянулся. Его хвост лениво вильнул.

Я почувствовал, что тяну носом воздух.

Молли.

Я уловил её нежный запах, а потом ощутил изумительный прилив сил. Я лежал неподвижно, закрыв глаза, и позволил ей подойти к постели. Я услышал её тихое сердитое восклицание и затем шелест, когда она поднимала разбросанные свитки и аккуратно складывала их на стол. Потом она нерешительно коснулась моей щеки.

— Новичок?

Искушение притвориться спящим было слишком велико. Молли села рядом со мной, и кровать тихо подалась под её тяжестью. Она наклонилась и, поскольку я лежал абсолютно неподвижно, прижала свои мягкие губы к моим. Я восхищенно притянул её к себе. Вчера я был человеком, к которому редко прикасались — дружеское похлопывание по плечу, обычная толкотня на кухне и во дворе — или, к сожалению, слишком часто за последнее время — руки, пытающиеся задушить меня. Вот и все мои личные контакты. Потом прошлая ночь, и теперь эта. Молли оторвалась от моих губ, а потом осторожно устроилась рядом со мной. Я глубоко вдохнул её запах и лежал неподвижно, смакуя нежное тепло, исходившее от её тела. Это чувство было хрупким, как мыльный пузырь на ветру. Я боялся даже вздохнуть, чтобы оно не исчезло.

Хорошо, согласился Ночной Волк. Не так много одиночества. Больше похоже на стаю.

Я напрягся и слегка отодвинулся от Молли.

— Новичок? Что случилось?

Мое. Это мое. Не для того, чтобы делить с тобой. Ты понимаешь?

Жадина. Это не мясо, которого становится больше или меньше, если им поделишься.

— Погоди минуту, Молли. У меня судорога.

В какой ноге?

Нет, это не мясо. Мясом я всегда буду делиться с тобой, как и кровом. И я всегда буду сражаться подле тебя, если понадобится. Всегда буду разрешать тебе охотиться вместе со мной и всегда помогать тебе охотиться. Но это, с моей… женщиной, это я должен оставить для себя одного.

Ночной Волк фыркнул и почесался.

Ты всегда говоришь о несуществующих вещах. Мясо, охота, защита территории и женщины… это все стая. Когда у неё будут щенки, разве я не буду охотиться, чтобы их накормить? Разве я не буду их защищать?

Ночной Волк… сейчас я не могу объяснять это тебе. Мне следовало поговорить с тобой раньше. А сейчас, может быть, ты уйдешь? Я обещаю, что мы обсудим это позже.

Я ждал. Ничего. Никакого присутствия. Ну что ж, одно очко в мою пользу.

— Новичок, с тобой все в порядке?

— Все хорошо. Мне просто нужно немного времени.

Наверное, это было самое трудное, что я когда-либо делал. Молли была рядом со мной, и она внезапно оказалась на грани того, чтобы встать и уйти. А мне нужно было сконцентрироваться и найти все мои связи, чтобы направить все мысли на самого себя и ограничить их. Я набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. Пригонять упряжь — вот что мне это всегда напоминало. Не слишком слабо, чтобы не соскользнула, и не слишком туго, чтобы не сковывать движений. Ограничить себя собственным телом, пока я не разбудил Верити.

— До меня дошли слухи, — начала Молли, потом остановилась. — Прости. Мне не надо было приходить. Я думала, может быть, тебе нужно… но ты, наверное, хочешь побыть один.

— Нет, Молли, пожалуйста. Молли, вернись, вернись! — Я бросился за ней и умудрился поймать за подол юбки. — Она повернулась ко мне, все ещё сомневающаяся. — Ты всегда именно то, что мне нужно. Всегда.

Мимолетно улыбнувшись, она села на край кровати:

— Ты казался таким далеким.

— Я и был. Иногда мне просто надо немного прийти в себя. — Я замолчал, не зная, что ещё сказать, чтобы не солгать. Я твердо решил больше не обманывать свою любимую и взял её руку в свою.

— О, — сказала Молли через мгновение. Последовала неловкая пауза, поскольку я не давал больше никаких объяснений. — С тобой все в порядке? — осторожно спросила она, когда прошло ещё несколько секунд.

— Все хорошо. Я не попал сегодня к королю. Я пытался, но он плохо себя чувствовал, и…

— У тебя все лицо в синяках и царапинах. Ходят слухи…

Я тихо вздохнул:

— Слухи?

Верити приказал людям молчать. Баррич не стал бы ничего говорить, так же как и Блейд. Возможно, никто из них не разговаривал с теми, кого там не было, но люди обычно обсуждают то, что они видели вместе. Не так уж трудно было кому-нибудь услышать это.

— Не играй со мной в кошки-мышки. Если не хочешь говорить мне, так и скажи.

— Будущий король просил нас об этом не говорить. Это вовсе не значит, что я не хотел бы рассказать тебе.

Молли ненадолго задумалась.

— Понимаю. А мне не следует слушать сплетни, я знаю. Но говорят такие странные вещи… И в замок принесли тела для погребального костра. И была странная женщина, которая целый день плакала сегодня на кухне. Она сказала, что «перекованные» украли и убили её ребенка. А кто-то сказал, что ты напал на них, чтобы попытаться отнять ребенка, а другой сказал, что ты добрался до них, как раз когда они схватились с медведем. Или что-то в этом роде. Все это так запутанно. Кто-то утверждал, что ты убил их всех, а потом кто-то, кто помогал сжигать тела, говорил, что по меньшей мере двое были искалечены каким-то зверем. — Она замолчала и посмотрела на меня.

Я не хотел думать обо всем этом. Не хотел лгать ей и не хотел говорить ей правды. Всей правды я не мог сказать никому. Поэтому я просто смотрел ей в глаза и мечтал, чтобы все у нас было проще.

— Фитц Чивэл?

Я никогда не привыкну слышать это имя из уст Молли. Я вздохнул.

— Король просил нас не говорить об этом. Но… Да, ребенка убили «перекованные». Я был там, но слишком поздно. Я никогда не видел ничего более ужасного.

— Прости. Я не хотела допытываться. Просто так трудно не знать…

— Понимаю. — Я протянул руку, чтобы коснуться её волос. Она прижалась головой к моему плечу. — Я говорил тебе когда-то, что ты снилась мне в Илистой Бухте. Я ехал из Горного Королевства до самого Оленьего замка, не зная, жива ли ты. Иногда я думал, что горящий дом упал на погреб; иногда — что тебя убила женщина с мечом.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Когда дом упал, на нас обрушилась страшная волна искр и дыма. Это ослепило её, а я стояла спиной к огню. Я… я убила её топором. — Внезапно она начала дрожать. — Я никому об этом не говорила. Никому. Откуда ты знаешь?

— Мне приснилось. — Я осторожно потянул её за руку, и она легла рядом со мной. Я обнял её и почувствовал, что она все ещё дрожит. — Иногда я вижу вещие сны, хотя и нечасто.

Она немного отодвинулась и внимательно посмотрела мне в лицо:

— Ты не будешь мне лгать об этом, Новичок?

От этого вопроса мне стало больно, но и поделом же мне.

— Нет. Это не ложь. Клянусь. И я клянусь, что никогда не буду лгать…

Её пальцы закрыли мне рот.

— Я надеюсь провести с тобой остаток моей жизни. Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить. — Её другая рука двинулась к шнуровке на моей рубашке. Теперь был мой черед дрожать.

Я поцеловал её пальцы. Потом губы. Через некоторое время Молли встала, закрыла и заперла щеколдой мою дверь. Я помню, как вознес лихорадочную молитву, чтобы Чейд не вздумал именно сегодня вечером наконец вернуться из своего путешествия. И этого не случилось. Я сам путешествовал в ту ночь, и путешествие мое было прекрасным и удивительным.

Молли ушла глубокой ночью, растолкав меня и потребовав, чтобы я закрыл за ней дверь. Я хотел одеться и проводить её. Но она негодующе отказалась, сказав, что прекрасно может подняться на несколько ступенек и что чем меньше нас будут видеть вместе, тем лучше. Я неохотно уступил её доводам. Такого глубокого и спокойного сна, который охватил меня, не могли бы дать никакие лечебные травы.

Разбудили меня грохот и крики. Я вскочил на ноги, ничего не соображая. Через мгновение грохот превратился в стук в мою дверь, а крики оказались голосом Баррича, довольно тихо повторявшим мое имя.

— Минутку, — отозвался я с трудом. У меня все болело. Я натянул какую-то одежду и заковылял к двери. Мои пальцы долго не могли справиться с замком. — Что случилось?

Баррич только смотрел на меня. Он был умыт и одет, его волосы и борода были расчесаны, а в руках он держал два топора.

— Комната на башне Верити. Торопись, мы уже опаздываем. Но сперва помойся. Что это за запах?

— Ароматические свечи, — сымпровизировал я. — Говорят, они приносят спокойные сны.

Баррич фыркнул:

— Мне этот запах принес бы не такие сны. Он полон мускуса, мальчик. Вся твоя комната им пропахла. Встретимся в башне.

И он ушел, целеустремленно шагая по коридору. Я вернулся в свою комнату, смутно понимая, что в представлении Баррича сейчас было раннее утро. Я тщательно вымылся холодной водой, не получив от этого никакого удовольствия, но выиграв немного времени. Потом порылся в сундуке в поисках свежей одежды и натягивал её, когда стук в дверь повторился.

— Я почти готов, — крикнул я.

Стук продолжался. Значит, Баррич рассержен. Что ж, и я тоже. Конечно, он мог бы понять, как сильно у меня все болит сегодня утром. Я рывком распахнул дверь, чтобы встретить его, — и внутрь, как легкий дымок, просочился шут. На нем был новый черно-белый костюм. Рукава его рубашки были вышиты черными лианами, которые обвивали его руки, словно плющ. Лицо над черным воротником было бледным, как зимняя луна. Зимний праздник, подумал я тупо. Сегодня же первая ночь праздника Зимы. Эта зима уже была в пять раз длиннее любой предыдущей. Но сегодня мы начнем отмечать её середину.

— Чего ты хочешь? — спросил я, не в состоянии выносить его молчание. Он принюхался.

— Кое-что из того, что у тебя было, должно быть прелестно, — предположил он и изящно отскочил назад, взглянув мне в лицо.

Я мгновенно разозлился. Он вспрыгнул на мою смятую постель и перелез через неё, так что кровать оказалась между нами. Я протянул руки, пытаясь его схватить.

— Ах, только не вы! — воскликнул он кокетливо и замахал на меня руками в приступе девичьей стыдливости. Потом снова попятился.

— У меня нет для тебя времени, — с отвращением сказал я ему. — Я должен быть у Верити и не могу заставлять его ждать. — Я скатился с кровати и встал, чтобы привести в порядок одежду. — Вон из моей комнаты!

— Ах, какой тон. Было время, когда Фитц лучше понимал шутки. — Он сделал пируэт и оказался в центре комнаты, где внезапно остановился. — Ты действительно на меня сердишься? — спросил он в упор.

Я удивился, не ожидая от него таких прямых слов. Я обдумал вопрос.

— Сердился. — Я насторожился. Не пытается ли он намеренно вывести меня из себя? — Ты сделал из меня шута в тот день. Спеть такую песню при всем честном народе!

Он покачал головой:

— Не присваивай себе чужих титулов. Шут — это всегда только я. А я — всегда всего лишь шут. Особенно в тот день, с этой песней при всем честном народе.

— Ты заставил меня усомниться в нашей дружбе, — сказал я резко.

— А, хорошо. Потому что все прочие должны всегда сомневаться в нашей дружбе, если мы действительно хотим остаться друзьями без страха и упрека.

— Понятно. Значит, ты просто хотел посеять слухи о вражде между нами? Теперь я понимаю. Но все равно я должен идти.

— Тогда всего хорошего. Счастливо тебе поиграть топорами с Барричем. Постарайся не онеметь от того, чему он тебя сегодня научит. — Он подкинул два полена в затухающий огонь и устроил великолепное представление, усаживаясь перед очагом.

— Шут, — начал я в замешательстве, — ты мой друг, я знаю. Но мне не нравится, что ты хочешь остаться в моей комнате, когда меня здесь не будет.

— А мне не нравится, что другие входят в мою комнату, когда меня там нет, — насмешливо парировал шут.

Я отчаянно вспыхнул.

— Это было давно. И я извинился за свое любопытство. Уверяю тебя, я никогда больше этого не делал.

— И я не буду после сегодняшнего дня. А когда ты вернешься, я извинюсь перед тобой. Это тебя устроит?

Я опаздывал. Баррич не будет в восторге от этого. Ничего не поделаешь. Я поправил край смятой постели. Мы с Молли лежали здесь. Внезапно это стало моей личной территорией. Я старался выглядеть как можно спокойнее, накрывая перину стеганым одеялом.

— Почему ты хочешь остаться в моей комнате? Ты в опасности?

— Я живу в опасности, Фитци-Фитц. Как и ты. Мы все в опасности. Я хотел бы остаться здесь на некоторое время и попытаться найти средство борьбы с этой опасностью или хотя бы способ уменьшить её. — Он мотнул головой в сторону свитков.

— Верити доверил их мне, — смущенно сказал я.

— Очевидно, потому, что он доверяет твоим суждениям. Может быть, по этой же причине ты доверишь их мне?

Одно дело доверить другу то, что тебе принадлежит. Совсем другое — разрешить ему трогать то, что кто-то другой дал тебе на сохранение. Я понял, что не сомневаюсь в искренности шута.

— Может быть, разумнее будет сперва спросить Верити? — предположил я.

— Чем меньше связь между Верити и мной, тем лучше для нас обоих.

— Ты не любишь Верити? — Я был поражен.

— Я шут короля. Верити — будущий король. Пусть ждёт. Когда он станет королем, я буду принадлежать ему. Если до этого времени всех нас не перебьют из-за его мудрых действий.

— Я не желаю слышать ничего порочащего принца Верити, — сказал я ему тихо.

— Нет? Тогда тебе лучше ходить с заткнутыми ушами.

Я подошел к двери и положил руку на замок.

— Мы должны идти, шут. Я уже опоздал. — Я пытался говорить ровно. Насмешка над Верити ранила меня так глубоко, как будто шут нанес мне личное оскорбление.

— Не будь шутом, Фитц. Это моя роль. Подумай. Человек может служить только одному господину. Что бы ни произносили твои губы, твой король — Верити. Я тебя не упрекаю за это. Упрекнешь ли ты меня за то, что мой король — Шрюд?

— Я не упрекаю тебя. Я и не смеюсь над ним в твоем присутствии.

— Ты и не приходишь к нему, как бы я тебя ни уговаривал.

— Я был у его дверей только вчера. Но меня не впустили. Сказали, что он плохо себя чувствует.

— А если бы это произошло у дверей Верити, принял бы ты это так безропотно?

Это заставило меня остановиться и подумать.

— Вряд ли.

— Почему ты так легко отступаешься от него? — Шут говорил тихо, как человек глубоко огорченный. — Почему бы Верити не побеспокоиться о своем отце, вместо того чтобы переманивать на свою сторону людей Шрюда?

— Меня не переманивали. Скорее, это Шрюд не захотел больше видеть меня. Что до Верити, то я не могу говорить за него. Но всем известно, что из своих сыновей Шрюд предпочитает Регала.

— Всем известно? А известно ли всем, куда на самом деле направлены помыслы Регала?

— Кое-кому известно, — ответил я быстро. Это был опасный разговор.

— Подумай об этом. Оба мы служим тому королю, которого любим больше. Но есть и кое-кто, кого мы любим меньше. Не думаю, что нам есть из-за чего спорить, Фитц, пока мы едины в том, кого мы любим меньше. Давай признайся мне, что у тебя почти не было времени, чтобы взглянуть на эти свитки, и я напомню, что время, которого у тебя не было, улетело слишком быстро. Это не та работа, которая может ждать удобного случая.

Я обдумывал свое решение. Внезапно шут подошел ближе. Его взгляд всегда было нелегко выдержать и ещё труднее прочитать. Но по тому, как он сжал губы, я догадался о его отчаянии.

— Я поменяюсь с тобой. Я предложу тебе сделку, которой не предложит никто другой. Я обещаю тебе открыть тайну, которой владею, после того как ты разрешишь мне поискать в этих пергаментах другую тайну, которой там может и не быть.

— Какую тайну? — спросил я неохотно.

— Мою тайну. — Он отвернулся и уставился в стену. — Тайну шута. Откуда он пришел и почему. — Он искоса взглянул на меня и больше ничего не сказал.

Любопытство двенадцатилетней выдержки захватило меня:

— Добровольно?

— Нет. Как я уже сказал, я предлагаю это в качестве сделки.

Я задумался. Потом заявил:

— Увидимся позже. Запри дверь, когда будешь уходить.

И я вышел.

По коридору сновала прислуга. Я безнадежно опаздывал. Я ускорил шаг, а потом побежал. Не задержавшись перед лестницей на башню Верити, я взлетел по ступенькам, стукнул один раз и вошел.

Баррич приветствовал меня недовольной гримасой. Мебель в комнате была сдвинута к одной стене, за исключением стоявшего у окна кресла Верити. Принц уже сидел в нем. Он повернул ко мне голову. Глаза его все ещё были отстраненными. Он выглядел одурманенным, лицо его было расслабленным, и на это больно было смотреть человеку, понимающему значение такой расслабленности. Голод Силы сжигал его. Я боялся, что от наших уроков этот голод только усилится. Тем не менее ни один из нас не мог сказать «нет». Вчера я научился кое-чему. Это был неприятный урок, но, однажды усвоив, его уже нельзя было забыть. Я знал теперь, что сделаю все возможное, чтобы отогнать красные корабли от наших берегов. Я не был королем. Я никогда не буду королем. Но народ Шести Герцогств принадлежит мне, как и Чейду. Теперь я понимал, почему Верити растрачивал себя так безрассудно.

— Прошу прошения, что опоздал. Меня задержали. Но я готов начать.

— Как ты себя чувствуешь? — Вопрос исходил от Баррича и был задан с искренним любопытством.

Я обернулся и увидел, что он смотрит на меня строго, но с некоторой озадаченностью.

— Ноги не гнутся, господин. Бег вверх по лестнице разогрел меня немного. Кое-что болит со вчерашнего дня. А в остальном я вполне здоров.

Веселое удивление появилось на его лице:

— Никакой дрожи, Фитц Чивэл? Взгляд не мутнеет? Никаких намеков на головокружение?

Я немного подумал:

— Нет.

— Будь ты проклят! — Баррич восхищенно фыркнул. — Похоже, самое лучшее — это просто выбить из тебя всю хворь! Я это припомню, когда тебе в следующий раз понадобится лекарь.

В течение целого часа он пробовал на мне свою новую методу целительства. Лезвия топоров были тупыми, и он замотал их тряпками для первого урока, но это не предохраняло от синяков. Если быть до конца честным, большинство из них я заработал из-за собственной неуклюжести. Баррич в тот день не пытался наносить мне удары, он просто хотел научить меня использовать все оружие, а не только лезвие. Держать в себе Верити было нетрудно, поскольку он находился в той же комнате, где и мы. Он молчаливо присутствовал во мне в тот день, не давая советов, не делая замечаний, а просто глядя на все моими глазами. Баррич сказал мне, что топор — немудреный инструмент, но вполне хорош, если правильно им пользоваться. В конце урока он заметил, что обращался со мной мягко, боясь задеть раны, которые у меня уже были. Потом Верити отпустил нас, и мы оба пошли вниз по лестнице, несколько медленнее, чем я поднимался.

— Завтра приходи вовремя, — сказал Баррич.

Он отправился в конюшню, а я поискать чего-нибудь поесть. Я ел с волчьим аппетитом и поражался источнику моей внезапной жизненной энергии. В отличие от Баррича я не приписывал это своим занятиям с ним. Молли, думал я, одним прикосновением вылечила все, что не могли привести в порядок никакие травы и год отдыха. Предстоящий день внезапно показался мне ужасно длинным, полным непереносимых минут и бесконечных часов до того, как опустится ночь и благословенная темнота позволит нам снова быть вместе.

Я решительно отогнал мысли о Молли и решил заняться работой. Множество разных дел немедленно напомнили о себе. Я забросил Пейшенс. Я обещал помочь Кетриккен с её садом. Я обещал объяснить кое-что Ночному Волку. Я должен был нанести визит королю Шрюду. И я попытался распределить все эти дела по степени важности. Молли упорно двигалась к началу списка. Я непреклонно отправил её в конец. Король Шрюд, решил я. Я собрал со стола посуду и отнес её на кухню. Шум там царил оглушительный. На мгновение это озадачило меня, потом я вспомнил, что сегодня первая ночь праздника Зимы. Старая повариха Сара оторвалась от теста, которое она месила, и поманила меня. Я подошел и встал рядом с ней, как часто делал ещё ребенком, восхищаясь тем, как ловко она скатывала аккуратные булочки и выкладывала их на лист. Её руки были в муке до самых локтей с глубокими ямочками, одна щека тоже была перепачкана мукой. Грохот и суета кухни давали ощущение странного уединения. Повариха говорила тихо, и мне приходилось напрягаться, чтобы услышать её.

— Я просто хотела, чтобы ты знал. — Она фыркала, взбивая новую порцию теста. — Я-то уж разбираюсь, когда люди болтают ерунду, и так им и говорю, если они пытаются делать это здесь, в моей кухне. Они могут сплетничать как хотят в прачечной и сколько угодно чесать языками за прялкой, но я не позволю, чтобы здесь, в моей кухне, плохо говорили о тебе. — Она посмотрела на меня колючими черными глазами. Сердце мое замерло. Слухи? О Молли и обо мне? — Ты ел у меня за столом и частенько стоял тут рядом, когда был маленький. Я месила тесто, и мы с тобой болтали. Может, я знаю тебя лучше, чем другие. А те, кто говорит, что ты дерешься так свирепо, потому что сам наполовину зверь, просто злобно врут. Я-то знаю, что, когда мужчина в ярости, бывает и похуже. Когда дочку Села Камбалы изнасиловали, он изрубил насильника своим ножом для рыбы — вжик! вжик! — прямо там, на рынке. Точно как наживку для своей снасти. А то, что сделал ты, было ничуть не хуже.

В одно мгновение головокружительного ужаса я понял. Сам наполовину зверь… Не так давно людей, обладающих Даром, сжигали заживо.

— Спасибо тебе, — сказал я, пытаясь заставить свой голос звучать спокойно. Я добавил крупицу правды, когда сказал: — Это не только моя работа. Они дрались над… своей добычей, когда я вышел на них.

— Дочка Джинны. Нечего ходить вокруг да около, Фитц. У меня у самой есть дети. Теперь они уже выросли, но если бы кто-то напал на них — что ж, я бы только молилась, чтобы рядом оказался кто-нибудь вроде тебя и защитил их, все равно как. Или отомстил за них, раз больше ничего нельзя было сделать.

— Боюсь, что так, Сара. — Непритворная дрожь пробежала по моей спине. Я снова видел кровавые полоски на пухлом маленьком кулачке. Я моргнул, но видение не уходило. — А теперь я должен спешить. Сегодня я буду прислуживать королю Шрюду.

— Да? Это хорошие новости. Возьми-ка тогда это с собой. — Она шустро шагнула к буфету и взяла оттуда поднос с маленькими пирожками, щедро посыпанными творогом и коринкой. Радом она поставила чайник горячей воды и чистую чашку. Потом Сара любовно разложила булочки. — И проследи, чтобы он съел их, Фитц. Это его любимые, и если он хоть одну попробует, то съест все, я уж знаю. И это пойдет ему на пользу.

И мои любимые.

Я подскочил, как будто в меня воткнули булавку. Я попытался прикрыть это кашлем, но повариха все равно смотрела на меня странно. Я снова кашлянул и кивнул ей.

— Я уверен, что король обрадуется, — сказал сдавленным голосом и забрал поднос из кухни.

Несколько человек проводили меня изумленными взглядами. Я мило улыбнулся и попытался сделать вид, что ничего не произошло.

Я не знал, что вы все ещё со мной, сказал я Верити.

Какая-то часть меня припоминала все, о чем я думал с тех пор, как ушел из башни, и благодарила Эду, что я не решил сперва поискать Ночного Волка. И в то же время я отпихивал все это подальше, не зная, что слышит Верити.

Знаю. Я не думал шпионить за тобой. Только хотел показать, что, когда ты не слишком на этом сосредоточен, у тебя получается гораздо лучше.

Я нащупывал его сознание. Скорее благодаря вашему усилию, чем моему, заметил я, поднимаясь по лестнице.

Я тебе докучаю. Извини. Теперь я буду уведомлять тебя о моем присутствии всегда, когда я с тобой. Мне оставить тебя?

Я смутился от собственной грубости.

Нет. Пока нет. Побудьте со мной ещё немного, пока я нанесу визит королю Шрюду. Посмотрим, насколько долго мы можем продолжать это.

Я почувствовал его согласие. Я остановился перед дверью Шрюда и, держа поднос одной рукой, быстро пригладил волосы и одернул свой камзол. За последнее время прическа превратилась для меня в повод для головной боли. Джонки коротко постригла меня во время лихорадки в горах, а теперь, когда волосы отрастали, я не знал, завязать ли мне их сзади в хвост, как это делал Баррич и стражники, или оставить неубранными на плечах, как будто я все ещё паж. Я уже был слишком взрослым, чтобы заплетать их в косичку.

Завяжи их сзади, мальчик. Я бы сказал, что ты заслужил право носить прическу воина. Только не надо возиться с ними и завивать в промасленные локоны, как это делает Регал.

Я прогнал с лица усмешку и постучался в дверь.

Некоторое время я подождал, потом постучал снова, громче.

Назови себя, предложил Верити.

— Это Фитц Чивэл, сир. Я принес вам кое-что от поварихи.

Я дернул дверь. Она была заперта изнутри.

Странно. У отца никогда не было привычки запирать дверь. Он мог поставить человека на входе, но никогда бы не стал запирать дверь и не обращать внимания на стук. Можешь открыть её?

Наверное. Но сперва я попробую ещё раз постучать.

Теперь я почти колотил в дверь.

— Минуточку! Минуточку! — прошептал кто-то изнутри.

Но прошло гораздо больше времени, прежде чем несколько замков отомкнулись и дверь приоткрылась на ширину ладони. Волзед высунулся из комнаты, как крыса из-под стены.

— Чего ты хочешь? — спросил он сердито.

— Аудиенции короля.

— Он спит. Или спал, пока ты не начал стучать и кричать. Убирайся отсюда.

— Минуточку. — Я вставил сапог в щель. Свободной рукой я отогнул воротник камзола, чтобы показать красный камешек булавки, которую я всегда носил. Дверь закрывалась, несмотря на мою ногу. Я надавил на неё плечом, стараясь не уронить поднос. — Я получил это от короля Шрюда несколько лет назад. Вместе с ней он дал мне обещание, что, когда бы я ни показал её, меня немедленно допустят к нему.

— Даже если он спит? — язвительно спросил Волзед.

— Он не ставил никаких ограничений. А ты? — Я сверкнул на него глазами через дверную щель.

Волзед на мгновение задумался, потом сделал шаг назад.

— Тогда милости просим. Войди и убедись, что твой король спит, набираясь сил, которые ему так необходимы. Но если ты потревожишь его, я как лекарь скажу ему, чтобы он отобрал у тебя эту хорошенькую булавку и не позволял тебе больше беспокоить его.

— Можешь порекомендовать это. Если пожелаешь. И если мой король согласится с тобой, я не буду спорить.

Он с деланым усердием поклонился. Мне отчаянно хотелось согнать с его лица эту злорадную усмешку, но я сдержался.

— Великолепно, — добавил он, когда я проходил мимо. — Сладкие пряники, чтобы испортить его пищеварение. Заботливый молодой человек, верно?

Я снова сдержался. В гостиной Шрюда не было. Спальня?

— Неужели ты посмеешь потревожить его там? Что ж, почему бы и нет? Ты уже продемонстрировал свои манеры, так можно ли от тебя ждать предупредительности?

Волзед был полон язвительной снисходительности. Я взял себя в руки.

Не закрывай глаза на это. Дай ему отпор. Немедленно. Это был не совет, а приказ.

Я осторожно поставил поднос на маленький столик, сделал глубокий вдох и повернулся к Волзеду.

— Ты что-то имеешь против меня? — спросил я прямо.

Он сделал шаг назад, но попытался сохранить свою усмешку.

— Против? С чего бы я, лекарь, стал возражать, когда кто-то беспокоит больного во время отдыха?

— Эта комната пропахла дымом. Почему?

Дымом?

Трава, которой пользуются в горах. Не для лечения, только для устранения болей у людей, которым уже ничто не может помочь. Но чаще этот дым вдыхают для удовольствия. Так же как семена карриса во время Весеннего праздника. Ваш брат любит это.

Как и его мать. Если это та же трава. Она называла её листьями мирта.

Это почти то же самое, но горное растение повыше, и листья более мясистые. И дым из них действует сильнее.

Мой обмен мыслями с Верити занял всего мгновение. Мысли передаются Силой моментально. Волзед все ещё поджимал губы, обдумывая мой вопрос.

— Ты считаешь себя лекарем? — спросил он.

— Нет. Но я знаком с действием трав и знаю, что это курение не годится для комнат больного человека.

Волзед снова помолчал.

— Что ж. Удовольствия короля не входят в сферу забот лекаря.

— Тогда это моя забота, — сказал я и отвернулся от него. Я взял поднос и распахнул дверь в слабо освещенную спальню короля.

Запах дыма здесь был сильнее. В комнате почти нечем было дышать. В очаге горел слишком сильный огонь, и воздух был спертым и неподвижным, как будто комнату не проветривали много недель. Даже я быстро начал задыхаться. Король лежал неподвижно и тяжело дышал под грудой пуховиков. Я огляделся в поисках места, куда поставить поднос с булочками. Маленький столик у его кровати был завален самыми разными вещами. На нем стояла курильница, доверху полная пепла. Рядом находились бокал с тепловатым красным вином и миска с какой-то отвратительной серой кашей. Я убрал посуду на пол и вытер стол рукавом рубашки, прежде чем поставить туда поднос. Подойдя к кровати короля, я ощутил затхлый, неприятный запах, который стал сильнее, когда я наклонился над Шрюдом.

Это совершенно не похоже на отца. Верити разделял мою тревогу. Он нечасто вызывал меня в последнее время, а я был слишком занят, чтобы зайти к нему без зова. Последний раз, когда я его видел, он сидел в гостиной. Он жаловался на головные боли, но это…

Обмен мыслями прекратился. Я оторвал взгляд от короля и обнаружил, что Волзед смотрит на нас из-за двери. Было что-то в его лице — я не знаю, как назвать это, удовлетворением или спокойной уверенностью. Но это привело меня в ярость. В два шага я подскочил к двери. Я захлопнул её, услышав, как он взвизгнул от боли в прищемленных пальцах. Я опустил щеколду, которая, скорее всего, не использовалась уже очень много лет, подошел к высоким окнам, отдернул занавеси и распахнул деревянные ставни. Ясный солнечный свет и свежий воздух полились в комнату.

Фитц, ты слишком суетишься.

Я ничего не ответил. Вместо этого я вытряхнул в открытое окно пепел и травы из многочисленных курильниц. Налипший пепел я вычищал рукой, чтобы выгнать из помещения отвратительный запах. По всей комнате я собрал полдюжины бокалов с остатками вина и полный поднос тарелок с нетронутой едой. Все это я сложил у двери. Волзед колотил в неё и выл от ярости. Я наклонился и заговорил сквозь замочную скважину.

— Тише, — сказал я нежно, — ты разбудишь короля.

Пришлите мальчика с кувшинами теплой воды и скажите мастерице Хести, что королю нужно чистое белье, попросил я Верити.

Такие распоряжения не могут исходить от меня. Пауза. Не трать времени на злость. Подумай, и ты поймешь, почему это так.

Я понимал, но знал также, что не оставлю Шрюда в этой грязной и зловонной комнате, как я не мог бы бросить его в тюрьме. Я нашел полкувшина воды, застоявшейся, но почти чистой, и поставил её греться у очага. Потом стер пепел со столика у кровати и поставил туда чай и поднос с булочками. Я смело порылся в комоде и нашел чистую ночную рубашку и травы для умывания. Без сомнения, все это осталось со времен Чефферса. Я никогда не думал, что мне будет так не хватать старого камердинера.

Стук Волзеда прекратился. Я не жалел об этом. Я взял подогретую воду, ароматизированную травами, и полотенце и поставил все это у постели короля.

— Король Шрюд, — сказал я тихо.

Он слегка пошевелился. Веки его были красными, ресницы слиплись. Открыв глаза, он сощурился от света.

— Мальчик? — Он оглядел комнату. — Где Волзед?

— Его сейчас нет. Я принес вам теплой волы для умывания, свежие булочки из кухни и горячий чай.

— Я… Я не знаю. Окно открыто. Почему окно открыто? Волзед предупреждал меня, что можно простудиться.

— Я открыл его, чтобы проветрить комнату. Но могу закрыть, если вы хотите.

— Я чувствую запах моря. День ясный, да? Слышишь, как кричат чайки? Надвигается шторм… Нет. Нет, закрой окно, мальчик. Я могу простудиться, когда и так уже болен.

Я медленно пошел к окну, чтобы закрыть деревянные ставни.

— Давно вы больны? Во дворце об этом мало говорят.

— Достаточно давно. О, кажется, что вечно. Дело не в том, что я болен. Просто я уже никогда не чувствую себя хорошо. Я болен, потом мне становится немного лучше, но, как только я пытаюсь что-нибудь сделать, я снова чувствую себя больным и мне хуже, чем раньше. Я так устал болеть, мальчик. Так устал быть усталым.

— Давайте-ка, сир. От этого вам станет легче. — Я смочил полотенце и бережно вытер его лицо.

Он настолько пришел в себя, что знаком велел мне отойти в сторону, сам вымыл руки и лицо. Я был потрясен тем, как пожелтела вода после умывания.

— Я нашел для вас чистую ночную рубашку. Могу я помочь вам надеть её или вы предпочтете, чтобы я послал за бадьей и теплой водой? А пока вы будете купаться, я бы принес чистое белье для постели.

— Я… О, у меня нет сил, мальчик. Где этот Волзед? Он знает, что я не могу справиться один. Что заставило его покинуть меня?

— Теплая ванна поможет вам, — настаивал я.

Вблизи от старика дурно пахло. Шрюд всегда был чистоплотным человеком. Думаю, что его неряшливость огорчила меня больше всего.

— Но после ванны я могу простудиться. Так говорит Волзед. Сырость, холодный ветер — и я пропал. По крайней мере, так он говорит.

Неужели король действительно превратился в такую развалину? Я едва мог поверить своим ушам.

— Тогда, может быть, просто чашку горячего чая и булочку? Сара сказала, что это ваши любимые.

Я налил дымящийся чай в чашку. Король принюхался. Он сделал несколько глотков, а потом сел, чтобы посмотреть на тщательно разложенные булочки. Он предложил мне присоединиться к нему, и я съел с ним булочку, облизывая с пальцев жирную начинку. Я понял, почему он так любил их. Король принялся за вторую, когда раздались три мощных удара в дверь.

— Отопри, бастард, или мои люди выломают её. А если моему отцу был причинен вред, ты умрешь на месте! — Похоже, Регал был не очень доволен мной.

— В чем дело, мальчик? Дверь заперта? Что здесь происходит? Регал, что здесь происходит?

Мне было больно слышать недовольный, надтреснутый голос короля. Я пересек комнату и отпер дверь. Она распахнулась, прежде чем я успел открыть её, и двое самых сильных стражников Регала схватили меня. Они были в атласных ливреях и напоминали бульдогов с бантиками на шеях. Я не оказал никакого сопротивления, так что на самом деле у них не было причины швырять меня о стенку. Но они это сделали. Это пробудило боль, все ещё дремавшую во мне после вчерашнего дня. Они держали меня, а в комнату ворвался Волзед. Он заохал, что в комнате холодно, и как же это можно есть такое, и ведь это настоящий яд для несчастного короля. Регал стоял, уперев руки в бедра, как человек, хорошо исполнивший свой долг, и смотрел на меня прищуренными глазами.

Беги, мой мальчик. Боюсь, что нас переиграли.

— Ну, бастард. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Каковы были на самом деле твои намерения? — требовательно вопрошал Регал под аккомпанемент причитаний Волзеда. Он подбросил дров в огонь и отобрал у короля полусъеденную булочку.

— Я пришел с докладом. Обнаружив, что за королем плохо ухаживают, я решил сперва исправить это упущение.

Я обливался потом, больше от боли, чем от страха. Регал видел это и улыбался, и от этой улыбки мне было тошно.

— Плохо ухаживают? Что это ты говоришь? — обвиняюще спросил он.

Я глубоко вздохнул, чтобы собраться с духом.

— Правду. Я нашел его комнату неубранной. Повсюду были разбросаны грязные тарелки. Белье на его постели давно пора сменить…

— Ты смеешь говорить такие вещи? — прошипел Регал.

— Смею. Я говорю моему королю правду, как всегда. Пусть он оглядится и убедится, что я прав.

Что-то в этой стычке разбудило тень прежнего Шрюда. Он приподнялся в постели и огляделся.

— Шут тоже жаловался на это… — начал он.

Волзед осмелился перебить его.

— Мой лорд, состояние вашего здоровья было таким тяжелым! Иногда спокойный отдых важнее смены одеял или белья. А одна-две тарелки, стоящие вокруг, меньше тревожат вас, чем грохот, который устроил паж, пришедший их убрать.

Король, казалось, колебался. Сердце мое упало. Именно это пугало шута. Вот почему он так часто уговаривал меня навестить короля. Но почему он не говорил более прямо? Впрочем, когда шут вообще говорил прямо?

Стыд охватил меня. Это был мой король, король, которому я присягнул. Я любил Верити, и моя преданность ему была безусловной. Но я предал моего короля в то самое время, когда он больше всего во мне нуждался. Чейд уехал неизвестно на сколько. Я оставил короля Шрюда, когда один только шут пытался защитить его. И все-таки раньше король Шрюд не нуждался ни в чьей защите. Он всегда был способен защитить себя сам. Я упрекал себя за то, что недостаточно убедительно говорил с Чейдом о переменах, произошедших в мое отсутствие. Мне следовало более внимательно охранять моего монарха.

— Как он сюда попал? — спросил Регал, бросив на меня хищный взгляд.

— Мой принц, он утверждал, что у него есть знак короля. Он сказал, что король обещал всегда принимать его, если он только покажет эту булавку…

— Какой вздор! И ты поверил в такую чушь?

— Принц Регал, вы знаете, что это правда. Вы присутствовали при том, как король Шрюд дал её мне. — Я говорил тихо, но четко. Внутри меня Верити молчал, выжидая и наблюдая.

За мой счет, подумал я горько и тут же пожалел об этом.

Я отвернул воротник моего камзола и вытащил булавку. Я поднял её, чтобы все видели.

— Я не помню ничего подобного, — рявкнул Регал, но Шрюд сел.

— Подойди ближе, мальчик, — приказал он мне.

Я вырвался из рук своих стражей и оправил одежду. Потом я подал булавку королю. Король Шрюд неторопливо протянул руку и взял её у меня. Сердце мое упало.

— Отец, это… — раздраженно начал Регал, но Шрюд перебил его.

— Регал. Ты был здесь. Ты помнишь это, по крайней мере должен помнить. — Темные глаза короля были ясными и настороженными, какими я их помнил, но вокруг глаз и в углах рта залегли морщины боли. Ему явно стоило труда сохранить ясность сознания. Он поднял булавку и смотрел на Регала почти прежним оценивающим взглядом. — Я дал мальчику эту булавку. И свое слово в обмен на его слово.

— Тогда я предлагаю тебе забрать их назад — и булавку и слово. Ты никогда не поправишься, если такие вторжения будут повторяться. — В голосе Регала снова слышался приказ.

Я молча ждал.

Король поднял дрожащую руку и потер лицо и глаза.

— Я отдал это, — сказал он, и слова его были твердыми, но голос слабел. — Данное слово нельзя забрать. Прав ли я, Фитц Чивэл? Ты согласен, что если человек дал слово, он не может забрать его назад?

Это был старый вопрос.

— Как всегда, мой король. Я согласен с вами. Если человек дал слово, он не может взять его назад. Он должен оставаться верным тому, что обещал.

— Тогда хорошо. Все улажено.

Он передал мне булавку, и я принял её с таким облегчением, что у меня чуть не закружилась голова. Он откинулся на подушки. И снова головокружительное мгновение. Я узнал эти подушки, эту постель. Я лежал здесь и смотрел, вместе с шутом, как грабят Илистую Бухту. Я обжег пальцы в этом очаге.

Король тяжело вздохнул. В этом вздохе было изнеможение. Через мгновение он заснет.

— Запрети ему приходить без зова и беспокоить тебя, — приказал Регал.

Король Шрюд с трудом открыл глаза:

— Фитц. Подойди сюда, мальчик.

Как послушный пес, я подошел к нему, опустился на колени у его постели. Он поднял исхудавшую руку и неловко погладил меня.

— Ты и я, мальчик, мы понимаем друг друга, правда? — Искренний вопрос.

Я кивнул.

— Хороший мальчик. Хорошо. Я сдержал слово. Теперь смотри сдержи свое. Но, — он посмотрел на Регала, и это укололо меня, — будет лучше, если ты будешь приходить ко мне во второй половине дня. В это время у меня больше сил. — Он снова ускользал.

— Должен ли я вернуться сегодня вечером, сир? — спросил я быстро.

Он неопределенно помахал рукой.

— Завтра. Или послезавтра. — Глаза его закрылись, и он выдохнул так тяжело, как будто это был его последний вздох.

— Как вам угодно, мой лорд, — согласился я и ушел.

Стражники проводили меня взглядами. Я вышел из комнаты прежде, чем вспомнил, что так и не спросил короля о женитьбе на Молли. Теперь казалось маловероятным, что мне скоро представится такая возможность. Я знал, что по вечерам теперь Регал, Волзед или какой-нибудь их шпион всегда будут подле короля Шрюда. У меня не было никакого желания поднимать эту тему в их присутствии.

Фитц?

Я хотел бы некоторое время побыть один, мой принц. Если вы не возражаете.

Верити исчез из моего сознания, как лопнувший мыльный пузырь. Я стал медленно спускаться по лестнице.

Глава 15

ТАЙНЫ

Принц Верити решил спустить на воду свои военные корабли в полдень, посреди праздника Зимы этого переломного года. Согласно традиции, ему следовало бы дождаться хорошей погоды и первого дня праздника Встречи Весны. Это считалось более подходящим временем для спуска на воду нового судна. Но Верити изо всех сил подгонял своих мастеров, чтобы все четыре корабля были готовы к середине зимы. Принц приурочил это событие к празднику, чтобы быть уверенным, что на церемонию спуска на воду соберется много людей и все они услышат его торжественную речь. По традиции в этот день состоялась охота, и свежее мясо было немедленно приготовлено в напоминание о наступающей весне. Когда корабли вывели из доков, Верити объявил собравшимся, что это его охотники и что единственная добыча, которая может удовлетворить их, это красные корабли. Это не вызвало у людей такого воодушевления, как он ожидал. Похоже, они не хотели думать о красных кораблях. Лучше укрыться за широкой спиной зимы и надеяться, что весна никогда не придет. Но Верити так не считал. Корабли были спущены на воду, и началось обучение команд.


Ночной Волк и я провели день вместе. Он ворчал на меня из-за того, что я выбрал странное время для охоты и потратил ранние рассветные часы на возню в своем логове. Я сказал ему, что так должно быть и так будет несколько дней, а возможно, и дольше. Он был недоволен. Так же, как и я. Меня сильно смущало, что он так хорошо знает, как я провожу время, несмотря на то, что я не ощущал никакого контакта с ним. Мог ли Верити чувствовать его?

Волк засмеялся надо мной.

Достаточно трудно иногда заставить тебя услышать меня. Думаешь, я стану пробиваться к тебе, а потом ещё и ему орать что-нибудь?

Нам не особенно повезло на охоте. Два кролика, и оба довольно тощие. Я обещал принести утром мясных обрезков. Ещё меньшего успеха я добился, пытаясь объяснить, отчего не хочу поддерживать мысленную связь в определенные моменты. Ночной Волк не мог понять, почему я отделяю спаривание от других дел стаи вроде охоты и воя. Спаривание предполагает скорое появление потомства, а потомство — забота стаи. Не передать словами, как затруднительно мне было вести такие разговоры. Откровенность волка приводила меня в ужас. Он заверил меня, что разделяет мой восторг и от моей самки, и от процесса спаривания. Я умолял его не делать этого. Полный провал. Наконец я оставил его есть кроликов. Ночной Волк казался недовольным тем, что я не взял своей доли мяса. Единственное, что мне удалось сделать, — это заставить его понять, что я не хочу знать о его присутствии в моем сознании, когда я с Молли. Вряд ли это было то, чего я хотел, но больше я ничего не смог объяснить ему. Сама мысль о том, что временами я хочу полностью разорвать свою связь с ним, была ему абсолютно недоступна. «В этом нет смысла, — настаивал он. — Тогда мы не будем стаей». Я оставил его, размышляя, смогу ли я когда-нибудь остаться наедине с самим собой.

Я вернулся в замок и искал уединения в своей комнате. Хотя бы на мгновение мне нужно было оказаться там, где я мог закрыть за собой дверь и остаться в одиночестве. Пусть только физически. Как нарочно, коридоры и лестницы были полны спешащих людей. Слуги убирали с пола старые травы и приносили свежие, в канделябры вставлялись новые свечи, а вечнозеленые ветки гирляндами развешивались по стенам. Зимний праздник. Не очень-то празднично я себя чувствовал. Наконец я подошел к своей двери, прошмыгнул внутрь и плотно закрыл её за собой.

— Так быстро? — Шут, возившийся у очага со свитками, встрепенулся и посмотрел на меня.

Похоже, он навел в них некий порядок. Я растерянно смотрел на него. Через мгновение растерянность сменилась яростью.

— Почему ты ничего не говорил мне о состоянии короля?

Шут задумался над очередным свитком, потом отложил его в кучу справа от себя.

— Но я говорил. А теперь вопрос в обмен на твой. Почему ты до сих пор не знал об этом?

Его слова привели меня в чувство.

— Признаю, что мне следовало раньше прийти к нему. Но…

— Тебе надо было увидеть это своими глазами, и никакие мои слова тебе бы ничего не объяснили. Ты и представить себе не можешь, что бы там творилось, если бы я не приходил каждый день, не выносил ночные горшки, не вытирал пыль, не уносил грязные тарелки и не расчесывал бы его волосы и бороду.

И снова мне нечего было сказать. Я пересек комнату и тяжело опустился на свой сундук с одеждой.

— Он не тот король, которого я помню, — сказал я. — Меня пугает то, как он опустился за такое короткое время.

— Пугает? Меня это ужасает. У тебя, по крайней мере, есть другой король, на случай если этот выйдет из игры. — Шут метнул в кучу ещё один свиток.

— У всех у нас есть, — сказал я осторожно.

— У некоторых больше, чем у других.

Моя рука невольно поднялась, чтобы поглубже воткнуть булавку в воротник камзола. Я чуть не лишился её сегодня. Это заставило меня подумать о том, что она значила для меня все эти годы. Королевская защита внука-бастарда, которого человек более безжалостный мог бы просто убить. А теперь, когда защита нужна самому королю? Что теперь означает эта булавка?

— Так. Что мы можем сделать?

— Ты и я? Очень мало. Я только шут, а ты бастард.

Я неохотно кивнул:

— Хотел бы я, чтобы Чейд был здесь. Хотел бы я знать, когда он вернется. — Я посмотрел на шута, раздумывая, как много он знает.

— Чейд? Чей-то-тень? Я слышал, что тень возвращается, когда уходит солнце, — последовал уклончивый, как всегда, ответ. — Думаю, слишком поздно для короля, — добавил шут тише.

— Значит, мы бессильны?

— Ты и я? Ничего подобного. У нас слишком много сил, чтобы действовать здесь, вот и все. В этой области бессильные всегда самые сильные. Может быть, ты прав: именно с ними мы должны посоветоваться. А теперь… — Тут он поднялся и устроил целый спектакль, разминая свои суставы, словно был марионеткой с перепутанными нитками. Шут заставил звонить каждый колокольчик, который был на нем. Я не смог удержаться от улыбки. — Для моего короля наступает лучшее время дня, и я должен быть там, чтобы сделать для него то немногое, что могу.

Он вышел из кольца рассортированных свитков и таблиц, потом зевнул.

— До свидания, Фитц.

— До свидания.

Озадаченный, шут остановился у двери:

— Ты не возражаешь против моего ухода?

— По-моему, я возражал против твоего прихода.

— Никогда не играй словами с шутом. Но разве ты забыл? Я предложил тебе сделку. Тайну за тайну.

Я не забыл. Но внезапно понял, что не уверен, хочу ли я знать эту тайну.

— Откуда приходит шут и почему? — спросил я тихо.

— А? — Он мгновение постоял, а потом серьезно спросил: — Ты уверен, что хочешь получить ответы на эти вопросы?

— Откуда приходит шут и почему? — медленно повторил я.

Шут молчал, и тогда я увидел его. Увидел его таким, каким не видел многие годы. Не шута, острого на язык, с живым умом, но невысокого тонкого человека, хрупкого, бледного, тонкокостного. Даже его волосы казались более тонкими и легкими, чем волосы других смертных. Черно-белый костюм, украшенный серебряными колокольчиками, и смешной крысиный скипетр — единственные доспехи и меч в этом замке, полном интриг и предательства. И его тайна. Невидимый плащ его тайны. На мгновение мне захотелось, чтобы он не предлагал этой сделки и чтобы мое любопытство не было таким сильным.

Он вздохнул. Оглядел мою комнату, а потом пошел и встал перед гобеленом, на котором король Вайздом приветствовал Элдерлингов. Шут посмотрел на него и кисло улыбнулся, находя что-то смешное там, где я никогда не замечал ничего подобного. Он принял позу поэта, собирающегося читать стихи, потом остановился и прямо посмотрел на меня:

— Ты уверен, что хочешь знать, Фитци-Фитц?

Как заклинание, я повторил свой вопрос:

— Откуда приходит шут и почему?

— Откуда? Ах, откуда? — На мгновение он прижался носом к носу Крысика, как бы формулируя ответ на собственный вопрос, потом встретил мой взгляд. — Иди на юг, Фитц. В страны за границами любой карты, какую когда-либо видел Верити. И за границы карт, которые делают в тех странах. Иди на юг и потом на восток, через море, для которого у вас нет названия. Наконец ты придешь к длинному полуострову и на его змеящейся оконечности найдешь поселок, где был рожден шут. Возможно, ты даже найдешь его мать, которая вспомнит своего белого, как червяк, младенца и как она качала меня у своей теплой груди и пела. — Он поднял глаза на мое недоверчивое восхищенное лицо и издал короткий смешок. — Ты не можешь себе даже представить это, да? Дай-ка я сделаю твою задачу ещё труднее. Её волосы были длинными, темными и кудрявыми, а глаза зелеными. Представь себе! Такие яркие цвета стали во мне такими прозрачными. А отцы этого бесцветного ребенка? Два двоюродных брата, потому что таков был обычай этой страны. Один широкий и смуглый, полный смеха и веселья, с румяными губами и карими глазами, фермер, пахнущий плодородной землей и свежим воздухом. Второй настолько же узкий, насколько первый был широк, и золотой, почти бронзовый. Синеглазый поэт и певец. О, как они меня любили и радовались мне! Все трое, и поселок тоже. Меня так любили… — Голос его стал тише, и на мгновение он замолчал.

Я знал, что слышу то, чего никто никогда не слышал. Я помнил тот случай, когда я вошел в его комнату, и прелестную маленькую куклу в колыбели, которую увидел там. Нежно любимую, так же как некогда был нежно любим шут. Я ждал.

— Когда я стал достаточно большим, я попрощался с ними со всеми. И отправился искать свое место в жизни и выбрал, где я вмешаюсь в неё. И вот это место, которое я выбрал; время было назначено часом моего рождения. Я пришел сюда и отдал себя Шрюду. Я собрал все нити, которые судьбы вложили мне в руки, я начал перевивать их и раскрашивать, как мог, в надежде воздействовать на то, что будет соткано после меня.

Я покачал головой:

— Я не понял ни слова из того, что ты только что сказал.

— А я, — он покачал головой, и колокольчики его зазвенели, — предложил рассказать тебе мою тайну. Я не обещал заставить тебя понять.

— Послание не доставлено, пока оно не понято, — парировал я, слово в слово процитировав Чейда.

Шут качнулся.

— Ты прекрасно понял, что я сказал, — он пошел на компромисс, — ты просто не принимаешь этого. Никогда прежде я не разговаривал с тобой так ясно. Может быть, это тебя смущает?

Он был серьезен. Я снова покачал головой:

— В этом нет смысла! Ты отправился куда-то, чтобы творить историю? Как это может быть? История — это то, что уже сделано и осталось позади.

— История — это то, что мы делаем, пока живем. Мы создаем её на ходу. — Он загадочно улыбнулся. — Будущее — это другой вид истории.

— Ни один человек не может знать будущего.

— Не может? — спросил он шепотом. — Может быть. Фитц, все будущее где-то записано. Не одним человеком, пойми, но если все намеки, видения, предупреждения и предвидения со всего мира записаны, перекрещены и связаны друг с другом, разве не могут люди создать ткацкий станок, вмещающий ткань будущего?

— Нелепо, — возразил я. — Как узнать, правда ли хоть что-нибудь из этого?

— Если бы такой станок был сделан и такой гобелен предвидений соткан — не за несколько лет, а за десятки сотен лет, — спустя некоторое время станет ясно, что он представляет собой на удивление точное предсказание. Имей в виду, что те, у кого есть эти записи, принадлежат к другой расе, представители которой живут крайне долго. Светлая прекрасная раса, которая иногда смешивает капли своей крови с людьми. И тогда!.. — Шут закружился волчком, внезапно развеселившись. Он был страшно доволен собой. — И тогда, когда рождаются определенные люди, люди так явно отмеченные, что история может вспомнить их, они выходят вперед, чтобы найти свое место в будущей жизни. И впоследствии они могут быть призваны исследовать это соединение сотен нитей и сказать: вот за эти нити я должен дернуть, и, дергая их, я изменю гобелен, я разорву ткань и окрашу в другой цвет то, что должно прийти. Я изменю судьбу мира.

Он издевался надо мной. Теперь я был в этом уверен.

— Возможно, раз в тысячу лет и может появиться человек, способный произвести такие огромные изменения в мире. Могущественный король, например, или философ, формирующий мысли тысяч людей. Но ты и я, шут? Мы пешки. Ничтожества.

Он сокрушенно покачал головой:

— Вот этого я никогда не мог понять в вашем народе. Вы кидаете кости и прекрасно понимаете, что вся игра может зависеть от одного случайного броска. Вы играете в карты и говорите, что за одну ночь целое состояние может сменить хозяина. Но на человеческую жизнь вы чихаете и говорите: что? Этот ничтожный человек, этот рыбак, этот плотник, этот вор, этот повар? Что он может сделать в этом огромном, необъятном мире? И поэтому вы бессмысленно вспыхиваете и гаснете, как свечи на ветру.

— Не все люди предназначены для великих свершений, — напомнил я.

— Ты уверен, Фитц? Ты уверен? Чего стоит жизнь, прожитая так, как будто она не имеет никакого значения для великой жизни мира? Ничего более грустного я не могу даже вообразить. Почему мать не может сказать себе: если я правильно выращу этого ребенка, если я буду любить его и заботиться о нем, он проживет жизнь, которая принесет радость всем вокруг него, и таким образом я изменю мир? Почему фермер, сажая зернышко, не может сказать своему соседу: это зерно, которое я сажаю сегодня, накормит кого-нибудь и таким образом я изменю мир?

— Это философия, шут. У меня никогда не было времени изучать такие вещи.

— Нет, Фитц, это жизнь. И у всех есть время думать о таких вещах. Каждое создание в нашем мире должно думать об этом каждое мгновение, пока бьется его сердце. Иначе какой же смысл вставать каждый день?

— Шут, это для меня слишком сложно, — сказал я с некоторой неловкостью. Я никогда не видел его таким страстным. Никогда не слышал, чтобы он говорил так прямо. Как будто бы я размешал золу и вдруг обнаружил сияющий в глубине уголек. Он горел слишком ярко.

— Нет, Фитц. Я понял это через тебя. — Он протянул руку и легонько похлопал меня Крысиком. — Ключевой камень. Ворота. Перекрестки. Изменяющий. Ты был всем этим и продолжаешь быть. Когда бы я ни подходил к перекресткам, когда бы запах ни слабел, если я прижимаю нос к земле, лаю и нюхаю, я чувствую только один запах. Твой. Ты создаешь вероятности. Пока ты существуешь, будущее можно направлять. Я пришел сюда ради тебя, Фитц. Ты та нить, которую я дергаю. По крайней мере одна из них.

Я ощутил внезапный холод предчувствия. Что бы он ни собирался сказать, я не хотел этого слышать. Где-то далеко раздался слабый вой. Волк, подающий голос среди дня. Дрожь пробрала меня, и волосы поднялись дыбом.

— Твоя шутка удалась, — сказал я, нервно посмеиваясь. — Мне следовало быть умнее и не ждать от тебя настоящей тайны.

— Ты. Или не ты. Ось колеса, якорь, узелок на нитке. Я видел конец мира, Фитц. Видел его вытканным так же ясно, как мое собственное рождение. О, не при твоей жизни, даже не при моей. Но будем ли мы счастливы, узнав, что живем в сумерках, а не глубокой ночью? Должны ли мы радоваться тому, что мы будем только страдать, а наше потомство испытает пытки проклятых? Неужели мы не будем действовать?

— Шут, я не хочу слышать это.

— У тебя был шанс отказать мне. Но трижды ты требовал тайну и теперь услышишь её. — Он поднял свой скипетр, как будто обращался к Совету лордов Шести Герцогств. — Падение королевства Шести Герцогств было камнем, породившим оползень. Лишенные душ двинулись оттуда, распространяясь, как поток крови по лучшей рубашке мира. Тьма пожирает все и никогда не пресытится, пока кормится сама собой. И все из-за того, что пала династия Видящих. Таково будущее, каким оно соткано. Но подожди! Видящий? — Он склонил голову набок и уставился на меня, нахохлившись, как взъерошенная ворона. — Почему они так называют вас, Фитц? Что такое мог увидеть твой предок, чтобы получить это имя? Сказать тебе, как это произошло? Само имя твоего рода — это будущее, которое протягивает к вам руку и называет вас тем именем, которое когда-нибудь заслужит ваш дом. Видящие. Путеводная нить, ведущая мое сердце. Будущее тянется к вам, к вашему дому, туда, где линии вашей жизни пересекаются с моей жизнью, и называет вас Видящими. Я пришел сюда, и что я обнаружил? Один Видящий, лишенный имени. Не названный ни в какой истории, прошлой или будущей. Но я увидел, как ты взял себе имя, Фитц Чивэл Видящий, и я прослежу, чтобы ты заслужил его. — Он придвинулся ко мне и схватил меня за плечи. — Мы здесь, Фитц, ты и я, чтобы изменить будущее мира. Чтобы протянуть руку и удержать на месте крошечный камешек, который может увлечь за собой огромную глыбу.

— Нет. — Ужасный холод сковал меня изнутри. Я затрясся. Зубы мои начали стучать, яркие пятна света засверкали перед глазами. Припадок. Сейчас у меня будет очередной припадок. Прямо здесь, перед шутом. — Уходи! — закричал я, не в силах вынести этой мысли. — Уходи. Сейчас же! Живо. Живо!!!

Я никогда раньше не видел шута таким потрясенным. Он изумленно открыл рот, обнажив мелкие зубы и бледный язык. Ещё мгновение он держал меня, потом отпустил. Я не думал о том, что он может чувствовать при моем внезапном взрыве. Я распахнул дверь, указал на неё, и он исчез. Я захлопнул её, запер и поплелся к своей кровати, а темнота, волна за волной, накатывала на меня. Я упал на покрывало лицом вниз.

— Молли, — крикнул я. — Молли, спаси меня! — Но я знал, что она не может меня слышать, и одиноким погрузился во тьму.


Яркий свет сотен свечей, хвойные гирлянды, остролист и голые черные зимние ветки, увешанные сверкающими сахарными украшениями, радовали глаз. Перестук деревянных мечей кукольников и восхищенные восклицания детей, когда голова принца Полукровки на самом деле отлетела от туловища и, описав широкую дугу, пронеслась над толпой. Меллоу Сладкоголосый распевает непристойную песню, а его пальцы перебирают струны. Волна холода окатила нас, когда огромные двери распахнулись, и новая группа веселящихся вошла в Большой зал, чтобы присоединиться к нам. Медленно я начал понимать, что это уже не сон, а Зимний праздник и я благодушно брожу по залу, вежливо улыбаясь всем, но никого не видя. Я медленно моргнул. Я ничего не мог делать быстро. Я был закутан в мягкую шерсть, я плыл, как оставшийся без команды корабль в ветреный день. Упоительно сладкая дремота навалилась на меня. Кто-то коснулся моей руки.

Баррич, нахмурившись, спрашивал меня о чем-то. Его голос, всегда такой глубокий, с трудом доходил до меня.

— Все хорошо, — спокойно сказал я ему, — не волнуйся, все хорошо. — Я проплыл мимо него, уносясь вместе с толпой.

Король Шрюд сидел на троне, но теперь я знал, что он сделан из бумаги. Шут сидел на ступеньках у его ног и сжимал свой крысиный скипетр, как ребенок сжимает погремушку. Вместо языка у него был меч, и когда враги короля подходили поближе, шут разрубал их на куски, охраняя бумажного человека на троне.

И тут были Верити и Кетриккен, на другом помосте, оба красивые, как кукла шута. Я увидел, что оба они сделаны из холода. Мне стало так грустно, я никогда не смогу заполнить ни одного из них, но они оба такие ужасно пустые. Регал подошел поговорить с ними, и он был большой черной птицей. Не вороной, нет, не такой веселой, как ворона, и не вороном, в нем не было живого ума ворона, нет, несчастным стервятником, кружащимся, кружащимся и мечтающим о них как о добыче, которой можно поживиться. От него пахло падалью, и я прикрыл рукой рот и нос и отошел.

Я сел на каменную приступку у камина рядом с очень счастливой хихикающей девушкой в синих юбках. Она стрекотала, как белка, и я улыбнулся ей, и скоро она прислонилась ко мне и начала петь смешную песенку про трех молочниц. Там были и другие, они сидели и стояли у очага и весело подпевали ей. Мы все смеялись, но я плохо понимал почему. Её рука была теплой, она так небрежно лежала на моем бедре.

Брат, ты сошел с ума? Ты наелся рыбьих костей, тебя сжигает лихорадка?

— А?

Твое сознание затуманено. Твои мысли бескровные и больные. Ты двигаешься как во сне.

— Я себя хорошо чувствую.

— Правда, сир? Тогда и я тоже, — улыбнулась она мне.

Круглое маленькое личико, темные глаза, кудряшки, торчащие из-под шляпки. Верити бы такая понравилась. Она по-товарищески поглаживала мою ногу. Чуть повыше, чем раньше.

— Фитц Чивэл!

Я медленно поднял глаза. Надо мной стояла Пейшенс. Я улыбнулся, увидев её здесь. Она так редко выходила из своих комнат! Особенно зимой. Зима всегда была тяжелой для неё.

— Я буду так рад, когда вернется лето и мы сможем вместе гулять по саду, — сообщил я ей.

Некоторое время она молча смотрела на меня.

— Мне нужно отнести наверх кое-что тяжелое. Ты сделаешь это для меня?

— Конечно. — Я осторожно встал. — Мне нужно идти, — сказал я маленькой служанке, — я нужен моей маме. Мне понравилась твоя песня.

— До свидания, сир! — прочирикала она, и Лейси метнула на неё огненный взгляд.

Щеки Пейшенс были очень розовыми. Я двинулся вслед за ней через зал. Мы подошли к основанию лестницы.

— Я забыл, как это делается, — сказал я ей. — И где та тяжелая вещь, которую вы просили отнести?

— Это был повод, чтобы увести тебя оттуда, прежде чем ты окончательно опозоришь себя, — прошипела она. — Что с тобой? Как ты можешь вести себя так отвратительно? Ты пьян?

Я обдумал это.

— Ночной Волк сказал, я наелся рыбьих костей. Но я себя хорошо чувствую.

Лейси и Пейшенс очень внимательно посмотрели на меня. Потом они обе взяли меня под руки и повели наверх. Пейшенс готовила чай, я беседовал с Лейси. Я рассказал ей, как сильно я люблю Молли и что я хочу жениться на ней, как только король разрешит. Она похлопала меня по плечу, пощупала мой лоб и спросила, что я ел сегодня и где. Я не мог вспомнить. Пейшенс дала мне чай. Очень скоро меня вырвало. Лейси налила мне холодной воды. Меня снова вырвало. Я сказал, что не хочу больше чая. Пейшенс и Лейси уговаривали меня. Лейси сказала, что я, наверное, приду в себя, если посплю. Она отвела меня в мою комнату.

Я проснулся без всякого четкого представления о том, что было сном, а что нет, если хоть что-то сном не было. Все мои воспоминания о вечерних событиях казались отдаленными, как будто произошли много лет назад. Все это соединялось с открытой потайной дверью, манящим желтым светом и сквозняком, остужающим мою комнату. Я выбрался из постели, качнулся, когда волна слабости охватила меня, а потом медленно поднялся по ступенькам, непрерывно касаясь рукой холодной стены, чтобы увериться, что я не сплю. Примерно на половине пути меня встретил Чейд.

— Возьми меня за руку, — приказал он, и я взял.

Он обхватил меня свободной рукой, и мы вместе поднялись по лестнице.

— Я скучал без тебя, — сказал я ему. Потом вдохнул и добавил: — Король Шрюд в опасности.

— Я знаю. Король Шрюд всегда в опасности.

Мы дошли до конца лестницы. В очаге горел огонь, на подносе рядом с ним стояла еда. Чейд повел меня к очагу.

— По-моему, меня сегодня отравили. — Я внезапно затрясся. Когда это прошло, я почувствовал себя более встревоженным. — Мне кажется, что я просыпаюсь постепенно. Я все время считаю, что бодрствую, а потом внезапно все становится яснее.

Чейд мрачно кивнул:

— Я подозреваю, что это действие пепла. Ты ни о чем не думал, когда убирал в комнате у Шрюда. Сгоревшие остатки травы концентрируют силу растения. Ты испачкал руки, а потом этими руками держал булочки. Я ничего не мог сделать. Я думал, ты от этого заснешь. Что заставило тебя спуститься вниз?

— Не знаю. — Потом я раздраженно спросил: — Откуда ты всегда так много знаешь?

Он подтолкнул меня к своему старому креслу. Сам Чейд занял мое обычное место на камнях перед очагом. Даже в своем одурманенном состоянии я обратил внимание, как легко он двигается. Его лицо и руки были обветрены, загар прикрывал шрамы. Однажды я заметил его сходство со Шрюдом. Теперь в его лице я увидел и черты Верити.

— У меня есть свои способы узнавать то, что мне нужно. — Он по-волчьи улыбнулся. — Что ты помнишь о сегодняшнем Зимнем празднике?

Я поморщился, задумавшись:

— Достаточно для того, чтобы знать, что завтра будет тяжелый день.

Я внезапно вспомнил маленькую служанку, прислонившуюся к моему плечу и положившую руку на мое бедро. Молли. Мне надо попасть сегодня к Молли и как-то объяснить это ей. Если она приходила сегодня ко мне, но никто не ответил на её стук… Я рванулся к двери, но тут новая волна судорог пробежала по мне. Я чувствовал себя так, словно с меня живьем сдирали кожу.

— Вот. Съешь что-нибудь. Не стоило выворачивать тебе желудок, но я уверен, Пейшенс хотела как лучше. И при других обстоятельствах это могло бы спасти тебе жизнь. Да нет, болван, сперва вымой руки. Ты что, ни слова не слышал из того, что я сказал?

Тогда я заметил воду с уксусом, которая стояла рядом с едой. Я тщательно вымыл руки, чтобы смыть все, что могло к ним прилипнуть, а потом ополоснул лицо, поразившись, насколько лучше я себя сразу почувствовал.

— Весь день был как бесконечный сон. Вот так себя чувствует Шрюд?

— Представления не имею. Может быть, не все травы, которые горят там, внизу, именно те, что я думаю. Это я как раз хотел обсудить с тобой сегодня. Как себя чувствовал Шрюд? Это случилось внезапно? Давно ли Волзед стал называть себя лекарем?

— Не знаю. — Пристыженный, я опустил голову. Я заставил себя доложить Чейду, как небрежен я был в его отсутствие. И как глуп. Когда я закончил, он не стал со мной спорить.

— Что ж, — тяжело сказал он, — сделанного не воротишь. Теперь мы можем только попытаться спасти положение. Произошло слишком многое, чтобы разобраться во всем за один вечер. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Кое-что из того, что ты рассказал, меня не удивляет. «Перекованные» по-прежнему двигаются к Баккипу и Оленьему замку, а болезнь короля затягивается. Но здоровье Шрюда ухудшается гораздо быстрее, чем я рассчитывал, а почему в его комнате так грязно, я вообще не могу понять. Если только… — Он не закончил. — Может быть, они думают, что леди Тайм была его единственным защитником. Может быть, они думают, что нам теперь все равно. Может быть, они думают, что он — одинокий старик, препятствие, которое следует устранить. Твоя небрежность, по крайней мере, вывела их на чистую воду. А раз так, мы, возможно, сможем избавиться от них. — Он вздохнул. — Я думал, что смогу использовать Волзеда как орудие. Ненавязчиво подталкивать его к действию советами разных людей. Он сам мало знает о травах. Этот человек дилетант. Но орудие, которое я легкомысленно оставил, теперь, вероятно, использует кто-то другой. Мы должны разобраться. Спокойно. Есть способы остановить это.

Я прикусил язык, не успев произнести имя Регала.

— Как? — спросил я вместо этого.

Чейд улыбнулся:

— А как тебя лишили возможности выполнить поручение Шрюда в Горном Королевстве?

Я вздрогнул от этого воспоминания:

— Регал открыл мои намерения Кетриккен.

— Вот именно. Мы должны пролить свет на то, что происходит в комнатах короля. Ешь, пока я говорю.

И я стал есть и слушать распоряжения на завтрашний день, в то же время отмечая выбор блюд для меня. Запах чеснока преобладал над прочими, и я знал, что Чейд доверяет его очистительным свойствам. Я думал о том, что именно я проглотил, и о том, насколько сильно это окрасило мои воспоминания о разговоре с шутом. И снова вздрогнул, вспомнив, как грубо выставил его из комнаты. Он будет вторым, кого я обязательно разыщу завтра. Чейд, видимо, заметил, что я поглощен своими мыслями.

— Иногда, — сказал он как бы между прочим, — приходится смириться с тем, что ты небезупречен, и люди это понимают.

Я кивнул, а потом внезапно широко зевнул.

— Прошу прощения, — пробормотал я. Веки мои стали такими тяжелыми, что я едва мог держать голову. — Ты говорил…

— Нет-нет. Иди в постель. Отдохни. Сон — лучший лекарь.

— Но я даже не спросил у тебя, где ты был. И что ты делал. Ты двигаешься и действуешь так, словно сбросил десяток лет.

Чейд усмехнулся:

— Это комплимент? Не беспокойся. Подобные вопросы в любом случае останутся без ответа, так что можешь подождать другого раза. Тогда и будешь расстраиваться, что я отказываюсь отвечать на них. Что до моего состояния… Чем больше человек вынуждает свое тело работать, тем больше оно может сделать. Это было нелегкое путешествие. Однако я верю, что оно стоило трудов. — Он поднял руку, как только я открыл рот. — И это все, что я хотел сказать. А теперь в постель, Фитц. В постель.

Я снова зевнул, вставая, и потянулся так, что щелкнули суставы.

— Ты опять вырос, — заметил Чейд одобрительно. — Будешь продолжать в том же духе — перерастешь своего отца.

— Я скучал без тебя, — пробормотал я, направляясь к лестнице.

— И я без тебя. Но наверстать упущенное мы сможем завтра. А сейчас — марш в постель.

Я спустился по лестнице с искренним намерением последовать его приказу. Как всегда, дверь мгновенно закрылась за моей спиной при помощи механизма, который я так и не смог обнаружить. Я подбросил ещё три полена в угасающий огонь и подошел к кровати. Сел, чтобы стянуть с себя рубашку. Я был в полном изнеможении, но устал не до такой степени, чтобы не уловить слабый запах Молли. Я посидел ещё мгновение, держа рубашку в руках. Потом снова надел её и встал. Я подошел к своей двери и выскочил в коридор.

Для любой другой ночи было бы уже поздно, но это была первая ночь праздника Зимы. Внизу было много таких, кто даже и не вспомнит о своей постели до самого рассвета. И тех, которые случайно забредут в чужую. Я улыбнулся, поняв, что как раз и отношусь к последним.

В эту ночь много людей было в коридорах и на лестницах. Большинство из них были слишком пьяны или слишком погружены в себя для того, чтобы обратить на меня внимание.

Что до остальных, то я решил, что Зимний праздник будет моим оправданием в ответ на любой вопрос. И все-таки я был настороже и убедился в том, что коридор пуст, прежде чем стучать в дверь комнаты Молли. Ответа я не услышал, но, когда поднял руку, чтобы снова постучать, дверь внезапно распахнулась. Это привело меня в ужас. Мгновенно я понял, что с ней что-то случилось, что кто-то был тут, что-то сделал с ней и оставил здесь, в темноте. Я ворвался в комнату, выкрикивая её имя. Дверь закрылась за мной.

— Шшш, — скомандовала она.

Я повернулся, чтобы посмотреть на неё, но моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Единственным освещением комнаты был огонь в очаге, и он находился у меня за спиной. Когда мои глаза все-таки привыкли к полумраку, у меня перехватило дыхание.

— Ты ждала меня? — спросил я наконец.

Тихим кошачьим голосом она ответила:

— Всего несколько часов.

— Я думал, ты будешь на празднике в Большом зале. — До меня медленно дошло, что там я её не видел.

— Я знала, что там без меня никто скучать не будет. Кроме одного человека. И думала, что, может быть, этот один придет сюда искать меня…

Я стоял неподвижно и смотрел на неё. Её спутанные волосы были украшены венком из остролиста. Это все. И она стояла у двери, в ожидании, что я посмотрю на неё. Как мне объяснить, что это значило для меня? Раньше мы рисковали вместе отправиться в этот путь, смущенные и неловкие. Но теперь было другое. Это было прямое предложение женщины. Может ли быть на свете что-нибудь более захватывающее и подчиняющее, чем желание женщины? Она благословляла меня, и я забыл о совершенных мною бесчисленных глупостях.

Зимний праздник.

Сердце ночных тайн.

Да.

Молли растолкала меня перед рассветом и выставила из комнаты. Прощальный поцелуй, которым она одарила меня, прежде чем выгнать за дверь, был таким, что я некоторое время стоял в коридоре, пытаясь убедить себя, что рассвет совсем не так близок. Потом я вспомнил об осторожности и убрал с лица дурацкую улыбку. Я оправил свою измятую рубашку и направился к лестнице.

В моей комнате почти головокружительная усталость охватила меня. Когда в последний раз я спал всю ночь напролет? Я сел на постели и стащил с себя рубашку. Бросил её на пол, рухнул на кровать и закрыл глаза.

Тихий стук в дверь заставил меня вскочить. Я быстро пересек комнату, улыбаясь самому себе. Я все ещё улыбался, когда широко распахнул дверь.

— Хорошо, ты уже встал! И почти одет. Судя по твоему виду прошлой ночью, я боялся, что мне придется тебя из кровати за шиворот вытаскивать!

Это был Баррич, умытый и причесанный. Морщины на его лбу были единственными видимыми следами разгула прошлой ночи. За прожитые вместе с ним годы я узнал, что каким бы свирепым ни было похмелье, он все равно встанет и будет делать то, что должен. Я вздохнул. «Не выпрашивай четвертак, если знаешь, что ничего не получишь». Вместо этого я пошел к своему сундуку с одеждой и нашел чистую рубашку. Я натягивал её, следуя за Барричем к башне Верити.

Существует некий странный порог, физический и мысленный. Было всего несколько случаев в моей жизни, когда мне удавалось перешагнуть его, но каждый раз происходило что-то необычайное. Таким было это утро. Когда прошел час или около того, я стоял в башенной комнате Верити голый по пояс и вспотевший. Окна башни были открыты зимнему ветру, но я не чувствовал холода. Топор, который дал мне Баррич, был не намного легче самого мира, а тяжесть присутствия Верити в моем сознании ощущалась так, что мне казалось — она выдавит мой мозг через уши. Я не мог больше поднять топор, чтобы защищаться. Баррич снова достал меня, и я только сделал вид, что пытаюсь парировать. Он играючи отбил мой удар и легко нанес мне два ответных — не сильных, но и не мягких.

— И ты покойник, — сказал он мне и отступил.

Он опустил оружие и стоял, опершись на рукоять и тяжело дыша. Я бросил свой топор. Бесполезно.

В моем сознании Верити был совершенно неподвижен. Я бросил взгляд туда, где он сидел, глядя из окна на линию горизонта. Утренний свет резко освещал морщины на лице принца и седину в его волосах. Верити сутулился. Его поза была зеркалом моих чувств. Я закрыл глаза, слишком усталый, чтобы что-то делать. И неожиданно мы слились. Я увидел горизонты нашего будущего. Мы были страной, осажденной кровожадным врагом, который хотел только убивать и калечить. Это было единственной целью пиратов. У них не было полей, которые нужно обрабатывать, детей, которых нужно защищать, и стад, которые надо пасти, — ничего, что могло бы отвлечь их от бесконечных грабежей. Но мы жаждали жить нашей обычной жизнью, в то же самое время пытаясь защититься от них. А для пиратов красных кораблей обычной жизнью были грабежи. Этой целенаправленности было достаточно, чтобы уничтожить нас. Мы не были воинами; не были воинами много поколений. Мы разучились мыслить как воины. Даже наши солдаты были обучены сражаться против разумного врага. Как мы сможем противостоять этим безумцам? Какое у нас есть оружие? Я огляделся. Я. Я — Верити.

Один человек. Один человек, который превращает себя в старика, балансируя на тонкой грани между защитой своего народа и пагубным экстазом Силы. Один человек, пытающийся поднять нас и заставить защищаться. Один человек с глазами, устремленными вдаль, в то время как мы ссоримся и устраиваем заговоры. Это было бесполезно. Мы обречены.

Волна отчаяния захлестнула меня. Я почти тонул. Оно бурлило вокруг меня, но внезапно в самом центре я отыскал место, в котором можно было стоять. Место, где сама бесполезность всего этого была смешной. Ужасно смешной. Четыре маленьких боевых корабля, ещё не законченные, с необученными командами. Сторожевые башни и сигнальные огни, чтобы звать глупых защитников вперед, на бойню. Баррич с его топором и я, дрожащий от холода. Верити, глядящий в окно, пока Регал одурманивает наркотиками своего родного отца в надежде лишить его разума и унаследовать все это безумие. Значит, все совершенно бесполезно? Смех рвался из меня, и я не мог сдержать его. Я стоял, облокотившись на свой топор, и смеялся так, словно мир был самой смешной вещью, которую я когда-либо видел. Баррич и Верити с ужасом смотрели на меня. Очень слабая ответная улыбка искривила углы губ Верити. Свет в его глазах разделял мое безумие.

— Мальчик? Ты в порядке? — спросил меня Баррич.

— В порядке. В полном порядке, — ответил я им обоим, когда отсмеялся.

Я заставил себя выпрямиться. Потом тряхнул головой, и клянусь, что почти почувствовал, как мои мозги со щелчком встали на место.

— Верити, — сказал я и притянул его сознание к своему.

Это было легко; это всегда было легко, но прежде я думал, что что-то при этом будет потеряно. Мы не слились в одно существо, а вошли друг в друга, как сложенные стопкой тарелки в буфете. Он управлял мной, как хорошо упакованным тюком. Я набрал в грудь воздуха и поднял топор.

— Ещё раз, — сказал я Барричу.

Когда он пошел на меня, я не позволил ему больше быть Барричем. Это был человек с топором, пришедший убить Верити, и, прежде чем я успел задержать удар, он уже лежал на полу. Баррич встал, мотая головой, и я увидел, что он близок к ярости. Снова мы сошлись, и я снова нанес сокрушительный удар.

— Третий раз, — сказал он мне, и задиристая улыбка осветила его обветренное лицо.

Мы снова сошлись в головокружительной схватке, и я одолел его. Ещё дважды мы бились, прежде чем Баррич внезапно отступил назад после одного из моих ударов. Он опустил свой топор на пол и стоял, слегка наклонившись вперед, пока не отдышался. Тогда он выпрямился и посмотрел на Верити.

— Он понял, — сказал Баррич хрипло. — Он ухватил самую суть. Не то чтобы он уже всех превзошел, муштра ему ещё понадобится, но вы сделали мудрый выбор для него. Топор — его оружие.

Верити медленно кивнул:

— А он — мое.

Глава 16

КОРАБЛИ ВЕРИТИ

На третье лето войны с пиратами военные корабли Шести Герцогств приняли боевое крещение. Их было всего четыре, но они существенно изменили тактику защиты нашего королевства. Наши стычки с красными кораблями этой весной быстро дали нам понять, что мы почти забыли искусство боя. Пираты были правы: мы стали народом земледельцев. Но мы были земледельцами, которые приняли решение встать и сражаться. Мы быстро обнаружили, что пираты — умелые и кровожадные бойцы. Ни один из них никогда не сдавался и не был взят живым. Возможно, это могло бы послужить ключом к разгадке природы «перековки» и того, что на самом деле противостояло нам. Но в то время это был слишком слабый намек, а нам было необходимо прежде всего уцелеть, и ни о чем другом задумываться было некогда.


Остаток зимы промелькнул настолько же быстро, насколько долго тянулись её первые месяцы. Отдельные части моей жизни напоминали теперь бусины, а я был нитью, пронизывавшей их все. Полагаю, если бы я остановился и подумал, что мне приходится делать, чтобы держать бусинки разделенными, я бы счел это невозможным. Но я был тогда молод, гораздо моложе, чем я полагал, и каким-то образом находил энергию и время для всего.

Мой день начинался затемно тренировками с Верити. По меньшей мере два раза в неделю к нам присоединялся Баррич со своими топорами. Но чаще всего мы были вдвоем с принцем. Он работал над моей Силой, но совсем не так, как Гален. Он знал, как хочет меня использовать, и тренировал именно для этого. Я научился видеть его глазами и давать ему возможность пользоваться моими. Я учился узнавать, когда он едва заметно привлекал к себе мое внимание, и постоянно проговаривать в уме все то, что происходит вокруг. Для этого я покидал башню, сохраняя в себе присутствие Верити, как ястреба на руке, и занимался своими каждодневными делами. Сначала я мог выдерживать связь Силы всего несколько часов, но по прошествии времени я стал целыми днями разделять мое сознание с Верити. Однако это был не настоящий мост Силы, протянувшийся от меня к Верити, а связь, внушенная прикосновением, которая должна была постоянно обновляться. И все-таки я радовался, что способен хотя бы на это.

Довольно много времени я проводил в Саду Королевы, передвигая и расставляя скамейки, статуи и горшки, пока наконец Кетриккен не осталась довольна. В эти часы я всегда старался, чтобы Верити был со мной. Я надеялся, что ему будет полезно увидеть свою королеву такой, какой её видели другие, особенно когда она была захвачена устройством своего заснеженного сада. Сияющая, краснощекая и золотоволосая, улыбчивая и оживленная — такой я показывал её ему. Он слышал, как она свободно говорит о том удовольствии, которое, как она надеялась, получит её муж от этого сада. Предавал ли я доверие Кетриккен? Я решительно отбрасывал все сомнения.

Когда я наносил визиты Пейшенс и Лейси, принц тоже всегда был со мной.

Я также старался быть с Верити вне замка и вообще как можно больше бывать на людях. С того времени, как он начал свою тяжелую работу Силой, он редко бывал среди простых людей, хотя когда-то это очень нравилось ему. Я брал его в кухню и в караульную, в конюшни и вниз, в таверны Баккипа. Он, со своей стороны, показывал мне корабельные верфи, где я наблюдал, как корабелы заканчивают свою работу. Позже я часто посещал док, где стояли корабли, и разговаривал с командами, которые знакомились со своими судами. Я постарался, чтобы Верити узнал о недовольстве людей, считающих, что чужакам-островитянам не следует разрешать служить на наших оборонительных судах. Всякому было ясно, что эти люди имеют опыт в обращении с гладкими кораблями пиратов и их знания могут помочь нам в обустройстве наших судов. Ясно было также, что многие в Шести Герцогствах негодуют и не доверяют горстке чужестранцев, затесавшихся среди них. Я не был уверен в том, что решение Верити использовать островитян было разумным. Как бы то ни было, я ничего не сказал о своих сомнениях, а только показал ему недовольство других людей.

Он был со мной и когда я приходил к Шрюду. Я научился наносить визиты королю поздним утром или в середине дня. Волзед редко с легкостью пропускал меня, и всегда оказывалось, что в комнате был кто-то другой: служанки, которых я не знал, или рабочий, якобы чинящий дверь. Я с нетерпением ждал случая поговорить с королем наедине по поводу моей предполагаемой женитьбы. Шут был у короля всегда и держал свое слово не выказывать дружеского отношения ко мне в присутствии посторонних. Его злые насмешки, несмотря даже на то, что я знал их цель, все равно временами обижали и сердили меня. Единственная радость, которая меня ожидала, это приятные перемены, появившиеся в спальне короля, — кто-то насплетничал мастерице Хести о состоянии его покоев.

В разгар Зимнего праздника комнату наводнил огромный отряд служанок и мальчиков на побегушках, так что сам праздник пришел прямо к королю. Хести, уперев руки в бедра, стояла посередине и следила за уборкой, беспрерывно браня Волзеда за то, что он довел все до такого состояния. По-видимому, он уверял её, что сам следит за порядком и чистотой, пытаясь оградить короля от беспокойства. Как-то я провел в монарших покоях очень веселый вечер, потому что вся эта деятельность разбудила Шрюда, и вскоре он стал казаться почти прежним королем. Он шикнул на Хести, бранившую своих подопечных за небрежность, и сам шутил с ними, в то время как слуги выскребали полы, рассыпали свежий тростник и протирали мебель ароматическим маслом. Мастерица Хести навалила на короля целую гору одеял и распорядилась открыть окна и все проветрить. Она сердито фыркала от вида пепла и курильниц. Я тихо предложил, чтобы Волзед сам занялся чисткой всего этого, поскольку он лучше других знаком со свойствами трав. Он стал гораздо более послушным и покладистым человеком, когда вернулся с чистыми горшками. Я подумал, знает ли он сам, какое действие его дым оказывает на Шрюда. Но если эти курения были не его выдумкой, тогда чьей? Мы с шутом не раз обменялись многозначительными взглядами.

Комната была не только выскоблена, но и украшена праздничными свечами и гирляндами, вечнозелеными и голыми позолоченными ветками, увешанными расцвеченными орехами. На щеках короля снова заиграл румянец. Я ощущал тихое одобрение Верити. Когда в эту ночь король спустился, чтобы присоединиться к нам в Большом зале, и потребовал вызвать его любимых музыкантов, я счел это личной победой.

Конечно, некоторые мгновения целиком принадлежали мне — и не только ночи с Молли. Часто, как только мог, я тайком уходил из замка, чтобы пробежаться и поохотиться с моим волком. Поскольку наши сознания были связаны, я никогда полностью не отделялся от него, но простая связь не дает такого удовлетворения, как совместная охота. Трудно выразить полноту ощущений двух созданий, слитых воедино во имя общей цели. В такие мгновения мы как никогда остро ощущали нашу связь. Но даже когда я проводил целые дни, не видя Ночного Волка, он оставался со мной. Его присутствие было похоже на сильный запах: когда впервые вдыхаешь, он чувствуется очень остро, но потом привыкаешь и перестаешь его замечать. Наше единение давало о себе знать во множестве мелочей. Мое обоняние казалось более острым, и я приписывал это способности волка ловить запахи ветра. Я становился более чувствительным к присутствию людей вокруг меня, словно его сознание охраняло меня и возбуждало мелкие ощущения, на которые иначе я бы не обратил внимания. Еда казалась острее, духи резче. Я пытался не распространять это на Молли. Я знал, что Ночной Волк со мной, но он был верен своему обещанию не делать ничего, что могло бы дать мне знать о его присутствии.

Спустя месяц после окончания Зимнего праздника мне была поручена новая работа. Верити сообщил, что хочет, чтобы я приступил к занятиям на корабле. И в один прекрасный день я оказался на палубе «Руриска», и мне было определено место у весла. Капитан корабля открыто удивлялся, почему это ему прислали ветку, когда он просил бревно. Я не мог обсуждать этот вопрос. Большинство остальных гребцов были мускулистые парни, привычные к морскому делу. Единственным шансом доказать, что я на что-то гожусь, было обрушиться на свою работу со всей энергией, которую я мог собрать. По крайней мере, я мог утешаться тем, что я не единственный новичок в команде. Хотя люди на борту служили на других судах, все, кроме островитян, впервые оказались на военном корабле.

Верити пришлось выискивать наших старейших корабелов, которые знали, как строить боевые парусники. «Руриск» был самым большим из четырех кораблей, спущенных на воду во время Зимнего праздника. Его обводы были гладкими и красивыми. Низкая осадка позволяла ему скользить по спокойному морю, как жуку по поверхности пруда, или резать волны, как чайка. На двух других кораблях обшивка на шпангоутах была прибита доска к доске, но «Руриск» и его младшая сестра «Констанция» были обшиты внакрой. «Руриск» был построен Мастфишем, и обшивка была очень хорошо подогнана, так что она могла противостоять самым свирепым волнам. Щели законопатили просмоленной пенькой — с такой любовью был построен этот корабль. Его сосновая мачта несла льняной парус, укрепленный канатом. На парусе красовался олень Верити. Новые корабли все ещё пахли деревянной стружкой и просмоленной бечевой. Их палубы были почти не поцарапаны, весла чисты по всей длине. Скоро у «Руриска» появится свой характер. Немного работы свайкой, чтобы легче было держать весло, сплетенный линь, все эти мелкие ссадины хорошо работающего корабля. Но пока что корабль был таким же зеленым, как мы. Когда мы вывели его в море, он напомнил мне неопытного всадника на только что объезженной лошади. Он шел боком, отскакивал и приседал в волнах, а потом, когда все мы уловили ритм, пошел вперед и начал прорезать волны, как покрытый жиром нож.

Это Верити пожелал, чтобы я освоил новое для меня искусство гребца. Я получил койку в кубрике, рядом с другими матросами. Я научился быть скромным и незаметным, но энергично вскакивать по первому сигналу побудки. Капитан был из Шести Герцогств, а его помощник — островитянин. И на самом деле это он учил нас обращаться с «Руриском» и демонстрировал возможности корабля. На борту было ещё два выходца с островов, и, когда мы не пытались овладеть искусством мореплавания и не обслуживали корабль, эти трое собирались в группу и тихо переговаривались между собой. Я удивлялся, неужели они не видят, как это раздражает остальных. Моя койка была недалеко от них, и часто, когда я пытался заснуть, я чувствовал Верити, убеждавшего меня обратить внимание на тихие слова незнакомого мне языка. Так я и делал, зная, что он разбирается в этих звуках лучше, чем я. Спустя некоторое время я начал понимать, что язык этот не так уж сильно отличается от языка Герцогств и что я сам могу понять некоторые слова. Я не услышал никаких разговоров о предательстве или мятеже. Только тихие грустные речи о родных, «перекованных» их же соотечественниками, и горькие клятвы отомстить своим землякам. Островитяне не так уж сильно отличались от находившихся на борту мужчин и женщин Шести Герцогств. Почти у каждого члена команды кто-то из родственников был «перекован». С горьким чувством вины я думал о том, сколько этих потерянных душ отправил на тот свет. Это создало некоторый барьер между мной и остальными членами команды.

Несмотря на ярость зимних штормов, мы выходили в море почти каждый день. Мы проводили тренировочные бои друг с другом, отрабатывая технику захвата или тарана. И кроме того, мы учились прыгать с корабля на корабль, так чтобы не закончить свои дни в воде между ними. Наш капитан изо всех сил старался доказать нам наши преимущества. Враг, с которым мы встретимся, будет далеко от своего дома, уставший после недель, проведенных в море. Пиратам приходится жить на борту своих кораблей, суровые условия похода изнуряют их, мы же встретим их отдохнувшие и сытые. Трудности их путешествия будут требовать того, чтобы каждый гребец участвовал в сражении наравне с пиратами, в то время как мы можем брать дополнительных бойцов, которые будут использовать свои луки или дадут нам возможность брать на абордаж другое судно, не снимая никого с весел. Часто я видел, что помощник капитана при этих словах качал головой. А наедине он рассказывал своим товарищам, что именно трудности пиратских путешествий делали команду свирепой и кровожадной. Как могли сытые земледельцы надеяться выстоять против испытанных морем пиратов красных кораблей?

Раз в десять дней у меня бывал выходной. Это время я проводил в замке. И редко мог отдохнуть. Я ходил с докладом к королю Шрюду, детально описывая ему все, что делал на борту «Руриска», и получая удовольствие от интереса, который при этом пробуждался в его глазах. Казалось, ему немного лучше, но все-таки это был не тот сильный король, которого я помнил с детства. Пейшенс и Лейси тоже ждали меня, и, кроме того, я должен был навещать Кетриккен. Час или два были необходимы Ночному Волку. Тайный поход в комнаты Молли, торопливые извинения — и назад, в собственную комнату, где я ждал вызова Чейда. Потом рассвет и быстрый доклад Верити, во время которого он прикосновением возобновлял нашу связь. Часто для меня было облегчением вернуться на корабль и проспать целую ночь напролет.

Наконец, когда зима уже подходила к концу, мне удалось поговорить со Шрюдом наедине.

Я пошел к нему в один из тех дней, когда был свободен от службы на корабле, чтобы доложить, как продвигается наше обучение. Шрюд чувствовал себя лучше, чем обычно, и сидел в кресле у огня. В этот день Волзеда не было. Вместо него королю прислуживала молодая женщина, которая делала вид, что убирает комнату, но почти наверняка шпионила для Регала. Шут тоже, как всегда, крутился под ногами и тихо развлекался, заставляя её чувствовать себя неловко. Я вырос вместе с шутом и всегда принимал его кожу и бесцветные глаза как нечто само собой разумеющееся. Эта женщина, по-видимому, думала иначе. Как только она решила, что он не обращает на неё внимания, она начала разглядывать шута. Но он заметил это и стал бросать на неё взгляды, и каждый раз изображал все более похотливое желание. Она все больше нервничала, и когда ей пришлось пройти мимо нас со своим ведром, шут заставил Крысика заглянуть ей под юбку. Она с визгом отскочила назад, облив грязной водой себя и пол, который только что мыла. Шрюд выбранил шута, который принялся пресмыкаться перед ним в деланых извинениях, и отпустил служанку переодеться. Я поспешил воспользоваться удобным случаем.

Не успела она выйти из комнаты, как я заговорил:

— Мой король, есть одна вещь, о которой я уже давно хотел просить вас.

Какая-то нотка в моем голосе, очевидно, насторожила и короля, и шута, потому что я мгновенно удостоился их безраздельного внимания. Я сверкнул глазами на шута, и он ясно понял, что я хочу, чтобы он ушел, но придвинулся поближе, почти прислонив голову к коленям Шрюда, и с трудом сдерживал смех при виде моего раздражения. Я не позволил ему смутить меня и умоляюще посмотрел на короля.

— Можешь говорить, Фитц Чивэл, — сказал он официально.

Я набрал в грудь воздуха:

— Сир, я хочу просить вашего позволения жениться.

Глаза шута стали круглыми от удивления. Но мой король снисходительно улыбнулся, как будто имел дело с ребенком, выпрашивающим конфетку.

— Так. Наконец это свершилось. Но ты, конечно, сперва собираешься ухаживать за ней?

Сердце мое бешено колотилось. Мой король выглядел чересчур осведомленным. Но довольным. Очень довольным. Я смел надеяться.

— Надеюсь, мой король не разгневается, но боюсь, что уже начал ухаживать за ней. Но знайте, что я не хотел поступать так самонадеянно. Это просто… так получилось.

Он добродушно рассмеялся:

— Да. Так бывает. Хотя, поскольку ты долго не говорил об этом, я подумал, что у тебя другие намерения и леди обманулась в тебе.

Во рту у меня пересохло. Я не мог дышать. Как много он знает? Мой испуг вызвал у него усмешку.

— У меня нет возражений. В самом деле, я очень доволен твоим выбором.

Улыбка, появившаяся на моем лице, удивительным образом отразилась на лице шута. Я глубоко вдохнул, прежде чем Шрюд продолжил:

— Но у её отца есть оговорка. Он сказал мне, что хотел бы отложить это по крайней мере до тех пор, пока её старшие сестры не обручены.

— Что? — едва смог выдавить я. Я ничего не понимал.

Король милостиво улыбался.

— Твоя леди, по-видимому, так же хороша, как её имя. Целерити просила своего отца разрешения добиваться твоего расположения в тот самый день, как ты уехал в Олений замок. Я думаю, ты покорил её сердце, когда откровенно говорил с Вераго. Но Браунди отказал ей по причине, о которой я уже рассказал тебе. Я понял так, что у юной леди была довольно бурная ссора с её отцом, но Браунди твердый человек. Он, однако, послал нам весточку, чтобы мы не обиделись. Он хотел, чтобы мы знали, что у него нет никаких возражений против вашего союза, он только не хочет, чтобы она вышла замуж раньше своих сестер. Я согласился с этим. Ей, как я понимаю, всего четырнадцать.

Я потерял дар речи.

— Не огорчайся так, мальчик. Вы оба очень молоды, и есть ещё масса времени. Пока он не разрешит официального ухаживания, я уверен, что вы сможете видеть друг друга. — Король Шрюд смотрел на меня с таким пониманием, с такой доброжелательностью…

Шут переводил взгляд с меня на короля и обратно. Я ничего не мог прочесть на его лице.

Я дрожал так, как со мной не бывало много месяцев. Нельзя было допустить, чтобы это продолжалось, чтобы стало ещё хуже. В горле у меня пересохло, но я заставил себя сказать:

— Мой король, не об этой леди я думал.

Воцарилось молчание. Я посмотрел в глаза своему королю и увидел, что взгляд его изменился. Если бы я не был в таком отчаянии, то наверняка отвел бы глаза при виде столь неистового гнева. Но сейчас я умоляюще смотрел на него, надеясь, что он поймет. Он молчал, и я сделал робкую попытку:

— Мой король, женщина, о которой я говорю, сейчас горничная знатной леди, но на самом деле она не служанка. Она…

— Молчи.

Мне не было бы больнее, если бы он ударил меня. Я замер.

Шрюд медленно оглядел меня с головы до ног. Потом он заговорил со всем своим царственным величием. Мне даже показалось, что я чувствовал в его голосе давление Силы.

— Внимательно послушай то, что я скажу тебе, Фитц Чивэл. Браунди не только мой герцог, он ещё и мой друг. Я не допущу, чтобы ты унизил или нанес оскорбление ему или его дочери. Сейчас ты не будешь ухаживать ни за кем. Ни за кем. Я предлагаю тебе обдумать все, что тебе предложено, раз Браунди считает тебя подходящим мужем для Целерити. Для него не имеет значения, что ты незаконнорожденный. Мало кто другой мог бы так поступить. Целерити получит землю и собственный титул. Так же как и ты, если у тебя хватит благоразумия выждать и достойно обойтись с леди. Со временем ты поймешь, что это мудрый выбор. Я скажу тебе, когда ты сможешь начать ухаживать за ней.

Я собрал остатки своего мужества:

— Мой король, прошу вас, я…

— Хватит, Чивэл! Ты слышал мое решение. Больше говорить не о чем!

Вскоре он отпустил меня, и я, дрожа, вышел из его покоев. Не знаю, ярость или разбитое сердце было причиной этой дрожи. Я вспомнил, как он назвал меня именем моего отца. Может быть, сказал я себе злобно, это потому, что в своем сердце он знает, что я поступлю так же, как поступил мой отец? Я женюсь по любви. Даже, подумал я кровожадно, если мне придется ждать, когда король Шрюд отправится в могилу, чтобы Верити сдержал данное мне слово. Я отправился назад в свою комнату. Слезы принесли бы облегчение, но даже их не было. Вместо этого я лежал на кровати и смотрел на занавеси. Я не мог себе представить, как расскажу Молли о случившемся. Говоря себе, что промолчать тоже было бы обманом, я решил найти способ сказать ей. Но не сразу. Придет время, обещал я себе, время, когда я смогу объяснить, и она поймет. Я буду ждать этого. До тех пор я не буду об этом думать. И, решил я холодно, я не пойду к моему королю, пока он меня не вызовет.

По мере того, как приближалась весна, Верити расставлял свои корабли так же тщательно, как фишки на игровой доске. Все сторожевые башни на побережье были полностью оснащены, и к сигнальным кострам было достаточно поднести факел, чтобы предупредить горожан о приближении красных кораблей. Верити собрал оставшихся членов группы Галена и разместил их на башнях и на кораблях. Сирен, моя богиня возмездия и сердце группы, оставалась в Оленьем замке. Я втайне удивлялся, почему Верити использует её здесь, а не заставляет каждого члена группы обращаться непосредственно к нему. Со смертью Галена и после вынужденного ухода из группы Августа Сирен заняла место Галена и, по-видимому, считала себя мастером Силы. В некотором роде она стала почти копией своего учителя. Дело было не только в том, что она бродила по замку в суровом молчании и вечно недовольно хмурилась, унаследовав его брюзгливость и манеру грязно шутить. Слуги теперь говорили о ней с тем же ужасом и отвращением, которое они некогда питали к Галену. Я понял, что она также заняла личные покои своего учителя. В те дни, когда бывал дома, я старательно избегал её. Если бы Верити отослал её куда-нибудь в другое место, это было бы огромным облегчением для меня. Но сомневаться в решениях моего будущего короля было бы недостойно.

Джастин, высокий, нескладный молодой человек, на два года старше меня, был назначен членом группы на «Руриск». Он презирал меня с тех пор, как мы вместе изучали Силу и я так позорно провалился в этом деле. При каждом удобном случае он отчитывал меня. Я держал язык за зубами и старался поменьше встречаться с ним. Тесные помещения корабля делали это практически невозможным, так что мне пришлось нелегко. После долгих споров со мной и с самим собой Верити поместил Каррода на борт «Констанции», Барла на башню Ладной Бухты, а Уилла послал далеко на север, в Красную башню Бернса, с которой очень далеко просматривалось море и окружающие земли. Когда принц поставил на карте их значки, трогательная слабость нашей защиты стала очевидной.

— Это напоминает мне старую сказку о нищем, у которого была только шляпа, чтобы прикрыть свою наготу, — сказал я Верити.

Он грустно улыбнулся.

— Будь так, я смог бы передвигать свои корабли с легкостью шляпы, — мрачно заметил принц.

Два корабля Верити отправил курсировать вдоль побережья, два оставил в резерве — «Руриск» стоял в доках в Баккипе, а «Олень» на якоре в Южном фиорде. Вот и весь наш жалкий маленький флот, которому придется защищать изрезанное бухтами побережье Шести Герцогств. Другие корабли уже строились, но на постройку требовалось время. Лучшее выдержанное дерево было использовано для первых четырех судов, и корабелы Верити предупредили его, что лучше подождать, чем пытаться использовать свежесрубленные деревья. Принцу это пришлось не по душе, но он прислушался к совету своих людей.

Ранняя весна застала нас за муштрой. Члены группы, как сказал мне Верити, передавали простые распоряжения так же хорошо, как почтовые голуби доставляли послания. Со мной дела обстояли хуже. По каким-то своим причинам Верити решил никому не открывать того, что он обучает меня Силе. Я думаю, что он наслаждался преимуществами возможности наблюдать моими глазами повседневную жизнь Баккипа, оставаясь незамеченным. Я понял так, что капитану «Руриска» было велено принимать во внимание, если я внезапно предложу переменить курс или пойти в какое-нибудь определенное место. Боюсь, что он воспринял это как потворство Верити своему незаконнорожденному племяннику, но все же следовал этому распоряжению.

Однажды, ранним весенним утром, мы явились на наш корабль для очередных учений. Теперь уже мы действовали вполне слаженно. Наши упражнения состояли в том, чтобы встретиться с «Констанцией» в неизвестном заранее месте. Это было упражнение в Силе, в котором мы пока не преуспели. Мы были готовы к тому, что этот день будет потерян впустую, все, за исключением Джастина, который был твердо намерен исполнить свой долг. Скрестив руки на груди, в темно-синих одеждах (полагаю, он думал, что этот цвет подчеркивает его положение обладателя Силы), он стоял на пристани и смотрел в густой туман, укрывавший океан. Я был вынужден пройти мимо него, когда поднимал на борт бочку с водой.

— Для тебя, бастард, это непроницаемое покрывало, но для меня все ясно, как в зеркале.

— Какая жалость. — Я добродушно не обратил внимания на то, что он назвал меня бастардом. Я не забыл, сколько яда может быть вложено в это слово. — Хорошо, что я вижу туман, а не твое отражение — пустячок, но приятно.

Поднимаясь на борт, Джастин запутался в своем плаще, и я позволил себе немного позлорадствовать. На мне самом была простая удобная одежда: гамаши и нижняя рубаха из мягкого хлопка, а поверх этого кожаный камзол. Я думал о кольчуге, но Баррич на это покачал головой: «Лучше умереть от раны, чем свалиться за борт и утонуть». Верити ухмыльнулся, услышав эти слова. «Не будем внушать ему излишнюю самоуверенность», — сказал он насмешливо, и даже Баррич улыбнулся. Спустя мгновение.

Так что я отбросил всякую мысль о кольчуге или доспехах. Во всяком случае, сегодня придется грести, и то, что было на мне надето, как раз подходило для этой работы. Никаких швов на плечах, которые могли бы натереть кожу до мозолей, никаких рукавов, которые стесняли бы руки. Я необыкновенно гордился своими мускулами на плечах и груди. Даже Молли с удивлением похвалила их. Я сел на свое место и пошевелил плечами, улыбнувшись при мысли о ней. Я слишком мало бывал с Молли в последнее время. Что ж, это изменится со временем. Летом приходят пираты. Когда установится хорошая погода, я буду видеть её ещё меньше. Я буду с нетерпением ждать осени.

Мы уселись, полный комплект гребцов и воинов. В какое-то мгновение, когда швартовы были отданы, рулевой занял свое место, а весла начали равномерное движение, мы стали единым организмом. Это было чудо, которое я замечал и прежде. Может быть, я был более чувствителен к этому, поскольку нервы мои были обнажены разделенной с Верити Силой. Может быть, дело было в том, что у всех мужчин и женщин на борту была общая цель, и этой целью было отмщение. Как бы то ни было, это порождало единение, которого я никогда прежде не чувствовал в группе людей. Возможно, думал я, это было тенью того, что происходило в круге владеющих Силой. Я почувствовал укол сожаления об утерянных возможностях.

Ты — мой круг, — шепот Верити.

И откуда-то из-за дальних гор донеслось что-то даже меньшее, чем вздох: Разве мы не стая?

Вы действительно у меня есть, подумал я в ответ. Потом устроился на скамье и погрузился в работу.

Весла поднимались и опускались, и «Руриск» смело врезался в туман. Наш парус безвольно болтался. В одно мгновение мы оказались одни в мире. Плеск волн, ритмичное дыхание гребцов. Несколько солдат тихо переговаривались друг с другом. Их слова и мысли приглушал туман. Наверху, на носу рядом с капитаном, стоял Джастин, уставившись в туман. Его лоб был наморщен, глаза смотрели вдаль, и я знал, что он пытается дотянуться до Каррода на борту «Констанции». Почти лениво я тоже потянулся, чтобы проверить, смогу ли я почувствовать его Силу.

Прекрати! Предупреждение Верити, и я отступил, как будто меня ударили по руке. Я ещё не готов к тому, чтобы кто-нибудь узнал о тебе.

За этим предупреждением стояло очень многое, больше, чем я мог себе признаться в этот момент. Как будто то, что я начал делать, было на самом деле очень опасно. Я подумал, чего же так боится Верити, но потом сосредоточился на уверенном ритме гребли и стал смотреть в серую мглу.

Большую часть утра мы двигались в тумане. Несколько раз Джастин просил капитана велеть рулевому сменить курс. Насколько я мог видеть, это мало что меняло, разве что технику гребли. В тумане все казалось совершенно одинаковым. Постоянное физическое напряжение, отсутствие чего-либо, за что можно зацепиться взглядом, погрузило меня в некое подобие сна наяву.

Крики юного впередсмотрящего вывели меня из полусна.

— Измена! — кричал он, и его звонкий голос стал тихим, когда кровь хлынула из его рта. — Нас атакуют!

Я вскочил со своей скамьи, дико озираясь. Туман. Только мое весло болтается по поверхности воды, и мой товарищ-гребец смотрит на меня с негодованием за то, что я сбил его с ритма.

— Эй, Фитц, что с тобой? — спросил капитан.

Джастин стоял рядом с ним, его лицо было ясным, исполненным самодовольства.

— Я… мне свело спину. Простите. — Я снова нагнулся к своему веслу.

— Келпи, подмени его! Потянись и подвигайся немного, парень, а потом снова возьмешься за дело, — с сильным акцентом распорядился помощник.

— Есть, командир.

Я выполнил его приказ и встал, уступив Келпи мою скамейку и весло. Я действительно был рад передохнуть. Мои плечи болели, когда я попробовал пошевелить ими. И все же мне было стыдно бездельничать, когда другие работают. Я потер глаза и потряс головой, не понимая, что за кошмар обрушился на меня. Какой впередсмотрящий? Где?

Остров Олений Рог. Они пришли под прикрытием тумана. Города там нет, только сторожевая башня. Я думаю, они намерены убить часовых, а потом сделать все возможное, чтобы уничтожить башню. Великолепная стратегия. Остров Олений Рог — это передовая линия нашей защиты. Внешняя башня смотрит на море, внутренняя передает сигналы и в Баккип и Ладную Бухту. Мысли Верити, почти спокойные, пронизанные той твердостью, которая охватывает человека, уже обнажившего клинок к бою. Потом, через мгновение: Этот упрямый слизняк так настойчиво добивается Каррода, что не слышит меня. Фитц. Иди к капитану. Скажи ему: остров Олений Рог. Если вы войдете в канал, то течение практически внесет вас в бухту у башни. Пираты уже там, но им придется сражаться с течением для того, чтобы снова выбраться. Отправляйтесь немедленно, и вы сможете захватить их на берегу. НЕМЕДЛЕННО!

Легче сказать, чем сделать, подумал я и поспешил исполнять повеление.

— Сир? — обратился я к капитану и целую вечность ждал, пока он обратит на меня внимание, в то время как помощник испепелял меня взглядом за то, что я не поговорил сперва с ним.

— Гребец? — сказал он наконец.

— Остров Олений Рог. Если мы отправимся прямо сейчас и поймаем течение в канале, то практически влетим в бухту у башни.

— Это правда. Значит, ты разбираешься в течениях, мальчик? Это полезное искусство. Я думал, я единственный человек на борту, который знает, где мы сейчас находимся.

— Нет, сир. — Я набрал в грудь воздуха. Верити отдал приказ, и я выполню его во что бы то ни стало. — Мы должны идти туда, сир. Немедленно.

Это «немедленно» заставило его нахмуриться.

— Что за ерунда? — рассердился Джастин. — Ты пытаешься сделать из меня дурака? Ты почувствовал, что мы уже близко к «Констанции»? Почему ты хочешь, чтобы я провалился? Чтобы тебе было не так одиноко?

Мне хотелось убить его. Вместо этого я выпрямился и сказал правду.

— Секретный приказ от будущего короля, сир. Приказ, который я должен был передать вам в это время. — Я обращался только к капитану.

Он кивком отпустил меня, я вернулся к своей скамейке и взял у Келпи весло. Капитан бесстрастно смотрел в туман.

— Джарк. Пусть рулевой развернет корабль и поймает течение. Пусть войдет поглубже в канал.

Помощник сдержанно кивнул, и мы резко изменили курс. Наш парус слегка надулся, в точности как и говорил Верити. Течение и уверенная гребля понесли нас в канал. В тумане время ведет себя странно. Он будто растворяет в себе все ощущения. Не знаю, сколько времени я греб, но скоро Ночной Волк прошептал, что в воздухе запах дыма, и почти сразу же мы услышали крики сражающихся людей, ясно доносящиеся из тумана. Я увидел, как Джарк, помощник, обменивается взглядами с капитаном.

— А ну, навались! — зарычал он внезапно. — Пираты напали на нашу башню!

В следующее мгновение уже все почувствовали запах дыма и услышали боевые возгласы. Внезапная сила захлестнула меня, и вокруг я увидел то же самое — сжатые челюсти, вздувшиеся, напряженные мышцы. Даже пот тех, кто работал веслами рядом со мной, пах по-другому. Если прежде мы были единым существом, то теперь слились в одного разъяренного зверя. Я чувствовал, как разрастается общая жгучая ярость. Это было что-то вроде Дара, единая волна, наполнившая наши сердца ненавистью.

Мы толкали «Руриск» вперед, направляя его к отмелям бухты, а потом выпрыгнули и втащили корабль на берег, точь-в-точь как делали на учениях. Туман был предательским союзником, скрывавшим нас от пиратов, на которых мы готовились напасть, но также не дававшим увидеть, что происходит на острове. Оружие было разобрано, и мы ринулись вперед, на звуки боя. Джастин остался на «Руриске» и честно стоял, уставившись в туман в направлении Баккипа, как будто это могло помочь ему передать новости Сирен.

Как и «Руриск», красный корабль пиратов лежал на берегу. Недалеко от него стояли две маленькие лодки, служившие для переправы. Обе были разломаны. Когда пираты подошли к берегу, у кромки воды были люди. Некоторые из них там и остались. Резня. Мы побежали мимо искалеченных тел, истекающих кровью на песке. По-видимому, все это были наши люди. Внезапно ближняя к материку башня острова Олений Рог смутно замаячила над нами. На её вершине горел сигнальный огонь, в тумане он казался призрачно-желтым. Башня держала осаду.

Пираты были смуглыми и мускулистыми, скорее жилистыми, чем массивными. Большинство из них носили густые бороды; спутанные волосы падали на плечи. На них были доспехи, сплетенные из широких полос грубой кожи. В руках — широкие мечи и топоры. Некоторые островитяне были в металлических шлемах. На голых руках выделялись красные кольца, но была это татуировка или краска, я не мог разобрать. Пираты держались уверенно и развязно, смеялись и переговаривались, как рабочие, делающие свое дело. Стражники с башни оказались в западне. Сигнальная башня — не военное укрепление. Исход битвы был предрешен. Всем осажденным грозила скорая гибель. Островитяне не оглянулись, когда мы выбежали на каменистый склон. Они и не думали опасаться нападения сзади.

Одни башенные ворота висели на петлях, и защитники укрывались за баррикадой тел. Когда мы подошли, они послали в сторону пиратов несколько стрел. Ни одна из них не попала в цель. Я издал вопль, нечто среднее между воем и криком, дикий ужас и злорадный задор слились в одном звуке. Чувства тех, кто бежал рядом со мной, гнали меня вперед. Нападающие обернулись и увидели нас, лишь когда мы почти вплотную приблизились к ним.

Пираты оказались зажатыми в клещи. Команда нашего корабля превосходила их в численности, и при виде нас осажденные защитники башни воспряли духом и сами перешли в наступление. Разбросанные у ворот башни тела свидетельствовали о предыдущих попытках прорвать окружение. Юный часовой все ещё лежал там, где упал в моем видении. Кровь текла у него изо рта на вышитую рубашку. Его убили метательным ножом в спину. Странно, что я заметил такую деталь, когда мы дрались врукопашную.

Не было никакой стратегии, никакого строя, никакого плана боя. Просто несколько десятков мужчин и женщин внезапно получили возможность отомстить. Этого было вполне достаточно.

Если раньше я только думал, что един с командой, то теперь на самом деле влился в общее сознание. Я никогда не узнаю, какие ощущения принадлежали лично мне; они переполняли меня, и Фитц Чивэл потерялся в них. Чувства команды воплотились во мне. Я шел впереди. Я не хотел никого вести, но я вел. Страстное желание команды иметь предводителя подхватило меня и швырнуло вперед. Мне внезапно захотелось убить как можно больше пиратов и как можно быстрее. Я хотел, чтобы мои мышцы играли при каждом взмахе топора. Я хотел броситься сквозь волну потерянных душ и топтать тела убитых врагов. И я последовал своим желаниям.

Мне доводилось слышать легенды о неистовых берсеркерах. Я думал, что это звероподобные чудовища, черпающие силу в жажде крови, не чувствительные к разрушениям, которые они несут. Но может быть, они, напротив, были сверхчувствительными, не способными защитить свое сознание от ярости боя их товарищей по оружию, которая врывалась, подчиняя себе, заглушая боль. Я не знаю. Я слышал рассказы о самом себе, каким я был в тот день. Слышал даже одну балладу. Не помню, чтобы я с пеной у рта ревел во время боя, но не могу утверждать, что этого не было. Где-то во мне были и Верити и Ночной Волк, но они тоже утонули в окружавших меня страстях. Я знаю, что убил первого пирата, оказавшегося на нашем пути. Я также знаю, что прикончил последнего в схватке топорами один на один. В песне говорится, что последним был капитан красного корабля. Вполне возможно, что так оно и было. Его добротный доспех был залит кровью других людей. И больше я ничего о нем не помню, кроме того, что мой топор вогнал его шлем глубоко в череп и кровь хлынула из-под металла, когда поверженный пират упал на колени.

Так закончилась битва, и защитники бросились вперед. Они обнимались с нашей командой, издавали победные крики и хлопали друг друга по спинам. Перемена была для меня слишком внезапной. Я стоял, опираясь на топор, и не понимал, куда девалась моя сила. Ярость покинула меня так же резко, как покидает человека энергия, которую дают семена карриса. Я чувствовал себя опустошенным и потерявшим ориентацию, как будто из одного сна попал в другой. Я мог бы упасть и заснуть среди тел, такое изнеможение меня охватило. Это Нондж, один из островитян нашей команды, принес мне воды и отвел в сторону, чтобы я мог сесть и выпить её. Потом он побрел назад, чтобы присоединиться к грабежу. Вернувшись ко мне немного позже, он протянул мне окровавленный медальон. Это было кованое золото на серебряной цепочке. Полумесяц. Не дождавшись, пока я протяну руку, чтобы взять кулон, он надел цепочку на мой окровавленный топор.

— Это Хэрика, — сказал Нондж, с трудом подбирая слова. — Ты хорошо бился с ним. Он умер легко. Он бы хотел, чтобы это досталось тебе. Он был хорошим человеком до того, как Коррики взяли его сердце.

Я даже не спросил, который из пиратов был Хэрик. Я не хотел, чтобы у кого-нибудь из них было имя.

Через некоторое время я снова ожил. Я помог убрать тела от дверей башни, а потом с поля боя. Пираты были сожжены, погибшие из Шести Герцогств уложены и укрыты тканью, чтобы их могли забрать родные. Я вспоминаю странные вещи об этом долгом дне. Как каблуки мертвого человека оставляют змеящийся след на песке. Что юный часовой, пронзенный кинжалом, был ещё жив, когда мы пришли подобрать его. Он жил недолго и вскоре пополнил и без того длинный список убитых.

Мы оставили солдат с нашего корабля на острове, чтобы они с остатками стражи охраняли башню и сменяли часовых, пока не придет пополнение. Мы восхищались захваченным кораблем. Верити будет доволен, подумал я про себя. Ещё один корабль. Великолепно сделанный. Все это я понимал, но не испытывал никаких чувств. Мы вернулись на «Руриск», где нас ждал бледный Джастин. В полной тишине мы поели, сели за весла и направились назад, к Баккипу.

На полпути мы встретили другие суда. Наспех сколоченная флотилия из нагруженных солдатами рыбачьих суденышек остановила нас. Их послал будущий король по настойчивому требованию Джастина, переданному при помощи Силы. Они казались почти разочарованными, узнав, что бой уже закончился, но наш капитан заверил их, что им будут рады в башне. Кажется, именно в этот момент я понял, что не чувствую больше Верити. И уже довольно давно. Я тут же хватился Ночного Волка, как человек может хватиться своего кошелька. Он был со мной. Но далеко. Усталый и полный благоговения.

Я никогда не чуял столько крови, сказал он мне.

Трудно было не согласиться. Я насквозь пропах ею.

Верити был занят. Не успели мы сойти с «Руриска», как на борту уже была другая команда, чтобы отвести его назад, к башне острова Олений Рог. К ночи они уже приведут трофей Верити в доки Баккипа. Другой открытый корабль последовал за «Руриском», чтобы забрать тела наших убитых воинов. Капитану, помощнику и Джастину предоставили лошадей, и они ускакали с докладом к Верити. Я чувствовал только облегчение оттого, что меня не позвали. Вместо этого я пошел в город вместе со своими товарищами по команде. С быстротой молнии весть о битве и нашем трофее облетела Баккип. Не было ни одной таверны, где не стремились бы упоить нас элем, чтобы услышать о наших подвигах. Это чем-то напоминало неистовство битвы, потому что, куда бы мы ни пришли, люди вокруг нас загорались кровожадным удовлетворением от того, что мы сделали. Я чувствовал себя пьяным от потока этих страстей задолго до того, как стало сказываться действие эля. Я даже рассказал несколько историй о том, что мы сделали, но потом выпитый эль свалил меня с ног. Дважды меня вырвало, один раз в переулке, а позже на улице. Я выпил ещё, чтобы отбить неприятный вкус. Где-то на задворках моего сознания Ночной Волк пришел в ужас.

Это яд. Эта вода отравлена.

Я не мог сформулировать нужную мысль, чтобы успокоить его.

Утро ещё не наступило, когда Баррич вытащил меня из таверны. Он был несокрушимо трезв, в глазах его застыла тревога. На улице он остановился у догорающего факела.

— У тебя до сих пор кровь на лице, — сказал он и, встряхнув, поставил меня прямо.

Он вынул носовой платок, окунул его в бочку с дождевой водой и вытер мое лицо, чего не делал с тех пор, как я был ребенком. От его прикосновений меня шатало. Я посмотрел ему в глаза и заставил себя сфокусировать взгляд.

— Я убивал раньше, — сказал я беспомощно. — Почему же это совсем по-другому? Почему мне так плохо после этого?

— Потому что это так и есть, — сказал Баррич тихо.

Он обнял меня за плечи, и я с удивлением обнаружил, что мы одного роста. Дорога назад, в замок, была крутой. Очень долгой. Очень тихой. Баррич послал меня в бани и велел после этого отправляться в постель.

Мне следовало оставаться в собственной постели, но я плохо соображал. На счастье, замок был охвачен возбуждением, и ещё один пьяный, взбирающийся по лестнице, не привлек ничьего внимания. Как дурак, я пошел в комнату Молли. Она впустила меня. Но когда я попытался прикоснуться к ней, она отскочила.

— Ты пьян, — сказала она, чуть не плача. — Я говорила тебе, что обещала никогда не целовать пьяного. И не позволять пьяному целовать себя.

— Но я пьян совсем по-другому, — настаивал я.

— Есть только один способ быть пьяным. — Она выгнала меня из своих комнат, так и не дав прикоснуться к себе.

К полудню следующего дня я осознал, как сильно обидел её тем, что не пришел прямо к ней за утешением. Я мог её понять. Однако я знал, что прошлой ночью нес в себе чувства, которые не следует делить с любимой. Я хотел объяснить это ей. Но прибежал мальчик и сказал, что меня требуют на «Руриск», и немедленно. Я дал ему пенни за работу и смотрел, как он убегает со своей монеткой. Когда-то я сам был мальчиком, зарабатывающим медяки. Я подумал о Керри и попытался вспомнить его мальчиком с пенни в руке, бегущим рядом со мной, но отныне он навсегда останется мертвым «перекованным», лежащим на столе. Ни одного, сказал я себе, ни одного вчера не захватили для «перековки». Я направился к докам, но по дороге зашел в конюшню и передал Барричу медальон убитого островитянина.

— Сохрани это для меня, — попросил я его. — И будет ещё кое-что, моя часть трофеев. Я хочу, чтобы ты сохранил это. То, что я получу. Это для Молли. Так что если когда-нибудь я не вернусь, проследи, чтобы ей это отдали. Ей не нравится быть горничной.

Я давно уже не разговаривал с Барричем так откровенно. Морщина прорезала его лоб, но он взял окровавленный полумесяц.

— Что бы сказал мне твой отец? — спросил он вслух, когда я устало отвернулся от него.

— Не знаю, — тупо ответил я. — Я никогда не знал его. Только тебя.

— Фитц Чивэл.

Я снова повернулся к нему. Баррич смотрел мне в глаза, когда говорил:

— Я не знаю, что бы он мне сказал. Но знаю, что я могу сказать тебе за него. Я горжусь тобой. Мужчина может гордиться собой не оттого, какую работу он делает, а оттого, как он делает её. Можешь собой гордиться.

— Попробую, — сказал я ему тихо. И пошел назад, на свой корабль.

Наша следующая встреча с красным кораблем закончилась менее внушительной победой. Мы встретили его на море, и нам не удалось застать пиратов врасплох, потому что они нас видели. Наш капитан держал курс на сближение, и, думаю, они были удивлены, когда мы попытались таранить их. Мы сломали несколько их весел, но упустили рулевое, в которое метили. Самому кораблю не было нанесено большого ущерба; красные корабли были скользкими, как рыбы. Полетели абордажные крючья. Мы превосходили пиратов численностью, и капитан хотел использовать это преимущество. Наши воины перескочили на борт красного корабля, и половина гребцов последовали за ними. Началось настоящее безумие, которое перекинулось на нашу палубу. Мне потребовалась вся моя воля, чтобы противостоять вихрю страстей, охвативших нас, но я стоял с веслом, как мне и было приказано. Нондж странно смотрел на меня. Я вцепился в весло и скрипел зубами, пока наконец не взял себя в руки. И выругался себе под нос, обнаружив, что снова потерял Верити.

Наши воины утратили бдительность, решив, будто мы настолько ослабили наших врагов, что они больше не могут управлять своим кораблем. Это было ошибкой. Один из пиратов поджег парус, а другой попытался пробить обшивку красного корабля. Наверное, они надеялись, что огонь распространится на «Руриск» и мы уйдем под воду вместе с ними. Во всяком случае, они дрались, совершенно не заботясь ни о корабле, ни о собственных жизнях. В конце концов мы взяли верх и потушили огонь, однако трофей, который мы привели в Баккип, был дымящимся и полуразрушенным, а кроме того, мы потеряли больше людей, чем пираты. И все-таки, говорили мы себе, это победа. На сей раз, когда остальные отправились пить, у меня хватило ума найти Молли, а утром следующего дня я уделил час или два Ночному Волку. Мы вместе пошли на охоту, хорошую чистую охоту, и он пытался убедить меня вместе уйти в бега. Я совершил ошибку, сказав ему, что он может бежать, если хочет, и, думая только о его благе, очень обидел его. Мне понадобился ещё час, чтобы объяснить, что я имел в виду. Возвращаясь на корабль, я размышлял, стоят ли мои связи тех усилий, которые приходится прилагать, чтобы поддерживать их. Ночной Волк заверил меня, что стоят.

Это была последняя чистая победа для «Руриска», но далеко не последняя битва этого лета. Нет, нам предстояли долгие дни хорошей погоды, и каждый ясный день грозил мне новой необходимостью убивать. Я старался не думать о том, что в тот же день могут убить и меня. У нас было много стычек, и много раз мы преследовали вражеские корабли, и действительно казалось, что в районе, который мы регулярно патрулировали, было меньше набегов. Почему-то от этого все выглядело ещё более безнадежным. Были набеги, удачные для красных кораблей, когда мы приходили в город через час после их ухода и нам оставалось только помочь убрать тела убитых или погасить пожары. Тогда Верити ревел и сыпал проклятиями в моем сознании, потому что не мог быстро получать донесения и у него не хватало кораблей и наблюдателей, чтобы расставить их по всему побережью. Я скорее предпочел бы встретить неистовство битвы, чем свирепое разочарование Верити, бьющееся у меня в голове. Конца всему этому не предвиделось, за исключением короткой передышки, которую могла нам дать плохая погода. Мы даже не могли точно сосчитать красные корабли, терзавшие нас, потому что они были одинаково выкрашены и похожи, как горошины в стручке. Или капли крови на песке.

В то время, когда я был гребцом на «Руриске», у нас была ещё одна встреча с красным кораблем, о которой стоит рассказать. Ясной летней ночью нас вытащили из постелей в казарме и послали на задание. Верити почувствовал красный корабль, крадущийся от мыса Бакк, и хотел, чтобы мы перехватили его в темноте.

Джастин стоял на носу, связываясь с Сирен в башне Верити. Верити присутствовал в моем сознании бессловесным бормотанием, он прощупывал наш путь в темноте к красному кораблю. И что-то ещё… Я чувствовал, как он ищет нечто за красным кораблем, неуверенно, словно на ощупь. Я чувствовал его беспокойство. Нам не было разрешено разговаривать, и плеск воды от взмахов весел звучал все глуше по мере того, как мы приближались. Ночной Волк прошептал мне, что чует их, а потом мы их заметили. Длинный, низкий и темный красный корабль резал воду перед нами. Внезапно с их палубы раздался крик; пираты увидели нас. Наш капитан крикнул, чтобы мы налегли на весла, и когда мы это сделали, болезненная волна страха захлестнула меня. Сердце мое начало сильно биться, руки задрожали. Ужас, охвативший меня, был безымянным детским страхом перед тварью, крадущейся в темноте, беспомощным страхом. Я вцепился в свое весло, но у меня не было сил сдвинуть его.

— Коррикска, — застонал кто-то с сильным акцентом островитянина. Думаю, это был Нондж.

Не я один пал духом. Слаженный ритм работы весел нарушился. Некоторые сидели на своих скамейках, склонив головы над веслами, в то время как другие гребли яростно, но безуспешно. Лопасти весел шлепали по воде. Мы кружились на месте, как искалеченная водомерка, в то время как красный корабль неумолимо надвигался на нас. Я поднял глаза и смотрел на приближающуюся ко мне смерть. Кровь так стучала в моих висках, что я не слышал криков охваченных паникой мужчин и женщин вокруг меня. Я не мог даже вздохнуть. Я посмотрел в небо.

Позади красного корабля, светясь на черной воде, стоял белый корабль. Это был не пиратский корабль; он был в три раза больше любого из красных, два его паруса были зарифлены, он стоял на якоре в спокойной воде. Призраки ходили по его палубе — «перекованные». Я не ощущал в них никаких признаков жизни, тем не менее они дружно работали, готовя к спуску маленькую лодку. На верхней палубе стоял человек. С того мгновения, как я увидел его, я не мог отвести глаз.

На нем был серый плащ, однако я различал его на фоне темного неба так ясно, словно в свете фонаря. Клянусь, что видел его глаза, большой нос, черную кудрявую бороду. Он засмеялся, глядя на меня.

— Вот один к нам и пришел! — крикнул он кому-то и поднял руку.

Он указал на меня, снова громко рассмеялся, а я почувствовал, как сердце сжимается у меня в груди. Он посмотрел на меня ужасным пристальным взглядом, как будто я один из всей нашей команды был его добычей. Я смотрел на него и видел его, но не мог ощутить.

Там! Там! Я громко выкрикнул это слово, а может быть, это вырвалась из-под контроля моя Сила. Ответа не было. Ни Верити, ни Ночного Волка, никого, ничего. Я был один. Весь мир стал бесшумным и неподвижным. Вокруг меня мои товарищи по команде тряслись от ужаса и громко кричали, но я не чувствовал ничего. Их больше не было. Никого не было. Ни чаек, ни рыбы в море, никакой жизни нигде, насколько могли дотянуться мои чувства. Закутанная в плащ фигура на корабле сильно перегнулась через перила, обвиняющий палец указывал на меня. Человек на белом корабле смеялся. Я был один. Это одиночество было слишком сильным для того, чтобы его можно было выдержать. Оно окутало меня, змеилось вокруг меня, закрыло меня и начало душить.

Я оттолкнул его. Это был рефлекс, о котором я не знал. Я воспользовался Даром, чтобы со всей силой оттолкнуть врага. На самом деле это я отлетел назад, рухнув на палубу у ног своих соседей. Я увидел, как фигура на корабле споткнулась, осела и свалилась за борт. Всплеск был слабым, но единственным. Если упавший человек и всплыл на поверхность, я этого не видел.

Искать его не было времени. Красный корабль ударил нас бортом о борт, ломая наши весла и сбивая с ног гребцов. Островитяне кричали и с хохотом издевались над нами, прыгая к нам на палубу. Я вскочил на ноги и бросился к своей скамейке, чтобы взять топор. Остальные вокруг меня тоже приходили в себя. Мы не были готовы к сражению, но страх больше не сковывал нас. Мы встретили пиратов сталью, и битва началась.

Нет ничего страшнее открытого моря ночью. Друг и враг были неразличимы в темноте. Человек прыгнул на меня; я схватился за кожаные доспехи чужеземца, потянул его вниз и задушил. После немоты, которая так быстро охватила меня, каким-то дикарским облегчением был бьющийся около меня ужас. Кажется, все кончилось очень быстро. Когда я выпрямился, пиратский корабль уходил от нас. Там осталась только половина гребцов, и на нашей палубе ещё шел бой, но красный корабль бросил своих людей. Наш капитан кричал нам, чтобы мы скорее кончали с пиратами и догоняли красный корабль. Тщетный призыв. К тому времени, когда мы убили их и выбросили за борт, их корабль уже затерялся в темноте. Джастин был внизу, задыхающийся и избитый, живой, но не способный немедленно связаться с Верити. По меньшей мере один ряд весел превратился в кучу обломков. Наш капитан громко бранил нас, пока меняли и укрепляли весла, но было слишком поздно. Он велел нам заткнуться, прислушался, но ни звука не раздавалось над водой. Я встал на свою скамью и медленно огляделся. Пустая черная вода. Никаких признаков белого корабля. Но ещё более странным для меня было то, что я заговорил вслух:

— Белый корабль стоял на якоре. Но его тоже нет.

Многие головы повернулись в мою сторону:

— Белый корабль?

— С тобой все в порядке, Фитц?

— Это был красный корабль, парень. Мы с красным кораблем дрались.

— Не говори о белом корабле. Увидеть белый корабль — увидеть собственную смерть. Плохая примета, — это прошептал мне Нондж.

Я открыл рот, чтобы возразить, что это был настоящий корабль, а не видение, но островитянин отрицательно покачал головой и отвернулся в сторону, уставившись на воду. Я закрыл рот и медленно сел. Больше никто не видел его. Так же как никто больше не говорил об ужасном страхе, о животной панике, которая охватила нас, разрушив все наши планы. Когда в эту ночь мы вернулись в город, в тавернах рассказывали, что мы завязали бой, но красный корабль бежал от нас. Никаких свидетельств этой стычки не осталось, не считая разбитых весел, нескольких ран и крови островитян на нашей палубе.

Когда я наедине поговорил с Верити и Ночным Волком, выяснилось, что ни тот ни другой ничего не видели. Верити сказал, что я отпустил его сознание, как только мы заметили другой корабль. Ночной Волк раздраженно сообщил, что от него я тоже полностью закрылся. Нондж ничего не захотел рассказать мне о белых кораблях. Он вообще был не очень-то разговорчив. Позже я встретил упоминание о белом корабле в свитке с древними сказаниями. Там говорилось, что это проклятый корабль, где души утонувших моряков, не достойные моря, обречены вечно трудиться на беспощадного капитана. Я прекратил говорить о нем, иначе меня сочли бы помешанным.

Оставшуюся часть лета красные корабли избегали «Руриска». Мы замечали их и пытались преследовать, но нам никогда не удавалось их настичь. Однажды мы гнались за кораблем, только что совершившим набег. Пираты выбросили своих пленников за борт и бежали от нас. Из двенадцати человек, которых они выбросили, девятерых мы спасли и вернули в поселок не «перекованными». Троих, утонувших прежде, чем нам удалось вытащить их из воды, оплакивали родные, соглашаясь при этом, что такая смерть лучше «перековки».

С другими кораблями было то же самое. «Констанция» застигла пиратов, когда они напали на поселок. Наши воины не смогли одержать быструю победу, но предусмотрительно повредили вытащенный на берег красный корабль, так что пираты не смогли уйти в море. Потребовалось несколько дней, чтобы переловить их всех, потому что они убежали в лес, когда увидели, что случилось с их кораблем. И мы гонялись за красными кораблями, теснили пиратов, несколько раз удалось потопить пиратские суда, но в то лето мы больше не захватили ни одного корабля.

Так что «перековки» случались реже, и каждый раз, когда мы топили корабль, мы говорили себе, что стало одним отрядом врагов меньше. Но казалось, что на самом деле меньше их не становится. В некотором смысле мы дали надежду народу Шести Герцогств. С другой стороны, мы повергли людей в отчаяние, поскольку, несмотря на все усилия, мы не смогли полностью отогнать пиратов от нашего побережья.

Для меня это долгое лето было временем ужасного одиночества и невероятной замкнутости. Верити часто бывал со мной, однако я обнаружил, что не могу поддерживать контакт с ним во время боя. Принц сам знал о водовороте страстей, которые грозили захлестнуть меня каждый раз, когда команда вступала в битву. Он выдвинул теорию, согласно которой я, пытаясь защититься от мыслей и чувств других, так укреплял свою защиту, что даже он не мог пробить её. Он также предположил, что я, возможно, наделен весьма немалой Силой, даже большей, чем он, но настолько чувствителен, что если бы я снял свои барьеры во время битвы, то мог бы утонуть в сознаниях людей, находящихся вокруг меня. Это была интересная теория, но на деле от неё не было никакого проку. И все же в те дни, когда Верити был со мной, я испытывал к нему чувство, которое не испытывал больше ни к одному человеку, за исключением, может быть. Баррича. В леденящей близости к нему я знал, как гложет его голод Силы.

В детстве мы с Керри однажды забрались на высокую скалу над океаном. Когда мы добрались до вершины и посмотрели вниз, он признался мне в почти непреодолимом желании броситься со скалы. Мне кажется, это было похоже на то, что чувствовал Верити. Сила влекла его, и Верити мечтал всем существом броситься в омут наслаждения. Его тесный контакт со мной только укреплял это чувство. И тем не менее мы слишком много хорошего делали для Шести Герцогств, чтобы он мог отказаться от контакта, хотя Сила и сжигала его. По необходимости я разделял с ним многие часы в его башне, твердое кресло, на котором он сидел, усталость, уничтожавшую аппетит, и даже сильные боли в костях, рожденные долгой неподвижностью. Я был свидетелем того, как он истощал себя.

Не знаю, есть ли в такой близости что-то хорошее. Ночной Волк ревновал и прямо сообщил мне об этом. По крайней мере, он открыто злился, потому что им пренебрегали и он это чувствовал. Гораздо сложнее было с Молли.

Она не видела никакой убедительной причины, по которой я должен так подолгу отсутствовать. Почему именно я должен ходить в море на одном из кораблей? Причина, которую я мог ей назвать — простое желание Верити, — совершенно не устраивала её. Недолгие мгновения, которые мы проводили вместе, стали строиться по вполне предсказуемой схеме. Мы сходились в буре страсти, быстро находили друг в друге успокоение, а потом начинали пререкаться по разным поводам. Молли было одиноко, противно быть горничной, те крохи, которые она могла откладывать, были ничтожно малы, она скучала без меня и не понимала, почему я столько времени должен проводить в море, когда только я могу хоть немного скрасить её жизнь. Как-то я предложил ей деньги, которые заработал на корабле, но она окаменела, как будто я назвал её шлюхой. Она не возьмет у меня ничего до тех пор, пока мы официально не станем мужем и женой. И я не мог сказать ей ничего определенного по поводу того, когда это может случиться. Я до сих пор не нашел подходящего момента, чтобы сообщить ей о планах Шрюда относительно меня и Целерити. Мы так много времени проводили порознь, что теряли нить понимания жизни друг друга и, бывая вместе, снова и снова пережевывали горькую кожуру одних и тех же споров.

Как-то ночью, когда я пришел к Молли, я увидел, что в её уложенных волосах заплетены красные ленты, а в ушах висят изящные серебряные серьги в форме ивовых листьев. Когда я взглянул на неё, одетую в простую белую ночную рубашку, у меня перехватило дыхание. Позже, в какое-то тихое мгновение, когда мы смогли разговаривать, я похвалил эти серьги. Она просто сказала мне, что, когда в последний раз принц Регал приходил покупать у неё свечи, он подарил ей их, сказав, что очень доволен её работой и чувствует, что платит ей меньше, чем стоят такие прекрасные ароматизированные свечи. Она гордо улыбалась, рассказывая мне это, а её пальцы играли моими волосами, в то время как её собственные спутанные волосы в беспорядке лежали на подушке. Я не знаю, что она увидела в моем лице, но глаза её расширились, и она отодвинулась.

— Ты принимаешь подарки от Регала? — холодно спросил я. — Ты не желаешь взять у меня ни одного честно заработанного коина, но берешь драгоценности у этого… — Я был близок к измене, не в силах найти слова, подходящие для этого человека.

Глаза Молли сузились, и наступил мой черед отшатнуться.

— Что я должна была сказать ему? «Нет, сир, я не могу принять ваш щедрый подарок, пока вы не женитесь на мне?» У меня с Регалом не такие отношения, как с тобой. Это был приработок, подарок от покупателя, какие часто дарят искусным ремесленникам. Ты думаешь, почему он подарил это мне? В обмен на мою благосклонность?

Мы долго смотрели друг на друга, а потом я проговорил то, что она приняла за извинение. Но тут я допустил ошибку, сказав, что, возможно, Регал подарил ей серьги только потому, что предполагал, как это разозлит меня. Тогда Молли поинтересовалась, откуда принц может знать, что происходит между нами, и не думаю ли я, что она работает так плохо, что не заслуживает такого подарка, как эти серьги.

Достаточно сказать, что мы, как могли, латали наши отношения в те короткие часы, когда бывали вместе. Но склеенный горшок никогда не будет таким же хорошим, каким может быть целый, и я возвращался на корабль столь одиноким, как будто и вовсе не был с ней.

Когда я налегал на свое весло, безупречно держал ритм и пытался не думать совсем ни о чем, я часто понимал, что скучаю по Пейшенс и Лейси, Чейду, Кетриккен и даже Барричу. В те несколько раз, когда мне удавалось навестить нашу будущую королеву этим летом, я всегда находил её в саду на башне. Это было красивое место, но, несмотря на все её усилия, оно совсем не походило на то, чем раньше были сады Оленьего замка. В королеве было слишком много горского, чтобы привыкнуть к нашим обычаям. Была отточенная простота в том, как она размещала и выращивала растения. Простые камни и голые изогнутые ветки плавника в своей застывшей красоте — вот что было теперь в саду. Я мог бы спокойно размышлять здесь, но это было неподходящее место для того, чтобы нежиться под теплым летним солнцем, а я подозревал, что Верити вспоминал его именно таким. Кетриккен все время возилась в саду, и это ей нравилось, но от этого она не становилась ближе к Верити, как надеялась раньше. Она была, как и прежде, красива, но её синие глаза всегда были затянуты серой дымкой тревоги и усталости. Лоб её так часто хмурился, что, когда она расслаблялась, на коже были видны светлые линии, которых никогда не касалось солнце. Когда я приходил к ней, она часто отпускала почти всех своих леди, а потом расспрашивала меня о «Руриске» так подробно, как будто о самом Верити. Когда я заканчивал свой доклад, она сжимала губы в твердую линию, отходила к краю площадки на башне и смотрела туда, где сливались море и небо. К концу лета, когда как-то днем она стояла так, я осмелился подойти к ней и попросить разрешения идти на свой корабль. Она, по-видимому, едва слышала меня. И тихо сказала:

— Должно быть окончательное решение. Так больше продолжаться не может. Должен быть способ положить этому конец.

— Скоро начнутся осенние штормы, моя леди, королева. Мороз уже коснулся некоторых ваших растений. Штормы всегда приходят вслед за первыми заморозками. А с ними придет покой.

— Покой? Ха! — Она недоверчиво фыркнула. — Лежать без сна и думать, кто умрет следующим, и знать, что пираты будут нападать каждым летом? Это не покой. Это пытка. Должен быть способ покончить с красными кораблями. И я намерена найти его.

В её словах мне послышалась угроза.

Глава 17

ИНТЕРЛЮДИИ

Из камня были кости их, из сверкающего гранита гор. Из сияющих солей земли была плоть их. Но сердца их были сердцами мудрых людей.

Они пришли издалека, эти люди, долог и труден был их путь. И они окончили свои земные дни, чтобы перейти в вечность. Они отвергли плоть и обрели камень. Они оставили свое оружие и поднялись на новых крыльях. Элдерлинги. Старейшие.


Король наконец позвал меня, и я отправился к нему. Верный обещанию, данному самому себе, я не был в его покоях с того рокового полудня. Его договор с герцогом Браунди относительно нас с Целерити до сих пор камнем лежал у меня на сердце. Но вызовом короля нельзя пренебречь, как бы горько ни было на душе.

Прошло по меньшей мере два месяца с тех пор, как я в последний раз стоял перед Шрюдом. Теперь он послал за мной осенним утром. При встрече шут бросал на меня полные боли взгляды, и я прятал глаза. Верити изредка спрашивал, почему я не бываю у короля, но мои ответы были уклончивыми. Волзед все ещё охранял своего подопечного, как змея на очаге, а ухудшение здоровья короля больше ни для кого не было секретом. До полудня в его покои теперь никого не допускали. И я решил, что за этим утренним приглашением кроется что-то важное.

Я предполагал посвятить это утро своим собственным делам. Необычно ранний свирепый осенний шторм бушевал уже два дня. Воющий ветер не стихал ни на минуту, и не переставая лил дождь. Тот, кто решился бы в такую погоду выйти в море на беспалубной лодке, был бы обречен непрерывно вычерпывать воду.

Предыдущий вечер я провел в таверне с командой «Руриска», поднимая тосты в честь шторма и желая красным кораблям вдоволь с ним нацеловаться. Вернувшись в замок, я рухнул в кровать, уверенный, что на следующее утро смогу как следует выспаться. Но решительный паж молотил в мою дверь до тех пор, пока мой сон не улетучился, а потом передал мне официальное приглашение короля.

Я помылся, побрился, пригладил и завязал в хвост волосы, надел чистую одежду. Я постарался взять себя в руки, чтобы не выдать тлеющего во мне негодования, и, овладев собой, вышел из комнаты. Остановившись у дверей в покои короля, я был совершенно уверен, что Волзед усмехнется и прогонит меня. Но в то утро он сразу же открыл дверь на мой стук. Лекарь, конечно, смерил меня уничтожающим взглядом, но, не говоря ни слова, отвел к королю.

Шрюд сидел перед камином в кресле с подушками. Против воли сердце мое упало — так ужасно он выглядел. Кожа его была высохшей и прозрачной, как пергамент, пальцы скрючились. Щеки обвисли, темные глаза глубоко запали. Он зажал руки коленями — эта поза была мне хорошо знакома. Я сам сидел так, когда пытался скрыть дрожь, которая иногда все ещё терзала меня. На маленьком столике у локтя Шрюда стояла курильница, из неё поднимался дым. Под потолком уже повис голубой туман. Шут тоскливо распростерся у ног короля.

— Фитц Чивэл здесь, ваше величество, — провозгласил Волзед.

Король вздрогнул, как от толчка, а потом поднял на меня глаза. Я шагнул вперед и встал перед ним.

— Фитц Чивэл… — Он узнал меня.

В его словах не было никакой силы, казалось, жизнь еле теплится в нем. Моя обида все ещё не прошла, но куда сильнее была боль, пронзившая меня при виде короля в таком бедственном состоянии. Он все ещё был моим повелителем.

— Мой король, я явился по вашему повелению, — произнес я официальным тоном, цепляясь за остатки своей первоначальной холодности.

Шрюд устало взглянул на меня, отвернулся и кашлянул.

— Ясно. Хорошо. — Некоторое время он молчал, потом сделал глубокий вдох, и в груди его что-то булькнуло. — Прошлой ночью прибыл посланник от герцога Браунди из Бернса. Он привез доклад герцога об урожае и ещё кое-что, в основном для Регала. Но дочь Браунди, Целерити, прислала ещё и этот свиток. Для тебя.

Он протянул его мне. Маленький свиток, перевязанный желтой лентой и запечатанный каплей зеленого воска. Я неохотно шагнул вперед и взял его.

— Посланец Браунди отправляется обратно в Бернс сегодня в полдень. Я уверен, что к этому времени ты напишешь соответствующий ответ. — Судя по тону короля, это была не просьба. Он снова кашлянул.

Во мне бурлили противоречивые чувства.

— Дозволите ли вы… — спросил я и, поскольку король не возражал, сломал печать на свитке и развязал ленточку.

Внутри пергамента был второй свиток. Я бросил взгляд на первый. Целерити писала четким твердым почерком. Я быстро просмотрел второй свиток, потом поднял глаза и поймал взгляд Шрюда. Я старался говорить спокойно:

— Она пишет, что желает мне всего хорошего и посылает копию свитка, который нашла в библиотеках Замка-на-Песке. Или, вернее, копию того, что ещё можно разобрать. Она думает, что это имеет какое-то отношение к Элдерлингам. Она заметила мой интерес к ним во время моего пребывания в их замке. Мне кажется, это что-то из области философии или поэзии.

Я протянул свитки назад Шрюду. Через мгновение он взял их. Развернул первый и некоторое время держал его перед собой на расстоянии вытянутой руки. Потом сморщил лоб и положил бумаги себе на колени.

— Мои глаза иногда затуманены по утрам, — объяснил он и снова аккуратно свернул свитки, как будто это было тяжелой работой. — Ты поблагодаришь её в своей записке.

— Да, мой король. — Мой тон был подчеркнуто официальным. Я снова взял свитки, которые король протянул мне. Ещё несколько секунд я стоял перед Шрюдом, а он смотрел сквозь меня, и тогда я осмелился спросить: — Я свободен, мой король?

— Нет. — Он снова кашлянул, теперь сильнее. Потом тяжело вздохнул: — Ты не свободен. Если бы я освободил тебя, это бы произошло много лет назад. Я бы дал тебе вырасти в каком-нибудь захолустном городке. Или позаботился о том, чтобы ты вовсе не вырос. Нет. Фитц Чивэл, я не освобождаю тебя. — В его голосе появилось что-то от тона прежнего короля. — Несколько лет назад я заключил с тобой сделку. Ты держал свое слово, и держал его хорошо. Я знаю, как ты мне служишь, даже когда ты не считаешь нужным докладывать мне лично. Я знаю, как ты служишь мне, даже когда ты переполнен обидой на меня. Я немногое мог бы просить сверх того, что ты уже дал мне… — Он внезапно зашелся сухим мучительным кашлем. Придя в себя, он обратился не ко мне: — Шут, кубок теплого вина, пожалуйста. И попроси у Волзеда… пряных трав, чтобы сдобрить его, — шут вскочил, но в его лице я не заметил никакого желания выполнять распоряжение. Наоборот, проходя за креслом короля, он бросил на меня испепеляющий взгляд. Король шевельнул рукой, приказывая мне ждать. Он потер глаза и потом снова зажал руки коленями. — Я пытаюсь выполнить мою часть соглашения, — заключил он. — Я обещал следить, чтобы у тебя было все необходимое. Я сделаю больше, чем обещал. Я прослежу, чтобы ты женился на достойной леди. Я прослежу, чтобы ты… А-а… Спасибо…

Шут вернулся. Кубок он наполнил только наполовину, и король взял его обеими руками. Я уловил запах незнакомых трав, смешанный с ароматом хорошего вина. Край кубка дважды стукнулся о зубы Шрюда, прежде чем король сумел отпить вина. Он сделал долгий глоток. Выпив, он некоторое время сидел неподвижно, закрыв глаза, как бы прислушиваясь. Когда король поднял голову, чтобы снова посмотреть на меня, казалось, он не может вспомнить, почему я здесь. Через мгновение он взял себя в руки.

— Я хочу видеть, как ты получишь титул и землю, которой мог бы управлять. — Он поднял кубок и снова отпил. Потом некоторое время сидел, грея о кубок свои исхудавшие руки и задумчиво глядя на меня. — Хочу напомнить, что Браунди находит тебя подходящей парой для своей дочери, и это многое значит. Его не смущает твое происхождение. Целерити выйдет за тебя, имея титул и собственное положение. И ты получишь то же самое. Твой брак с такой невестой, как она, даст мне возможность за этим проследить. Я хочу для тебя только самого лучшего. Неужели это так трудно понять?

После этого вопроса у меня появилась возможность заговорить. Я набрал в грудь воздуха и попытался пробиться к нему:

— Мой король, я знаю, что вы желаете мне добра. Я прекрасно понимаю, какую честь оказывает мне герцог Браунди. Леди Целерити — это женщина, о которой любой мужчина может только мечтать. Но эта леди выбрана не мной.

Взгляд Шрюда потемнел.

— Теперь ты говоришь как Верити, — рассердился он, — или как твой отец. Думаю, они впитали упрямство с молоком матери. — Он поднял кубок, осушил его, потом откинулся в кресле и покачал головой. — Шут. Ещё вина, пожалуйста. До меня дошли слухи, — тяжело продолжил он, после того как шут забрал кубок, — Регал нашептывает мне их, как прислуга на кухне. Как будто это имеет какое-то значение! Куриное кудахтанье. Брехня собачья. Такая же ерунда.

Я смотрел, как шут послушно наполняет кубок. В каждом его движении сквозило отчаянное нежелание делать это. Как по волшебству, появился Волзед. Он добавил трав в курильницу, подул на крошечный уголек, пока горка трав не разгорелась, после чего удалился. Шрюд осторожно наклонился, чтобы дымок заклубился у его лица. Он сделал глубокий вдох, слегка кашлянул, потом втянул в себя ещё дыма и откинулся назад в кресле. Безмолвный шут стоял перед ним, держа кубок с вином.

— Регал утверждает, что ты влюблен в горничную и постоянно преследуешь её. Что ж… Все мужчины когда-то были молоды. Как и все горничные.

Он принял из рук шута кубок и снова выпил. Я стоял перед ним, чуть прикусив губу, пытаясь сохранять каменное лицо. Мои руки начали предательски дрожать — ничего подобного со мной не происходило после самых тяжелых физических упражнений. Мне хотелось скрестить руки на груди, чтобы унять дрожь, но я прижал их к бокам. Я сосредоточился на маленьком свитке, который сжимал. Надо было во что бы то ни стало постараться не смять его.

Король Шрюд опустил кубок. Он поставил его на стол у своего локтя и тяжело вздохнул. Руки его расслабились, он распластался в кресле.

— Фитц Чивэл, — промолвил он.

Я молча стоял перед ним и ждал. Его веки медленно опустились и сомкнулись. Потом он снова приоткрыл глаза. Голова его слегка покачивалась, когда он говорил.

— У тебя злой рот Констанции, — сказал он. Глаза его снова стали закрываться. — Я желаю тебе только добра, — пробормотал он.

Через мгновение мой король захрапел. А я по-прежнему стоял перед ним и смотрел на него. На моего короля.

Когда наконец я отвел от него взгляд, то увидел единственную вещь, которая могла повергнуть меня в ещё большее смятение. Шут безутешно съежился у ног Шрюда, подтянув колени к груди. Он свирепо смотрел на меня, сжав губы в прямую линию, слезы до краев наполнили его бесцветные глаза.

Я бежал.

В своей комнате я некоторое время ходил взад-вперед перед камином. Противоречивые чувства раздирали меня. Я заставил себя успокоиться, сел, взял перо и бумагу. Я написал короткую, но вежливую благодарственную записку дочери герцога Браунди, тщательно свернул послание и запечатал воском. Потом встал, оправил рубашку, пригладил волосы и бросил мою записку в огонь.

Я снова сел и написал письмо Целерити, застенчивой девушке, которая флиртовала со мной за столом и стояла на скалах, ожидая, чем закончится мой вызов Вераго на поединок. Я поблагодарил её за присланный свиток, а затем написал о том, как летом день за днем работал веслом на «Руриске», о том, как я плохо владел мечом и благодаря этому научился работать топором. С безжалостными подробностями я описал наше первое сражение и то, как плохо мне было потом, рассказал ей, как сидел, застыв от ужаса, у своего весла, когда нас атаковал красный корабль, хотя и не упомянул о белом корабле. А закончил я признанием, что меня все ещё иногда мучают судороги — последствия моей болезни в горах. Я внимательно перечитал письмо и счел, что достаточно убедительно изобразил себя дурачком, трусом и инвалидом. После этого я свернул письмо в свиток и перевязал его желтой лентой, которую использовала Целерити. Я не запечатал свиток, мне было все равно, кто его прочитает. Втайне я надеялся, что герцог Браунди заглянет в это письмо, после чего раз и навсегда запретит дочери упоминать мое имя.

Когда я снова постучался в дверь короля Шрюда, Волзед открыл со своим обычным мрачным неудовольствием. Он взял у меня свиток брезгливо, как будто тот был чем-то выпачкан, и захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Возвращаясь назад в свою комнату, я размышлял о том, какие три яда применил бы к нему при случае. Это было легче, чем думать о моем короле. Вернувшись к себе, я бросился на кровать. Мне хотелось, чтобы это была ночь и я мог, не опасаясь быть увиденным, пойти к Молли. Потом я подумал о моих тайнах, и предвкушение радости свидания исчезло. Я вскочил с кровати и распахнул ставни навстречу шторму, но даже погода обманула меня.

Широкая голубая полоса разделила тучи, пропуская водянистый солнечный свет. Нагромождение черных туч, клубящихся над морем, обещало, что эта передышка не продлится долго. Но пока что ветер и дождь прекратились. В воздухе даже появился намек на последнее тепло уходящего лета.

В моем сознании немедленно появился Ночной Волк.

Слишком мокро, чтобы охотиться. Вода висит на каждой травинке. Кроме того, сейчас совсем светло. Только люди настолько глупы, чтобы охотиться при дневном свете.

Ленивая псина, упрекнул я его.

Я знал, что он лежит свернувшись в своем логове, уткнув нос в хвост. Я ощущал теплую сытость его полного желудка.

Сегодня, может, и так, предположил он и снова погрузился в сон.

Я отдалился от него и схватил свой плащ. У меня не было настроения провести день в душных комнатах. Я вышел из замка и пошел вниз, к Баккипу. Злость на Шрюда боролась с тревогой о его здоровье. Я шел быстро, словно пытаясь убежать от воспоминаний о дрожащих руках короля и о нем самом, одурманенном дымом. Проклятый Волзед! Он украл у меня моего короля. Мой король украл у меня мою жизнь. Дальше я об этом думать не стал.

Капли воды и листья с пожелтевшими краями падали с деревьев, когда я проходил под ними. Птицы пели чисто и весело, приветствуя неожиданную передышку. Солнце грело все сильнее, капли воды сверкали в его лучах, от земли поднимался тяжелый влажный запах. Несмотря на мое смятение, красота дня тронула меня.

Дожди дочиста отмыли город. Я оказался на рынке, в самой гуще нетерпеливой толпы. Повсюду люди спешили сделать покупки и отнести их домой до того, как снова разбушуется ураган. Приветливая суета и дружелюбная болтовня не соответствовали моему плохому настроению, и я свирепо озирался по сторонам, пока на глаза мне не попался яркий алый плащ с капюшоном. Сердце дрогнуло в моей груди. В замке Молли носила подобающие прислуге синие платья, но, приходя на рынок, она по-прежнему надевала свой старый красный плащ. Без сомнения, Пейшенс послала её с поручениями, воспользовавшись недолгим улучшением погоды. Я незаметно следил за тем, как она перебирала пакетики ароматизированного чая из Халцедонового Края. Я восхищался её твердым подбородком, когда она торговалась с хозяином. На душе у меня неожиданно полегчало.

У меня в кармане были деньги — мое корабельное жалованье. На них я купил четыре сладких яблока, две булочки с коринкой, бутылку вина и немного наперченного мяса. Я купил также веревочную сумку, чтобы нести все это, и плотное шерстяное одеяло. Красное. Мне потребовались все тайные искусства, которым когда-либо учил меня Чейд, чтобы сделать все эти покупки и не упустить Молли, оставаясь при этом незамеченным. Ещё труднее было скрытно следовать за ней, когда она пошла к шляпнику купить шелковую ленту и потом начала подниматься к замку.

У одного поворота дороги, закрытого деревьями, я догнал Молли. Она ахнула, когда я бесшумно подошел к ней сзади, поднял на руки и закружил. Потом я поставил её на ноги и крепко поцеловал. Не могу сказать, почему испытал совершенно особое чувство, целуя её под ярким солнцем и на свежем воздухе. Знаю только, что все горести внезапно покинули меня.

Я церемонно поклонился ей.

— Не согласится ли моя леди принять участие в краткой трапезе?

— О, мы не можем, — ответила она, но глаза её радостно заблестели. — Нас увидят.

Я устроил целое представление, демонстративно озираясь вокруг, потом схватил её за руку и утащил подальше от дороги. В этом месте деревьев было не много. Я провел её через мокрые заросли, мимо поваленного бревна и полянки с кустиками медвежьей ягоды, цеплявшимися за наши ноги. Выйдя на край скалы над рокочущим океаном, мы, словно дети, слезли по каменному склону, чтобы попасть на маленький песчаный пляж.

В этом укромном уголке бухты была навалена груда плавника. Нависающие скалы сохранили почти сухим это пятнышко песка и глинистого сланца, но не преграждали путь солнечным лучам. Солнце теперь излучало неожиданное тепло. Молли взяла у меня еду и одеяло и велела принести дров. Однако ей, а не мне удалось в конце концов разжечь сырое дерево. От соли пламя было зеленовато-синим, и тепла было достаточно, чтобы мы оба могли снять плащи и капюшоны. Было так хорошо сидеть и смотреть на неё под открытым небом, когда её волосы блестели под ярким солнцем, а щеки порозовели от ветра. Было так хорошо громко смеяться и смешивать наши голоса с криками чаек без страха разбудить кого-нибудь. Мы пили вино прямо из бутылки и ели руками, а потом мыли липкие руки у края прибоя.

Некоторое время мы шарили среди камней и плавника, отыскивая выброшенные бурей сокровища. Впервые с тех пор, как вернулся с гор, я чувствовал себя самим собой, и Молли тоже была похожа на веселую девочку из моего детства. Волосы её растрепались и развевались на ветру. Она поскользнулась, когда я гнался за ней, и упала в оставленную приливом лужу. Мы вернулись к одеялу, где она сняла туфли и чулки, чтобы высушить их у огня. Потом Молли растянулась на одеяле.

Внезапно мне показалось, что стало очень жарко и вполне можно раздеться.

Молли не так была в этом уверена, как я.

— Под этим одеялом столько же камней, сколько песка. У меня нет ни малейшего желания возвращаться в замок с синяками на спине!

Я наклонился над ней и поцеловал её.

— Разве я этого не стою? — настойчиво спросил я.

— Ты? Конечно нет! — Она внезапно толкнула меня, и я упал на спину. И тогда она смело прыгнула на меня, — зато я — стою.

От бешеных искр в её глазах у меня перехватило дыхание. Я обнаружил, что она была права — и относительно камней, и относительно платы за синяки. Я никогда не видел ничего более прекрасного, чем синее небо и золотое солнце, просвечивающее через каскад её волос у моего лица. Потом мы дремали, вдыхая ароматный прохладный воздух. Наконец она села, дрожа, и стала натягивать на себя одежду. Я с сожалением смотрел, как она зашнуровывает блузку. Темнота и слабый свет свечей слишком многое скрыли от меня. Она взглянула на мое ошеломленное лицо, показала язык и замерла. Мои волосы растрепались. Она пригладила их и обернула мой лоб полой своего красного плаща.

— Из тебя бы получилась смешная девушка.

Я фыркнул.

— Я и как мужчина не намного лучше.

Она казалась оскорбленной.

— Ты не урод. — Она задумчиво провела пальцами по мышцам на моей груди. — На днях в банях говорили, ты — лучшее, что вышло из конюшен после Баррича. Я думаю, дело в твоих волосах. Они не такие жесткие, как у большинства баккипских мужчин. — Она играла прядью моих волос.

— Баррич! — фыркнул я. — Не будешь же ты утверждать, что его любят женщины?

Она подняла бровь:

— Почему бы и нет? Он очень хорошо сложен, всегда опрятен и манеры у него хорошие.

Меня кольнула ревность. Сам того не желая, я рассказал Молли о планах короля относительно меня и Целерити. До меня не доходило, что я настоящий идиот, пока теплая слезинка не поползла по моей шее.

— Молли? — удивился я и сел, чтобы посмотреть на неё. — Что случилось?

— Что случилось? — При этих словах голос её дрогнул. Она со всхлипом вздохнула: — Ты лежишь рядом со мной, рассказываешь мне, что обещан другой, а потом спрашиваешь меня, что случилось?

— Единственная, кому я обещан, это ты, — сказал я твердо.

— Это не так просто, Фитц Чивэл. — Её глаза были широко раскрыты и очень серьезны. — Что ты будешь делать, когда король велит тебе начать ухаживать за ней?

— Перестану мыться, — предложил я.

Я надеялся, что Молли засмеется, но она отодвинулась от меня. В глазах её теперь была невыносимая скорбь.

— У нас нет ни малейшего шанса. Никакой надежды.

Как бы в доказательство её слов, небо внезапно потемнело и поднялся шквальный ветер. Молли вскочила на ноги, схватила свой плащ и стала стряхивать с него песок.

— Я промокну. Мне следовало быть в замке много часов назад. — Она говорила ровно, как будто только эти две вещи её и заботили.

— Молли, им придется убить меня, чтобы помешать быть с тобой, — сказал я сердито.

Она собирала свои покупки.

— Фитц, ты говоришь как ребенок, — промолвила она. — Глупый, упрямый ребенок.

Со стуком, как маленькие камушки, упали первые дождевые капли. Они оставляли ямочки в песке. Потом хлынул дождь. Её слова лишили меня дара речи. Она не могла бы сказать мне ничего более ужасного.

Я поднял красное одеяло и стряхнул с него песок. Она туго завернулась в свой плащ, удерживая его от хлещущего ветра.

— Лучше нам не возвращаться вместе, — сказала она. Потом подошла ко мне и встала на цыпочки, чтобы поцеловать край моего подбородка.

Я не мог решить, на кого сержусь больше — на короля Шрюда за всю эту неразбериху или на Молли за то, что она в это поверила. Я не ответил на её поцелуй. Она ничего не сказала, а только поспешила прочь, взобралась по каменному склону и скрылась из виду.

Радость ушла. То, что было прекрасным, как сверкающая морская раковина, теперь превратилось в обломки у меня под ногами. Я мрачно плелся домой под порывами ветра и струями дождя. Я не завязал волосы, и они мокрыми прядями хлестали меня по лицу. Разбухшее от воды одеяло пахло, как может пахнуть только мокрая шерсть, и, словно кровью, покрыло мои руки красной краской. Я поднялся к себе и вытерся, после чего занялся тщательным приготовлением великолепного яда для Волзеда. Такого, который сожжет все его внутренности, прежде чем он умрет. Когда порошок был смешан и высыпан в бумажный кулечек, я сел и уставился на него. В какой-то момент мне захотелось принять его самому. Вместо этого я взял иголку с ниткой, чтобы соорудить карман в манжете, в котором мог бы носить этот яд. Я подумал, смогу ли когда-нибудь им воспользоваться. Это сомнение заставило меня чувствовать себя большим трусом, чем когда-либо.

Я не спустился к обеду. И не поднялся к Молли. Я открыл ставни и позволил шторму разбрызгивать дождь по моей комнате. Огонь в очаге погас, и я не стал зажигать свечи. Все это вполне соответствовало моему настроению. Когда Чейд открыл для меня дверь, я не обратил на это внимания. Я сидел на краю кровати и смотрел на дождь.

Через некоторое время я услышал медленные шаги Чейда, спускавшегося по ступенькам. Он появился в моей темной комнате, как дух, свирепо посмотрел на меня, потом подошел к окну и захлопнул ставни. Он закрепил их крюком, после чего сердито спросил меня:

— Ты хоть немного представляешь себе, какой сквозняк от этого в моих комнатах? — Когда я не ответил, он поднял голову и принюхался, как волк. — Ты работал здесь с белладонной? — спросил он внезапно. Потом подошел и встал около меня. — Фитц, ты не сделал никакой глупости, а?

— Глупость? Я? — Меня душил смех.

Чейд наклонился и заглянул мне в лицо.

— Пойдем в мою комнату, — сказал он почти ласково.

Он взял меня под руку, и я пошел с ним.

Веселая комната, потрескивающий огонь, спелые осенние фрукты в вазе — все это так плохо сочеталось с моим настроением, что мне захотелось крушить все вокруг. Вместо этого я спросил Чейда:

— Бывает ли что-нибудь худшее, чем ссора с человеком, которого любишь?

Помолчав, он сказал:

— Видеть, как кто-то, кого ты любишь, умирает. И впадать в ярость, и не знать, куда направить её. Думаю, что это хуже.

Я бросился в кресло и рывком вытянул ноги.

— Шрюд перенял привычки Регала. Дым. Травка. Один Эль знает, что он добавляет себе в вино. Сегодня утром, без своих наркотиков, он начал трястись, а потом выпил их с вином, надышался дымом и заснул прямо передо мной. После того как повторил, чтобы я для собственного блага ухаживал за Целерити и впоследствии женился на ней. — Слова лились из меня. Я не сомневался в том, что Чейд уже знает все, о чем я ему рассказываю. Я впился в него глазами. — Я люблю Молли, — заявил я ему. — Я сказал Шрюду, что люблю её. И все-таки он настаивает на том, чтобы я обручился с Целерити. Он спрашивает, почему я не хочу понять, что он желает мне только добра. Почему он не хочет понять, что я хочу жениться на той, которую люблю?

Чейд, казалось, размышлял.

— Ты обсуждал это с Верити?

— А какой в этом смысл? Он даже самого себя не смог спасти от женитьбы на женщине, которую не любит. — Я чувствовал, что предаю Кетриккен, говоря это, но знал, что это правда.

— Хочешь вина? — мягко спросил меня Чейд. — Оно тебя успокоит.

— Нет.

Он поднял брови.

— Нет. Спасибо. После того как сегодня утром я видел, как «успокаивает» себя вином Шрюд… — Я замолчал. — Разве этот человек никогда не был молодым?

— Когда-то он был очень молод. — Чейд позволил себе легкую улыбку. — Может быть, он помнит, что Констанцию выбрали для него его родители. Он неохотно ухаживал за ней и венчался, не испытывая никакой радости. Она должна была умереть, чтобы он понял, как сильно полюбил её. С другой стороны, Дизайер он выбрал сам, и страсть к ней сжигала его. — Он помедлил. — Не хочу плохо говорить о мертвых.

— Это совсем другое дело, — сказал я.

— Почему?

— Я не буду королем. На ком я женюсь, не касается никого, кроме меня.

— Если бы это было так просто! — мягко сказал Чейд. — Не думаешь же ты, что сможешь отказаться от ухаживания за Целерити, не оскорбив Браунди? В то время, когда королевство более всего нуждается в укреплении союза герцогств?

— Уверен, я могу заставить её решить, что она меня не хочет.

— Как? Став слабоумным? И опозорив Шрюда?

Вот меня и загнали в угол. Я пытался найти какое-нибудь решение, но смог сказать только:

— Я не женюсь ни на ком, кроме Молли. — И почувствовал себя лучше, просто произнеся это вслух.

Чейд покачал головой.

— Тогда ты не женишься ни на ком, — заметил он.

— Возможно, — согласился я, — возможно, мы никогда не обвенчаемся официально. Но мы будем жить вместе.

— И у вас будут собственные маленькие бастарды.

Я вскочил, кулаки мои непроизвольно сжались.

— Не говори этого, — предупредил я Чейда и, отвернувшись от него, посмотрел в огонь.

— Я бы не стал. Но все остальные будут. — Он вздохнул. — Фитц, Фитц, Фитц. — Он подошел ко мне сзади и положил руки мне на плечи. Очень-очень мягко сказал: — Может быть, было бы лучше отпустить её.

Это прикосновение и его мягкость сломили мою ярость. Я закрыл лицо руками.

— Я не могу, — сказал я сквозь пальцы. — Она мне нужна.

— А что нужно Молли?

Маленькая свечная мастерская с пчелиными ульями на заднем дворе. Дети. Законный муж.

— Ты делаешь это для Шрюда. Заставляешь меня поступить так, как он хочет, — обвинил я Чейда.

Он убрал ладони с моих плеч. Я слышал, как он отошел, слышал, как льется в чашу вино. Он отнес чашу к своему креслу и сел перед огнем.

— Прости меня.

Он посмотрел на меня.

— Когда-нибудь, Фитц Чивэл, — предупредил он меня, — этих слов будет недостаточно. Иногда проще вытащить из человека кинжал, чем просить его забыть слова, которые ты произнес, даже если и был в ярости.

— Прости меня, — повторил я.

— И ты меня, — просто сказал он.

Через некоторое время я покорно спросил:

— Зачем ты хотел видеть меня сегодня?

Он вздохнул.

— «Перекованные». К юго-западу от Баккипа.

Мне стало нехорошо.

— Я думал, что мне не придется больше этого делать, — сказал я тихо. — Когда Верити послал меня на корабль, чтобы работать Силой, он сказал, что, может быть…

— Это исходит не от Верити. Об этом доложили Шрюду, и он хочет, чтобы с этим покончили. Верити уже… перегружен. Мы не хотим сейчас беспокоить его чем-нибудь ещё.

Я снова обхватил голову руками.

— Неужели никто другой не может сделать это? — взмолился я.

— Только ты и я обучены этому.

— Я не имел в виду тебя, — устало сказал я, — и не жду, что ты будешь делать такую работу.

— Не ждешь? — Я поднял глаза и увидел, что Чейд в ярости. — Ты, нахальный щенок! А кто, ты думаешь, не пускал их в Баккип все лето, пока ты был на «Руриске»? Ты решил, будто только потому, что ты хочешь избежать работы, её уже вообще не надо делать?

Мне было стыдно, как никогда. Я отвел глаза, чтобы не видеть его гнева.

— О Чейд, прости. Я так сожалею!

— Сожалеешь, что избегал её? Или сожалеешь, что считал меня ни на что не способным?

— И то и другое. Все. — И неожиданно я сдался: — Пожалуйста, Чейд, если ещё один человек, которого я люблю, будет сердиться на меня, я просто не смогу этого вынести. — Я поднял голову и не отводил от него взгляда до тех пор, пока он не посмотрел мне в глаза.

Чейд потер подбородок.

— Это было долгое лето для нас обоих. Моли Эля о штормах, которые выгнали бы красные корабли навсегда.

Некоторое время мы сидели молча.

— Иногда, — заметил Чейд, — бывает гораздо проще умереть за своего короля, чем отдать ему свою жизнь.

Я склонил голову, соглашаясь.

Оставшуюся часть ночи мы провели, приготавливая яды, которые потребуются мне, чтобы снова убивать для своего короля.

Глава 18

ЭЛДЕРЛИНГИ

Осень третьего года войны с красными кораблями оказалась горькой для будущего короля Верити. Его военные корабли были его мечтой. Все его надежды были связаны с ними. Верити считал, что избавит побережье от пиратов и так преуспеет в этом, что сможет посылать свои корабли к родным берегам островитян даже во время самых свирепых зимних штормов.

Ранняя зима застала его с флотилией из пяти кораблей, два из которых нуждались в ремонте. Одним из неповрежденных был красный корабль, захваченный у пиратов. Его переоснастили и послали помогать в патрулировании и сопровождении торговых судов. Когда наконец задули осенние ветры, один из капитанов решил совершить рейд к берегам островитян. Остальные капитаны хотели подождать с этим по меньшей мере одну зиму. Они намеревались попрактиковаться в корабельном деле у собственных берегов, а летом поупражняться в тактике, прежде чем атаковать противника.

Верити никого не стал посылать в рейд против воли, но и не скрывал своего разочарования в связи с отсутствием единодушия среди капитанов. Он ясно выразил это, когда великолепно снарядил единственный добровольческий корабль, переименованный в «Отмщение». Отобранная капитаном команда была снаряжена так же тщательно: все получили новые доспехи и оружие от лучших мастеров. При отправлении «Отмщения» было устроено пышное торжество, на котором присутствовал даже король Шрюд, несмотря на то, что его здоровье слабело с каждым днем. Сама королева укрепила на мачте перья чайки, которые, по приметам, должны были привести корабль невредимым в родной порт. Когда «Отмщение» тронулось с места, раздались громкие приветственные крики, и в этот вечер в Оленьем замке многократно пили за здоровье капитана и его команды.

Месяцем позже, к огорчению Верити, было получено сообщение, что корабль, по описанию похожий на «Отмщение», пиратствует в спокойных водах, к югу от Шести Герцогств, и доставляет много хлопот торговцам Удачного. И это было все, что стало известно о капитане, команде и корабле. Некоторые обвиняли во всем островитян, составлявших едва ли не половину команды, но там было столько же добрых граждан Шести Герцогств, а капитан вырос в самом Баккипе. Гордость Верити получила щелчок по носу, а его авторитет среди народа Шести Герцогств заметно упал. И многие думают, что именно тогда он решил принести себя в жертву в надежде найти окончательное решение.


Я считаю, что её подтолкнул к этому шут. Конечно, он проводил много часов в саду на башне с Кетриккен. То, что она там делала, вызывало у него неподдельное восхищение. Легко завоевать человека искренней похвалой. К концу лета королева уже не только смеялась над остротами шута, когда он навещал её и её леди. Он уговорил её постоянно наведываться в королевские покои. Как будущая королева, она не зависела от настроений Волзеда. И Кетриккен сама стала смешивать укрепляющие травы для Шрюда, и на некоторое время король, казалось, почувствовал себя лучше благодаря её заботам. Думаю, шут решил, что с её помощью он выполнит то, чего не мог добиться от меня и Верити.

Был ветреный осенний вечер, когда она впервые заговорила со мной об этом. Мы с ней работали в Саду Королевы, я помогал утеплять охапками травы самые нежные растения, чтобы они не погибли от зимних морозов. Это Пейшенс сочла такую предосторожность необходимой, и они с Лейси готовили к холодам вьюнки, оплетавшие небольшую беседку. Моя мачеха стала постоянным, хотя и очень робким, советником королевы Кетриккен в вопросах цветоводства. Маленькая Розмари стояла у моего локтя, по мере надобности подавая мне бечевку. Несколько закутанных помощниц леди Кетриккен тихо беседовали между собой в другом углу сада. Остальных она отпустила, когда заметила, что они зябнут и дышат на свои пальцы. Мои голые руки почти онемели от холода, и уши тоже, но Кетриккен, по-видимому, чувствовала себя прекрасно. Как и Верити, притаившийся в моем сознании. По его настоянию я снова постоянно держал с ним связь при помощи Силы, после того как он узнал, что я опять в одиночестве преследовал «перекованных». В ту минуту его присутствие ощущалось очень слабо. Тем не менее я почувствовал его удивление, когда Кетриккен, завязывая шнуром закутанное растение, которое я держал, спросила меня, что я знаю об Элдерлингах.

— Почти ничего, моя леди, королева, — ответил я честно и ещё раз дал себе обещание просмотреть манускрипты и свитки, которыми так долго пренебрегал.

— Почему?

— Ну, на самом деле о них было очень мало написано. Я думаю, что когда-то сведения о них были настолько общеизвестны, что их не требовалось записывать. А теперь то немногое, что все же сохранилось, разрознено и потеряно. Нужно быть ученым, чтобы найти и осмыслить все сохранившиеся факты.

— Ученым вроде шута? — едко спросила она. — Похоже, он знает о них больше, чем все, кого я спрашивала.

— Что ж. Он любит читать, вы знаете. И…

— Довольно о шуте. Я хотела поговорить об Элдерлингах, — оборвала меня Кетриккен.

Я вздрогнул от её тона, но обнаружил, что её серые глаза снова смотрят на море. Она не хотела упрекать меня или быть грубой. Она просто была погружена в свои мысли. Я отметил, что за месяцы моего отсутствия в ней прибавилось уверенности. Кетриккен стала более царственной.

— Кое-что мне известно, — сказал я неуверенно.

— Как и мне. Посмотрим, совпадают ли наши сведения. Я начну.

— Как вам будет угодно, моя королева.

Она откашлялась.

— Давным-давно при короле Вайздоме Мудром страна жестоко страдала от нападений пиратов. Когда все предали его, он стал опасаться, что следующее лето станет последним в истории Шести Герцогств и династии Видящих, и решил потратить зиму на поиски легендарного народа. Элдерлингов. Пока все совпадает?

— В основном. По-моему, сказания называли их не народом, а богами или кем-то вроде. А в народе Шести Герцогств Вайздом слыл почти что религиозным фанатиком, помешанным на легендах о Старейших.

— Одержимых и провидцев часто считают безумцами, — спокойно заметила Кетриккен. — Я продолжу. Как-то осенью король Вайздом покинул замок, не зная ничего, кроме того, что Элдерлинги обитают в Дождевых чащобах за самыми высокими горами Горного Королевства. Каким-то образом он нашел их и заручился их поддержкой. Он возвратился в Олений замок, и вместе они выгнали пиратов и захватчиков с побережья Шести Герцогств. Мир и торговля были восстановлены. А Элдерлинги поклялись королю, что вернутся, если ещё когда-нибудь стране понадобится их помощь. Все по-прежнему совпадает?

— В общем, да. Я слышал, как многие менестрели говорили, что так всегда оканчиваются истории о героях и их странствиях. Герои обещают, что вернутся, если будут нужны. Некоторые даже клянутся встать из могилы, если это будет необходимо.

— На самом деле, — внезапно перебила меня Пейшенс, резко развернувшись к нам на каблуках, — сам Вайздом так и не вернулся в Олений замок. Элдерлинги пришли к его дочери, принцессе Майндфул, и это ей они предложили свою помощь.

— Откуда вы это знаете? — спросила Кетриккен.

Пейшенс пожала плечами.

— Старый менестрель, который был у моего отца, всегда пел именно так. — Она неуверенно начала обвязывать шпагатом укутанные в солому растения.

Кетриккен задумалась. Ветер подхватил её волосы, и длинная прядь упала ей на лицо. Она смотрела на меня сквозь эту золотую паутину.

— Не имеет значения, что легенды говорят об их возвращении. Если один раз королю удалось призвать Старейших и они помогли, не думаешь ли ты, что они могут сделать это ещё раз, если король попросит их? Или королева?

— Может быть, — сказал я неохотно.

Втайне я подумал, что королева скучает по родине и ищет повода, чтобы навестить свой народ. Уже начинались разговоры о том, почему она не беременеет. Хотя теперь ей прислуживало много леди, на самом деле у неё не было фавориток, которые могли бы стать её настоящими подругами. Она одинока, так я думал.

— Полагаю… — начал я мягко, соображая, как подсластить ей пилюлю.

Скажи ей, чтобы она пришла ко мне и поговорила об этом. Я хочу знать больше о том, что она выяснила.

Мысль Верити звенела от возбуждения. Это расстроило меня.

— Полагаю, что вам следует пойти с этой идеей к будущему королю и обсудить её с ним, — послушно предложил я.

Кетриккен долго молчала. Заговорив, она сильно понизила голос, чтобы слышал только я.

— Не думаю. Он решит, что это очередная моя глупость. Послушает немного, а потом будет смотреть на карту на стене или передвигать вещи на столе, ожидая, когда я закончу и он сможет улыбнуться, кивнуть и отослать меня к моим делам. Опять. — На последнем слове голос её дрогнул. Она смахнула с лица волосы, потом провела рукой по глазам и отвернулась, чтобы снова посмотреть на море, такая же далекая, как Верити, когда он работал Силой.

Она плачет?

Я не смог скрыть от Верити моего раздражения от того, что это его удивляет.

Приведи её ко мне. Сейчас, немедленно!

— Моя королева?

— Минутку. — Кетриккен смотрела в сторону.

Отвернувшись, она сделала вид, что чешет нос. Я знал, что она вытирает слезы.

— Кетриккен? — Я решился на фамильярность, которой не позволял себе много месяцев. — Пойдемте к нему. Немедленно. Я пойду с вами.

Она заговорила неуверенно, не оборачиваясь, чтобы посмотреть на меня.

— Ты не думаешь, что это глупо?

«Я не буду лгать», — напомнил я себе.

— Я думаю, что при нынешнем положении дел мы не можем пренебрегать никакими вероятными источниками помощи.

Произнося эти слова, я понял, что верю в них. Разве оба, и Чейд и шут, не намекали — нет, не умоляли именно об этом? Может быть, это мы с Верити были близоруки?

Кетриккен всхлипнула.

— Тогда мы сделаем это. Но… Подожди меня у моей комнаты. Я хочу взять несколько свитков, чтобы показать ему. Я быстро. — Она повернулась к Пейшенс и заговорила громче: — Леди Пейшенс, могу я попросить вас закончить без меня? Мне нужно сделать кое-что.

— Конечно, моя королева. С радостью.

Мы вышли из сада, и я последовал за ней в её комнату. Я ждал довольно долго. Когда она вышла, малышка Розмари последовала за ней и настаивала на том, что сама понесет свитки. Кетриккен смыла с рук землю и переменила платье, надушилась, уложила волосы и надела драгоценности, которые прислал ей Верити, когда она была обручена с ним. Она несмело улыбнулась мне, когда я посмотрел на неё.

— Моя леди, королева, я ослеплен, — рискнул заметить я.

— Ты льстишь почти как Регал, — сообщила она и поспешила по коридору, но щеки её разрумянились.

Она одевается так только для того, чтобы прийти поговорить со мной?

Она одевается так, чтобы… понравиться вам.

Как может человек, такой проницательный в отношении других людей, настолько не знать женщин?

Может быть, у него никогда не было достаточно времени, чтобы узнать их?

Я захлопнул сознание, отгораживая свои мысли, и поспешил за королевой.

Мы пришли в кабинет Верити как раз вовремя, чтобы увидеть уходящего Чарима. Он уносил охапку белья для стирки. Это показалось мне странным, но все объяснилось, когда нас впустили. На Верити была мягкая рубаха из бледно-голубого полотна, и смешанные запахи лаванды и кедра наполняли комнату. Я подумал о сундуке с одеждой. Его волосы и борода были расчесаны, а я прекрасно знал, что его прическа держится не больше нескольких минут. Когда Кетриккен застенчиво приветствовала своего короля, я увидел Верити таким, каким не видел его многие месяцы. Лето Силы изнурило его. Светлая рубашка висела на нем, как на вешалке, а приглаженные волосы наполовину поседели. У глаз и рта появились морщины, которых я раньше не замечал.

Значит, я выгляжу так плохо?

Не для неё, напомнил я.

Когда Верити взял Кетриккен за руку и повел, чтобы усадить радом с собой на скамейку у огня, в её взгляде был такой же голод, какой вызывала в нем тяга к Силе. Её пальцы вцепились в его ладонь, и я отвел глаза в сторону, когда принц поцеловал руку своей жене. Возможно, Верити был прав относительно моей чувствительности к Силе, потому что ощущения Кетриккен ударили по мне с той же силой, с какой я чувствовал ярость других гребцов на «Руриске».

Я ощутил дрожь потрясенного Верити.

Закройся, резко скомандовал он мне, и внезапно я оказался один в своем сознании. Мгновение я стоял неподвижно, голова моя кружилась от его неожиданного исчезновения.

«Он в самом деле не представлял себе…» — подумал я и обрадовался, что эта мысль останется при мне.

— Мой лорд, я пришла попросить минуту или две вашего времени для… идеи, которая у меня возникла. — Кетриккен говорила тихо, напряженно вглядываясь в лицо Верити.

— Конечно, — согласился Верити. Он посмотрел на меня: — Фитц Чивэл, ты присоединишься к нам?

— Как вам будет угодно, мой лорд.

Я сел на табуретку у камина. Подошла Розмари и встала рядом со мной, у неё в руках была охапка свитков. Я подозревал, что их, вероятно, стянул из моей комнаты шут. Но когда Кетриккен начала говорить с Верити, она брала эти свитки, один за другим, стараясь подкрепить свои доводы. Все это были рукописи, в которых говорилось не об Элдерлингах, а о Горном Королевстве.

— Король Вайздом Мудрый, как вы, наверное, помните, был первым правителем Шести Герцогств, пришедшим в нашу страну, страну Горного Королевства, не как завоеватель. Поэтому о нем сказано в нашей истории. Это копии свитков, сделанных ещё при его жизни, и в них говорится о его деяниях и путешествиях в Горном Королевстве. И, таким образом, косвенно об Элдерлингах. — Она развернула последний свиток.

Верити и я в изумлении склонились над ним. Карта. Поблекшая от времени, вероятно, плохо скопированная, но карта. Карта Горного Королевства с отмеченными на ней проходами и тропами. И несколько беспорядочных линий, ведущих к землям, находящимся за Горным Королевством.

— Одна из троп, отмеченных здесь, должна вести к Элдерлингам. Я говорю так, потому что знаю горные дороги, но на этой карте — не торговые пути, они не ведут ни к какому известному мне поселению. Они не совпадают ни с какими известными мне дорогами. Это более древние тропы. И почему бы ещё они были отмечены здесь, если не ведут туда к цели путешествия короля Вайздома?

— Неужели так просто? — Верити быстро встал и вернулся с канделябром, чтобы лучше осветить карту. Он низко склонился над ней и любовно её разгладил.

— Здесь отмечено несколько троп, ведущих к Дождевым чащобам, если вся эта зелень обозначает именно этот край.

— Ни одна из них никак не подписана. Как мы узнаем, которая нам нужна? — спросил я.

— Может быть, они все ведут к Элдерлингам? — предположила Кетриккен. — Почему все они обязательно должны находиться в одном месте?

— Нет! — Верити выпрямился. — У конечных пунктов по меньшей мере двух троп что-то обозначено. Или было обозначено. Проклятые чернила выцвели. Но там что-то было. И я намерен выяснить что.

Даже Кетриккен была потрясена вспышкой радости в его голосе. Меня охватило изумление. Я ожидал, что Верити вежливо выслушает свою королеву, но не примет её план так близко к сердцу.

Принц порывисто встал и прошелся по комнате. Энергия Силы исходила от него, как тепло от камина.

— Зимние штормы уже у побережья или начнутся со дня на день. Если я быстро соберусь и выеду в ближайшие несколько дней, то попаду в Горное Королевство, пока дорогами ещё можно пользоваться. Я смогу пробиться к… что бы там ни было. И вернуться к весне. Может быть, с помощью, которая нам так нужна.

Я потерял дар речи. Кетриккен ещё ухудшила положение.

— Мой лорд, я не хотела, чтобы туда отправлялись вы. Вы нужны здесь. Ехать должна я. Я знаю горы; я родилась там. Вы можете погибнуть. В этом я должна быть «жертвенной».

Было облегчением увидеть, что Верити так же поражен, как и я. Может быть, услышав это из её уст, он поймет, насколько это немыслимо. Он медленно покачал головой, взял обе её руки в свои и торжественно посмотрел на неё.

— Моя будущая королева, — вздохнул он, — я должен это сделать. Я. Сколько раз в других случаях я был плохим королем для Шести Герцогств. А вы? Когда вы впервые приехали сюда, чтобы стать королевой, я с трудом выносил ваши разговоры о «жертвенности». Я думал, что это идеализм девочки. Но это не так. Мы, правители Шести Герцогств, не говорим об этом, но мы чувствуем то же. Это то, чему я научился от своих родителей. Всегда ставить свою страну на первое место. Я пытался жить так. Но теперь вижу, что всегда посылал других в бой вместо себя. Я работал Силой, это правда, и вы имеете некоторое представление о том, чего это мне стоило. Но отдавать свои жизни за Шесть Герцогств я посылал моряков и солдат. Даже мой собственный племянник вынужден делать за меня грязную и кровавую работу. Но, несмотря на жертвы всех, кого я послал на смерть, нашим берегам по-прежнему угрожает опасность. Теперь у нас есть последний шанс, трудное дело. Неужели же я отправлю мою королеву делать это за меня?

— Может быть, — голос Кетриккен стал хриплым, — может быть, мы можем поехать вместе?

Верити задумался. Он действительно обдумывал её слова, и я видел, что Кетриккен понимает, как серьезно он отнесся к её просьбе. Она начала улыбаться, но улыбка погасла, когда он медленно покачал головой.

— Я не смею, — сказал он тихо, — кто-то должен оставаться здесь. Кто-то, кому я доверяю. Король Шрюд… мой отец нездоров. Я боюсь за него. За его здоровье. Кто-нибудь должен остаться вместо меня.

Кетриккен отвела глаза.

— Я бы лучше поехала с вами, — сказала она с обидой.

Я отвернулся, когда Верити протянул руку и, коснувшись пальцами подбородка жены, посмотрел ей в глаза.

— Я знаю, — сказал он тихо, — это жертва. Но я должен просить вас остаться здесь, несмотря на то, что вы хотите поехать. Снова остаться одной. Ради Шести Герцогств.

Что-то угасло в ней. Кетриккен склонила голову, подчиняясь его воле, плечи её поникли. Когда Верити притянул её к себе, я молча встал, взял Розмари и мы оставили их.

Этим вечером я был в своей комнате и запоздало изучал свитки и таблицы, когда в дверь постучал паж. «Вас просят прибыть в королевские покои после обеда», — вот все, что он сказал. Страх охватил меня. Я не хотел снова противостоять королю. Если он звал меня, чтобы приказать начинать ухаживать за Целерити, я не знал, что буду делать или говорить. Я боялся потерять над собой контроль. Я решительно развернул один из свитков и попытался заняться им. Это было безнадежно. Я видел только Молли.

В те короткие ночи, которые мы проводили вместе после того дня на пляже, она отказывалась обсуждать со мной Целерити. В некотором роде это было облегчением. Но Молли также перестала говорить о том, чего будет требовать от меня, когда я стану её настоящим мужем, и о детях, которые когда-нибудь у нас родятся. Она просто перестала надеяться на то, что мы когда-нибудь обвенчаемся. Когда я думал об этом, то едва не доходил до безумия. Молли не упрекала меня, потому что знала, что это не мой выбор. Она даже не спрашивала, что с нами будет. Как Ночной Волк, она, казалось, жила теперь только настоящим. Нашу физическую близость она воспринимала как нечто совершенное и не задавалась вопросом, будет ли следующая. Она не показывала мне своего отчаяния, только яростную решимость не потерять того, что у нас есть сейчас, ради того, чего мы можем лишиться завтра. Я не заслуживал такой преданности.

Когда я дремал подле моей возлюбленной, в её постели, в безопасности и тепле, вдыхая аромат её тела, пахнувшего травами, её сила защищала нас. Молли не владела Силой, у неё не было Дара. Её магия была более сильной, и она творила эту магию исключительно своей волей. Когда поздно ночью она запирала за мной дверь, она создавала в своей комнате мир и время, принадлежащие только нам. Если бы она слепо отдавала свою жизнь и счастье в мои руки, это было бы невыносимо, но она поступала даже хуже. Она знала, что ей придется заплатить страшную цену за свою преданность мне, и тем не менее отказывалась покинуть меня. А я не был в достаточной степени мужчиной, чтобы отвернуться от неё и умолять искать для себя более счастливой жизни.

В мои самые одинокие часы, когда я ездил по дорогам вокруг Баккипа с седельными сумками, полными отравленного хлеба, я знал, что я трус и, хуже того, вор. Однажды я сказал Верити, что не могу пользоваться силой другого человека, чтобы подпитывать собственную, и что никогда не сделаю этого. Однако именно это каждый день происходило у нас с Молли. Свиток выпал из моих ослабевших пальцев. Комната внезапно стала душной. Я отодвинул в сторону таблицы и свитки, которые пытался изучать. В предобеденный час я отправился в комнату Пейшенс.

Прошло некоторое время с тех пор, как я был у неё. Её гостиная, казалось, никогда не менялась, не считая постоянного беспорядка, отражающего её нынешние пристрастия. Этот день не был исключением. Собранные осенью травы, наваленные для сушки, наполняли комнату своеобразным запахом. Мне казалось, что я иду под перевернутым лугом, приходилось нагибаться, чтобы не запутаться в свисающей траве.

— Вы повесили их немного низковато, — пожаловался я, когда вошла Пейшенс.

— Нет. Это ты немного высоковат. Теперь выпрямись и дай мне взглянуть на тебя.

Я подчинился, несмотря на то, что при этом на голове у меня оказалась охапка кошачьей мяты.

— Хорошо. По крайней мере, целое лето убийств на свежем воздухе поправило твое здоровье. Ты выглядишь гораздо лучше, чем тот болезненный мальчик, который приходил ко мне прошлой зимой. Я говорила, что это должно подействовать. Раз уж ты стал таким высоким, можешь помочь мне развесить все это.

Делать нечего — я стал натягивать веревки везде, где только можно было их привязать. Потом начал подвешивать к ним охапки трав. Пейшенс заставила меня влезть на стул и подвязать пучки бальзама.

— Почему ты больше не скулишь о том, как скучаешь без Молли?

— А разве это мне поможет? — тихо спросил я через мгновение. Я делал все, что мог, чтобы выглядеть покорным.

— Нет. — Она некоторое время помолчала как бы в раздумье, потом вручила мне ещё одну связку трав. — Это побеги тысячелистника, — сообщила она, пока я их привязывал. — Очень горькие. Некоторые говорят, что они предохраняют женщину от беременности. Это не так. По крайней мере, это ненадежное средство. Но если женщина употребляет их слишком долго, она может заболеть. — Пейшенс опять помолчала. — Может быть, если женщина больна, она действительно не может зачать, но я бы не посоветовала настой тысячелистника никому — никому, кого я люблю.

Я обрел дар речи и набрал в грудь воздуха.

— Почему тогда вы их сушите?

— Настойкой из них можно полоскать больное горло. Так сказала мне Молли Свечница, когда я увидела, как она собирает их в Женском Саду.

— Ясно.

Я прикрепил побеги к шнуру. Они медленно покачивались, как тело на виселице. Даже запах их был горьким. Не я ли удивлялся, как Верити может не замечать того, что лежит прямо у него перед носом? Почему я никогда не задумывался об этом? Каково должно было быть ей — бояться того, к чему может только стремиться законная мужняя жена. Того, к чему безуспешно стремилась Пейшенс?

— …Морские водоросли, Фитц Чивэл?

Я вздрогнул:

— Простите?

— Я спросила, не соберешь ли ты для меня морской травы, когда у тебя будет свободный день? Такой черной, сморщенной? В это время года она лучше всего пахнет.

— Попробую, — ответил я рассеянно. Сколько лет будет мучиться Молли? Сколько горечи ей придется проглотить?

— Куда ты смотришь? — спросила Пейшенс.

— Никуда. А что?

— Просто я дважды просила тебя слезть, чтобы мы могли подвинуть стул. У нас, знаешь ли, есть ещё и эти связки для развешивания.

— Простите. Я мало спал прошлой ночью. От этого я не могу сосредоточиться.

— Да уж. Тебе лучше спать побольше, — пробормотала она с некоторым нажимом. — А теперь спускайся и подвинь стул, чтобы мы могли развесить эту мяту.

За обедом я ел мало. На другом конце стола сидел один Регал, и он выглядел очень мрачным. Кружок его приближенных собрался за столом на некотором расстоянии от него. Я не понимал, почему он решил обедать отдельно. Конечно, его положение позволяло ему это, но раньше я не замечал у Регала склонности к уединению. Он позвал самого льстивого менестреля из тех, что недавно привез в замок. Большинство из них приехали из Фарроу, и все они предпочитали длинные монотонные эпические песнопения. Этот пел утомительное сказание о каком-то приключении дедушки Регала по материнской линии. Я почти не слушал; по-видимому, речь шла о том, как загнали насмерть лошадь, чтобы застрелить огромного оленя, успешно скрывавшегося от целого поколения охотников. Бесконечно восхвалялась лошадь с великим сердцем, которая пошла на смерть по велению своего хозяина. Там ничего не говорилось о глупости хозяина, погубившего такое животное, чтобы получить немного жесткого мяса и вешалку из рогов.

— Ты неважно выглядишь, — заметил Баррич, остановившись около меня.

Я встал из-за стола, и мы вместе пошли к выходу из зала.

— Мне приходится думать о слишком многих вещах. Иногда я чувствую, что, если бы у меня было время, я бы решил одну задачу, а потом занялся другими.

— Каждый человек в это верит. Но на самом деле это не так. Избавься от тех, от которых можно избавиться, а через некоторое время ты привыкнешь к тем, с которыми ничего сделать нельзя.

— Например?

Он пожал плечами и жестом показал вниз.

— Например, хромая нога. Или то, что ты бастард. Мы все привыкаем к вещам, о которых когда-то говорили, что не сможем с ними ужиться. А что на этот раз грызет твою печень?

— Ничего такого, о чем я мог бы рассказать тебе, по крайней мере здесь.

— О, опять то же самое. Ха. — Он покачал головой. — Я не завидую тебе, Фитц. Иногда все, что нужно человеку, — это поплакаться о своих заботах у кого-нибудь на плече. Тебе отказано даже в этом. Но мужайся. Я верю, что ты управишься, даже если сам в это не веришь.

Он хлопнул меня по плечу и вышел наружу, впустив облако холодного воздуха. Верити быт прав. Зимние штормы не за горами, если я хоть что-то понял в сегодняшнем ветре.

Я уже почти поднялся наверх, когда сообразил, что Баррич теперь разговаривает со мной как с равным. Он наконец поверил, что я взрослый мужчина. Что ж, может быть, я бы управлялся лучше, если бы сам верил в это.

Я расправил плечи и поднялся в свою комнату.

Одевался я более тщательно, чем обычно. При этом я думал о том, как Верити поспешно сменил рубашку для Кетриккен. Как мог он быть таким слепцом по отношению к ней? А я к Молли? Что ещё она делала ради нас, чего я так никогда и не понял? Мое страдание вернулось и стало сильнее, чем когда-либо. Сегодня. Сегодня, когда Шрюд отпустит меня. Я не могу позволить ей продолжать это самопожертвование. Но на данный момент я мог только выкинуть все это из головы. Я завязал волосы в воинский конский хвост — теперь-то я мог носить эту прическу с полным правом — и расправил свой синий камзол. Он немного жал в плечах, как и вся моя одежда в последнее время. Я вышел из комнаты.

В коридоре у покоев короля Шрюда я встретил Верити под руку с Кетриккен. Никогда прежде я не видел их такими. Внезапно передо мной предстали будущий король и его королева. Верити был одет в длинную официальную мантию цвета темной лесной зелени. Вышитая кайма из стилизованных оленей украшала рукава и подол. На голове у него был серебряный обруч с синим камнем — знак будущего короля. Я давно не видел на нем этого наряда. Кетриккен была одета в уже знакомое мне пурпурное и белое. Её пурпурная мантия была очень простой, рукава короткие и широкие. Из-под них были видны другие, более узкие, белые. На будущей королеве были подаренные Верити драгоценности, её тщательно уложенные волосы были искусно украшены сеткой из серебряных цепочек с вкраплениями аметиста. Я резко остановился, увидев принца и его супругу. Лица их были серьезными. Они явно собирались повидать короля Шрюда. Я официально представился и осторожно дал Верити знать, что король Шрюд звал меня.

— Нет, — мягко возразил он, — это я позвал тебя, чтобы ты вместе со мной и Кетриккен предстал перед королем Шрюдом. Я хотел, чтобы ты был свидетелем этому.

Я испытал огромное облегчение. Значит, дело не касалось Целерити.

— Свидетелем чему, мой принц? — с трудом спросил я.

Он посмотрел на меня как на слабоумного.

— Я буду просить разрешения короля отправиться на поиски Элдерлингов, чтобы найти у них помощь, в которой мы так отчаянно нуждаемся.

Мне следовало заметить раньше тихого пажа, одетого в черное, с огромной охапкой свитков и таблиц. Лицо мальчика было белым и застывшим. Я готов был поспорить, что он никогда прежде не делал для Верити ничего более официального, чем чистка ботинок. Розмари, одетая в цвета Кетриккен, напоминала чистенькую бело-розовую редиску. Я улыбнулся малышке, но она серьезно встретила мой взгляд.

Без предисловий Верити один раз стукнул в дверь короля Шрюда.

— Минутку, — раздался голос. Голос Волзеда.

Слуга приоткрыл дверь, выглянул, потом понял, что пытается не впустить Верити. Мгновение или два он явно колебался, потом широко распахнул дверь.

— Сир, — сказал он дрожащим голосом, — я не ждал вас. То есть я не был информирован, что король собирался…

— Ты нам не нужен. Можешь идти. — Обычно Верити даже пажей не отпускал так холодно.

— Но… Я могу понадобиться королю… — Его взгляд дико метался по сторонам. Он чего-то боялся.

Глаза Верити сузились.

— Если так случится, я прослежу, чтобы тебя позвали. Можешь ждать здесь. Только снаружи. Не отходи далеко на случай, если я позову тебя.

После мгновенной паузы Волзед вышел за дверь и остановился около неё. Мы вошли в покои короля. Верити сам закрыл за нами дверь.

— Я не люблю этого человека, — заметил он достаточно громко для того, чтобы его можно было услышать сквозь дверь. — Он назойливо раболепен и сально подобострастен. Отвратительная смесь.

Короля в гостиной не было. Когда Верити пересек комнату, в дверях спальни Шрюда неожиданно появился шут. Он вытаращил на нас глаза, ухмыльнулся во внезапном приступе веселья, а потом церемонно поклонился всем нам.

— Сир! Просыпайтесь! Как я и предсказывал, прибыли менестрели!

— Паяц! — добродушно прорычал Верити.

Он прошел мимо, отмахнувшись от дурашливых попыток шута поцеловать его мантию. Кетриккен подняла руку, чтобы скрыть улыбку, и последовала за мужем. Я едва не упал, потому что шут поставил мне подножку, резко вытянув вперед ногу. Я избежал ловушки, но вошел в спальню неуклюже, чуть не столкнувшись с Кетриккен. Шут ухмыльнулся, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, и прыгнул к постели Шрюда. Он поднял руку старика и погладил её с искренней нежностью.

— Ваше величество! Ваше величество! К вам гости.

Шрюд зашевелился в постели и внезапно глубоко вздохнул.

— Что такое? Кто здесь? Верити? Раздвинь занавески, шут. Я едва вижу, кто здесь. Королева Кетриккен? Что все это значит? Фитц! В чем дело?

Голос его не был сильным, и в нем слышались брюзгливые нотки, но король выглядел лучше, чем я ожидал. Когда шут отдернул занавески над кроватью и подложил ему под спину подушки, я увидел перед собой человека, который казался старше, чем Чейд. Сходство между ними становилось все более заметным по мере того, как Шрюд старел. Лицо короля похудело, обнаружив ту же линию лба и скул, какая была у его незаконнорожденного брата. Глаза смотрели пристально, но устало. Он приподнялся, чтобы взглянуть на нас.

— Ну так в чем же дело? — спросил он, оглядывая нашу компанию.

Верити отвесил глубокий официальный поклон, и Кетриккен последовала его примеру, присев в реверансе. Я поступил так, как требовалось: опустился на одно колено и замер, низко склонив голову. И все-таки я ухитрился поднять глаза, когда Верити заговорил.

— Король Шрюд. Отец мой. Я пришел просить вашего дозволения.

— На что? — раздраженно спросил король.

Верити поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с отцом.

— Я хочу покинуть Олений замок, чтобы с отрядом избранных людей попытаться пройти тем же путем, который в незапамятные времена избрал король Вайздом Мудрый. Я хочу этой же зимой отправиться в Дождевые чащобы за Горным Королевством, чтобы найти Элдерлингов Старейших и просить их сдержать обещание, которое они дали нашему предку.

На лице Шрюда появилось недоверчивое выражение. Он приподнялся в постели и спустил ноги на пол.

— Шут, принеси вина. Фитц, встань и помоги ему. Кетриккен, дорогая, вашу руку. Помогите мне пройти к креслу и сесть у огня. Верити, принеси маленький столик от окна. Пожалуйста.

Раздав эту охапку поручений, Шрюд покончил с официальностью Верити. Кетриккен привычно помогала королю, и я почувствовал её искреннюю нежность к старику. Шут подскочил к буфету и стал доставать бокалы, велев мне выбрать бутылку вина из небольшого запаса, который Шрюд держал в своей комнате. Бутылки были покрыты пылью, как будто до них очень давно никто не дотрагивался. Я подозрительно поинтересовался, откуда же брал вино для короля Волзед. Как я заметил, теперь, по крайней мере, комната была хорошо убрана — гораздо лучше, чем это было перед Зимним праздником. Курильницы, которые так огорчали меня, теперь холодными стояли в углу. Сегодня, по-видимому, сознание короля было ясным.

Шут помог королю облачиться в плотный шерстяной халат и, встав на колени, надел на него ночные туфли. Шрюд устроился в своем кресле у огня и поставил бокал с вином на стол рядом с собой. Он постарел. Сильно постарел. Но передо мной снова сидел король, к которому я так часто приходил с докладом в юности. Внезапно мне захотелось, чтобы сегодня мы говорили с ним один на один. Этот старик с острым взглядом мог бы наконец внять моим доводам по поводу женитьбы на Молли. Меня снова охватило раздражение: во всем виноват Волзед, это он привил моему королю такие привычки.

Но теперь было не мое время. Несмотря на свободное поведение короля, Верити и Кетриккен были натянуты, как тетивы луков. Шут и я принесли кресла, чтобы они могли сесть по обе стороны от Шрюда. Я стоял за спиной Верити и прислуживал.

— Просто расскажи мне все, — приказал король, и принц так и сделал.

Свитки Кетриккен были развернуты один за другим, и Верити зачитывал вслух необходимые места. Старая карта была изучена вдоль и поперек. Сначала Шрюд ничего не делал, только задавал вопросы, пока не уверился в том, что ему рассказали обо всем. Шут стоял рядом с ним, подмигивая мне и строя ужасные гримасы пажу Верити в попытках заставить окаменевшего мальчика хотя бы улыбнуться. Думаю, что он скорее испугал паренька. Розмари совершенно забыла, где находится, и отошла в сторону, чтобы поиграть с кисточками на занавесках кровати.

Когда Верити кончил говорить и Кетриккен добавила собственные комментарии, король откинулся в кресле. Он допил остатки вина, потом протянул стакан шуту, чтобы тот наполнил его вновь. Сделал глоток, вздохнул и покачал головой.

— Нет. Тут слишком много глупостей и детских сказок для того, чтобы ты мог отправиться туда прямо сейчас, Верити. Ты рассказал мне достаточно, чтобы заставить меня поверить в необходимость послать туда эмиссара, выбранного тобой, с подходящей свитой, подарками и письмами от тебя и от меня, которые могли бы подтвердить, что он приехал по нашему распоряжению. Но тебе самому, будущему королю? Нет. В данный момент у нас нет свободных ресурсов. Регал был у меня сегодня несколькими часами раньше и говорил о цене новых строящихся кораблей и укреплении башен на острове Олений Рог. Казна тает. И люди могут перестать чувствовать себя в безопасности, если ты покинешь город.

— Я не бегу. Я ухожу на поиски. На поиски, целью которых является их же собственная безопасность. И я оставляю мою будущую королеву, чтобы она заменяла меня, пока я буду отсутствовать. Я не имею в виду караван с менестрелями, поварами и расшитыми шатрами, сир. Мы поедем по снежным дорогам и заберемся в сердце самой зимы. Я возьму с собой военное сопровождение и буду путешествовать, как путешествуют солдаты. Как я это делал всегда.

— И ты думаешь, что это произведет впечатление на Элдерлингов? Если ты найдешь их? Если они вообще когда-нибудь существовали?

— Легенда гласит, что король Вайздом отправился в путь сам. Я верю, что Элдерлинги существовали и что он нашел их. Если меня постигнет неудача, я вернусь, чтобы снова заняться Силой и военными кораблями. Что мы потеряем? Если я преуспею, то приведу с собой могущественного союзника.

— А если ты погибнешь в пути? — мрачно спросил Шрюд.

Верити открыл было рот для ответа, но, прежде чем он успел заговорить, дверь гостиной распахнулась и в комнату ворвался Регал. Лицо его пылало.

— Что тут происходит? Почему меня не поставили в известность об этом Совете? — Он бросил на меня уничтожающий взгляд.

Из-за его спины в комнату заглядывал Волзед.

Верити позволил себе легкую улыбку.

— Если твои шпионы ничего не сказали тебе, почему же ты тогда пришел? Упрекай их за то, что ты ничего не знал раньше, а не меня.

Голова Волзеда немедленно скрылась.

— Отец, я требую объяснить мне, что здесь происходит? — Регал чуть не топнул ногой.

За спиной у Шрюда шут скорчил гримасу, передразнивая младшего принца. При виде этого паж Верити наконец улыбнулся, но глаза его тут же расширились, и лицо снова стало каменным. Король Шрюд обратился к Верити:

— Есть ли причина, по которой ты бы предпочел исключить принца Регала из нашего разговора?

— Не понимаю, почему это должно его интересовать. — Верити помолчал. — Я хотел быть уверенным, что ты сам будешь принимать решение по этому вопросу. — Принц Верити Истина был верен своему имени.

Регал ощетинился, ноздри его побелели, но Шрюд поднял руку, останавливая его. Он снова обращался только к Верити:

— Не видишь, почему это должно его интересовать? А на кого, ты думаешь, падет бремя власти, пока тебя не будет?

Взгляд Верити стал ледяным.

— Разумеется, меня будет представлять моя будущая королева. А вы по-прежнему остаетесь на троне, мой король.

— А если ты не вернешься…

— Я уверен, что мой брат сумеет найти выход из этой ситуации. — Верити даже не попытался скрыть недовольство в голосе.

В ту минуту я понял, как глубоко въелся в него яд предательства Регала. Какая бы связь ни существовала между ними когда-то, теперь она была выжжена. Теперь они были только соперниками. Несомненно, Шрюд тоже понял это. Я подумал, удивляет ли это его. Если и так, он хорошо скрыл свои чувства.

Что до Регала, то он навострил уши при упоминании об отъезде Верити. Теперь он выглядел алчно-напряженным, как собака, выпрашивающая подачку. Он заговорил, и голос его вряд ли мог хоть кому-то показаться искренним.

— Если кто-нибудь объяснит мне, куда едет Верити, я, возможно, смогу сказать что-нибудь по этому поводу.

Верити придержал язык. Спокойный и безмолвный, он смотрел на своего отца.

— Твой брат, — эта фраза звучала тяжеловато даже для моих ушей, — хочет, чтобы я дал ему разрешение отправиться на поиски. Он хочет как можно быстрее отбыть в Дождевые чащобы за Горным Королевством. Чтобы найти Элдерлингов и получить от них помощь, которую они некогда нам обещали.

Глаза Регала стали круглыми, как у совы. Я не знаю, что поразило его больше: идея о существовании Элдерлингов или величайшая удача, которая внезапно выпала ему. Он облизал губы.

— Я, конечно, запретил это, — произнес Шрюд, наблюдая за Регалом.

— Но почему? Это, разумеется, надо тщательно обдумать…

— Затраты слишком велики. Разве не ты докладывал мне совсем недавно, что постройка военных кораблей, найм команд и снабжение их провиантом истощили почти все наши ресурсы?

— Но тогда я ещё не получил все доклады об урожае, отец. Я не знал, что они будут такими хорошими. Деньги можно найти. При условии, что он хочет путешествовать без помпы.

Верити выдохнул через нос.

— Благодарю за твое решение, Регал. До сей поры я не понимал, что подобные вещи теперь решаешь ты.

— Я просто даю совет королю, так же как и ты, — поспешил заметить Регал.

— Ты не считаешь, что гораздо разумнее будет послать эмиссара? — поинтересовался Шрюд. — Что подумают люди о своем будущем короле, который в такое время оставляет Олений замок ради столь странного дела?

— Эмиссар? — Регал, казалось, задумался. — Нет. Мы слишком о многом должны просить. Разве легенды не говорят, что король Вайздом поехал сам? Что мы знаем об этих Элдерлингах? Разве мы смеем рисковать, посылая незначительного вельможу? Это может оскорбить их. Нет. Я думаю, что тут требуется по меньшей мере сын короля. Что касается его отъезда из замка… ну, ты ведь король, и ты все ещё здесь. И его жена тоже никуда не уезжает…

— Моя королева! — зарычал Верити, но Регал продолжал говорить.

— И я. Олений замок вряд ли можно будет назвать покинутым. А сама цель путешествия? Она может потрясти воображение людей, завоевать их сердца. Или, если ты сочтешь нужным, причину его отъезда можно держать втайне. Это можно выдать за простой визит вежливости к нашим союзникам, горцам. Особенно если с ним поедет жена.

— Моя королева остается здесь, — Верити намеренно подчеркнул титул Кетриккен, — чтобы представлять меня в мое отсутствие. И чтобы защищать мои интересы.

— Ты считаешь, что наш отец не сможет сделать это? — вкрадчиво поинтересовался Регал.

Верити помолчал и посмотрел на старика в кресле у огня. Вопрос в его взгляде был ясен всякому, имеющему глаза. Могу ли я доверять тебе? Но Шрюд Проницательный, верный собственному имени, сам задал вопрос:

— Ты слышал, что думает по этому поводу принц Регал. И я. Ты знаешь, что сам думаешь об этом. Получив эти советы, что ты хочешь делать теперь?

Тогда я благословил Верити, потому что при этих словах он повернулся и смотрел только на Кетриккен. Между ними не было ни кивка, ни шепота. Но когда он снова обратился к своему отцу, его королева была согласна с ним.

— Я хочу ехать в Дождевые чащобы, что по ту сторону Горного Королевства. И я хочу ехать как можно скорее.

Когда король Шрюд медленно кивнул, сердце мое упало. За креслом короля шут прошелся колесом по комнате, потом подкатился обратно и встал на свое место, как будто никогда и не уходил оттуда. Регала это вывело из себя. Но когда Верити наклонился и поцеловал руку короля Шрюда, благодаря его таким образом за разрешение, младший принц не мог сдержать широкой улыбки, которая была слишком похожа на акулью.

Больше советоваться было почти не о чем. Верити хотел уехать в ближайшие семь дней. Шрюд согласился с ним. Принц хотел сам выбрать своих сопровождающих. Шрюд принял это, хотя Регал выглядел озабоченным. Когда король наконец отпустил всех нас, я с тревогой заметил, что Регал задержался в гостиной, чтобы переговорить с Волзедом. Я задумался, позволит ли мне Чейд убить Волзеда. Он уже запретил мне покончить с Регалом, и я обещал своему королю, что не сделаю этого. Но у Волзеда дипломатического иммунитета не было.

В коридоре Верити наскоро поблагодарил меня. Я осмелился спросить его, почему он хотел, чтобы я присутствовал при его разговоре с отцом.

— Чтобы засвидетельствовать все, — тяжело ответил он. — Гораздо важнее самому быть свидетелем чего-либо, чем слышать об этом впоследствии. Чтобы держать в своей памяти все слова, которые были сказаны… Чтобы они не были забыты.

Я знал тогда, что в эту ночь должен ждать приглашения от Чейда.

Но я не мог сопротивляться желанию пойти к Молли. Когда я увидел короля снова королем, то почувствовал, что во мне вспыхнула надежда. Я обещал себе, что мой визит будет коротким, что я только поговорю с ней и дам ей знать, как ценю все то, что она сделала. Я вернулся бы в свои комнаты до ранних утренних часов, которые Чейд обычно выбирал для наших бесед.

Я постучался в её дверь очень тихо; Молли быстро впустила меня. Она, должно быть, увидела, как я извелся, потому что немедленно бросилась в мои объятия, без вопросов или сомнений. Я погладил её блестящие волосы и посмотрел ей в глаза. Страсть, внезапно нахлынувшая на меня, была похожа на весенний поток, который несется по руслу ручья, сметая на своем пути все осколки зимы. Мои намерения тихо поговорить с ней были забыты. Молли ахнула, когда я страстно прижал её к себе, и потом полностью подчинилась мне. Казалось, что с тех пор, как мы в последний раз были вместе, прошли месяцы, а не дни. Когда она жадно целовала меня, я внезапно почувствовал какую-то неловкость и неуверенность. Почему она должна желать меня? Такая молодая, такая прекрасная… Казалось излишней самоуверенностью думать, что она может хотеть такого разбитого и опустошенного человека, как я. Она не позволила мне лелеять мои сомнения и быстро притянула меня к себе. Склонившись над ней, я наконец увидел любовь в её синих глазах. Я гордился той страстностью, с которой она обнимала меня своими сильными белыми руками. Позже я вспоминал блеск золотых волос, разбросанных по подушке, запахи медового дерева и горной сладости на её коже, даже то, как она откидывала голову и тихонько стонала. Потом Молли в изумлении прошептала, что моя настойчивость сделала меня другим человеком. Её голова лежала на моей груди. Я молчал и гладил мягкие волосы, которые, как всегда, пахли травами. Тимьян и лаванда. Я закрыл глаза. Я знал, что хорошо защищаю свои мысли. Это давным-давно вошло у меня в привычку, когда я бывал с Молли.

Но не у Верити.

Я не хотел того, что произошло. Сомневаюсь, что кто-нибудь хотел. Я надеялся, что был единственным, кто полностью осознал произошедшее. Тогда, может быть, не случится ничего страшного — если я никогда не заговорю об этом. Если я смогу навеки закрыть в своем сознании сладость губ Кетриккен и мягкость её белой-белой кожи.

Глава 19

ПОСЛАНИЯ

Будущий король Верити покинул Олений замок в начале третьей зимы войны с красными кораблями. Он взял с собой небольшую группу отобранных им людей и свою личную стражу, которая должна была проводить его до Горного Королевства и ждать там его возвращения. Он объяснял это тем, что чем меньше будет экспедиция, тем меньше придется брать с собой провианта, а зимний переход через горы требует больших запасов. Он решил также никому не сообщать о попытке получить военную помощь у Элдерлингов. Истинная цель поездки была известна не многим. Прочим было сказано, что Верити якобы ехал в Горное Королевство, чтобы обсудить с отцом своей королевы, королем Эйодом, возможное сотрудничество в борьбе с красными кораблями.

Из тех, кого он просил сопровождать его, некоторые заслуживают особого упоминания. Ходд, служившую в Оленьем замке инструктором по оружию, он выбрал одной из первых. Несмотря на преклонные годы, она была непревзойденным бойцом, а её мастерство владения клинком по-прежнему славилось по всему королевству. Чарим, личный слуга Верити, был с ним так долго и сопровождал его в стольких походах, что никто и подумать не мог о том, чтобы столь надежного человека оставит в замке. Каштан, коричневый, как и его имя, состоял в личной страже Верити больше десяти лет. У него не было глаза и большей части уха, но, несмотря на это, он казался вдвое более бдительным, чем любой другой человек. Близнецы Кииф и Кэф, как и Каштан, много лет состояли в страже Верити. Баррич, главный конюший Оленьего замка, присоединился к отряду по собственному желанию. Когда против его ухода из замка стали возражать, он ответил, что оставляет достойного человека заведовать конюшнями, а Верити необходим человек, который умеет обращаться с лошадьми, чтобы провести их через горы в разгар зимы. Талант лекаря и опыт королевского приближенного тоже сыграли свою роль, хотя о последнем знали очень немногие.


В ночь перед отъездом Верити вызвал меня в свой кабинет. Он приветствовал меня словами:

— Ты не одобряешь этого, правда? Ты считаешь, что это дурацкая затея?

Я вынужден был улыбнуться. Сам того не зная, он совершенно точно выразил то, что я думал обо всем этом.

— Признаться, у меня есть серьезные сомнения, — осторожно согласился я.

— Как и у меня. Но что мне ещё остается? По крайней мере, это шанс сделать что-то самому, а не сидеть в этой проклятой башне и доводить себя до изнеможения Силой.

Последние несколько дней он тщательно перерисовывал карту Кетриккен. Я наблюдал, как он аккуратно свернул свиток и опустил в кожаный футляр. Изменения, произошедшие с Верити за последнюю неделю, изумляли меня. Он по-прежнему был сед, его тело все ещё выглядело истощенным от долгих месяцев неподвижности. Но двигался он энергично, и оба — он и Кетриккен — каждый вечер, после того как решение было принято, удостаивали своим присутствием собирающихся в Большом зале. Одно удовольствие было смотреть, как мой будущий король с аппетитом ест и потягивает вино, пока Меллоу или кто-нибудь ещё из менестрелей развлекает придворных. Вновь обретенная теплота между Верити и Кетриккен подогревала ещё один аппетит, который у него появился. Когда они сидели за столом, будущая королева почти не сводила взгляда с лица мужа. Пока пели менестрели, её пальцы всегда лежали на его руке. В его присутствии она сияла, как пламя свечи. Несмотря на все мое сопротивление, мне слишком хорошо было известно наслаждение, в котором они проводят ночи. Я пытался спрятаться от их страсти в обществе Молли. Это не принесло мне ничего, кроме чувства вины, потому что Молли была очень довольна моим пылом. Каково было бы ей, если б она знала, что это не только мой пыл?

Сила. Я был предупрежден о её власти и опасностях, о том, как она может звать человека и выпивать его, не оставляя ничего, кроме жажды пользоваться ею. То, что происходило между мной и Верити, было ловушкой, о которой мне никто ничего не говорил. В некотором роде я с нетерпением ждал отъезда Верити, чтобы снова стать хозяином собственной души.

— То, что вы делаете в этой башне, ничуть не легче. Если бы люди знали, как вы сжигаете себя ради них…

— Ты это знаешь слишком хорошо. Мы сблизились этим летом, мальчик. Стали ближе, чем я когда-либо мог предположить. Ближе, чем был ко мне кто-нибудь с тех пор, как умер твой отец.

«Даже ближе, чем вы можете заподозрить, мой принц». Но этих слов я не произнес.

— Это так.

— Я хочу просить тебя об одолжении. Даже о двух.

— Вы знаете, что я не откажу вам.

— Никогда не соглашайся так легко. Первое. Присматривай за моей леди. Она стала лучше разбираться в обычаях королевского двора, но все ещё слишком доверчива. Позаботься о её безопасности, пока я не вернусь.

— Об этом вы могли бы не просить меня, мой принц.

— И второе. — Он набрал в грудь воздуха и резко выдохнул. — Я бы хотел остаться здесь. В твоем сознании. Пока смогу.

— Мой принц… — Я замялся.

Он был прав. Это было не то обещание, которое я охотно дал бы ему по своей воле. Но я уже сказал, что обещаю. Я знал, что для блага королевства это необходимо. Но для меня? Я уже чувствовал, как мои собственные связи разрушаются от сильного присутствия Верити. Сейчас мы говорили не о контакте на часы или дни — речь шла о неделях, возможно месяцах. Я подумал: не это ли происходило с членами магических кругов? Не теряли ли они постепенно свои собственные жизни.

— А ваша группа? — тихо спросил я.

— Что моя группа? — вопросом на вопрос ответил Верити. — Пока что я оставляю их на месте, на сторожевых башнях и боевых кораблях. Все сообщения, которые у них появятся, они могут послать Сирен. В мое отсутствие они будут передавать их Шрюду. Если будет что-то, о чем они захотят сообщить мне, они смогут связаться со мной. — Он замолчал. — Через тебя я хочу получать информацию другого рода. То, что должно оставаться в тайне.

«Сведения о его королеве, — подумал я. — Как Регал использует свою власть в отсутствие брата. Сплетни и интриги». С одной стороны, пустяки. С другой — детали, которые могут обезопасить Верити. В тысячный раз я пожалел, что не могу уверенно пользоваться Силой по собственной воле. Будь у меня такая способность, в постоянном контакте не было бы необходимости. Я смог бы связаться с ним в любое время. Но, учитывая обстоятельства, закрепленная прикосновением связь, которой мы пользовались летом, была нашей единственной возможностью. Через неё он сможет при желании узнавать обо всем, что происходит в Оленьем замке, и давать мне соответствующие инструкции. Я медлил, но уже знал, что соглашусь. «Из преданности ему и Шести Герцогствам, — сказал я себе. — Вовсе не из-за жажды Силы». Я посмотрел на Верити.

— Я сделаю это.

— Прекрасно зная, что это только начало, — сказал он. Это был не вопрос.

Насколько же точно мы могли читать мысли друг друга! Принц не стал ждать моего ответа.

— Я постараюсь быть незаметным, — обещал он.

Я подошел к нему. Он поднял руку и коснулся моего плеча. Верити снова был со мной — сознательно он не делал этого с того дня в его кабинете, когда просил меня закрыться.

День расставания выдался ясным и холодным. Небо было ярко-голубым. Верити, верный своему слову, брал с собой совсем крошечный отряд. Наутро после Совета вперед были отправлены всадники, которые должны были обеспечить запасы и ночлег в ближайших городах. Это позволит ему проехать через большую часть Шести Герцогств быстро и налегке.

Когда этим холодным утром отряд выехал из Оленьего замка, я один из всей толпы провожающих не пожелал Верити счастливого пути. Он притаился в моем сознании, маленький и безмолвный, как семя, ждущее весны. Почти такой же незаметный, как Ночной Волк. Кетриккен предпочла наблюдать отъезд отряда из-за обледеневших стен Сада Королевы. Она попрощалась с мужем раньше и выбрала это место, чтобы никто не заметил, как она плачет. Я стоял рядом с ней, и на меня обрушился шквал её переживаний. Мне было и радостно и больно за неё — ведь она так скоро теряла то, что обрела лишь недавно. Лошади, люди и вьючные животные наконец добрались до отрогов гор и скрылись из виду. Тогда я почувствовал то, от чего у меня по спине пробежали мурашки. Кетриккен пыталась нащупать своего мужа Даром. Очень слабо, правда, но все же где-то в моем сердце Ночной Волк сел, с горящими глазами, и спросил:

Что это?

Ничего. По крайней мере, ничего, что имело бы к нам отношение. Я добавил: Скоро мы будем охотиться вместе, брат, как не охотились уже давно.

Несколько дней после отбытия кавалькады я был почти полностью предоставлен самому себе. Я был немного обескуражен, узнав, что Баррич уехал с Верити. Я понимал, что заставило его последовать за своим будущим королем, но чувствовал, что окажусь неприятно незащищенным, когда их обоих не будет рядом. Таким образом, я узнал о самом себе гораздо больше, чем мне бы хотелось. Зато теперь, когда Баррич уехал, а присутствие Верити во мне было почти незаметным, мы с Ночным Волком наконец смогли пользоваться Даром сколько заблагорассудится. В те дни, когда мы искали «перекованных», я ездил на Уголек. Она никогда не чувствовала себя совершенно спокойной в присутствии волка. Шло время, и «перекованных» становилось все меньше. Больше они не появлялись в окрестностях Баккипа, и теперь мы могли охотиться для себя. Тогда я выходил пешком, и мы охотились вместе. Ночной Волк одобрил мою физическую форму после лета гребли. Этой зимой, в первый раз с тех пор, как Регал отравил меня, я почувствовал, что снова полностью владею своим телом. Бодрящей утренней охоты и ночных часов с Молли было бы достаточно, чтобы оживить любого человека. Этих простых радостей мне вполне хватало для счастья.

Думаю, я хотел, чтобы моя жизнь всегда была такой простой и полной. Я старался не обращать внимания на вещи, которые, как я знал, таили опасность. «Хорошая погода, — говорил я себе, — обеспечит Верити спокойное и благополучное путешествие». Я выкинул из головы мысли о том, что в конце сезона начнут нападать красные корабли, а мы ничего не сможем им противопоставить. Я также избегал Регала и старался не думать о внезапной вспышке волнений в народе, из-за которых замок наполнился сторонниками младшего принца. В Большом зале каждую ночь горели факелы. Сирен и Джастин заметно оживились. Я никогда не входил туда, где они были, но все равно чувствовал уколы стрел их отвращения. Я начал избегать общей комнаты по вечерам, потому что не хотел видеть ни их, ни гостей Регала, заполнявших замок.

Не прошло и двух дней после отъезда Верити, как я услышал разговоры о том, что истинной целью его путешествия были поиски Элдерлингов. Я не мог обвинить Регала в том, что это он проболтался о планах брата. Те, кого отобрал Верити, знали, какая на них возложена миссия. Баррич понял это сам. Если он понял, могли догадаться и другие, и они не должны были молчать о своих предположениях. Когда я услышал, как два мальчика хихикали над глупостью короля Вайздома и над мифами принца Верити, то заподозрил, что Регал поощряет такие насмешки. Сила Верити сделала будущего короля отшельником. Люди не знали, что он делает в своей башне. То есть они знали, что принц работает Силой, но это не было подходящей темой для сплетен. Его озабоченный взгляд в редкие мгновения, которые он урывал для еды и отдыха, то, как он беззвучно бродил по замку, пока другие сладко спали, — все это не прибавляло ему популярности. Может быть, он потерял разум и решился на какую-то безумную авантюру.

Слухи разрастались, и Регал подготовил для них плодородную почву. Он находил всевозможные причины для многочисленных банкетов и сборищ своих сторонников. Король Шрюд редко чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы присутствовать на них, а Кетриккен не любила общества остроумных негодяев, которые так нравились Регалу. Я держался в стороне. Я мог только догадываться о том, сколько денег уходит на пирушки, в то время как Регал жаловался на нехватку средств для отправки экспедиции Верити. Но об этом я мог поговорить только с Чейдом. В ответ мой наставник лишь качал головой.

За последнее время он стал более молчаливым и замкнутым. У меня было неприятное ощущение, что Чейд что-то скрывает от меня. Сами по себе тайны не представляли ничего нового. Старый убийца был нашпигован секретами. Я просто не мог отделаться от чувства, что эта тайна каким-то образом прямо касается меня. Я не мог прямо спросить об этом, но наблюдал за ним. На его рабочем столе были следы того, что его часто используют в мое отсутствие. Ещё более странным было то, что в комнате не оставалось никакого беспорядка, связанного с этой работой. Это меня удивляло. Многие годы я убирал за наставником после его «стряпни». И теперь, когда Чейд вдруг перестал прибегать к моим услугам, я решил, что это или серьезный упрек мне, или он просто скрывает от меня то, что делает. Не имея возможности сопротивляться, я наблюдал за ним, где только мог. Я ничего не узнал о его тайне, но увидел много такого, чего не замечал раньше. Чейд старел. Скованность в суставах, которую раньше приносила холодная погода, теперь не отступала уютными вечерами перед его камином. Он был старшим братом Шрюда, бастардом, как и я, однако казался младшим из братьев. Однако теперь во время чтения он стал держать свитки дальше от своего носа и избегал брать вещи с высоких полок. Видеть эти изменения в нем было так же больно, как знать, что у него есть секреты от меня.

Через двадцать три дня после отъезда Верити я вернулся с охоты в обществе Ночного Волка и застал в замке переполох. Двор был похож на разворошенный муравейник, только без муравьиной целеустремленности. Я пошел прямиком к поварихе Саре и спросил её, что случилось. В любом замке кухня — это мельница слухов, уступающая только караульной. В твердыне Видящих кухонные слухи обычно бывали более достоверными.

— Прибыл всадник на загнанной до полусмерти лошади. Сказал, что на Причальный был набег. Спалили весь город. Семьдесят человек «перековано», а сколько погибло, пока они не знают. И ещё больше помрет, в такой-то холод без крыши над головой. Три полных корабля пиратов, так сказал мальчик. Он пошел сразу к принцу Регалу, прямиком пошел и доложил. А Регал послал его сюда, чтобы как следует накормили. Теперь он в караульной, спит. — Она понизила голос. — Мальчик весь путь проехал сам. Доставал свежих лошадей в городах по дороге. Ехал по прибрежному тракту, но не позволил никому другому передать сообщение вместо него. Он сказал мне, что все время надеялся на помощь, надеялся услышать от кого-нибудь, что все уже известно и корабли высланы. Но не было ничего.

— Из Причального? Значит, прошло по меньшей мере пять дней с тех пор, как это произошло. Почему они не зажгли сигнальные огни? — спросил я. — Почему не послали почтовых птиц в Чаячий и Илистую Бухту? Будущий король Верити оставил в этом районе патрульное судно. С него должны были увидеть огонь из Чаячьего или Причального. А в Красной башне дежурит Уилл. Он должен был заметить сигнальные огни. Он послал бы сообщение Сирен. Как могло случиться, что известия не были получены? Как мы могли ничего об этом не знать?

Кухарка ещё больше понизила голос и с ожесточением шлепнула тесто, которое она месила.

— Мальчик сказал, что сигнальные огни были зажжены в Причальном и в Ледовом, а в Чаячий послали птиц. Корабль не пришел.

— Тогда почему мы не знали…

Я глубоко вздохнул, пытаясь справиться со своей бесполезной яростью. Где-то внутри меня слабо шевельнулось присутствие Верити. Слишком слабо. Связь Силы истончалась как раз тогда, когда ей следовало быть прочной.

— Что ж, сейчас уже нечего говорить об этом. Что сделал Регал? Послал «Руриск»?

Повариха фыркнула и некоторое время молча месила тесто.

— Ничего он не сделал и никого он не послал, вот что я слышала. Ничего не сделал. Ты знаешь, Фитц, я не люблю сплетен, но говорят, что принц Регал знал об этом. Когда мальчик пришел — о, Регал был так добр, так полон сочувствия, — у паренька сердце растаяло. Обед, новая куртка, маленький кошелек за труды. Но принц сказал, что теперь уже слишком поздно. Пираты давно ушли. Нет смысла посылать корабль или солдат.

— Возможно, слишком поздно, чтобы отомстить пиратам. Но что же будет с жителями Причального? Рабочие, чтобы помочь восстановить дома. Телеги с едой…

— Говорит, что на это нет денег. — Повариха отчеканивала каждое слово. Она начала разделывать свое тесто на булочки и прихлопывала каждую, чтобы она поднималась. — Говорит, что целое состояние потратили на то, чтобы построить корабли и снарядить команды. Говорит, что Верити забрал то немногое, что ещё оставалось, для своей экспедиции к Элдерлингам. — Повариха замолчала и вытерла руки о передник. — Но он сказал, что очень сожалеет. Действительно очень сожалеет.

Холодная ярость захлестнула меня. Я похлопал повариху по плечу и заверил её, что все будет в порядке. Как во сне, я покинул кухню и пошел в кабинет Верити. У дверей я остановился, прислушиваясь. Один ясный проблеск намерений Верити. У стенки комода я найду изумрудное ожерелье, камни оправлены в золото. Оно принадлежало матери его матери. Этого будет достаточно, чтобы нанять людей, купить зерна и послать в Причальный. Я открыл дверь кабинета и остановился.

Верити был неаккуратным человеком и собирался поспешно. Чарим ушел с ним, он не мог ничего убрать. Этого не мог сделать ни один из них. Другой человек вряд ли счел бы, что здесь что-то не так, но я видел эту комнату и своими глазами, и глазами Верити. Это было во всем. Тот, кто сделал это, или не боялся, что его раскроют, или плохо знал Верити. Все ящики и дверцы были закрыты, буфет заперт, кресло придвинуто к столу. Все выглядело слишком аккуратно. Без особой надежды я подошел к ящику и открыл его. Я вытянул ящик до конца и заглянул в задний угол. Может быть, неаккуратность Верити спасла ожерелье. Я не стал бы искать драгоценности в груде, в которой лежали старая шпора, пряжка поясного ремня и кусок частично обработанного оленьего рога. Но оно было здесь, завернутое в кусок холста. Там было несколько других маленьких, но ценных предметов, которые следовало убрать из комнаты. Собирая их, я был озадачен. Если их не взяли, что же было целью поисков? Если не мелкие ценности, то что же? Я методически отобрал дюжину карт и начал снимать со стены несколько других. Когда я осторожно скатывал одну из них, тихо вошла Кетриккен. Мой Дар предупредил меня о её приходе даже прежде, чем она прикоснулась к двери, так что я поднял голову, чтобы без удивления встретить её взгляд. Я твердо стоял под натиском эмоций Верити, которые неслись сквозь меня. При виде Кетриккен его присутствие во мне усилилось. Она была красивая, бледная и стройная. На ней было платье из мягкой голубой шерсти. Я задержал дыхание и отвел взгляд в сторону. Она испытующе посмотрела на меня.

— Верити хотел, чтобы карты убрали на время его отсутствия. Сырость может повредить им, а эту комнату редко топят, когда его здесь нет, — объяснил я, заканчивая скатывать карту.

Она кивнула.

— Без него здесь так пусто и холодно. Не только потому, что очаг холодный. Здесь нет его запаха, нет его беспорядка…

— Значит, это вы убирали здесь… — Я попробовал спросить это обычным голосом.

— Нет, — она рассмеялась. — Моя уборка только портит тот относительный порядок, который он здесь поддерживает. Нет, я оставлю все как есть до его возвращения. Я хочу, чтобы, когда он вернется домой, все его вещи оказались на своих местах. — Её лицо посерьезнело. — Я послала пажа, чтобы найти тебя этим утром, но тебя не было. Ты слышал новости о Причальном?

— Только слухи.

— Значит, ты знаешь столько же, сколько я. Меня никто не приглашал, — сказала она холодно. Потом повернулась ко мне, и в её глазах была боль. — Большую часть мне рассказала леди Модести, которая слышала, как слуга Регала разговаривал с её служанкой. Когда стражники пошли к Регалу с докладом, они должны были зайти за мной. Разве они совсем не думают обо мне как о королеве?

— Моя леди, королева, — мягко напомнил я ей, — по всем законам послание должно было быть доставлено непосредственно королю Шрюду. Я подозреваю, что так оно и было, а люди Регала, которые охраняют дверь короля, послали за принцем, а не за вами.

Она подняла голову.

— Значит, придется напомнить о моем существовании. В эту глупую игру можно играть вдвоем.

— Может быть, другие сообщения просто попали не по тому адресу? — подумал я вслух.

Её синие глаза посерели от гнева.

— Что ты имеешь в виду?

— Почтовые птицы. Сигнальные огни. Послание Уилла из Красной башни. Конечно же, хоть что-то из всего этого должно было донести до нас весть о нападении на Причальный. Одно может не дойти, но все три?

Она побледнела, поняв, о чем я говорю.

— Герцог Бернса наверняка думает, что на его просьбу о помощи никто не откликнулся! — Она подняла руку, прижала её к губам и прошептала сквозь пальцы: — Это предательство, чтобы опозорить Верити! — Её глаза округлились. — Этого нельзя терпеть!

Она повернулась и бросилась к двери. Ярость сквозила в каждом её движении. Я успел встать перед Кетриккен и прижался спиной к двери, не выпуская её.

— Леди, моя леди, королева, я молю вас, подождите. Подождите и подумайте!

— О чем я должна думать? Как лучше раскрыть всю глубину его предательства?

— Вы недостаточно сильны для этого. Пожалуйста, подождите. Подумайте вместе со мной. Вы, как и я, считаете, что Регал должен был что-то знать обо всем этом и промолчал. Но у нас нет доказательств. Никаких. А возможно, мы ошибаемся. Мы должны действовать осторожно, иначе вызовем раскол, когда нам это меньше всего нужно. Первый, с кем следует поговорить, это король Шрюд. Чтобы посмотреть, знал ли он об этом, позволил ли он Регалу говорить от его имени.

— Этого не может быть! — сказала она сердито.

— Он часто бывает не в себе, — напомнил я. — Он, а не вы должен прилюдно обвинить Регала — потому что это следует сделать публично. Если вы выступите против него, а потом король его поддержит, все аристократы поймут, что среди Видящих нет согласия. В королевской семье за последнее время и так уже было слишком много сомнений и размолвок. Это неподходящее время, чтобы настраивать Внутренние герцогства против Прибрежных, тем более что Верити в отъезде.

Она молчала. Я видел, что она все ещё дрожит от гнева, но по крайней мере она слушала меня. Кетриккен глубоко вздохнула, и я понял, что она пытается успокоиться.

— Вот почему он оставил тебя здесь, Фитц. Чтобы видеть такие вещи за меня.

— Что? — Настал черед вздрогнуть и мне.

— Я думала, ты знаешь. Ты должен был удивиться, почему он не попросил тебя поехать с ним. Это потому, что я спросила его, кому могу доверять. Он сказал, что я могу положиться на тебя.

«Он забыл о существовании Чейда?» — подумал я и потом понял, что Кетриккен ничего не знает о Чейде. Верити понимал, что я буду действовать как связной. В своем сознании я ощутил согласие Верити. Чейд… Как всегда, в тени…

— Подумай со мной ещё раз, — попросила она. — Что будет дальше?

Она была права. Будет и продолжение.

— У нас будут гости. Герцог из Бернса и его придворные. Герцог Браунди не такой человек, чтобы послать эмиссаров с подобной миссией. Он приедет сам, и он потребует ответа. Все прибрежные герцоги будут слушать, что ему скажут. Его герцогство наиболее открытое из всех, не считая самого Бакка.

— Значит, мы должны дать ответы, которые стоит услышать, — заявила Кетриккен.

Она закрыла глаза, на мгновение прижала руки ко лбу, потом приложила их к щекам. Я видел, как трудно ей сдерживаться. Достоинство, говорила она себе, спокойствие и рассудок. Она глубоко вздохнула и снова посмотрела на меня:

— Я пойду к королю Шрюду. Спрошу его обо всем. Обо всем, что произошло. Я спрошу его, что он намерен сделать. Он король. Я не смею сомневаться в его положении.

— Полагаю, это мудрое решение.

— Я должна пойти одна. Если ты пойдешь со мной, если ты всегда будешь рядом, они будут считать меня слабой. Это может вызвать слухи о расколе в королевской семье. Ты понимаешь?

— Понимаю. — Хотя мне очень хотелось самому услышать, что ей скажет Шрюд.

Кетриккен показала на карты и предметы, которые я разложил на столе:

— У тебя есть надежное место для этого?

Комната Чейда.

— Есть.

— Хорошо. — Королева сделала нетерпеливый жест, и я понял, что все ещё заслоняю от неё дверь.

Я подвинулся. Когда она прошла мимо, аромат горных трав на мгновение коснулся меня. Мои колени ослабли, и я проклял судьбу за то, что придется отдать изумруды для восстановления домов, в то время как они должны были украшать эту прекрасную шею. Но я знал также, что, если в это мгновение положу их в руки Кетриккен, она настоит на том, чтобы отправить их в опустошенный город. Я опустил ожерелье в карман. Может быть, ей удастся вызвать ярость короля Шрюда и он вырвет деньги из карманов Регала. Может быть, когда я вернусь, эти изумруды все-таки смогут коснуться её теплой кожи.

Я пошел в конюшни. Там я всегда успокаивался, а в отсутствие Баррича чувствовал себя обязанным время от времени заглядывать туда. Не то чтобы Хендс нуждался в моей помощи. Но на этот раз, когда я вошел в конюшню, снаружи толпились люди, сердито крича. Юный конюший вцепился в седло огромной рабочей лошади. Старший мальчик тянул за повод, пристегнутый к уздечке, пытаясь увести лошадь, а человек, одетый в цвета Тилта, молча наблюдал за этим. Обычно спокойное животное от этого дерганья стало нервничать. Ещё миг — и кто-то получит удар копытом.

Я смело подошел, вырвал повод из рук удивленного юноши и успокоительно коснулся лошади Даром. Она уже не знала меня так хорошо, как раньше, но легко успокоилась.

— Что тут происходит? — спросил я конюшенного мальчика.

— Они явились и вывели Утеса из его стойла, даже не спросившись. Это моя лошадь, я за ней ухаживаю, а они даже не сказали мне, что собираются сделать.

— У меня распоряжение, — начал стоявший рядом человек.

— Я разговариваю не с вами, — сообщил я ему и повернулся к мальчику: — Хендс оставил тебе какие-нибудь распоряжения насчет этой лошади?

— Только обычные. — Мальчик был готов расплакаться, когда я подошел. Теперь, с появлением защитника, голос его окреп. Он выпрямился и посмотрел мне в глаза.

— Тогда все просто. Мы отведем эту лошадь назад в стойло, пока не получим другого приказа от Хендса. Ни одна лошадь не выйдет из конюшен Оленьего замка без ведома главного конюшего или того, кто его замещает.

Мальчик так и не отпустил узду Утеса. Теперь я вложил ему в руку поводья.

— Я так и думал, сир, — отрывисто сказал он. — Спасибо вам, сир. Пошли, Утес.

Мальчик зашагал прочь. Огромный жеребец спокойно следовал за ним.

— У меня приказ забрать это животное. Герцог Рем из Тилта хочет, чтобы его немедленно послали вверх по реке. — Человек герцога выглядел очень самодовольным.

— Ах вот как, он хочет? И он обговорил это с главным конюшим? — Я был уверен, что он этого не сделал.

— Что здесь происходит? — Это прибежал Хендс, его щеки и уши были багровыми. У другого человека это могло бы выглядеть смешным, но я знал, что Хендс в ярости.

Пришелец из Тилта выпрямился.

— Этот человек и один из твоих подручных помешали нам забрать из конюшни нашего племенного жеребца, — высокомерно заявил он.

— Утес — не племенной жеребец Тилта. Он родился здесь, в Оленьем замке. Шесть лет назад. Я присутствовал при этом, — заметил я.

Пришелец бросил на меня снисходительный взгляд.

— Я разговариваю не с тобой. Я разговариваю с ним. — Он большим пальцем показал на Хендса.

— У меня есть имя, сир, — холодно заметил тот. — Хендс. И я замещаю главного конюшего Баррича, который уехал вместе с будущим королем Верити. У этого человека тоже есть имя. Фитц Чивэл. Он помогает мне время от времени. Он свой в моих конюшнях. Так же как и мой конюший, и моя лошадь. Что до вас, то если у вас есть имя, мне его не сообщили. Я не вижу никакой причины, по которой вас следует пустить в мою конюшню.

Баррич хорошо поднатаскал Хендса. Мы обменялись взглядами, разом повернулись и пошли по направлению к конюшне.

— Я — Ланс, конюший герцога Рема. Эта лошадь была продана моему герцогу. И не только эта. Две пестрые кобылы и жеребенок. У меня есть бумаги.

Когда мы медленно обернулись, человек из Тилта протягивал нам свиток. Мое сердце упало при виде печати из красного воска с вдавленным в неё знаком оленя. Она выглядела настоящей. Хендс медленно взял свиток. Он искоса взглянул на меня, и я подошел и встал рядом с ним. Он немного знал буквы, но читал с трудом. Баррич пытался учить его, но грамота не давалась Хендсу. Я посмотрел через плечо Хендса, когда он развернул свиток, и начал читать.

— Это совершенно ясно, — сказал человек из Тилта и протянул руку за свитком. — Прочесть его вам?

— Не беспокойтесь, — ответил я, когда Хендс свернул бумагу. — То, что здесь написано, так же ясно, как то, что не написано. Это подписал принц Регал. Но Утес — не его лошадь. Утес, кобылы и жеребенок — лошади Оленьего замка. Только король может продать их.

— Будущий король Верити путешествует. Регал замещает его.

Я успокаивающе положил руку на плечо Хендса.

— Будущий король Верити действительно отсутствует. Но король Шрюд здесь. Так же как и будущая королева Кетриккен. Один из них должен поставить свою подпись, чтобы продать лошадь из конюшен Оленьего замка.

Ланс выхватил свиток из рук Хендса и сам проверил подпись.

— Хорошо. Подписи принца Регала должно быть достаточно, раз Верити нет в замке. В конце концов, всякий знает, что старый король большую часть времени не в себе. А Кетриккен, она… не член семьи. Правда. Так что раз Верити нет, Регал…

— Принц, — отрезал я. — Сказать, что это не так, было бы изменой. Так же как и назвать его королем. Или королевой. Потому что он пока только принц.

Я дал моей скрытой угрозе утвердиться в его голове. Я не стал прямо обвинять Ланса в измене, потому что ему пришлось бы умереть за это. Такой напыщенный осел, как он, не заслуживал смерти только за то, что повторял речи своего господина. Я увидел, как глаза его расширились.

— Я не хотел сказать ничего…

— Ничего и не случится, — перебил я его, — пока ты будешь помнить, что нельзя купить лошадь у человека, которому она не принадлежит. Это лошади Оленьего замка, они — собственность короля.

— Конечно, — Ланс дрожал. — Может быть, это неправильная бумага. Я уверен, что тут какая-то ошибка. Я пойду к своему господину.

— Разумное решение, — тихо произнес за моей спиной Хендс, снова обретая уверенность.

— Что ж, тогда пошли, — рявкнул Ланс своему мальчику и толкнул парнишку.

Мальчик злобно посмотрел на нас и пошел за своим хозяином. Я не винил его. Ланс был из тех людей, которым обязательно нужно отомстить кому-то за свое плохое настроение.

— Как ты думаешь, они вернутся? — тихо спросил меня Хендс.

— Или вернутся, или Регалу придется отдать назад деньги герцогу Рему.

Мы молча обдумали вероятность этого.

— Так. Что же мне делать, когда они вернутся?

— Это только подпись Регала, больше ничего. Если бумагу подпишет король или будущая королева, ты должен отдать им лошадей.

— Одна из этих кобыл жеребая! — возразил Хендс. — У Баррича были большие планы на жеребенка. Что он скажет, если, когда он вернется, лошадей не будет?

— Мы всегда должны помнить, что эти лошади принадлежат королю. Он не рассердится на тебя за то, что ты подчинился правильному приказу.

— Мне это не нравится. — Он возбужденно посмотрел на меня. — Не думаю, что такое могло бы случиться, если бы Баррич был здесь.

— Полагаю, могло бы, Хендс. Не вини себя. Сомневаюсь, что это худшее из того, что мы увидим ещё до конца зимы. Но пошли мне весточку, если они вернутся.

Он мрачно кивнул, и я ушел. Настроение навестить конюшни пропало. Не хотелось идти между рядами стойл и думать о том, сколько лошадей там останется к концу зимы.

Я пересек двор, медленно вошел внутрь и поднялся по ступенькам в свою комнату. Я остановился на площадке.

Верити?

Ничего. Я ощущал его присутствие в себе, он мог передать мне свое желание, иногда даже свои мысли. Но по-прежнему, когда я пытался дотянуться до него, у меня ничего не получалось. Это расстраивало меня. Умей я уверенно пользоваться Силой — ничего этого не случилось бы. Я остановился, чтобы от души проклясть Галена и все, что он сделал со мной. У меня была Сила, а он выжег её из меня, оставив мне только эту странную, непредсказуемую восприимчивость. Но что с Сирен? Или Джастином? И всеми остальными членами круга? Почему Верити не использовал их, чтобы узнавать, что происходит в замке, и передавать через них свои желания?

Страх охватил меня. Почтовые птицы из Бернса. Сигнальные огни, члены круга Силы на башнях — по-видимому, все эти способы связи внутри королевства и с королем работали очень плохо. Но они даже больше, чем союз герцогств, соединяли Шесть Герцогств в одно целое и делали нас королевством. Теперь, в это тяжелое время, мы больше, чем когда-либо, нуждались в них. Почему они не работают?

Я хотел задать этот вопрос Чейду и взмолился, чтобы он поскорее вызвал меня. Он стал звать меня реже, чем раньше, а мне так нужно было с ним посоветоваться. Что ж, а разве я не исключил его из большей части моей жизни? Может быть, то, что я чувствую, это просто отражение всего того, что скрываю от него я? Естественное отдаление, которое возникает между убийцами?

Я подошел к двери своей комнаты как раз в тот момент, когда Розмари перестала стучать.

— Я тебе нужен? — спросил я её.

Она очень серьезно сделала реверанс.

— Наша госпожа, будущая королева Кетриккен, хочет, чтобы вы пришли к ней, как только сможете.

— Это значит прямо сейчас, верно? — Я пытался заставить её улыбнуться.

— Нет, — нахмурилась она. — Госпожа сказала «как только сможете», сир. Разве это неправильно?

— Совершенно правильно. Кто так усердно занимается твоими манерами?

Она тяжело вздохнула.

— Федврен.

— Федврен вернулся из своего летнего путешествия?

— Он вернулся уже две недели назад, сир!

— Видишь, как мало я знаю! Когда я в следующий раз его увижу, обязательно расскажу, как хорошо ты говоришь.

— Спасибо вам, сир.

Позабыв о своем тщательно соблюдаемом этикете, она уже прыгала к тому времени, когда добралась до верхних ступенек, и её каблучки стучали по ступенькам, как камушки. Славный ребенок. Я не сомневался в том, что Федврен натаскивает её для работы посыльной. Это была одна из его обязанностей. Я быстро зашел в свою комнату, чтобы переменить рубашку, и спустился вниз, к покоям Кетриккен. Я постучал в дверь, и Розмари открыла.

— Вот я и смог, — сказал я ей и был вознагражден улыбкой и ямочками на щеках.

— Входите, сир. Я скажу моей госпоже, что вы уже здесь, — произнесла она, указала мне на кресло и скрылась во внутренних покоях.

Изнутри я услышал приглушенное бормотание женских голосов. Сквозь открытую дверь я увидел леди, которые занимались шитьем и болтали. Королева Кетриккен кивнула Розмари, извинилась и вышла ко мне. Через секунду она остановилась передо мной. Бирюзовое платье подчеркивало синеву её глаз. Свет поздней осени пробивался сквозь заставленное цветами окно и блестел в золоте её волос. Я понял, что уставился на неё, и опустил глаза. Потом встал и поклонился. Она не стала ждать, пока я выпрямлюсь.

— Давно ли ты был у короля? — без предисловий спросила она меня.

— В последние несколько дней не был, моя леди, королева.

— Тогда я предлагаю тебе навестить его сегодня вечером. Я беспокоюсь о нем.

— Как вам будет угодно, моя королева. — Я ждал. Она, конечно, не за этим звала меня.

Через мгновение она вздохнула:

— Фитц, здесь я одинока, как никогда раньше. Неужели ты не можешь называть меня Кетриккен и хоть некоторое время обращаться со мной как с человеком?

Внезапная перемена её тона выбила меня из колеи.

— Конечно, — ответил я, но тон мой был слишком официальным.

Опасность, прошептал Ночной Волк.

Опасность? Как это?

Это не твоя самка. Это самка вожака.

Как будто я нащупал языком свой больной зуб. Осознание ошеломило меня. Здесь была опасность, которой следовало остерегаться. Она моя королева, но я не Верити, а она не моя возлюбленная, как бы ни билось мое сердце при виде неё.

Но она была моим другом. Она доказала это в Горном Королевстве. Я был обязан ей спокойствием — так бывают обязаны друг другу близкие люди.

— Я хочу видеть короля, — сказала Кетриккен. Она жестом приказала мне сесть и поставила собственное кресло напротив моего.

Розмари принесла свою маленькую скамеечку, чтобы сесть у ног Кетриккен. Несмотря на то, что мы были в комнате одни, королева понизила голос и наклонилась ко мне, когда заговорила.

— Я прямо спросила его, почему меня не позвали, когда прискакал всадник. Он казался озадаченным, но не успел сказать и слова, как вошел Регал. Я видела, что он очень спешит. Как будто кто-то сбегал и доложил ему, что я у короля, а он немедленно все бросил и пришел.

Я мрачно кивнул.

— Он не дал мне возможности говорить с королем. Вместо этого он захотел сам объяснить мне все. Утверждал, что гонца привели прямо в покои короля и гонец застал там Регала, который пришел навестить своего отца. Он отправил мальчика отдохнуть, пока говорил с королем. А потом они вместе решили, что уже ничего нельзя сделать. Тогда Шрюд послал его объявить об их решении мальчику и собравшимся людям и рассказать о состоянии казны. По словам Регала, мы на грани разорения и нам приходится беречь каждое пенни. «Бернс должен сам позаботиться о своих людях», — сказал он мне. А когда я заметила, что люди Бернса — это народ Шести Герцогств, он ответил, что Бернс всегда был сам по себе. «Это глупо, — сказал он, — ожидать, что Бакк будет охранять побережье так далеко на север и к тому же так долго». Фитц, ты знал, что Ближние острова уже сданы пиратам?

Я в ярости вскочил на ноги:

— Это неправда!

— Регал утверждает, что это так, — неумолимо продолжала Кетриккен. — Он говорит, что перед отъездом Верити решил, что нет никакой надежды уберечь их от пиратов. И поэтому отозвал в доки «Констанцию». Он говорит, что Верити обратился Силой к Карроду и приказал привести корабль в Баккип для ремонта.

— Этот корабль был приведен в порядок сразу после жатвы. Потом Верити послал его охранять берег между Илистой Бухтой и Чаячьим, и «Констанция» должна была быть готова прийти на помощь Ближним островам. Верити не оставил бы эту часть побережья без наблюдения. Если пираты построят укрепления на Ближних островах, мы никогда не освободимся от них. Они будут нападать и зимой и летом.

— Регал утверждает, что они уже там. Он говорит, что теперь наша единственная надежда — договориться с ними. — Её синие глаза всматривались в мое лицо.

Я медленно опустился в кресло, близкий к обмороку. Как что-то из этого может оказаться правдой? Как могло это быть скрыто от меня? Ощущение Верити внутри меня отражало мое смущение. Он тоже ничего не знал об этом.

— Не думаю, что будущий король стал бы о чем-нибудь договариваться с пиратами. Разве что острием своего меча.

— Значит, дело не в том, что он скрыл это от меня, чтобы не расстраивать? Регал подразумевал, что Верити не хотел говорить мне об этом, потому что я все равно ничего не пойму.

Голос Кетриккен дрожал. Её ярость от того, что Ближние острова передали пиратам, пересиливала личную боль из-за того, что Верити мог счесть её недостойной своего доверия. Мне так захотелось обнять её и успокоить, что у меня внутри все заболело.

— Моя леди, — голос мой дал петуха, — примите эту правду из моих уст, как если бы она исходила от самого Верити. Все это фальшиво настолько же, насколько искренни вы. Я найду дно этой сети лжи и взрежу его. Мы посмотрим, какая рыбка вывалится наружу.

— Я надеюсь, что ты тихо выяснишь это для меня, Фитц?

— Моя леди, вы одна из немногих, кто знает, как долго я упражнялся в тихих делах.

Она серьезно кивнула.

— Как ты понимаешь, король не отрицал всего этого. Но мне показалось, что он не понял и половины того, что говорил Регал. Он был… как ребенок, который прислушивается к разговору взрослых, кивает в такт, но мало что понимает… — Она нежно посмотрела вниз, на сидящую у её ног Розмари.

— Я тоже пойду повидать короля. Обещаю, что раздобуду ответы для вас и сделаю это быстро.

— До прибытия герцога Бернса, — предупредила она меня. — К тому времени я должна знать правду. Хотя бы это я сделаю для него.

— У нас будет для него не только правда, моя леди, королева, — обещал я ей. Изумруды все ещё лежали в моем кошельке. Я знал, что Кетриккен не станет жалеть их.

Глава 20

НЕУДАЧИ

Во время войны красных кораблей Шесть Герцогств неимоверно страдали от зверств и жестокости пиратов. Люди Шести Герцогств за эти годы возненавидели островитян сильнее, чем когда-либо раньше.

Во времена их дедов и прадедов островитяне были и торговцами, и пиратами. Набеги устраивали единичные корабли. Подобной пиратской «войны» королевство не знало со времен короля Вайздома. Хотя атаки пиратов случались довольно часто, все же гораздо больше кораблей с Внешних островов приходило к берегам Шести Герцогств для торговли. Всем было известно о кровном родстве аристократических династий королевства с островитянами, и у многих семейств были «троюродные братья и сестры» на островах.

После зверского набега, предшествовавшего нападению на Кузницу, и разграбления самой Кузницы никто уже не говорил о жителях Внешних островов с теплотой и приязнью. Исторически сложилось так, что для обмена товарами островитяне прибывали в Шесть Герцогств сами, торговцы королевства предпочитали не рисковать в ледяных бухтах и протоках с быстрым течением. Теперь торговля полностью прекратилась. Таким образом, люди на протяжении долгого времени ничего не знали о своих островных родственниках. Слово «островитянин» стало синонимом слова «пират», и в глазах народа Шести Герцогств у всех островных судов были красные кили.

Но один человек, Чейд Фаллстар, личный советник короля Шрюда, решился посетить Внешние острова в эти тяжелые дни. В его записях мы читаем:

«В Шести Герцогствах даже не знали Кебала Робреда. Это имя не смели и произнести на островах. Независимый народ разбросанных и обособленных селений островов никогда не подчинялся ни одному королю. И Кебал Робред не считался там королем. Скорее он был злой силой, как ветер, из-за которого мачты покрываются льдом и корабли за час переворачиваются в море кверху килем. Те несколько встреченных мною человек, которые не боялись говорить, сказали мне, что Кебал обрел силу, подчиняя своей воле отдельных пиратов и пиратские корабли. Забрав их в свои руки, он направил усилия на то, чтобы собрать лучших лоцманов, капитанов и бойцов, которых могли предложить разбросанные селения. Семьи тех, кто отказывался от его предложений, были вырезаны или «перекованы», как мы сейчас стали это называть. Обезумевших, потерявших человеческий облик «перекованных» оставляли жить с родными. Большинство было вынуждено собственными руками убивать членов своих семей. Обычаи островитян очень строги в отношении обязанности главы семьи держать свое семейство в узде. Вести об этом распространялись все дальше, и все меньше людей находили в себе мужество отвечать отказом на предложения Кебала. Некоторые бежали: их большие семьи все равно вырезались. Другие предпочитали самоубийство, но семьи их опять-таки гибли. Это привело к тому, что очень немногие осмеливались открыто не повиноваться Кебалу и его кораблям. Даже неодобрительные разговоры о нем немедленно влекли страшную кару.

Какими бы малыми ни были те крупицы знания, которые я отыскал во время этого визита, они были собраны с огромным трудом. Собирал я и слухи, хотя они попадались так же редко, как черные овцы в белом стаде. Я перечисляю их здесь: островитяне говорят о белом корабле, о корабле, который приходит, чтобы разделять души. Не забирать или уничтожать, а разделять. Шепчутся и о белой женщине, которую даже Кебал Робред боится и почитает. Многие считают, что беды, обрушившиеся на их страну, вызваны продвижением «ледяных китов», то есть ледников. Они всегда скапливались в верхних пределах узких долин островов, но теперь надвигаются быстрее, чем помнит кто-либо из ныне живущих людей. Ледники быстро покрывают скудные пахотные земли островитян и каким-то образом — никто не мог или не хотел объяснить мне, каким именно, — приносят «изменения воды»».


В этот вечер я не без трепета пошел навестить короля. Наверняка он не забыл нашего последнего разговора о Целерити. Так же как и я. Я твердил себе, что иду к нему не чтобы разобраться в своих личных делах, а ради Кетриккен и Верити.

Я постучал, и Волзед неохотно впустил меня. Король сидел в своем кресле у очага. Шут устроился у его ног, задумчиво глядя в огонь. Король Шрюд поднял глаза, когда я вошел. Я представился, и он тепло приветствовал меня, потом пригласил сесть и рассказать ему, как прошел мой день. При этих словах я бросил на шута быстрый озадаченный взгляд. Он ответил мне горькой улыбкой. Я сел на табуретку напротив шута и стал ждать.

Король Шрюд милостиво посмотрел на меня.

— Ну, парень, хорошо ли ты провел день? Расскажи-ка мне о нем.

— Я провел… тревожный день, мой король.

— Правда? Ну что ж, выпей чашечку моего чая. Он творит чудеса, отлично успокаивает нервы. Шут, налей моему мальчику чашку чая.

— Охотно, мой король. Я выполню ваш приказ даже более охотно, чем наливаю чаю вам.

С удивительной живостью шут вскочил на ноги. На углях в камине стоял пузатый глиняный котелок с чаем. Шут наполнил кружку и протянул мне с пожеланием:

— Осуши её залпом, как наш король, и ты разделишь его спокойствие.

Я взял кружку из его рук и поднес к губам. Я вдохнул аромат, потом слегка коснулся жидкости кончиком языка. Она пахла теплом и специями и приятно щекотала язык. Я не стал пить и с улыбкой опустил чашку.

— Приятный настой, но разве бутоны птичьей вишни не наркотик? — прямо спросил я у короля.

Он улыбнулся мне:

— Не в таких малых дозах. Волзед заверил меня, что это хорошо для моих нервов и для моего аппетита.

— Да уж, это отлично действует на аппетит, — вмешался шут, — потому что чем больше вы пьете, тем сильнее хотите выпить ещё. Пей побыстрей, Фитц, потому что скоро у тебя будет компания. Чем больше ты выпьешь, тем меньшим сможешь поделиться. — Сделав изящный жест, шут махнул рукой по направлению к двери в то самое мгновение, когда она распахнулась, впуская Регала.

— А-а, ещё гости, — радостно засмеялся король Шрюд. — До чего веселый вечер! Садись, мой мальчик, садись. Фитц только что рассказал нам, что у него был беспокойный день. Я предложил ему кружку моего чая, чтобы успокоить его.

— Без сомнения, это принесет ему пользу, — вежливо согласился Регал. Он с улыбкой повернулся ко мне: — Беспокойный день, Фитц?

— Нерадостный. Сперва было маленькое недоразумение в конюшнях. Один из людей герцога Рема приходил туда, утверждая, что герцог купил у нас четырех лошадей. Один из них, Утес, племенной жеребец. Я сказал ему, что тут, должно быть, какая-то ошибка, потому что бумаги не были подписаны королем.

— Ах, это. — Король опять засмеялся. — Регалу пришлось снова принести их мне. Я забыл их подписать. Но теперь все улажено, и завтра лошади отправятся в Тилт. Кстати, это хорошие лошади. Я уверен, что герцог Рем будет доволен. Он заключил хорошую сделку.

— Никогда не думал, что увижу, как мы продаем лучших лошадей Оленьего замка, — тихо сказал я, посмотрев на Регала.

— Я тоже. Но поскольку казна в таком состоянии, нам приходится принимать суровые меры. — Он холодно смотрел на меня несколько мгновений. — Овцы и коровы тоже будут проданы. У нас не хватит зерна, чтобы кормить их всю зиму. Лучше продать животных сейчас, чем дожидаться, пока все они передохнут.

Я вышел из себя:

— Почему мы ничего не слышали об этом раньше? Я ничего не знал о плохом урожае. Времена, конечно, тяжелые, но…

— Ты ничего не слышал, потому что не слушал. Пока вы с моим братом радовались военным успехам, я имел дело с кошельком, чтобы платить за них. И сейчас он почти пуст. Завтра я должен буду сказать людям, занятым на новых кораблях, что им придется работать из любви к искусству или уйти. У нас больше нет денег, чтобы платить им и покупать материалы, которые понадобятся для завершения строительства. — Регал закончил свою речь и откинулся назад, глядя на меня.

Во мне шевельнулся Верити. Я вопросительно посмотрел на короля:

— Это правда, ваше величество?

Шрюд вздрогнул. Он посмотрел на меня и несколько раз моргнул.

— Я же подписал эти бумаги.

Он выглядел озадаченным, и я понял, что его мысли все ещё были заняты предыдущей темой. Он совершенно не следил за нашей беседой. Шут у его ног был странно молчалив.

— Я думал, что подписал их. Ну, тогда принесите их мне. Сделаем это прямо сейчас и продолжим наш веселый вечер.

— Что сделано в связи с происходящим в Вернее? Правда ли, что пираты захватили часть Ближних островов?

— Происходящее в Вернее… — Король замолчал, размышляя, потом ещё раз глотнул своего чая.

— Мы ничем не можем помочь Бернсу, — грустно промолвил Регал и вкрадчиво добавил: — Пора Бернсу самому позаботиться о Вернее. Мы не можем обобрать до нитки все Шесть Герцогств ради защиты бесплодной полоски земли. И пираты действительно захватили несколько обледенелых булыжников. Желаю им радоваться этому подольше. А у нас есть народ, чтобы заботиться о нем, и города, которые надо восстанавливать.

Я тщетно ждал, что король Шрюд возвысит голос в защиту Бернса. Он промолчал, и я тихо спросил:

— Но Причальный — это не обледенелый булыжник. Во всяком случае, он не был таковым до набега красных кораблей. И с каких пор Бернс перестал быть частью Шести Герцогств? — Я посмотрел на Шрюда, пытаясь поймать его взгляд. — Умоляю вас, ваше величество, вызовите сюда Сирен. Пусть она при помощи Силы свяжется с Верити, и мы вместе обсудим, что делать.

Тут Регалу надоело играть в кошки-мышки.

— С каких пор мальчик-псарь лезет в политику? — спросил он. — Почему ты не желаешь понять, что король может принимать решения, не советуясь с наследным принцем? Или ты сомневаешься в решениях своего короля, Фитц-бастард? Ты до такой степени забыл свое место? Я знаю, что Верити сделал тебя чем-то вроде своего любимчика, а твои приключения с топором, вероятно, заставили тебя чересчур возомнить о себе. Но принц Верити счел возможным отправиться на поиски химеры, и я правлю Шестью Герцогствами так хорошо, как могу.

— Я присутствовал при том, как вы приветствовали предложение наследного принца Верити отправиться на поиски Элдерлингов, — напомнил я ему.

Король Шрюд, казалось, снова погрузился в подобие сна наяву. Он, как зачарованный, смотрел в огонь.

— Понятия не имею, зачем ты это делал, — быстро парировал Регал. — Как я заметил, ты что-то возомнил о себе. Ты ешь за королевским столом, ты одет благодаря милости короля и каким-то образом решил, что это дает тебе привилегии, а не возлагает обязанности. Но я скажу тебе, кто ты на самом деле, Фитц. — Регал сделал паузу. Мне показалось, что он взглянул на короля, чтобы проверить, насколько смело он может говорить. — Ты, — начал он, понизив голос, сладко, как менестрель, — ты ублюдок принца, у которого даже не хватило смелости претендовать на трон. Ты внук умершей королевы, чье низкое происхождение проявилось в её старшем сыне, когда он улегся в постель с женщиной из черни, чтобы зачать тебя. Ты взял себе имя Фитц Чивэл Видящий. Но стоит его немного поскрести, и под ним обнаруживается безымянный мальчишка с псарни. Будь благодарен, что я не отсылаю тебя обратно в конюшни и терплю твое пребывание в замке.

Я не знал, что я чувствовал. Ночной Волк рычал на злобный голос Регала, в то время как Верити в этот момент готов был совершить братоубийство. Я взглянул на короля Шрюда. Он двумя руками держал свой сладкий чай и дремал у огня. Краешком глаза я заметил шута. В его бесцветных глазах был страх, страх, какого я не видел никогда раньше, и он смотрел не на Регала, а на меня.

Я обнаружил, что встал и навис над Регалом. Он смотрел снизу вверх, на меня. Ждал. В глазах его была искра страха, но и блеск триумфа. Мне нужно только ударить его, и он позовет стражу. Это будет измена. Он повесит меня за это. Я почувствовал, что рубашка становится тесна мне, так напряглись мои мышцы. Я попытался расслабиться и усилием воли заставил себя разжать кулаки. На это потребовалось время. «Спокойно, — сказал я себе. — Спокойно, а то меня убьют». Овладев своим голосом, я заговорил:

— Я многое понял в этот вечер, — тихо сказал я и повернулся к королю Шрюду: — Ваше величество, я желаю вам доброй ночи и прошу вашего разрешения удалиться.

— Э? Так у тебя был… тревожный день, мальчик?

— Да, мой лорд, король, — сказал я спокойно.

Его темные глаза остановились на мне, пока я ждал, чтобы меня отпустили. Я смотрел в самые их глубины. Там больше не было моего короля, по крайней мере такого, каким он был раньше. Он смотрел на меня озадаченно, несколько раз моргнул.

— Хорошо. Может быть, тогда тебе лучше немного отдохнуть. Шут! Шут, моя постель готова? Согрей её грелкой. В последние дни мне так холодно по ночам. Ха! В эти дни холодно по ночам! Тарабарщина как раз по тебе, шут. Как это надо сказать, чтобы было правильно?

Шут вскочил на ноги и отвесил королю низкий поклон.

— Я бы сказал, что холод смерти витает над нами в эти дни, так же как в эти ночи, ваше величество. Холод, который гнет человеческие кости, вот какой. Человек может умереть от этого. Теплее было бы спрятаться в вашей тени, чем стоять под лучами вашего солнца.

Король Шрюд тихо засмеялся:

— Но ты всегда так. Спокойной ночи всем, и марш в постель, мальчики, вы оба. Спокойной ночи, спокойной ночи.

Я выскользнул, пока Регал более официально желал спокойной ночи своему отцу. Все, что я смог сделать, это пройти мимо давящегося злорадным хихиканьем Волзеда, не сбив кулаком подлую улыбку с его лица. Оказавшись снаружи, в коридоре, я быстро пошел к себе в комнату. Я воспользовался бы советом шута и спрятался в Тени-Чейде, чтобы не стоять под лучами сына короля.

Остатки вечера я провел в одиночестве, в своей комнате. Я знал, что Молли удивится, почему я не постучался в её дверь. Но сегодня у меня не хватило на это мужества. Я не мог собраться с духом, чтобы выскользнуть из своей комнаты, на цыпочках подняться по ступенькам и тайком пробираться по коридорам, все время опасаясь, что кто-нибудь может внезапно выйти и обнаружить меня там, где я не имею права находиться. В другое время я стал бы искать тепла Молли и нашел бы покой. Но теперь все было не так. Теперь я боялся тайны наших встреч, настороженности, которая не кончалась, даже когда дверь закрывалась за мной. Потому что Верити был во мне, и я всегда должен был охранять то, что чувствовал и думал, будучи с Молли, от соприкосновения с ним.

Я отложил свиток, который пытался читать. Какой смысл теперь думать об Элдерлингах? Верити найдет то, что найдет. Я бросился на кровать и уставился в потолок. Несмотря на то что я лежал тихо и неподвижно, покой не приходил. Связь с Верити сидела в моем теле, словно крючок. Наверное, так чувствует себя пойманная рыба, когда борется с удочкой. Мои отношения с Ночным Волком прятались ещё глубже. Он тоже всегда был со мной — зеленые глаза, сверкающие в темном углу моего сознания. Эти части меня никогда не спали, никогда не отдыхали, никогда не были пассивными или неподвижными. Постоянное напряжение начинало сказываться на мне.

Через несколько часов в моей комнате горели свечи и тихо потрескивал огонь. Движение воздуха дало мне знать, что Чейд открыл для меня свою беззвучную дверь. Я встал и пошел к нему. Но с каждым шагом по холодной лестнице мой гнев рос. Это был не тот гнев, который ведет к перепалке и драке. Это был гнев, рожденный усталостью, крушением надежд и болью. Это был гнев, который подталкивает человека к тому, чтобы бросить все и сказать: я не могу больше этого выносить.

— Чего ты не можешь выносить? — спросил Чейд.

Он смотрел на меня из темного угла, где согнулся над каким-то порошком, который толок на своем покрытом пятнами каменном столе. В его голосе было подлинное участие. Оно заставило меня остановиться и посмотреть на человека, к которому я обращался. Высокий худой старый убийца. Рябой. Волосы почти совсем седые. Одет во всегдашний серый шерстяной халат, весь в маленьких прожженных дырочках от работы с зельями. Сколько же человек он убил для своего короля просто по слову или кивку Шрюда! Убил, не задавая вопросов, верный своей клятве. И все же он был добрым и благородным человеком. Внезапно у меня возник вопрос, вопрос более важный, чем ответ Чейду.

— Чейд, — спросил я, — ты когда-нибудь убивал для себя?

Он опешил:

— Ради самого себя?

— Да.

— Чтобы защитить свою жизнь?

— Да. То есть не по заданию короля. Я имею в виду… убить человека, чтобы упростить себе жизнь.

Он фыркнул и как-то странно посмотрел на меня:

— Конечно нет.

— Почему нет? — настаивал я.

Чейд смешался:

— Но человек же не убивает людей для собственной пользы. Это нехорошо. Это грязное убийство, мальчик.

— Если ты делаешь это не для своего короля.

— Если ты делаешь это не для своего короля, — легко согласился он.

— Чейд! Какая разница — для себя или для Шрюда?

Он вздохнул и отставил в сторону адскую смесь, над которой работал. Потом подвинулся к концу стола и сел на табурет.

— Когда-то и у меня возникали такие вопросы. Но я задавал их себе самому, поскольку моего учителя уже не было в живых к тому времени, когда я достиг твоего возраста. — Он твердо встретил мой взгляд. — Это зависит от веры, мальчик. Ты веришь в своего короля? Твой король должен быть для тебя чем-то большим, чем сводный брат или дедушка. Он должен быть большим, чем добрый старый Шрюд или хороший честный Верити. Он должен быть Королем, сердцем королевства, осью всего этого колеса жизни. Если это так и если ты веришь, что Шесть Герцогств стоит сохранить, что для блага всех наших людей справедливость короля должна простираться как можно дальше, — тогда хорошо.

— Тогда можно убивать для него.

— Совершенно верно.

— Ты когда-нибудь убивал, если сам считал, что это неправильно?

— Очень много вопросов для одной ночи, — негромко предупредил он.

— Может быть, ты слишком надолго оставил меня наедине с мыслями? Когда мы встречались почти каждую ночь, часто разговаривали и я был все время занят, я не думал так много. А теперь думаю.

Чейд медленно кивнул.

— Размышления не всегда… успокаивают. Они всегда полезны, но не всегда приятны. Да. Убивал, хотя и считал, что это неправильно. Но это снова вопрос веры. Я должен был верить, что люди, отдающие мне приказания, знают больше, чем я, и лучше представляют себе общую картину.

Я долго молчал. Чейд начал успокаиваться.

— Заходи. Не стой там, на сквозняке. Давай выпьем по стакану вина, и мне нужно поговорить с тобой о…

— Ты убивал когда-нибудь по собственному решению? На благо королевства?

Некоторое время Чейд озабоченно смотрел на меня. Я не отводил глаз. Потом он опустил взгляд на свои старые руки. Он потирал белую, как бумага, кожу, нащупывая красные шрамики.

— Я не принимал таких решений. — Он вдруг вскинул на меня глаза. — Я никогда не брал на себя такое бремя и не хотел брать. Это не наше дело, мальчик. Эти решения — для короля.

— Я не мальчик, — заметил я, удивив самого себя. — Я — Фитц Чивэл.

— С ударением на «Фитц», — резко заметил Чейд. — Ты незаконный сын человека, который не решился стать королем. Он отрекся. Сам отказался принимать решения. Ты не король, Фитц, и даже не сын истинного короля. Мы — убийцы.

— Тогда почему мы стоим и смотрим, как отравляют истинного короля? — прямо спросил я. — Я вижу это, ты видишь это. Ему подсовывают травы, которые крадут его разум, а когда он не в состоянии думать, подсовывают другие, которые делают его ещё глупее. Мы знаем, откуда это все идет; я подозреваю, что знаю истинный источник. И тем не менее мы смотрим, как король теряет силы и становится немощным. Почему? Где в этом вера?

Его слова резанули меня, как ножи.

— Я не знаю, во что ты веришь. Я думал, ты веришь в меня. Потому что я знаю об этом больше, чем ты, и я предан своему королю.

Наступил мой черед опустить глаза. Потом я медленно прошел через комнату к шкафчику, где Чейд хранил вино и стаканы. Взял поднос, аккуратно налил два стакана из стеклянной бутылки и отнес к маленькому столику у очага. Я делал так много лет. Потом уселся на каменной приступке. Через секунду подошел мой учитель и сел в кресло. Он взял стакан с подноса и пригубил.

— Минувший год не был для нас обоих легким.

— Ты так редко звал меня в последнее время. А когда зовешь, полон каких-то тайн. — Я старался скрыть обиду в голосе, но неудачно.

Чейд коротко рассмеялся.

— И тебя, такого открытого, непосредственного парня, это раздражает? — Он снова засмеялся, несмотря на мой обиженный вид. Потом смочил губы вином и поглядел на меня. В глазах его все ещё скакали веселые искорки. — Не смотри на меня так, мальчик, я не ожидал от тебя ничего такого, чего ты не требовал бы от меня вдвойне. И больше того. Я считаю, что учитель имеет некоторое право ожидать доверия к себе от своего ученика.

— Я и доверяю тебе, — сказал я через несколько мгновений. — И ты прав. У меня тоже есть тайны, по отношению к которым мне нужно твое доверие. Но мои тайны не касаются тебя в той степени, в какой твои касаются меня. Я прихожу в комнаты короля и каждый раз вижу, что делают с ним курения и снадобья Волзеда. Я хочу убить Волзеда и вернуть сознание моему королю. А после этого я хочу… закончить эту работу. Я хочу устранить истинный источник этих ядов.

— Значит, ты хочешь убить меня?

Мне показалось, что меня облили холодной водой.

— Ты готовишь яды, которые Волзед дает королю? — Я был уверен, что неправильно понял его.

Он медленно кивнул:

— Некоторые из них. Возможно, те, против которых ты больше всего возражаешь.

Сердце мое готово было остановиться:

— Но, Чейд, почему?

Он посмотрел на меня, и его губы плотно сжались. Через мгновение он заговорил:

— Тайны короля принадлежат только королю. И я не могу их выдать, независимо от того, как я отношусь к человеку, с которым говорю. Впрочем, если бы ты использовал свою голову так, как я учил тебя, ты бы разгадал мои тайны. Потому что я не прятал их от тебя. А из моей тайны ты можешь сделать много выводов о своих собственных.

Я повернулся и поворошил поленья в очаге.

— Чейд, я так устал. Слишком устал, чтобы играть в игры. Разве ты не можешь просто сказать мне?

— Конечно, я мог бы сказать. И нарушить слово, данное моему королю. То, что я делаю, уже достаточно плохо.

— Это казуистика, — рассердился я.

— Возможно, но это моя собственная казуистика. — Он оставался невозмутимым.

Его спокойствие вывело меня из себя. Я сердито потряс головой и решил на некоторое время забыть об этой загадке.

— Почему ты позвал меня сегодня? — спросил я ровным тоном.

Тень боли мелькнула в его глазах, когда он ответил:

— Может быть, просто чтобы увидеть тебя. Может быть, чтобы предостеречь тебя от чего-нибудь глупого и непоправимого. Я знаю, что многое из происходящего сейчас очень беспокоит тебя. Не сомневайся, я разделяю твои опасения. Но на данный момент лучше всего продолжать идти предназначенным нам путем. С верой. Ты сомневаешься, что Верити вернется до наступления весны и приведет все в порядок?

— Я не знаю, — неохотно признался я. — Я был потрясен, когда он пустился в это невероятное путешествие. Ему бы следовало остаться здесь и продолжать делать то, что ему хотелось с самого начала. Судя по тому, как Регал ведет дела, к тому времени, когда Верити вернется, половина его королевства обнищает или будет отдана пиратам.

Чейд посмотрел мне прямо в глаза.

— Это по-прежнему королевство короля Шрюда. Помнишь? Может быть, принц верит, что его отец сохранит Шесть Герцогств?

— Я не думаю, что король Шрюд может сохранить в целости даже самого себя, Чейд. Ты видел его в последние дни?

Губы Чейда вытянулись в прямую линию.

— Да, — отрезал он, — я вижу его так, как его не видит никто другой. Говорю тебе, что он не такой одряхлевший идиот, как ты, по-видимому, думаешь.

Я медленно покачал головой:

— Если бы ты видел его сегодня, Чейд, то понял бы мое беспокойство.

— Почему ты так уверен, что я не видел?

Теперь Чейд пришел в раздражение. Я не хотел сердить старика. Казалось, все идет наперекосяк, что ни скажи. Я заставил себя промолчать и сделал ещё один глоток вина. Я смотрел в огонь.

— Правду ли говорят о Ближних островах? — спросил я наконец. Мой голос снова мне подчинялся.

Чейд вздохнул и протер глаза.

— В этих разговорах, как и во всех остальных, есть зерно истины. Может быть, пираты действительно укрепились на Ближних островах, которые мы, конечно, им не сдавали. Как ты правильно сказал, обосновавшись там, они станут совершать набеги на наше побережье и зимой, и летом.

— Принц Регал, по-видимому, верит, что от пиратов можно откупиться, что острова и небольшой кусок побережья Бернса — это предел их мечтаний. — Мне было нелегко, но все же, говоря о Регале, я постарался, чтобы мой голос звучал вежливо.

— Многие люди надеются, что, если они что-то скажут, так и окажется в действительности, — равнодушно заметил Чейд. — Даже когда им следовало бы быть умнее, — добавил он в качестве мрачного послесловия.

— Как ты думаешь, чего хотят пираты?

Он смотрел мимо меня, в огонь:

— Да, это загадка. Чего хотят пираты? Так работает наш разум, Фитц. Мы думаем, что они нападают, потому что чего-то от нас хотят. Но если бы они действительно чего-то хотели, то, конечно же, давно заявили об этом. Они знают, что делают с нами. Они должны знать, что мы, по крайней мере, обдумали бы их требования. Но они не просят ничего, просто продолжают нападать.

— Это бессмысленно, — закончил я за него.

— По крайней мере, мы не видим в этом смысла, — поправил он меня. — Что, если наше основное допущение неверно?

Я молча смотрел на него.

— Что, если они не хотят ничего, кроме того, что уже имеют? Народ, который служит им добычей. Города, чтобы грабить, поселки, чтобы сжигать, люди, чтобы мучить. Что, если это их единственная цель?

— Это безумие, — медленно проговорил я.

— Возможно. Но если это так?

— Тогда их ничто не остановит. Кроме уничтожения.

Он кивнул:

— Поразмысли об этом.

— У нас не хватит кораблей, даже чтобы задержать их. — Я немного подумал. — Лучше нам всем надеяться, что мифы об Элдерлингах правдивы. Потому что мне кажется, что они или что-то вроде них — единственная наша надежда.

Чейд снова кивнул:

— Совершенно верно. И теперь ты понимаешь, почему я одобрил решение Верити.

— Потому, что это наша единственная надежда уцелеть.

Мы долго сидели вместе, молча глядя в огонь. Когда наконец этой ночью я вернулся в свою постель, меня мучили кошмары. Мне снился Верити, он сражался за свою жизнь, а я стоял и смотрел. Я не мог убить ни одного из нападавших, потому что мой король не дал мне на это разрешения.


Через двенадцать дней из Бернса прибыл герцог Браунди. Он приехал по прибрежной дороге во главе кавалькады, достаточно внушительной, но в то же время не слишком большой, чтобы это можно было расценить как открытую угрозу. В кавалькаде всадников было ровно столько пышности и вооружения, сколько могло себе позволить герцогство Бернс. Дочери Браунди ехали рядом с ним. Только старшая осталась дома, чтобы помогать людям из Причального. Я провел большую часть дня в конюшнях, а потом в караульной, прислушиваясь к разговорам конюшенных мальчиков и стражников герцога. Хендс обеспечил уход за животными, а в наших кухнях и казармах тоже, как всегда, было проявлено должное гостеприимство. Тем не менее среди людей из Бернса было мною неприятных разговоров. Они прямо говорили о том, что видели в Причальном, и о том, как их призывы о помощи остались без ответа. Наши солдаты стыдились, что не могли почти ничего сказать в оправдание короля Шрюда. А когда солдат не может поддержать своего вождя, ему остается либо согласиться с критикой, либо найти какой-нибудь повод для ссоры. Так что между людьми Бернса и войсками Баккипа происходили кулачные стычки — по большей части отдельные инциденты, вызванные вполне заурядными причинами. Но раньше такого в дисциплинированном гарнизоне Оленьего замка не случалось, и тем неприятнее это было. Смятения в наших войсках нельзя было не заметить.

Я тщательно оделся для ужина в этот вечер, не уверенный, кого я могу встретить и что меня может ждать. Несколько раз я мельком видел Целерити и каждый раз ускользал, прежде чем она успевала меня заметить. Я ожидал, что она будет моей соседкой за ужином, и боялся этого. Было неподходящее время для того, чтобы оскорблять кого-нибудь из Бернса, но я не хотел вселять в неё пустые надежды.

Однако я зря беспокоился. Меня усадили на дальнем конце стола, среди младшей знати, и к тому же среди самых молодых из них. Я провел неприятный вечер, чувствуя себя чужим в этом обществе. Некоторые девушки за столом пытались флиртовать со мной. Это было для меня нечто новое, и не такие ощущения я бы жаждал познать. Я лишний раз осознал, насколько разросся королевский двор за зиму. Большинство этих молодых женщин приехали из Внутренних герцогств подбирать крохи со стола Регала, но они откровенно показывали, что были бы счастливы искать расположения любого, имеющего хоть какое-то политическое влияние. Усилие, которое требовалось мне, чтобы не пропускать мимо ушей их попытки шутить и отвечать по меньшей мере сдержанно-вежливым тоном, начисто лишило меня способности замечать то, что происходило за королевским столом. Там был король Шрюд, сидевший между будущей королевой Кетриккен и принцем Регалом. Герцог Браунди и его дочери, Целерити Стремительная и Фейт Преданная, расположились рядом. Остальные сотрапезники были из окружения Регала. Герцог Рем из Тилта, его леди Плэсид Безмятежная и двое их сыновей наиболее достойны упоминания. Также там был кузен Регала, герцог Брайт Великолепный, юный наследник герцога Фарроу. Он был новичком при дворе.

С моего места видно было мало, а слышал я ещё меньше. Я чувствовал бурное недовольство Верити, но тут уж ничего не мог поделать. В этот вечер Шрюд выглядел скорее усталым, чем одурманенным, и это обрадовало меня. Кетриккен, сидевшая подле него, была очень бледна, на щеках её горели розовые пятна. Она мало ела и казалась более хмурой и молчаливой, чем обычно. В противоположность ей принц Регал был общителен и весел. Он сидел рядом с герцогом Ремом, леди Плэсид и их мальчиками. Нельзя сказать, что он полностью игнорировал герцога Браунди с дочерьми, но его шутки гостей явно раздражали.

Герцог Браунди был крупным человеком, с хорошей, несмотря на возраст, мускулатурой. Пряди белых волос в его черном конском хвосте воина, так же как и отсутствие нескольких пальцев на руке, напоминали о прошедших битвах. Его дочери сидели рядом с ним — женщины с глазами цвета индиго и высокими скулами, говорившими о том, что их мать была родом с Ближних островов. Волосы у Фейт и Целерити были коротко подстрижены и не завиты, в северном стиле. То, как быстро девушки поворачивали головы, следя за происходящим в зале, напомнило мне охотящихся ястребов. Это были не те утонченные аристократки из Внутренних герцогств, с которыми обычно имел дело Регал. Из всех Шести Герцогств люди Бернса более всего оставались воинами.

Регал напрашивался на неприятности, так легкомысленно относясь к их скорби. Я знал, что они не собирались разговаривать о пиратах за столом, но взятый принцем праздничный тон беседы совершенно расходился с целью их приезда. Я подумал, понимает ли он, как тяжко оскорбляет их. Кетриккен понимала наверняка. Не единожды я видел, как она сжимала зубы или опускала глаза после очередной шутки Регала. К тому же принц слишком много пил и становился все более развязным. Мне очень хотелось бы знать, что такого смешного он находит в собственных словах.

Обед казался бесконечным. Целерити быстро увидела меня за столом. После этого мне трудно было избежать оценивающих взглядов, которые она бросала в мою сторону. Я приветливо кивнул ей в первый раз, когда наши глаза встретились, и увидел, что она озадачена моим местом за столом. Я не мог себе позволить вообще не глядеть на неё. Регал и так вел себя достаточно оскорбительно, чтобы ещё и я пренебрегал дочерью герцога Бернса. Я чувствовал себя так, будто хожу по лезвию ножа, и обрадовался, когда Шрюд поднялся и королева Кетриккен настояла на том, чтобы взять короля под руку и проводить в его покои. Регал пьяно нахмурился, увидев, что общество так быстро расходится, но не сделал никаких попыток убедить герцога Браунди и его дочерей остаться за столом. Они извинились — довольно сдержанно — и удалились, как только ушел король Шрюд. Я тоже сослался на головную боль и оставил своих хихикающих соседок, предпочтя им одиночество собственной комнаты.

Когда я открыл дверь и вошел в спальню, то почувствовал себя самым бессильным человеком в замке. Вот уж действительно, безымянный мальчишка с псарни.

— Похоже, ты прекрасно провел время за ужином, — заметил шут.

Я вздохнул и не стал спрашивать, как он вошел. Нет смысла задавать вопросы, на которые все равно не получишь ответа. Шут сидел у очага — силуэт на фоне танцующего пламени. Он был необычно тих — никаких звонких колокольчиков, никаких обескураживающих насмешливых слов.

— Ужин был невыносим, — сообщил я ему и стал зажигать свечи. Моя головная боль была не совсем выдуманной. Я сел, потом со вздохом лег на свою кровать. — Не знаю, куда катится Олений замок и что я могу сделать для него.

— Может быть, того, что ты уже сделал, достаточно? — спросил шут.

— В последнее время я не делал ничего, достойного упоминания, — ответил я, — если не считать того, что понял, когда надо было прекратить пререкаться с Регалом.

— Значит, всем нам пора научиться этому искусству, — угрюмо согласился он, подтянул колени к подбородку и обнял их руками. Потом вздохнул: — Неужели у тебя нет никаких новостей, которыми ты бы мог поделиться с шутом? Очень благоразумным шутом?

— У меня нет никаких новостей, о которых ты бы не знал раньше меня. — Темнота в комнате была приятной. Моей голове стало легче.

— Ах, — он деликатно помолчал. — Тогда, может быть, я вправе задать вопрос? На него можно ответить или нет, по твоему усмотрению…

— Побереги силы и задай его. Я знаю, что ты все равно это сделаешь, независимо от того, разрешу я тебе или нет.

— Безусловно, тут ты прав. Хорошо, вопрос. Ах, я удивляю сам себя, я краснею, истинная правда. Фитц Чивэл, ты, ненароком, не сделал собственного Фитца?

Я медленно сел и уставился на него. Он не пошевелился и не вздрогнул.

— О чем ты спрашиваешь? — тихо спросил я.

Теперь он тоже говорил тихо, почти оправдываясь.

— Я должен знать. Молли носит твоего ребенка?

Я прыгнул на него с кровати, схватил за горло и рывком поднял на ноги. Я замахнулся и остановился, потрясенный тем, что увидел на его лице при свете огня.

— Валяй, бей, — тихо посоветовал он. — Новые синяки будут почти не видны на старых. Я могу прятать лицо ещё несколько дней.

Я отвел руку. Странно, насколько чудовищным показалось то, что я только что собирался сделать, когда обнаружил, что это уже было сделано кем-то другим. Как только я отпустил его, шут отвернулся, как будто стыдился своего бесцветного распухшего лица. Быть может, прозрачная кожа и тонкие кости делали его ещё более ужасным. Как будто кто-то избил ребенка. Я встал на колени у очага и начал раздувать огонь.

— Что, плохо видно? — спросил шут. — Предупреждаю, при хорошем освещении будет смотреться ещё хуже.

— Сядь на мой сундук с одеждой и сними рубашку, — резко сказал я.

Он не пошевелился. Я не обратил на это внимания. У меня был маленький котелок для чая, и я подвесил его над огнем, зажег свечи и поставил их на стол, а потом вынул мой маленький сундучок с травами. Я не держал в своей комнате слишком большого запаса. Теперь мне было жаль, что у меня нет «арсенала» Баррича, но я был уверен, что, если я отправлюсь за ним в конюшни, к моему возвращению шут исчезнет. Те снадобья, что были у меня в комнате, в основном применялись при синяках, порезах и других повреждениях. Они подойдут.

Когда вода согрелась, я налил немного в таз для мытья и добавил щедрую горсть трав, предварительно растерев их в порошок. Я нашел в сундуке с одеждой рубашку, из которой вырос, и разорвал её на части.

— Выйди на свет, — потребовал я.

Через мгновение шут подчинился, но двигался медленно и робко. Я быстро оглядел его, потом взял за плечи и посадил на свой сундук с одеждой.

— Что с тобой случилось? — спросил я, испуганный его изуродованным лицом. Губы его были разбиты и распухли, один глаз заплыл так, что почти не открывался.

— Я прогуливался по замку и расспрашивал разных людей с отвратительным нравом, не завели ли они бастардов.

Я яростно сверкнул глазами, но здоровый глаз шута стойко выдержал мой взгляд. Белок этого глаза был весь в красных прожилках. Я понял, что не могу ни сердиться на него, ни смеяться.

— Я думал, ты достаточно понимаешь в целительстве, чтобы поберечь себя. Теперь сиди смирно.

Я намочил тряпку и бережно, но твердо прижал к его лицу. Через мгновение шут расслабился. Я смыл губкой засохшую кровь. Её было не много; по-видимому, он вымылся после избиения. Но некоторые раны продолжали кровоточить. Я легко пробежал пальцами по его челюсти и вокруг глазниц.

— Кто это с тобой сделал? — спросил я.

— Я заходил в несколько дверей или в одну и ту же несколько раз. Смотря о какой ты спрашиваешь. — Для человека с разбитыми губами шут разговаривал довольно бойко.

— Это был серьезный вопрос, — сказал я.

— Как и мой.

Я снова сверкнул на него глазами, и он отвел взгляд. Некоторое время мы оба молчали. Я искал горшочек с мазью от царапин и порезов, которую дал мне Баррич.

— Я действительно хочу услышать ответ, — напомнил я ему, снимая крышку с горшочка. Знакомый едкий запах ударил мне в нос, и я внезапно с поразительной силой ощутил тоску по Барричу.

— Как и я. — Он слегка вздрогнул под моим прикосновением, когда я начал накладывать мазь. Я знал, что она щиплется. Я также знал, что она хорошо действует.

— Почему ты задаешь мне такие вопросы? — спросил я наконец.

Он мгновение подумал:

— Потому что легче спросить тебя, чем спрашивать Кетриккен, не носит ли она ребенка Верити. Насколько я могу судить, Регал в последнее время крутит любовь только с самим собой, так что его можно исключить. Таким образом, либо ты, либо Верити…

Я тупо смотрел на него. Он грустно покачал головой.

— Неужели ты этого не чувствуешь? — почти шепотом спросил он и театрально устремил взгляд в никуда. — Силы колеблются. Тени трепещут. Внезапно по возможностям идет рябь. Перестановка будущих по мере того, как предопределение множится. Пути сходятся и снова расходятся. — Он опять посмотрел на меня. Я улыбнулся ему, думая, что он шутит, но он был серьезен. — У династии Видящих есть наследник, — сказал он тихо. — Я в этом уверен.

Случалось ли вам оступиться в темноте? Бывает такое внезапное чувство, как будто ты пошатываешься на краю, но не знаешь, как глубоко можешь упасть. Слишком твердо я сказал:

— У меня не будет ребенка.

Шут бросил на меня скептический взгляд.

— А, — сказал он с фальшивой сердечностью, — тогда это, должно быть, Кетриккен.

— Должно быть, — согласился я, но мое сердце упало.

Если Кетриккен беременна, у неё нет никакой причины скрывать это. А у Молли есть. Я не видел Молли несколько ночей. Может быть, у неё есть для меня новости. Я почувствовал головокружение, но взял себя в руки и глубоко вздохнул.

— Сними рубашку, — сказал я шуту, — посмотрим твою грудь.

— Я осматривал её, спасибо, и, уверяю тебя, там все в порядке. Они накинули мешок мне на голову — думаю, для того, чтобы удобнее было целиться. Они очень старались бить только по нему.

От зверства, учиненного над ним, мне стало так больно, что я долго молчал.

— Кто? — выговорил я наконец. — Ты видел?

— С мешком на голове? Оставь. Разве можно видеть что-нибудь сквозь мешок?

— Нет. Но у тебя могут быть подозрения.

Он недоверчиво покачал головой.

— Если ты до сих пор не понял, какие это подозрения, значит, это у тебя мешок на голове. Но я могу прорезать тебе дырочку. «Мы знаем, что ты изменяешь королю и шпионишь для Верити-претендента. Не посылай ему больше сообщений, потому что, если ты это сделаешь, мы узнаем об этом». — Он отвернулся и уставился в огонь, быстро раскачивая ногами — тук, тук, тук — о мой сундук с одеждой.

— Верити-претендент? — спросил я оскорбленно.

— Не мои слова. Их, — подчеркнул он.

Я подавил свою ярость и попытался подумать.

— Почему они заподозрили, что ты шпионишь для Верити? Ты посылал ему сообщения?

— У меня есть король. Он не всегда помнит, что он мой король. Ты должен искать своего короля — я уверен, что ты так и делаешь.

— А что будешь делать ты?

— То, что делал всегда. А что я ещё могу? Я не могу прекратить делать то, что они потребовали прекратить, потому что никогда и не начинал.

От подкравшейся уверенности дрожь пробежала у меня по спине.

— А если они снова будут действовать?

Шут безжизненно засмеялся.

— Нет никакого смысла беспокоиться об этом, потому что я не могу ничего предотвратить. Это не значит, что я к этому стремлюсь. Это, — сказал он, сделав слабый жест в сторону своего лица, — это заживет. То, что они сделали с моей комнатой, — нет. Мне придется неделями разбираться в этом хаосе.

Мое сердце сжалось при этих словах, ужасная пустота наполнила меня. Один раз я был в комнате шута, на верхнем этаже башни. Мне пришлось долго подниматься по заброшенной лестнице, полной многолетней пыли и беспорядка, в комнату, которая представляла из себя сад чудес. Я подумал о ярких рыбках, плавающих в толстых горшках, о садах мха в широких сосудах, о крошечном фарфоровом младенце, за которым так бережно ухаживали в его колыбели. Я закрыл глаза, когда шут добавил, глядя в огонь:

— Они действовали очень тщательно. Какая глупость думать, что в этом мире существует хоть одно безопасное место.

Если не считать его языка, шут был человеком беззащитным, единственным стремлением которого было служить своему королю. И спасти мир. Тем не менее кто-то разрушил его мир. Хуже всего было то, что, как я думал, избиение, которому его подвергли, было вызвано чем-то, что сделал я.

— Я мог бы помочь тебе привести это все в порядок, — предложил я тихо.

Шут дважды быстро мотнул головой.

— Не думаю, — сказал он, а потом добавил нормальным голосом: — Я не хотел тебя обидеть.

— Я и не обиделся.

Я сложил очищающие травы, горшочек с мазью и оставшиеся тряпки. Шут соскочил с сундука и, когда я предложил ему все собранное, мрачно принял это у меня. Он пошел к двери, двигаясь скованно, несмотря на уверения, что нападавшие повредили только его лицо. У двери он обернулся.

— Когда узнаешь точно, скажешь мне? — Он многозначительно помолчал, потом добавил упавшим голосом: — В конце концов, если они сделали такое с королевским шутом, что они могут сделать с женщиной, которая вынашивает наследника будущего короля?

— Они не посмеют, — сказал я свирепо.

Шут презрительно фыркнул:

— Не посмеют? Я уже не знаю, что они могут посметь или не посметь. Так же как и ты. Я бы на твоем месте придумал более надежный способ закрывать свою дверь, если не хочешь обнаружить и свою голову в мешке. — Он улыбнулся, но эта улыбка не была даже тенью его обычной насмешливой гримасы.

Шут выскользнул прочь из комнаты.

Я закрыл за ним дверь на засов. Потом прислонился к ней спиной и вздохнул.

— Это все прекрасно для всех остальных, Верити, — вслух сказал я безмолвной комнате, — но что до меня, то я думаю, что вам следовало бы повернуть прямо сейчас и ехать домой. Наступает нечто большее, чем красные корабли, и я как-то сомневаюсь, что Элдерлинги смогут чем-нибудь помочь в борьбе с тем, с чем мы скоро столкнемся.

Я ждал, надеясь получить какой-нибудь знак того, что он слышал или согласен со мной. Ничего не было. Разочарование кипело во мне. Я редко твердо знал, когда Верити чувствует меня, и никогда не был уверен, ощущает ли он те мысли, которые я хочу послать ему. Я снова удивился, почему он не отдает распоряжения Сирен. Все лето он связывался с нею при помощи Силы. Почему он молчит теперь? Может быть, он уже посылал ей сообщения, а она это скрыла? Или передала их Регалу? Я обдумал это. Возможно, синяки на лице шута отражали беспокойство Регала, обнаружившего, что Верити знает о том, что происходит в его отсутствие. Почему он выбрал шута в качестве козла отпущения — можно было только догадываться. Вероятно, он просто использовал его, чтобы дать выход своей ярости. Шут никогда не упускал случая оскорбить Регала. Или любого другого.

Позже в эту ночь я пошел к Молли. Это было опасное время, потому что замок гудел от множества гостей и слуг, которые о них заботились. Но моя тревога гнала меня вперед. Когда я постучал, Молли спросила через дверь:

— Кто там?

— Это я, — ответил я удивленно.

Раньше она никогда не спрашивала.

— О, — отозвалась она и открыла дверь.

Я проскользнул внутрь и запер её за собой, а Молли прошла к очагу. Она склонилась к огню и подбавила дров, которые были совершенно не нужны. На меня она не смотрела. На ней было синее платье служанки, волосы все ещё уложены в прическу. Каждая линия её тела предостерегала меня. Я снова попал в беду.

— Мне жаль, что я не бывал здесь последнее время.

— Как и мне, — коротко сказала Молли.

Она была не очень-то расположена к приятной беседе.

— Произошло много всякого, и я был очень занят.

— Чем?

Я вздохнул. Знал, к чему идет разговор.

— Делами, о которых я не могу говорить.

— Конечно.

Несмотря на все спокойствие и холодность в её голосе, я знал, что под всем этим бурлит ярость. Одно неверное слово выпустит её наружу. Так же как и молчание. Так что можно напрямик задать мой вопрос.

— Молли, причина, по которой я пришел сегодня…

— О, я знала, что должна быть какая-то особенная причина, чтобы ты наконец появился. Единственное, что меня на самом деле удивляет, это я сама. Почему я здесь? Почему каждый день после работы я возвращаюсь прямиком в свою комнату и жду, что ты вдруг придешь. Я могла бы заняться чем-нибудь другим. В последнее время в этом замке хватает менестрелей и кукольников, принц Регал об этом позаботился. Я могла бы сидеть у одного из очагов с другими слугами и наслаждаться развлечениями, вместо того чтобы торчать здесь в одиночестве. Или я могла бы делать какую-нибудь работу. Повариха разрешила мне пользоваться кухней, когда там не самое горячее время. У меня есть фитили, травы и сало. Мне бы следовало использовать их, пока травы ещё не выдохлись. Но нет, я здесь, наверху, на тот случай, что ты вспомнишь обо мне и придешь провести со мной несколько минут.

Я стоял как скала под сокрушительными волнами её слов. Больше я ничего не мог сделать. То, что Молли говорила, было правдой. Пока она переводила дыхание, я смотрел себе под ноги. Когда она заговорила снова, ярость в её голосе утихла и сменилась чем-то худшим — горем и растерянностью.

— Фитц, это так трудно. Каждый раз, когда я думаю, что уже успокоилась, я заворачиваю за угол и обнаруживаю, что снова надеюсь. У нас никогда ничего не будет, правда? Никогда не будет времени, принадлежащего только нам, никогда не будет места, в котором мы будем хозяевами. — Она опустила глаза, кусая нижнюю губу. Когда Молли снова заговорила, голос её дрожал. — Я видела Целерити. Она красивая. Я даже нашла повод, чтобы заговорить с ней. Я спросила, не нужно ли им ещё свечей для их комнат… Она ответила застенчиво, но вежливо. Поблагодарила меня за заботу — мало кто здесь делает это. Она… она славная. Леди. О, они никогда не дадут тебе разрешения жениться на мне. И сам ты не захочешь жениться на служанке.

— Ты для меня не служанка, — ответил я тихо. — Я никогда так о тебе не думал.

— Тогда кто же я? Я не жена.

— В моем сердце — жена, — сказал я горестно.

Это было жалким утешением. Мне было стыдно, что Молли приняла его, подошла и уткнулась лбом в мое плечо. Несколько мгновений я бережно обнимал её, потом притянул ближе. Когда она прижалась ко мне, я тихо сказал:

— Я хочу спросить тебя кое о чем.

— О чем?

— Ты… ждешь ребенка?

— Что? — Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Ты носишь моего ребенка?

— Я… нет. Нет, не ношу… Почему ты вдруг спросил?

— Мне просто пришло в голову. Вот и все. Я хотел сказать…

— Я знаю, что ты хотел сказать. Если бы мы были женаты, а я не была бы уже беременна, соседи начали бы качать головами, глядя на нас.

— Правда?

Раньше эта мысль никогда не приходила мне в голову. Я знал, что некоторые уже спрашивают, не бесплодна ли Кетриккен, если она не смогла зачать после года супружества, но вопрос о ребенке будущей королевы действительно касался каждого. Я никогда не думал о том, что соседи всегда с ожиданием наблюдают за новобрачными.

— Конечно. К этому времени кто-нибудь наверняка уже предложил бы мне рецепт чая, полученный давным-давно от старушки-матери, или порошок из клыка кабана, чтобы вечером подсыпать в твой эль.

— В самом деле? — Я крепче прижал её к себе, глупо улыбаясь.

— Угу, — улыбнулась она в ответ. Улыбка медленно угасла. — На самом деле, — сказала Молли тихо, — есть другие травы, которые я использую, чтобы наверняка не забеременеть.

Я уже почти забыл, как Пейшенс бранила меня в тот день.

— Некоторые такие травы, как я слышал, могут повредить женщине, если принимать их слишком долго.

— Я знаю что делаю, — сказала Молли ровно. — А кроме того, какой у нас выход? — добавила она.

— Никакого.

— Фитц. Если бы сегодня я сказала «да», если бы я была беременна… что бы ты сделал?

— Не знаю. Я не думал об этом.

— Подумай об этом сейчас, — умоляюще сказала она.

Я медленно заговорил:

— Думаю, что я каким-то образом нашел бы для тебя место… где-то…

Я бы пошел к Чейду, я бы пошел к Барричу, я бы молил о помощи. Внутренне я онемел при мысли об этом.

— …Безопасное место. Не в Оленьем замке. Может быть, вверх по реке. Я бы приезжал к тебе, когда мог. Каким-то образом я бы заботился о тебе.

— Ты бросил бы меня, вот что ты сказал. Меня и нашего… моего ребенка.

— Нет! Я спрятал бы тебя в надежном месте, где никто не стал бы позорить тебя или насмехаться над тобой за то, что у тебя есть ребенок, но нет мужа. И когда смог, я приезжал бы к тебе и к нашему ребенку.

— Ты никогда не допускал, что ты поедешь с нами? Что мы прямо сейчас можем уехать из замка, ты и я, и подняться вверх по реке?

— Я не могу оставить замок. Я уже объяснил это тебе всеми способами, которые мог придумать.

— Я знаю. Я пыталась понять, но не смогла.

— Работа, которую я делаю для короля, такова, что…

— Перестань её делать. Пусть этим займется кто-нибудь другой. Поезжай со мной, и мы будем жить нашей собственной жизнью.

— Я не могу. Это не так просто. Мне не позволят уехать.

Каким-то образом мы отошли друг от друга. Молли сложила руки на груди.

— Верити уехал. Почти никто не верит, что он вернется. Король Шрюд слабеет с каждым днем, и Регал готовится стать королем. Если Регал испытывает к тебе хотя бы половину тех чувств, о которых ты говорил, почему же ты хочешь остаться здесь? Почему он этого хочет? Фитц, неужели ты не видишь, что все разлетается на части? Ближние острова и Причальный — только начало. Пираты на этом не остановятся.

— Тем больше причин для меня оставаться здесь. Чтобы работать и чтобы, если потребуется, сражаться за всех наших людей.

— Один человек не может остановить это, — заметила Молли. — Даже такой упрямый, как ты. Почему бы тебе не отбросить твое упрямство и не начать сражаться за нас? Почему мы не можем убежать вверх по реке, в глубь страны, подальше от пиратов, к нашей собственной жизни? Почему мы должны отказываться от всего ради безнадежного дела?

Я не мог поверить, что слышу такое от неё. Если бы это сказал я, это было бы изменой. Но Молли говорила так, словно речь шла о простом здравом смысле, словно она, я и ребенок, которого пока что нет, были важнее, чем король и Шесть Герцогств, вместе взятые. Так я и сказал.

— Хорошо, — ответила она, глядя мне прямо в глаза, — это правда. Для меня. Быть с мужем — с тобой — и с ребенком было бы для меня важнее всего на свете.

И что я мог ответить на это? Я пытался говорить правду, зная, что Молли от этого вовсе не станет легче.

— Ты была бы так же важна для меня. Ты и сейчас так же важна для меня. И это ещё одна причина, по которой я остаюсь. Ты слишком важна для меня, чтобы бежать и прятаться. Я должен защищать тебя.

— Защищать? — Голос её сорвался на крик. — Ты поймешь когда-нибудь, что мы недостаточно сильны, чтобы защитить себя? Я знаю, я стояла между пиратами и детьми моих родственников и едва уцелела. И ты говоришь мне о защите, зная, что я это сделала?

Я молчал. Не только потому, что её слова ранили меня. Они ранили, глубоко. Но Молли вновь пробудила воспоминание о девочке, которую я держал на коленях, глядя на кровь, струившуюся по её холодеющей руке. Я не мог вынести мысли о том, что мне когда-нибудь придется пережить это снова, но от этой мысли нельзя было спрятаться.

— Нам некуда бежать, Молли. Мы останемся здесь и будем сражаться до победы или погибнем, когда битва будет проиграна.

— В самом деле? — спросила она холодно. — А это не значит, что ты просто ставишь свою преданность королю выше всего, что есть между нами?

Я не мог встретить её взгляд. Она фыркнула.

— Ты в точности такой же, как Баррич. Ты даже не знаешь, как похож на него!

— Как Баррич? — У меня не было слов. Я был потрясен, что она вообще это сказала, не говоря уж об обвинительных нотках в её голосе.

— Да, — отрезала она.

— Потому что я верен своему королю? — Я все ещё цеплялся за соломинку.

— Нет. Потому что ты ставишь своего короля выше своей женщины… или своей любви. Или своей собственной жизни.

— Я не знаю, о чем ты говоришь!

— Вот! Видишь?! Ты действительно не знаешь! А разговариваешь так, как будто знаешь все тайны мира и слышал обо всех важных событиях, произошедших когда-нибудь. Так что ответь мне: почему Пейшенс ненавидит Баррича?

Теперь я был совершенно растерян. У меня не было ни малейшего представления, какое это могло иметь отношение к чему-то плохому во мне, но я знал, что Молли видит здесь какую-то связь. Я осторожно предположил:

— Из-за меня. Она думает, что Баррич подавал Чивэлу дурной пример. И благодаря этому я был зачат.

— Вот. Видишь? Вот какой ты глупый. Ничего подобного. Лейси рассказала мне как-то ночью. Немного чересчур ягодного вина — и я заговорила о тебе, а Лейси — о Пейшенс и Барриче. Раньше Пейшенс любила Баррича, ты, балбес. Но он отказался от неё. Он сказал, что любит её, но не может жениться на ней, даже если ей удастся заставить отца дать разрешение на брак. Потому что он, Баррич, уже присягнул жизнью и мечом своему господину. И он не думает, что сможет служить обоим. О, он хотел бы быть свободным, чтобы жениться на ней, и хотел бы, чтобы клятвы не были принесены до их встречи. Но тем не менее он не может на ней жениться. Он сказал ей что-то глупое насчет того, что, как бы ни старалась лошадь, она может носить только одно седло. И тогда Пейшенс заявила ему: «Ладно, убирайся. Иди за своим господином, который для тебя важнее, чем я». И Баррич так и сделал, и ты сделал бы так же, если бы я велела тебе выбирать.

На щеках Молли горели яркие пятна. Она вскинула голову и повернулась ко мне спиной. Итак, вот она — связь с моей виной. У меня закружилась голова, когда кусочки фраз и обрывки рассказов внезапно встали на место. История Баррича о первом знакомстве с Пейшенс. Она сидела на яблоне и попросила, чтобы он вынул занозу из её ноги. Вряд ли женщина будет просить об этом своего жениха. Но непосредственная молодая девушка вполне может обратиться с такой просьбой к молодому человеку, который ей нравится. И я вспомнил, как той ночью, когда я говорил с ним о Молли и Пейшенс, он повторил слова о седлах и упряжи.

— Чивэл знал что-нибудь об этом? — спросил я.

Молли повернулась и взглянула на меня. Было очевидно, что она ждала от меня не этого вопроса. Она не могла устоять и не закончить свою историю.

— Нет. Я думаю, нет. Когда Пейшенс познакомилась с ним, она понятия не имела, что он — хозяин и господин Баррича. Баррич никогда не говорил ей, какому лорду он давал обет. Сначала у Пейшенс ничего не было с Чивэлом. В её сердце был только Баррич. Но Чивэл был настойчив. И, судя по тому, что говорит Лейси, он любил её до безумия. Он завоевал её сердце. Только после того, как она согласилась выйти за него замуж, она узнала, что Чивэл был господином Баррича. И то только потому, что он приказал Барричу выдрессировать лошадь специально для неё.

Я внезапно вспомнил, как Баррич стоял в конюшне, разглядывал кобылу Пейшенс и говорил, что он объезжал эту лошадь. Я подумал, знал ли он, что готовит Шелковинку для своей бывшей возлюбленной в качестве подарка от её жениха. Бьюсь об заклад, так оно и было. Я всегда думал, что презрительное отношение Пейшенс к Барричу было вызвано ревностью к Чивэлу. Теперь этот треугольник оказался ещё более странным и, безусловно, более мучительным. Я закрыл глаза и потряс головой, думая о несправедливости мира. «Ничто никогда не бывает простым и хорошим, — сказал я сам себе. — Всегда где-нибудь найдется горькая пилюля или кислое зернышко».

Да. Гнев Молли, по-видимому, внезапно угас. Она села на кровать и, когда я подошел и сел рядом с ней, не оттолкнула меня. Я взял её руку и задержал в своей ладони. Тысячи мыслей смешались у меня в голове. Как Пейшенс ненавидела пьянство Баррича. Как Баррич вспоминал её маленькую собачку и то, как она всегда носила её с собой в корзиночке. Усердие, с которым он всегда следил за своей внешностью и поведением. «Если ты не можешь видеть женщину, это не значит, что она не может видеть тебя». О Баррич! Лишнее время, которое он все ещё отдавал чистке лошади, на которой Пейшенс теперь так редко ездила. По крайней мере, хотя бы Пейшенс вышла замуж за любимого человека и получила несколько лет счастья, пусть и омраченного политикой. Но все равно несколько лет счастья. Что будет у меня и Молли? Только то, что сейчас есть у Баррича?

Молли прижалась ко мне, и я долго обнимал её. Вот и все. Почему-то в этом безмолвном объятии в ту ночь мы были так близки, как не были уже очень давно.

Глава 21

ТЕМНЫЕ ДНИ

Король Горного Королевства Эйод занимал трон на протяжении всех лет войны с красными кораблями. После смерти старшего сына короля — Руриска — его единственной наследницей оставалась дочь Кетриккен. Она должна была стать королевой, или «жертвенной», как говорят в горах, после ухода её отца. Таким образам, её брак с Верити не только означал появление надежного союзника в тылу, но также обещал, что впоследствии «седьмое герцогство» присоединится к королевству Шести Герцогств. Горное Королевство граничит только с двумя Внутренними герцогствами, Тилтом и Фарроу, и это делает территориальную целостность Шести Герцогств особой заботой Кетриккен. Её воспитали как «жертвенную». Долг перед своим народом был для неё важнее всего. Став будущей королевой Верити, Кетриккен стала считать народ Шести Герцогств своим народом. Но то, что в случае смерти её отца люди Горного Королевства снова будут называть её «жертвенной», не могло не волновать её. Как смогла бы она исполнять свой долг, если бы Фарроу и Тилт стояли между ней и её народом не в качестве части Шести Герцогств, а в качестве враждебного государства?


На следующий день разразился сильный шторм. Он был проклятием и благословением. По всему побережью в такой день можно было не бояться пиратов, но в одном замке оказались запертыми две разные по величине группы возбужденных солдат. Повсюду в замке чувствовалось присутствие герцога Бернса и было совершенно незаметно присутствие Регала. Когда бы я ни забрел в Большой зал, герцог Браунди был там, неустанно расхаживая взад-вперед или бесстрастно глядя на пламя очага. Его дочери ходили за ним по пятам, как сторожевые барсы. Целерити и Фейт в силу молодости не могли скрыть нетерпения и гнева. Браунди просил официальной аудиенции у короля. Чем дольше его заставляли ждать, тем сильнее было нанесенное оскорбление. Это был намек, что дело, которое привело Браунди в Олений замок, не так уж и важно. То, что герцог все ещё находился в Большом зале, было явным знаком его сторонникам, что король до сих пор не счел нужным поговорить с ним. Я видел, что котел медленно начинает закипать, и думал, кто же будет ошпарен сильнее всех, когда кипяток хлынет через край.

Я в четвертый раз совершал осторожный осмотр зала, когда появилась Кетриккен. Она была одета просто: длинное прямое пурпурное платье и мягкая белая накидка. Её волосы были распущены и свободно лежали на плечах. Она вошла со своим обычным пренебрежением к церемониям. Её сопровождали только маленькая служанка Розмари, леди Модести и леди Хоуп. Даже сейчас, когда Кетриккен немного подружилась с прочими своими леди, она не забыла о том, что эти две дамы не оставили её в дни одиночества, и часто оказывала им честь, приглашая сопровождать её. Я не думаю, что герцог Браунди узнал свою будущую королеву в этой просто одетой женщине, которая подошла прямо к нему.

Она улыбнулась и приветственно подняла руку. Таким образом горцы обычно приветствовали своих друзей. Я сомневаюсь, что она понимала, какую честь оказывает ему или как много сделал этот простой жест, чтобы смягчить для него горечь ожидания. Уверен, что лишь я один видел усталость на её лице и круги под глазами. Фейт и Целерити мгновенно растаяли, очарованные таким вниманием к отцу. Чистый голос Кетриккен разнесся по Большому залу. Он был слышен у каждого очага. Как она и хотела.

— Дважды за нынешнее утро я навещала нашего короля. Сожалею, но оба раза он был… нездоров. Надеюсь, что ожидание не показалось вам слишком долгим. Я знаю, что вы захотите говорить о вашей трагедии и обо всем, что следует сделать, чтобы помочь вашему народу, с самим королем. Но сейчас, пока он отдыхает, я подумала, что вы, может быть, захотите присоединиться ко мне, чтобы немного подкрепиться.

— С удовольствием, моя леди, королева, — ответил Браунди.

Она уже многое сделала, чтобы пригладить его взъерошенные перья. Но он не был человеком, которого легко очаровать.

— Я рада, — ответила Кетриккен.

Она повернулась и, слегка наклонившись, что-то шепнула Розмари. Маленькая служанка кивнула, повернулась и убежала быстро, как кролик. Все заметили её уход. Через несколько мгновений малышка вернулась, на этот раз во главе процессии слуг. Они принесли и поставили перед большим очагом стол. Была расстелена белоснежная скатерть, а в центре стола установили миску с одним из миниатюрных комнатных садиков Кетриккен. Появился отряд кухонных слуг, каждый из которых ставил на стол кубок с вином или блюдо с конфетами либо поздними фруктами. Это было так великолепно организовано, что казалось почти волшебством. В один миг столы были накрыты, гости рассажены, и в Большой зал вошел Меллоу Сладкоголосый со своей лютней, уже что-то напевая на ходу. Кетриккен кивнула своим леди, предлагая присоединиться к ним, а потом заметила меня и пригласила тоже. Она позвала и других, сидевших у очагов, почтив этим приглашением не самых родовитых или богатых а тех, кого, как мне было известно, она полагала интересными собеседниками. Так, среди приглашенных оказался Флетч, знавший множество охотничьих историй, и Шелле, девушка одного возраста с дочерьми Браунди. Кетриккен села по правую руку от герцога. Я снова подумал, что она не понимает, какую честь оказывает ему таким расположением.

Когда собравшиеся немного насладились едой и беседой, она сделала знак Меллоу, чтобы он бренчал чуть потише, и просто сказала:

— Мы слышали только голые факты ваших новостей. Не поделитесь ли вы с нами тем, что выпало на долю Причального?

Браунди немного помедлил. Он пришел к королю со своей жалобой, чтобы тот выслушал её и принял меры. Но как он мог отказать будущей королеве, которая так приветливо обошлась с ним? Браунди на мгновение опустил глаза, а когда заговорил, голос его был хриплым от сдерживаемого волнения.

— Моя леди, королева, нам нанесен тяжкий удар.

Все голоса за столом быстро стихли. Все головы повернулись к герцогу. Я знал, что люди, выбранные королевой, были к тому же внимательными слушателями. Когда он приступил к своему повествованию, за столом не было слышно ни звука, кроме тихих сочувственных восклицаний или сдавленных проклятий в адрес пиратов. Один раз Браунди ненадолго умолк, но потом, по-видимому, решился и сообщил, что жители разоренного города послали просьбы о помощи и тщетно дожидались ответа. Королева выслушала его без возражений. Когда горестное повествование герцога подошло к концу, ему явно стало легче, просто оттого, что он высказал все, что накопилось у него на душе. Несколько долгих мгновений все молчали.

— Многое из того, что вы рассказали, я слышу в первый раз, — промолвила Кетриккен. — И все это очень плохо. Посмотрим, что по этому поводу скажет наш король. Нам придется подождать, чтобы услышать его слова. Но я могу сказать уже сейчас, что мое сердце полно скорби за мой народ. И гнева. Я обещаю вам, что сделаю все, что в моих силах. И мой народ не останется без крова перед надвигающейся зимой.

Герцог Браунди из Бернса уставился в тарелку и нервно мял край скатерти. Он поднял голову, и взгляд его горел огнем и сожалением. Он заговорил, и голос его был тверд.

— Слова. Это только слова, моя леди, королева. Народ Причального не может питаться словами и не может укрыться ими, когда наступит ночь.

Кетриккен смело встретила его взгляд. Она была как туго натянутая струна.

— Я хорошо знаю, насколько справедливо все, что вы говорите. Но ничего, кроме слов, я не могу предложить вам в данный момент. Когда король найдет возможность встретиться с вами, мы посмотрим, что может быть сделано для Причального.

Браунди наклонился к ней.

— У меня есть вопросы, моя королева. Наша нужда в ответах на эти вопросы почти так же велика, как нужда в деньгах и людях. Почему наш призыв о помощи остался неуслышанным? Почему корабль, который должен был прийти к нам, вместо этого отправился в порт?

Голос Кетриккен едва заметно дрожал.

— На эти вопросы у меня нет ответов, сир. И мне очень стыдно признавать это. Ни слова о вашем положении не дошло до моих ушей, пока ваш юный посланник не прибыл в Олений замок.

Сомнения бушевали во мне, когда она говорила это. Следует ли королеве открыто говорить такие вещи Браунди? Может быть, нет, если исходить из соображений политической мудрости. Но Кетриккен, я знал, ставила истину выше политики. Браунди долго смотрел ей в глаза, и линии вокруг его рта стали глубже. Он спросил резко, но тихо:

— А разве вы не будущая королева?

Глаза Кетриккен были серыми, как сталь, когда она встретила его взгляд.

— Королева. Вы спрашиваете, не лгу ли я вам?

Наступила очередь Браунди отвести взгляд.

— Нет-нет, моя королева. Такая мысль не могла бы прийти мне в голову.

Молчание продлилось долго. Я не знаю, подала ли Кетриккен какой-нибудь незаметный знак или Меллоу действовал инстинктивно, но он сильнее ударил по струнам. Через мгновение он распевал зимнюю песню, полную ударных нот и пронзительных рефренов.

Больше трех дней прошло, прежде чем Браунди был наконец допущен в королевские покои. Кетриккен пыталась изобретать какие-то развлечения, но трудно заставить развеяться человека, чьи мысли поглощены тревогой о своем герцогстве. Он был вежлив, но рассеян. Фейт, его вторая дочь, быстро подружилась с Шелле и, по-видимому, в её обществе забывала о большей части своих бед. Целерити все время сидела подле отца, и когда её темно-синие глаза встречались с моими, они были похожи на открытые раны. От этого взгляда меня пронзали причудливо смешанные чувства. Я испытывал облегчение оттого, что она не ищет моего общества, и в то же время знал, что её холодность ко мне была отражением чувств её отца по отношению ко всему Оленьему замку. Я радовался, что Целерити избегает меня, и в то же время это ранило меня, потому что я не заслужил её гнева. Когда приглашение наконец поступило и Браунди поспешил к королю, я стал надеяться, что это затруднительное положение изменится. Уверен, не я один отметил, что королева Кетриккен не была приглашена на Совет. Меня, конечно, тоже не пригласили. Но нечасто королеву ставят на ту же доску, что и незаконного племянника. Кетриккен сохраняла хладнокровие и продолжала показывать Шелле и дочерям Браунди горские способы вышивки бисером. Я держался неподалеку от стола, но сомневался, что они думают об этой работе больше, чем я.

Ждать нам пришлось недолго. Меньше чем через час герцог Браунди появился в Большом зале яростный и холодный, как штормовой ветер. Он сказал Фейт:

— Собери наши вещи. — И потом обратился к Целерити: — Скажи страже, чтобы были готовы выйти в течение часа. — Затем он очень сдержанно поклонился королеве Кетриккен: — Моя королева, прошу разрешения отбыть, поскольку Дом Видящих не собирается предложить никакой помощи и Бернс теперь должен сам заботиться о себе.

— Разумеется. Я вижу, что вам нужно спешить, — серьезно ответила Кетриккен, — но я все-таки предлагаю вам пожертвовать своим временем ещё для одной трапезы. Нехорошо пускаться в такое путешествие на пустой желудок. Скажите, вы любите сады? — Её вопрос был обращен не только к Браунди, но и к его дочерям.

Они посмотрели на своего отца. Через мгновение он вежливо кивнул.

Его дочери осторожно сказали Кетриккен, что любят сады, но выглядели явно озадаченными. Сад? Зимой? Под воющим штормом? Я разделял их недоумение, но в этот момент Кетриккен обратилась ко мне:

— Фитц Чивэл, выслушай мои пожелания. Розмари, пойди с лордом Фитцем Чивэлом на кухню. Приготовь еду, какую он укажет, и принеси её в Сад Королевы, а потом проводи туда наших гостей.

При этих словах я вытаращил глаза. Нет. Не туда. Взобраться на башню и так стоило немалых трудов, не говоря уж о том, чтобы выносить чашки с чаем на исхлестанную бурей площадку наверху. О чем она только думает? Улыбка, которой Кетриккен ответила на мой тревожный взгляд, была, как всегда, открытой и спокойной. Взяв под руку герцога Браунди, будущая королева вывела его из Большого зала. Его дочери вместе с наперсницами королевы шли следом. Я повернулся к Розмари и изменил распоряжения Кетриккен.

— Пойди найди теплую одежду и догони их. Я сам позабочусь о еде.

Девочка весело убежала, а я поспешил на кухню. Я коротко сообщил Саре о нашей нужде, и она быстро уложила на поднос подогретые булочки и добавила стакан теплого вина для меня.

— Отнеси это сам, а я пришлю ещё с мальчиком.

Я улыбнулся про себя, когда взял поднос и поспешил к Саду Королевы. Сама королева может называть меня лордом Фитцем Чивэлом, но повариха Сара ни на минугу не задумается, прежде чем послать меня отнести поднос с едой. Как ни странно, в этом было что-то утешительное.

Я взобрался по лестнице быстро, как мог, и остановился отдышаться на верхней площадке. Я закутался, чтобы укрыться от дождя и ветра, и распахнул дверь. На башне было холодно и мерзко, как я и ожидал. Наперсницы королевы, Шелле и дочери герцога Браунди столпились под жалким укрытием двух соединенных стен и куска парусины, который был растянут прошлым летом в качестве защиты от солнца. Под ним ветер был не таким сильным, кроме того, навес спасал от ледяного дождя. Там стоял маленький стол, на который я водрузил поднос с теплой едой. Уютно закутанная Розмари стащила булочку с края подноса. Леди Модести принялась хлопотать, раздавая еду. Королева и герцог стояли у самого края парапета, глядя поверх зубчатой стены на открытое море. Ветер взбивал белую пену и так швырял чаек, что они не могли взлететь. Я подошел ближе. Кетриккен и Браунди тихо разговаривали, но рев ветра сделал безнадежной мою попытку подслушать их беседу. Я пожалел, что не догадался взять плащ для себя. Почти мгновенно я промок насквозь, зубы мои стучали, но я пытался улыбаться, когда передавал вино королеве и герцогу.

— Вы знакомы с лордом Фитцем Чивэлом? — спросила Кетриккен у Браунди, принимая вино.

— Конечно. Я имел удовольствие видеть его у себя за столом, — заверил её герцог. Капли дождя повисли на его кустистых бровях, ветер трепал плащ.

— Значит, вы не будете возражать, если я попрошу его присоединиться к нам? — Несмотря на дождь и ветер, королева разговаривала спокойно, как будто мы грелись на весеннем солнце.

Я подумал, понимает ли Кетриккен, что Браунди примет её вопрос как завуалированный приказ.

— Я приветствовал бы его советы, если вы считаете, что у него достаточно мудрости, — неохотно кивнул Браунди.

— Я надеялась, что вы согласитесь. Фитц Чивэл, возьми себе немного вина и присоединяйся к нам, пожалуйста.

— Как пожелаете, моя королева.

Я низко поклонился и поспешил исполнить повеление. Мой контакт с Верити становился все более хрупким по мере того, как время шло и принц уезжал все дальше, но сейчас я ощущал его жгучее, нетерпеливое любопытство. Я поторопился к своей королеве.

— Нельзя исправить то, что уже сделано, — говорила Кетриккен, когда я вернулся. — Я скорблю, что мы оказались неспособны защитить наш народ. Однако хотя я не могу исправить то, что уже сделали пираты, я, возможно, сумею защитить людей от наступающих штормов. Я прошу вас отвезти им это — с руки и от сердца их королевы.

Я заметил, что Кетриккен не упомянула о бездействии короля Шрюда. Я наблюдал за ней. Она двигалась одновременно неторопливо и целеустремленно. Засучив свободный белый рукав, который уже промок от дождя, она обнажила белую руку и вьющуюся по этой руке золотую змейку с вплетенными в неё темными опалами. Я и прежде видел темное сияние горных опалов, но никогда — таких огромных. Тем не менее она протянула мне руку, чтобы я расстегнул замок, и без промедления сняла с себя драгоценность. Из другого рукава она вынула маленький бархатный мешочек. Я раскрыл его, и Кетриккен опустила туда браслеты. Она тепло улыбнулась герцогу Браунди и вложила мешочек ему в руку.

— От вашего будущего короля Верити и от меня, — сказала она тихо.

Я почувствовал побуждение Верити в моем сознании броситься к ногам этой женщины и заявить, что она слишком царственна для его простой любви. Браунди изумленно бормотал слова благодарности и клялся ей, что ни пенни из этого состояния не будет истрачено напрасно. Прочные дома снова поднимутся в Причальном, и народ будет благословлять королеву. Я внезапно понял, почему она выбрала Сад Королевы, чтобы сделать этот подарок. Это был дар королевы, и он не зависел от слов Шрюда или Регала. Место, выбранное Кетриккен, и манера, в которой она преподнесла Браунди драгоценности, все разъяснили ему. Она не просила его сохранить их разговор в тайне, этого не требовалось. Я думал об изумрудах, спрятанных в моем сундуке с одеждой, но в моей душе Верити молчал. Я не сделал никакого движения, чтобы достать их. Я надеялся увидеть однажды, как Верити сам застегнет эти изумруды на шее своей королевы. Кроме того, я не хотел принизить значительность её дара, прибавив ещё один от бастарда. Нет, решил я, пусть это останется в его памяти как дар королевы.

Браунди отвернулся от Кетриккен и задумчиво посмотрел на меня.

— Моя королева, вы, по-видимому, очень уважаете этого молодого человека, если делаете его свидетелем ваших личных разговоров.

— Именно так. Он никогда не предавал моего доверия.

Браунди кивнул, как бы утвердившись в чем-то. Он позволил себе легкую улыбку.

— Моя младшая дочь Целерити была несколько огорчена официальным письмом от лорда Фитца Чивэла. Особенно потому, что её старшие сестры открыли его для неё и нашли там много такого, чем дразнили её потом. Но когда она пришла ко мне со своими горестями, я утешил её. Редкий человек может так чистосердечно признать то, что люди считают недостатками. Только хвастун будет утверждать, что бесстрашно отправляется в бой. И я не стал бы доверять человеку, который убивает и потом не чувствует себя безжалостным. Что же до вашего физического здоровья, — он неожиданно хлопнул меня по плечу, — я бы сказал, что целое лето работы топором и веслами принесло вам пользу. — Его ястребиные глаза взглянули в мои. — Я не изменил моего мнения о вас, Фитц Чивэл. Как и Целерити. Я хочу, чтобы вы не сомневались в этом.

Я сказал то, что должен был сказать:

— Благодарю вас, сир.

Он повернулся. Его взгляд устремился сквозь хлещущий дождь к тому месту, откуда Целерити смотрела на нас. Отец слегка кивнул ей, и её улыбка засияла как солнце, выглянувшее из-за туч. Фейт сказала что-то, глядя на неё, и Целерити вспыхнула и толкнула сестру. Я похолодел, когда Браунди сказал мне:

— Можете попрощаться с моей дочерью, если желаете.

Мало нашлось бы вещей, которых я желал бы меньше. Но я не мог испортить того, что с таким трудом создала Кетриккен. Не мог. Так что я поклонился, попросил разрешения уйти и заставил себя перейти в другой конец сада и предстать перед Целерити. Фейт и Шелле немедленно отошли в сторону, но не слишком далеко и стали поглядывать оттуда на нас. Я вежливо поклонился дочери герцога.

— Леди Целерити, я должен ещё раз поблагодарить вас за свиток, который вы мне послали, — неловко сказал я. Сердце мое колотилось, как и её, но, я уверен, совершенно по противоположной причине.

Она улыбнулась.

— Я была рада послать его и ещё больше рада получить ответ. Мой отец объяснил его мне. Я надеюсь, вы не сердитесь, что я показала письмо ему. Я не понимала, почему вы так принижаете себя. Он сказал: «Человек, который восхваляет сам себя, знает, что никто другой его не похвалит». Потом он сказал, что нет лучшего способа узнать море, чем поработать гребцом на корабле, и что в его юные годы его оружием тоже всегда был топор. Он обещал моим сестрам и мне, что на будущее лето у нас будет лодка, чтобы в хорошие дни мы могли выходить в море… — Внезапно она осеклась. — Я глупости болтаю, правда?

— Вовсе нет, моя леди, — тихо заверил я её. Было предпочтительнее, чтобы говорила она.

— Моя леди, — повторила она и вспыхнула так, словно я поцеловал её.

Я отвел взгляд только для того, чтобы увидеть, как Фейт смотрит на нас широко открытыми глазами, а рот её округлился. Она была в восторге. Я подумал о том, что, по её мнению, я сказал её сестре, и тоже залился краской. После этого Фейт и Шелле захихикали. Казалось, прошла вечность, прежде чем мы покинули исхлестанный бурей Сад Королевы. Наши гости разошлись по комнатам, чтобы переменить промокшую одежду и приготовиться к путешествию. Не желая пропустить их отъезд, я вышел из замка и смотрел, как Браунди и его отряд садятся на лошадей. Там же была и королева Кетриккен в своем уже ставшем привычным пурпурном и белом одеянии. С ней вышла её почетная стража. Королева стояла у лошади Браунди и желала ему счастливого пути, и, прежде чем вскочить на коня, герцог опустился на одно колено и поцеловал её руку. Были произнесены несколько коротких слов, я не знаю каких, но королева улыбалась, а ветер трепал её волосы. Браунди и его отряд двинулись прямо навстречу буре. В горделиво выпрямленной спине Браунди по-прежнему читался гнев, но его почтение к королеве сказало мне, что ещё не все потеряно. Целерити и Фейт обернулись, а Целерити осмелилась поднять руку в прощальном жесте. Я ответил тем же. Я стоял и смотрел, как они скачут, и мне было холодно не только от дождя. В этот день я поддержал Верити и Кетриккен, но какой ценой? Что я сделал с Целерити? Может быть, Молли была во всем права?

Позже в этот вечер я пошел выразить почтение своему королю. Он не звал меня. Я не собирался обсуждать с ним Целерити. Я пошел, не зная, хочет ли того притаившийся во мне Верити или это мое собственное сердце умоляет не покидать короля. Волзед неохотно впустил меня, строго предупредив, что король все ещё не совсем здоров и я не должен утомлять его.

Король Шрюд сидел перед камином. В воздухе клубился дым. Шут, лицо которого все ещё покрывали синяки, расположился у ног короля. На свое счастье, он разместился так, что не вдыхал самый едкий дым. Мне повезло меньше, потому что я сел на табуретке, которую Волзед заботливо подал мне. Через несколько минут король повернулся ко мне. Некоторое время он смотрел на меня туманным взглядом, голова его покачивалась.

— А, Фитц! — приветствовал он меня наконец. — Как твои уроки? Доволен ли мастер Федврен твоими успехами?

Я бросил взгляд на шута, но он не оглянулся на меня, продолжая угрюмо тыкать кочергой в камин.

— Да, — сказал я тихо, — он говорит, что доволен моим письмом.

— Это хорошо. Хороший почерк — это то, чем человек может гордиться. А что с нашей сделкой? Сдержал ли я свое слово?

Это была старая песня. Я снова подумал об условиях, которые он предложил мне. Он будет кормить меня, одевать и учить, а взамен получит мою полную преданность. Я улыбнулся старым словам, но слезы сдавили горло при мысли о том, как изменился произносивший их человек и чего все это стоило мне.

— Да, мой король, сдержали, — тихо ответил я.

— Хорошо. Тогда смотри, чтобы ты тоже держал свое слово. — Он тяжело откинулся в кресле.

— Сдержу, ваше величество, — сказал я, и глаза шута, снова ставшего свидетелем этого обещания, встретились с моими.

Несколько мгновений в комнате было тихо, не считая потрескивания огня. Потом король сел, словно испуганный каким-то звуком. Он смущенно огляделся.

— Верити? Где Верити?

— Он отправился в путешествие, мой король. Чтобы отыскать Элдерлингов и отогнать красные корабли от наших берегов.

— Ах да. Конечно. Конечно так. Я просто подумал… — Он откинулся в кресле.

Дрожь пробежала по моей спине. Я почувствовал, как он пытается нащупать Верити Силой. Его сознание тянулось к моему, как старые руки, ищущие поддержки. Я думал, что Шрюд не может больше пользоваться Силой, что он сжег свой талант много лет назад. Верити как-то говорил мне, что король теперь редко обращается к Силе. Я не обратил тогда внимания на эти слова, приписав их преданности Верити своему отцу. Но призрачная Сила цеплялась за мои мысли, как непослушные пальцы за струны арфы. Я почувствовал, как Ночной Волк ощетинился от этого нового вторжения.

Тихо! — скомандовал я ему.

У меня внезапно перехватило дыхание при одной мысли. Может быть, её подсказал мне Верити? Я отбросил предосторожности, напомнив себе, что обещал этому человеку так давно. Преданность во всем.

— Мой король? — спросил я, придвигая табуретку к его креслу, и взял иссохшую руку Шрюда в свою.

Я словно окунулся в стремительную реку.

Ах, Верити, мой мальчик, вот ты где!

Через мгновение я увидел Верити, каким его до сих пор видел король Шрюд. Круглолицый мальчик восьми или девяти лет, скорее дружелюбный, чем умный, и не такой высокий, как его старший брат Чивэл. Но здоровый и располагающий к себе принц, отличный второй сын, не слишком амбициозный, не слишком любопытный. Потом, как будто ступив на берег реки, я рухнул в стремительный грохочущий поток Силы. Я потерял ориентацию, внезапно увидев мир глазами Шрюда. Края того, что он видел, были мутными от тумана. На мгновение я заметил Верити, устало бредущего по снегу.

Что это? Фитц?

А потом меня унесло, и я попал в сердце боли короля Шрюда. Я проник глубоко в него, туда, где травы и дым ещё не омертвили его. И я был сожжен мукой боли. Это была медленно растущая боль в его позвоночнике и в голове, толкающаяся и разрастающаяся. От неё нельзя было уйти. Его решения были поглощены болью, которая не давала ему думать и заставляла омертвлять тело и разум травами и курениями, чтобы спрятаться от неё. Но глубоко внутри его затуманенного сознания король все ещё был жив, и он был в ярости от своего заточения. Его дух все ещё был здесь, он боролся с телом, которое больше не подчинялось ему, и болью, которая пожирала последние годы его жизни. Я клянусь, что увидел его молодым человеком, может быть на год или на два старше, чем я. Его волосы были такими же буйными и непокорными, как у Верити, его глаза были глубокими и полными жизни, а морщины на его лице появлялись только от широкой улыбки. Таким он оставался в своей душе. Он схватил меня, в безумии спрашивая, есть ли выход. Я чувствовал, что задыхаюсь в его хватке.

Потом, как слияние двух рек, ещё одна сила ворвалась в меня и закружила в своем течении.

Мальчик? Соберись. Как будто сильные руки подхватили меня и отдельной нитью вплели в ту веревку, которую мы образовали.

Отец. Я здесь. Тебе что-то нужно?

Нет. Нет. Все так, как уже было некоторое время. Но, Верити…

Да. Я здесь.

Бернс больше не верен нам. Браунди пустил в свою бухту красные корабли в обмен на защиту своих городов. Он предал нас. Когда ты вернешься домой, ты должен…

Мысль Шрюда начала блуждать, потеряла силу.

Отец? Откуда у тебя эти известия?

Я почувствовал внезапное отчаяние Верити. Если то, что говорил Шрюд, правда, для Баккипа не было никакой надежды выстоять зиму.

У Регала есть шпионы. Они доставляют ему сообщения, а он передает их мне. Это должно оставаться тайной некоторое время, пока мы не соберемся с силами, чтобы ударить по Браунди. Или пока мы не решим отдать Бернс его друзьям с красных кораблей. Да. Это план Регала. Чтобы защитить Баккип от красных кораблей. Они нападут на Браунди и накажут его сами. Браунди даже послал фальшивую просьбу о помощи. Он хотел заманить наши корабли в ловушку.

Может ли такое быть?

Все шпионы Регала подтверждают это. И я боюсь, что мы больше не можем доверять твоей жене-иностранке. Регал заметил, что она проводит много времени с Брарнди, пока он быт тут, и находит множество поводов оставаться с ним наедине. Регал опасается, что она затевает заговор с нашими врагами, чтобы захватить трон.

ЭТО НЕ ТАК!

Сила гнева Верити пронзила меня, как клинок меча. На мгновение я снова начал тонуть в потоке несущейся сквозь меня Силы, потерянный, беспомощный. Верити почувствовал это и снова подхватил меня.

Мы должны быть осторожны с мальчиком. У него недостаточно сил, чтобы мы могли использовать его таким образом. Отец, я умоляю тебя. Доверяй моей королеве. Я знаю, что она не лжет. И будь осторожен с тем, что докладывают тебе шпионы Регала. Приставь шпионов к шпионам, прежде чем решишь действовать по какому-нибудь из их доносов. Советуйся с Чейдом. Обещай мне это.

Я не дурак, Верити. Я знаю, как удержать мой трон.

Хорошо. Тогда хорошо. Проследи, чтобы о мальчике позаботились. Он этому не обучен.

Кто-то вырвал мою руку — словно из горячей плиты. Я осел, уронив голову на колени. Мир вокруг меня кружился. Я слышал, как рядом со мной король Шрюд пытается отдышаться, как будто только что пробежал много миль. Шут впихнул мне в руку бокал с вином, а потом начал вливать вино по капле в рот короля. Внезапно раздался требовательный голос Волзеда:

— Что вы сделали с королем?

— Им обоим худо! — В голосе шута была паника. — Они разговаривали совсем спокойно, а потом вдруг это! Убери эти проклятые курильницы! Я боюсь, ты убил их обоих!

— Тихо, шут! Мое лечение тут ни при чем.

Но я услышал, что Волзед поспешно ходит по комнате, прикручивая фитильки курильниц и прикрывая их медными чашечками. Окна мгновенно были распахнуты навстречу холодной зимней ночи. Холодный воздух помог мне. Я сел и сделал глоток вина. Мои чувства постепенно возвращались ко мне. Несмотря на это, я все ещё сидел, когда Регал ворвался в комнату, требуя немедленно сказать ему, что случилось. Он обратился со своим вопросом ко мне. Шут помогал Волзеду уложить короля в постель.

Я тупо покачал головой, и мое головокружение было непритворным.

— Как король? Он поправится? — заорал Регал.

Волзед поспешно подошел к нему.

— Он, по-видимому, приходит в себя, принц Регал. Я не знаю, что с ним случилось. Не было никаких признаков борьбы, но он устал, как будто бегал наперегонки. Его организм не может вынести такого возбуждения, мой принц.

Регал бросил на меня оценивающий взгляд.

— Что ты сделал с моим отцом? — прорычал он.

— Я? Ничего. — По крайней мере, это было правдой. Что бы ни случилось, это было дело короля и Верити. — Мы тихо разговаривали. Внезапно я почувствовал, что падаю. Как будто я теряю сознание. — Я повернулся к Волзеду: — Может быть, это дым?

— Может быть, — неохотно согласился он и нервно посмотрел на темнеющее лицо Регала. — Мне приходится каждый день добавлять все больше курений, чтобы дым хоть как-то действовал. А король все время требует…

— Молчать! — проревел Регал. Он указал на меня, как на падаль. — Убери его отсюда. А потом вернись, чтобы ухаживать за королем.

В это мгновение Шрюд застонал во сне, и я снова ощутил легкое как перышко прикосновение Силы. Мои волосы встали дыбом.

— Нет! Волзед, иди к королю немедленно. А ты, шут, уведи отсюда бастарда. И проследи, чтобы об этом не говорили среди слуг. Я узнаю, если ты ослушаешься. А теперь иди. Моему отцу плохо.

Я думал, что сам могу идти, но обнаружил, что мне нужна помощь шута, хотя бы для того, чтобы встать. Поднявшись на ноги, я пошел вперед, неуверенно покачиваясь и чувствуя себя так, словно я на костылях. Стены то нависали надо мной, то отдалялись, пол слабо шевелился, как палуба корабля, идущего по мелкой зыби.

— Отсюда я уже справлюсь, — сказал я шуту, когда мы оказались за дверью.

— Ты слишком беспомощен, чтобы оставить тебя сейчас одного, — сказал он тихо, после чего взял меня под руку и принялся тараторить о всякой чепухе. Он изобразил бурные попытки помочь мне, пока мы поднимались наверх, в мою комнату. Он ждал, весело болтая, пока я отопру дверь, и потом вошел вместе со мной.

— Я же сказал тебе, что со мной все в порядке, — буркнул я немного раздраженно. Все, чего я хотел, это лечь.

— Да? А мой король? Что ты там с ним сделал?

— Я не делал ничего! — проскрипел я, садясь на свою кровать. В голове у меня стучало. Чай из эльфийской коры, вот что мне сейчас нужно. Но её у меня не было.

— Сделал! Ты попросил разрешения, потом взял его за руку. А в следующее мгновение вы оба начали дышать, как рыбы, вытащенные из воды.

— Всего через мгновение? — Мне эти секунды показались долгими часами. Я думал, что прошел весь вечер.

— Более трех ударов сердца.

— Ух, — я прижал руки к вискам, пытаясь успокоить раскалывающуюся от боли голову. Почему именно сейчас рядом нет Баррича? Я знал, что у него должна была быть кора. Боль заставила меня пойти на риск. — У тебя есть эльфийская кора? Для чая?

— С собой? Нет. Но я мог бы выпросить у Лейси. У неё масса всяких трав.

— Попросишь?

— Что ты сделал с королем? — Шут предлагал мне сделку.

Давление у меня в голове росло, глаза вылезали из глазниц.

— Ничего. — Я судорожно вздохнул. — А что он со мной сделал, пусть рассказывает сам. Если захочет. Этого тебе достаточно?

— Возможно. Тебе действительно так больно?

Я медленно лег на кровать. Даже прикосновение головы к подушке оказалось мучительно.

— Я вернусь быстро, — сказал шут.

Дверь моей комнаты распахнулась и захлопнулась. Я лежал неподвижно, закрыв глаза. Постепенно смысл того, что я подслушал, стал доходить до меня. Несмотря на боль, я начал сортировать то, что знал. У Регала были шпионы. Или так он утверждал. Браунди был предателем. Или Регал утверждал, что так сообщили ему его предполагаемые шпионы. Я подозревал, что Браунди не больше изменник, чем Кетриккен. О! Разливающийся яд. И боль. Внезапно я вспомнил эту боль. Разве Чейд не говорил мне, что я должен просто вспомнить о том, чему меня учили, чтобы понять, в чем дело? Это все время было совершенно ясно. Если бы я не искал всюду заговоры, предателей и яды! Болезнь съедала короля Шрюда, глодала его изнутри. Он одурманивал себя, спасаясь от боли. В попытке сохранить для себя хоть какой-то уголок, место, куда боль не могла проникнуть и наполнить его. Если бы кто-нибудь сказал мне об этом всего несколько часов назад, я бы просто усмехнулся. Теперь, лежа в своей кровати и пытаясь дышать осторожно, потому что малейшее движение вызывало очередную волну боли, я смог это понять. Боль. Я испытывал её всего несколько минут и уже послал шута за эльфийской корой. Ещё одна мысль проникла в мое сознание. Моя боль пройдет, завтра я встану свободным от неё. Что, если мне пришлось бы противостоять ей каждое мгновение моей жизни, будучи уверенным, что она сожрет все часы, оставленные мне? Ничего удивительного, что Шрюд одурманивал себя.

Я услышал, как моя дверь тихо открылась и закрылась, но не услышал, как шут начинает готовить чай, и заставил себя открыть глаза. Джастин и Сирен стояли в дверях моей комнаты. Они застыли, как будто вошли в логово хищного зверя. Когда я слегка повернул голову, чтобы посмотреть на них, Сирен приподняла верхнюю губу, словно собиралась зарычать. Ночной Волк внутри меня зарычал в ответ. Сердце мое внезапно забилось быстрее. Я попытался расслабиться, чтобы быть готовым действовать. Но бьющаяся в моей голове боль заставляла меня быть неподвижным. Неподвижным.

— Я не слышал стука, — проговорил я. Каждое слово отдавалось багровым взрывом боли в моем черепе.

— Я не стучала, — хрипло ответила Сирен.

Её ясно произнесенные слова были для меня так же болезненны, как удары дубинки. Я молился, чтобы она не узнала, какую власть сейчас имеет надо мной. Я молился, чтобы вернулся шут, и пытался казаться беззаботным, как будто остаюсь в постели только потому, что считаю визит Сирен чем-то незначительным.

— Вам что-нибудь нужно от меня? — Мой голос звучал отрывисто. На самом деле каждое слово стоило мне слишком больших усилий, чтобы тратить их напрасно.

— Нужно? Никогда, — насмешливо проговорила Сирен.

Сила толкала меня. Джастин неуклюже тыкался в мое сознание. Я не смог подавить содрогания. То, что сделал со мной мой король, оставило мое сознание кровоточащим, как рана. Неуклюжая Сила Джастина, словно кошачьи когти, царапала мой мозг.

Закройся, едва слышно прошептал Верити.

Я сделал усилие, чтобы поставить стены, но не мог собрать достаточно сил. Сирен улыбалась. Джастин лез в мое сознание, как рука в пудинг. Мои чувства внезапно перемешались. Он отвратительно пах у меня в голове, он был ужасный, гнилой, зеленовато-желтый и звучал как звонкие шпоры.

Закройся! — умолял Верити. Его голос был слабым и несчастным. Я знал, что он изо всех сил пытается собрать растрепанные, разбросанные куски меня самого. Он убьет тебя. Глупец, он даже не знает, что он делает.

Помогите мне!

От Верити — ничего. Наша связь выдыхалась, как запах цветов на ветру, по мере того как иссякала моя сила.


МЫ — СТАЯ!


Джастин стукнулся спиной о дверь моей комнаты с такой силой, что его голова дернулась. Это было больше чем толчок. У меня не было слов для того, чтобы описать, что сделал Ночной Волк внутри сознания Джастина. Это был сплав разной магии. Ночной Волк воспользовался Даром через мост, созданный Силой. Он атаковал тело Джастина через разум самого Джастина. Руки Джастина взлетели к горлу, отбиваясь от челюстей, которые он не мог нащупать. Когти рвали кожу и оставляли красные следы под его тонкой туникой. Сирен закричала, и этот звук пронзил меня, как меч. Она бросилась к Джастину, пытаясь помочь ему.

Не убивай. Не убивай! НЕ УБИВАЙ!

Ночной Волк наконец услышал меня. Он отпустил Джастина, отбросив его, как крысу, и встал надо мной, охраняя меня. Я почти слышал его дыхание, чувствовал тепло его шкуры. У меня не было сил спрашивать, что случилось. Я съежился, став щенком, и укрылся под защитой моего брата. Я знал, что никто не сможет пройти мимо охраняющего меня Ночного Волка.

— Что это было? Что это было? — истерически кричала Сирен.

Она схватила Джастина за ворот рубашки и поставила его на ноги. На его горле и груди были желтовато-синие пятна, но из-под опущенных век я все же видел, что они быстро исчезают. Скоро не осталось никаких следов нападения Ночного Волка, кроме мокрого пятна, расплывающегося на штанах Джастина. Его глаза были закрыты. Сирен трясла его, как куклу.

— Джастин, открой глаза! Джастин!

— Что вы делаете с этим человеком? — Театральный голос шута, полный возмущения и удивления, наполнил комнату.

Дверь за его спиной была широко открыта. Проходившая мимо горничная с охапкой рубашек ошеломленно заглянула внутрь и остановилась поглазеть. Маленькая девочка-паж, которая несла корзинку вслед за служанкой, поспешно подошла к двери. Шут поставил на пол свой поднос и вошел в комнату.

— Что это все значит?

— Он напал на Джастина, — прорычала Сирен.

На лице шута отразилось недоверие.

— Он? Он выглядит так, как будто не может напасть даже на подушку. Это вы, как я видел, теребили этого юношу.

Сирен отпустила ворот Джастина и он как тряпка упал к её ногам. Шут с жалостью посмотрел на него.

— Бедняга! Она пыталась тебя изнасиловать?

— Не говори глупостей! — Сирен была в ярости. — Это он! — Она показала на меня.

Шут задумчиво поглядел в указанном направлении.

— Это тяжелое обвинение. Ответь мне, бастард, она действительно пыталась тебя изнасиловать?

— Нет. — Мой голос выдавал мое состояние. — Я спал. Они тихо вошли в мою комнату. Потом… — Я поднял брови и позволил своему голосу затихнуть. — Боюсь, этой ночью я слишком надышался дыма.

— Я с этим соглашусь! — Подлинное отвращение сквозило в голосе шута. — Я редко видел такую неподобающую похоть! — Шут внезапно повернулся к пажу и служанке: — Это позорит весь Олений замок! Подумать только, что члены круга Силы так себя ведут! Я требую, чтобы вы никому не говорили об этом. Не позволяйте распространять слухи об этом.

Он посмотрел на Сирен и Джастина. Лицо Сирен было залито краской, рот раззявлен в бессильной злости. Джастин у её ног с трудом заставил себя сесть и сидел, раскачиваясь и цепляясь за её юбки, как младенец, пытающийся встать.

— Я не испытывала желания к этому человеку, — сказала Сирен четко, — и я не нападала на него.

— Что бы вы ни делали, вам лучше было бы заняться этим в собственной комнате, — резко прервал её шут.

Не удостаивая её больше взглядом, он повернулся, поднял свой поднос и понес его дальше по коридору. При виде того, как удаляется мой чай, я не смог сдержать стона отчаяния. Сирен быстро повернулась ко мне, злобная гримаса исказила её лицо.

— Я доберусь до сути этого! — прорычала она.

Я набрал в грудь воздуха.

— Но, пожалуйста, в твоей собственной комнате. — Я изловчился поднять руку и указать Сирен на дверь.

Она вылетела за порог, Джастин уковылял следом. Служанка и паж с отвращением отшатнулись от них, когда они проходили мимо. Дверь в мою комнату осталась распахнутой. Потребовалось страшное усилие, чтобы подняться и закрыть её. Я чувствовал себя так, как будто голова вот-вот упадет с плеч. Я запер дверь и даже не попытался вернуться в постель. Я соскользнул вниз по стене, прислонившись спиной к двери. Я чувствовал себя израненным.

Брат. Ты умираешь?

Нет. Но мне больно.

Отдыхай. Я буду сторожить.

Я не могу объяснить, что случилось потом. Я выпустил что-то, что сжимал всю свою жизнь, даже не зная об этом. Я свалился в мягкую, теплую и безопасную темноту, а волк сторожил меня моими глазами.

Глава 22

БАРРИЧ

Леди Пейшенс Терпеливая, которая была будущей королевой при наследном принце Чивэле Рыцарственном, была родом из семейства, происходящего из Внутренних герцогств. Её родители, лорд Огден и леди Овирия, были представителями мелкой и незначительной знати. То, что их дочь удостоилась чести стать супругой наследного принца, очевидно, должно было глубоко потрясти их, особенно учитывая своенравие и, как сказали бы некоторые, безрассудство их дочери. Твердая решимость Чивэла жениться на леди Пейшенс стала причиной его первой размолвки с королем Шрюдом. От этого брака принц не получил никаких ценных связей или политических выгод, только крайне эксцентричную женщину, чья величайшая любовь к мужу не мешала ей открыто высказывать совершенно непопулярные взгляды. Эта любовь также не удерживала её от целеустремленных занятий любым делом, которое только могло привлечь её изменчивый интерес. Её родители умерли в год кровавой чумы, а муж погиб, упав с лошади. Она была бездетной и, как предполагалось, бесплодной.


Я проснулся. Или, по крайней мере, пришел в себя. Я лежал в своей постели, окруженный теплом и уютом. В голове у меня больше не стучало, но я чувствовал себя усталым, разбитым и скованным, как иногда бывает после того, как проходит боль. Дрожь пробежала по моей спине. Молли, обнаженная, лежала рядом со мной и тихо дышала мне в плечо. Огонь догорал. Я прислушался. Было или очень поздно, или очень рано. В замке стояла почти полная тишина.

Я не помнил, как попал в постель.

Я снова задрожал. Рядом со мной пошевелилась Молли. Она прижалась ко мне и сонно улыбнулась.

— Ты иногда бываешь странным, — тепло выдохнула она. — Но я тебя люблю. — Она снова закрыла глаза.

Ночной Волк!

Я здесь.

Он всегда был здесь. Внезапно я понял, что не могу задать вопрос. Я не хотел знать. Я просто лежал неподвижно, чувствуя себя больным и грустным, и жалел самого себя.

Я пытался тебя разбудить, но ты не был готов вернуться. Тот Другой совсем высосал тебя.

Этот «Тот Другой» — наш король.

Ваш король. У волков нет королей.

Что…Я не стал продолжать. Спасибо, что посторожил меня.

Он почувствовал, что я недоговариваю.

Что я должен был сделать? Выгнать её? Она горевала.

Не знаю. Давай не будем говорить об этом.

Молли была грустной, а он её утешил. Я даже не знал, почему она грустит. Грустила. Молли мягко улыбалась во сне. Я вздохнул. Лучше принять это сейчас, Кроме того, я должен отослать её назад, к ней в комнату. Не годится, чтобы она была здесь, когда проснется замок.

— Молли? — спросил я тихо.

Она зашевелилась и открыла глаза.

— Фитц, — сонно согласилась она.

— Ради безопасности тебе лучше вернуться в свою комнату.

— Я знаю. Вообще говоря, мне не следовало приходить. — Она помолчала. — То, о чем я говорила тебе несколько дней назад. Я не…

Я прижал палеи к её губам. Она улыбнулась.

— Эти твои новые недомолвки… очень интересны.

Она отвела в сторону мою руку и нежно поцеловала меня. Потом соскользнула с моей кровати и начала быстро одеваться. Я поднялся, двигаясь гораздо медленнее. Она посмотрела на меня, и лицо светилось от любви.

— Я пойду одна. Так безопаснее. Нельзя, чтобы нас видели вместе.

— Когда-нибудь это… — начал я.

На этот раз она остановила меня, прижав маленькую руку к моим губам.

— Не будем ни о чем сейчас говорить. Давай оставим эту ночь такой, какой она была. Чудесной. — Она быстро поцеловала меня и выскользнула за дверь.

Чудесной?

Я оделся, разжег огонь, сел в свое кресло у очага и стал ждать. Прошло немного времени, и я был вознагражден. Вход во владения Чейда открылся. Я поднялся по ступенькам быстро, как только мог. Чейд сидел перед очагом.

— Ты должен выслушать меня, — заявил я вместо приветствия.

Старый убийца тревожно поднял брови, услышав настойчивость в моем голосе, указал на кресло напротив себя, и я сел. Я открыл рот, чтобы заговорить. От того, что сделал после этого Чейд, у меня волосы встали дыбом. Он огляделся, как будто мы стояли в самом центре огромной толпы. Потом коснулся своих губ, делая знак говорить тише. Он наклонялся ко мне, пока наши головы не соприкоснулись.

— Тихо, тихо. Сядь. В чем дело?

Я сел на свое старое место у камина. Мое сердце бешено колотилось. Из всех мест в замке это было единственным, где я мог никогда не бояться говорить прямо и громко.

— Все в порядке, — выдохнул он. — Докладывай.

Я вздохнул и начал. Я не упустил ничего, памятуя о словах Верити, что только полный рассказ может иметь смысл. Я рассказал в деталях: об избиении шута, о даре Кетриккен Бернсу и даже о том, каким образом я служил королю этим вечером. О Сирен и Джастине в моей комнате. Когда я шепотом рассказывал о шпионах Регала, Чейд поджал губы, но не показался удивленным. Когда я закончил, он серьезно посмотрел на меня.

— И каковы будут твои выводы? — шепотом спросил он, как будто речь шла об одном из его упражнений.

— Могу я прямо говорить о моих подозрениях? — спросил я.

Он кивнул.

Рассказывая о картине, которая складывалась передо мной в последние несколько недель, я испытывал огромное облегчение. Чейд найдет что предпринять. Итак, я говорил быстро, сбивчиво. Регал знает, что король болен и умирает. При помощи Волзеда он одурманивает короля, и тот слушает его нашептывания. Принц хочет умалить авторитет Верити и вытянуть из Оленьего замка все деньги до последнего коина. Он сдаст Бернс красным кораблям, чтобы занять их на то время, которое понадобится Регалу, чтобы удовлетворить собственные амбиции. Он представит Кетриккен иностранкой с притязаниями на трон. Предательницей, неверной женой. Тем временем он сам соберется с силами. Его конечная цель — трон или в крайнем случае та часть Шести Герцогств, которую ему удастся сохранить для себя. Отсюда его расточительные пиршества и увеселения для Внутренних герцогств и их знати.

Чейд неохотно кивал, пока я говорил. Когда я сделал паузу, он тихо вставил:

— В паутине, которую, по твоим словам, плетет Регал, много дыр.

— Некоторые из них я могу заполнить. Предположим, что группа, созданная Галеном, предана Регалу. Предположим, что все послания сперва получает он и только то, что он одобрит, следует по указанному адресу.

Чейд помрачнел, его лицо окаменело.

Мой шепот становился все отчаяннее.

— Что, если послания задерживаются как раз настолько, чтобы наши попытки защититься оказывались безнадежными? Он выставляет Верити дураком и подрывает доверие к этому человеку.

— Разве Верити не знает об этом?

Я медленно покачал головой.

— Его Сила велика, но не может слушать всех сразу. Его талант — способность точно фокусировать Силу. Ему пришлось бы перестать наблюдать за прибрежными водами и красными кораблями, чтобы начать следить за собственными помощниками.

— А он… Верити слышит наш разговор?

Я смущенно пожал плечами.

— Не знаю. Это мое проклятие. Моя связь с ним неустойчива. Иногда я знаю его мнение так ясно, как будто он стоит рядом и говорит вслух. Прошлой ночью, когда они беседовали через меня, я слышал каждое слово. Сейчас… — я уловил что-то вроде едва заметного мысленного постукивания, — я не чувствую ничего, кроме того, что связь между нами все ещё существует. — Я наклонился вперед и обхватил голову руками, совершенно опустошенный.

— Чаю? — мягко предложил Чейд.

— Пожалуйста. И если можно, я хотел бы просто посидеть и помолчать немного. Не знаю, когда у меня так сильно болела голова.

Чейд поставил чайник на огонь. Я с отвращением смотрел, как он смешивает травы. Немного эльфийской коры, но меньше, чем мне потребовалось бы раньше. Листья перечной и кошачьей мяты. Кусочек драгоценного имбирного корня. Я узнавал многое из того, что мой наставник обычно давал Верити, когда тот был изнурен Силой. Потом Чейд вернулся и снова сел рядом со мной.

— Этого не может быть. То, о чем ты говоришь, предполагало бы слепую преданность группы Регалу.

— Слепую преданность может искусственно создать человек, сильно наделенный Силой. Мои изъяны — результат того, что сделал со мной Гален. Ты помнишь фанатическую любовь Галена к Чивэлу? Её привили искусственно. Гален мог внушить им нечто подобное перед смертью, когда их обучение уже закончилось.

Чейд медленно покачал головой.

— Думаешь, Регал настолько глуп? Думаешь, он не понимает, что красные корабли не остановятся на Вернее? Потом они захотят Бакк, Риппон и Шокс. С чем он останется?

— С Внутренними герцогствами. С теми, которые только и нужны ему, с теми, которые истинно преданы ему. Это большой кусок земли, далекий от красных кораблей и всего того, что с ними связано. Может быть, он, как и ты, думает, что им нужна не территория, а только земли для набегов. Они — морской народ. Они не пойдут так далеко в глубь материка, чтобы доставлять ему беспокойство, а Прибрежные герцогства будут слишком заняты войной с красными кораблями, чтобы подняться против Регала.

— Если Шесть Герцогств потеряют свое побережье, они потеряют торговлю и флот. Будут ли Внутренние герцогства довольны этим?

— Не знаю. Я не могу ответить на все вопросы, Чейд. Но это единственная теория, в которой почти все кусочки складываются в единое целое.

Чейд поднялся, взял толстый глиняный горшок, ошпарил его кипятком из чайника, потом всыпал туда приготовленные травы. Запах сада наполнил комнату. Старый человек, закрывающий чайник крышкой. Простое домашнее мгновение, когда он устанавливает чайник на подносе с чашками. Этот образ Чейда я бережно спрятал в самом потайном уголке своего сердца. Дряхлость подбиралась к нему так же уверенно, как болезнь уничтожала Шрюда. Движения Чейда утратили прежнюю ловкость. Сердце мое сжалось, когда я внезапно увидел это неотвратимое наступление старости. Он сунул мне в руку теплую чашку дымящегося чая и нахмурился, увидев выражение моего лица.

— В чем дело? — прошептал он. — Положить немножко меда?

Я помотал головой, пригубил чаю и чуть не обжег себе язык. Приятный вкус отбивал горечь эльфийской коры. Через несколько мгновений я почувствовал, что в голове у меня проясняется, боль, которую я едва замечал, уходит.

— Так гораздо лучше. — Я вздохнул, а довольный собой Чейд удовлетворенно кивнул.

Потом он снова наклонился ко мне:

— И все-таки это слабая теория. Может быть, у нас просто есть снисходительный к себе принц, который ублажает себя и своих прихлебателей, развлекаясь в отсутствие наследника. Он пренебрегает защитой побережья, потому что близорук и рассчитывает, что его брат вернется домой и все устроит. Он грабит казну и распродает лошадей и стада, чтобы получить как можно больше денег, пока его некому одернуть.

— Тогда зачем он изображает герцога Бернса предателем? Или выставляет Кетриккен как постороннюю? Зачем распространять издевательские слухи о Верити и его путешествии?

— Ревность. Регал всегда был испорченным любимцем своего отца. Я не думаю, что он пойдет против Шрюда — Судя по голосу Чейда, он отчаянно хотел, чтобы это было так — Я сам собрал те травы, которые Волзед дает Шрюду, чтобы приглушить боль.

— Я не сомневаюсь в твоих травах. Но боюсь, что к ним добавляют другие.

— Какой в этом смысл? Если Шрюд умрет, Верити все равно останется наследником.

— Если Верити не умрет первым. — Я поднял руку, когда Чейд открыл рот, чтобы возразить. — Не обязательно, чтобы это произошло в действительности. Если Регал держит все нити в своих руках, в какой-то момент он может просто получить известие о смерти Верити. И станет наследным принцем. Тогда… — Я не стал продолжать.

Чейд тяжело вздохнул.

— Довольно. Ты дал мне достаточно пиши для размышлений. Я проверю твои предположения собственными методами. А сейчас тебе лучше позаботиться о себе. И о Кетриккен. И о шуте. Если в том, что ты сказал, есть хоть капля истины, все вы становитесь помехой на пути Регала.

— А что с тобой? — спросил я тихо. — Что это за новые предосторожности?

— В замке есть комната, стены которой смежны с этой. Раньше она всегда пустовала. Но теперь туда поместили одного из гостей Регала. Брайт — его кузен и наследник герцогства Фарроу. У этого человека очень чуткий сон. Он жаловался слугам на то, что в стенах пищат крысы. Прошлой ночью Проныра с шумом опрокинул котелок. Это разбудило его. Кроме того, этот человек чрезмерно любопытен. Он расспрашивает слуг, не слышал ли кто-нибудь о призраках в замке. И я заметил, как он выстукивает стены. Это не должно нас особенно заботить, я уверен, что он скоро уедет, но лишняя предосторожность не повредит.

Он чего-то недоговаривал, но я знал, что от него вопросами ничего не добьешься. И все же задал ещё один:

— Чейд, ты по-прежнему видишься с королем хотя бы раз в день?

Он посмотрел на свои руки и медленно покачал головой.

— Мне кажется, Регал догадывается о моем существовании. Я должен признаться тебе в этом. Во всяком случае, он что-то подозревает, и кто-нибудь из его шпионов постоянно шныряет вокруг. Это затрудняет жизнь. Но хватит о наших заботах. Давай поговорим о том, как все это можно исправить.

И тут Чейд начал долгий разговор об Элдерлингах, основанный на том немногом, что мы о них знали. Мы обсуждали, что было бы, если бы затея Верити увенчалась успехом, и думали о том, какую форму приняла бы помощь Элдерлингов. Чейд говорил с большой надеждой и искренностью, даже с энтузиазмом. Мне хотелось бы разделять его чувства, но я верил, что Шесть Герцогств можно спасти, только устранив змею, затаившуюся среди нас. Вскоре он отослал меня назад, в мою комнату. Я прилег, намереваясь отдохнуть всего несколько минут до начала дня, но мгновенно провалился в глубокий сон.

Уже несколько дней в море бушевали штормы. Я просыпался, а за окном дул сильный ветер, и дождь стучал в мои ставни. Это были драгоценные дни. Я пытался не появляться в замке и избегать Регала, хотя для этого приходилось есть только в караульной и обходить стороной покои, в которых могли бы оказаться Джастин и Сирен. Уилл тоже вернулся со своего поста на Красной башне в Вернее. Изредка я видел его в компании с Сирен и Джастином. Чаще он сидел в зале, за столом. Его полузакрытые веки всегда, казалось, были готовы сомкнуться. Его отвращение ко мне не было целеустремленной ненавистью Джастина и Сирен, тем не менее я избегал и его. Я сказал себе, что поступаю разумно, но беспокоился, не становлюсь ли я трусом. Я бывал у своего короля всегда, когда меня допускали к нему. Этого было недостаточно.

Однажды утром меня разбудил отчаянный стук в дверь. Кто-то громко звал меня по имени. Я скатился с кровати и рывком распахнул дверь. У моего порога дрожал белый как мел конюшенный мальчик.

— Хендс просил вас идти в конюшни. Прямо сейчас. Немедленно!

Не дожидаясь ответа, он убежал, как будто за ним гнались семь демонов.

Я натянул вчерашнюю одежду. Надо было ополоснуть лицо и завязать волосы, но это пришло мне в голову, когда я уже бежал вниз по лестнице. Я несся через двор и слышал возбужденные голоса. В конюшнях ссорились. Я знал, что Хендс не стал бы звать меня из-за простой драки среди конюхов и псарей, и не мог даже вообразить, зачем ему так срочно понадобился. Я распахнул дверь в конюшни и прошел сквозь толпу конюшенных мальчиков и грумов, чтобы узнать причину всеобщей суматохи.

Это был Баррич. Он уже не кричал. Изможденный и уставший после путешествия, теперь он стоял молча. Хендс был рядом с ним, лицо его побелело, но голос был тверд.

— У меня не было выбора, — сказал он тихо в ответ на какую-то фразу Баррича. — Ты бы сделал то же самое.

Лицо Баррича казалось опустошенным. Его глаза потемнели от потрясения.

— Я знаю, — сказал он через мгновение, — я знаю. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Фитц. Моих лошадей нет. — Он слегка покачивался.

— Хендс не виноват, — сказал я тихо и спросил: — Где принц Верити?

Он нахмурился и странно посмотрел на меня.

— Вы меня не ждали? — Он помолчал и добавил громче: — Сюда отправили послания. Разве вы их не получили?

— Мы ничего не слышали. Что случилось? Почему ты вернулся?

Он оглядел разинувших рты конюшенных мальчиков, и что-то от знакомого мне Баррича появилось в его глазах.

— Если вы не слышали до сих пор, значит, это не для сплетен и пересудов. Я пойду прямо к королю. — Он заставил себя выпрямиться и снова оглядел мальчиков и грумов. Прежний металл был в его голосе, когда он зарычал: — У вас что, нет работы? Я проверю, как вы следили за всем в мое отсутствие, как только вернусь из замка.

Толпа рассеялась, словно туман под лучами утреннего солнца. Баррич повернулся к Хендсу:

— Ты позаботишься о моей лошади? Бедняге Крепышу тяжело пришлось в последние дни.

Хендс кивнул.

— Конечно. Мне послать за лекарем? Он может подождать твоего прихода.

Баррич покачал головой.

— То, что надо сделать, я могу сделать сам. Пойдем, Фитц. Дай мне руку.

Не в силах поверить в это, я протянул ему руку, и Баррич принял её, тяжело навалившись на меня. В первый раз я посмотрел вниз. То, что я принял за плотные зимние штаны, на самом деле было широкой повязкой на его больной ноге. Он щадил её, перенося большую часть тяжести своего тела на меня, когда хромал к замку. Я чувствовал, в каком он изнеможении. До меня доносился болезненный запах его пота. Одежда Баррича была испачкана и порвана, руки и лицо покрыты слоем пыли. Он был совершенно не похож на человека, которого я знал.

— Прошу тебя, — сказал я тихо, — только скажи, с Верити все в порядке?

На его лице появилось подобие улыбки.

— Думаешь, я мог бы приехать сюда живым после смерти нашего принца? Ты оскорбляешь меня. А кроме того, пошевели хоть немного мозгами. Ты бы знал, если бы он был мертв. Или ранен. — Он замолчал и многозначительно посмотрел на меня. — Разве нет?

Я понял, что он имеет в виду. Пристыженный, я признался:

— Наша связь очень неустойчива. Некоторые вещи мне ясны, а некоторые нет. Об этом я не знаю ничего. Что случилось?

Он, казалось, задумался.

— Верити сказал, что попытается послать весть через тебя. Если ты не передавал Шрюду никаких новостей, это и следует сперва сообщить королю.

Больше я не задавал вопросов.

Я забыл, сколько времени прошло с тех пор, как Баррич в последний раз видел короля Шрюда. Обычно по утрам королю было особенно плохо, но Баррич сказал, что предпочитает явиться к нему с докладом немедленно, не откладывая. Так что мы постучались, и, к моему удивлению, нас впустили. Оказавшись внутри, я понял, что это объяснялось очень просто. Волзеда не было в покоях короля.

Когда я вошел, шут с сарказмом поинтересовался:

— Пришел за новой порцией дыма? — Потом он заметил Баррича, и насмешливая улыбка исчезла с его лица. Его глаза встретились с моими: — Принц?

— Баррич пришел доложить королю.

— Я попробую разбудить его. Хотя, судя по тому, каким он был в последнее время, нет особой разницы, докладывать ему спящему или бодрствующему. Он одинаково внимателен в обоих случаях.

Хотя я и привык к насмешкам шута, эта все-таки покоробила меня. Сарказм не достиг цели, потому что в его голосе было слишком много скорби. Баррич расстроенно посмотрел на меня и прошептал:

— Что с моим королем?

Я покачал головой, призывая Баррича к молчанию, и попытался усадить его.

— Я стою перед своим королем, пока он не предложит мне сесть, — твердо ответил он.

— Ты ранен. Он поймет.

— Он мой король, вот что я понимаю.

Я перестал уговаривать его.

Мы подождали, потом подождали ещё. Наконец шут вышел из спальни короля.

— Он нездоров, — предупредил он нас. — Я потратил много времени, чтобы объяснить ему, кто пришел. Он сказал, что выслушает твой доклад. У себя в спальне.

И вот Баррич снова оперся на меня, и мы пошли в сумрак и дым королевской спальни. Я заметил, что он с отвращением сморщил нос. Дым, поднимавшийся из многочисленных курильниц, висел в воздухе. Шут отдернул полог монаршей кровати, взбил и подпихнул королю под спину подушки. Потом король сделал шуту слабый знак, чтобы тот отошел в сторону.

Я смотрел на нашего монарха и удивлялся, как мне удавалось не замечать признаков его болезни. Они были ясно видны. Его истощенное тело, запах пота, желтизна белков глаз — это самое меньшее, что мне следовало заметить. Изумление на лице Баррича показало мне, как велики были перемены, произошедшие с королем в последние недели. Но он хорошо скрыл это и выпрямился.

— Мой король, я пришел сделать доклад, — сказал он официально.

Шрюд медленно моргнул.

— Доклад, — сказал он рассеянно, и я не был уверен, отдает ли он приказание или просто повторяет последнее слово.

Баррич принял это как приказ. Он говорил точно и подробно, как всегда требовал от меня. Он стоял и держался за мое плечо, рассказывая о путешествии с принцем Верити по зимним снегам к Горному Королевству. Он не глотал слова и говорил ясно. Путешествие было полно трудностей. Несмотря на посланников, отправленных до прибытия отряда Верити, гостеприимство и помощь были ничтожными. Те аристократы, мимо домов которых пролегал их путь, утверждали, что ничего не знали о скором появлении Верити. Часто принца и его спутников встречали только слуги, предоставлявшие им не больше гостеприимства, чем они могли предложить любому обычному путешественнику. Запасы провизии и свежие лошади, которые должны были ожидать их в намеченных пунктах, отсутствовали. Лошади страдали больше, чем люди. Погода была ужасная.

Баррич докладывал, а я чувствовал, что время от времени по его телу пробегает дрожь. Он был на грани полного изнеможения. Но каждый раз, когда он дрожал, я чувствовал, что он глубоко вздыхает, берет себя в руки и продолжает. Его голос всего лишь слегка дрогнул, когда он рассказывал, как они попали в засаду на равнинах Фарроу, ещё не дойдя до Голубого озера. Он не делал никаких заключений и только заметил, что эти разбойники дрались как воины. Хотя они и не были одеты в цвета герцога Фарроу, они были слишком хорошо вооружены для обычных бандитов. Очевидно, их целью был Верити. Когда два мула отвязались и убежали, никто из нападавших не бросился преследовать их. Бандиты обычно предпочитают забрать тяжело нагруженных вьючных животных, а не сражаться с вооруженными людьми. Люди Верити наконец нашли место, где можно было закрепиться и принять бой, и успешно отбились от врагов. Нападавшие отступили, когда поняли, что гвардия Верити скорее умрет, чем сдастся или побежит. Они ускакали, оставив на снегу своих мертвых.

— Им не удалось победить, но и у нас были тяжкие потери. Мы лишились семи человек и девяти лошадей, не говоря уж о большей части запасов провизии. Двое были серьезно ранены. У остальных были лишь царапины. Принц Верити решил отправить раненых назад, в Олений замок. С нами он послал двух здоровых людей. Он собирался продолжить свои поиски. Гвардия принца должна была сопровождать его до самого Горного Королевства, а там остановиться и ожидать его возвращения. Кину было поручено позаботиться о тех, кому пришлось вернуться в замок. Ему Верити доверил послание. Я не знаю, что было в этом пакете. Кин и остальные были убиты пять дней спустя. Мы попали в засаду у самых границ Бакка, когда шли по Оленьей реке. Лучники. Это было очень… быстро. Четверо из нас были убиты сразу же. Мою лошадь ранили в бедро. Крепыш ещё совсем молод. Он запаниковал и прыгнул через насыпь в реку, и я вместе с ним. Там глубоко и сильное течение. Я вцепился в Крепыша, но нас обоих несло вниз по реке. Я слышал, как Кин кричит двум остальным, чтобы они скакали и что кто-то должен вернуться в Олений замок. Но никто из них не вернулся. Когда Крепышу и мне удалось выбраться из реки, я нашел тела. Бумаги, которые нес Кин, исчезли.

Он стоял прямо, пока докладывал, и голос его был ясным. Баррич говорил очень просто. Его доклад был описанием происшедшего. Он ничего не сказал о том, что чувствовал, когда его отправили обратно или когда он остался один. Он напьется сегодня, решил я. Я подумал, понадобится ли ему общество. Сейчас он стоял молча, ожидая вопросов своего короля. Молчание затягивалось.

— Мой король? — осмелился спросить Баррич.

Шрюд пошевелился в кровати.

— Это напомнило мне о днях моей юности, — прохрипел он. — Когда-то я мог сидеть на лошади и держать меч. Если человек теряет это, что ж. Но твоя лошадь в порядке?

Баррич нахмурился.

— Я сделал все, что мог, мой король. Она поправится.

— Хорошо. Вот, значит, оно как. Вот оно как. — Король Шрюд помолчал.

Некоторое время мы прислушивались к его дыханию. По-видимому, оно давалось ему с трудом.

— Пойди и отдохни, парень, — грубовато сказал он наконец. — Ты выглядишь ужасно. Я могу… — Он замолчал и дважды вздохнул. — Я позову тебя позже. Когда ты отдохнешь. Я уверен, что есть вопросы… — Его голос затих, он снова только дышал. Так дышит человек, чья боль почти невыносима.

Я вспомнил, что чувствовал прошлой ночью, и попытался представить себе, как бы мог выслушивать доклад Баррича, вынося такую боль и пытаясь не показать этого. Шут склонился над королем и заглянул ему в лицо. Потом посмотрел на нас и чуть заметно кивнул.

— Идем, — тихо сказал я Барричу. — Твой король дал тебе приказ.

Казалось, когда мы уходили из спальни короля, Баррич навалился на меня ещё тяжелее.

— Его это, похоже, совершенно не волнует, — осторожно сказал Баррич, когда мы с трудом шли по коридору.

— Волнует. Верь мне. Глубоко волнует.

Мы вышли на лестницу. Я помедлил. Пролет вниз, через зал, кухню, через двор и в конюшни. Потом вверх по лестнице, в жилище Баррича. Или два пролета вверх и по коридору в мою комнату.

— Я отведу тебя к себе, — сказал я ему.

— Нет. Я хочу к себе. — Его голос звучал раздраженно, как у больного ребенка.

— Немного погодя. Сначала ты немного отдохнешь, — твердо сказал я.

Баррич не сопротивлялся, когда я помогал ему подниматься. Думаю, у него не было сил. Он прислонился к стене, пока я отпирал дверь. Когда дверь была открыта, я помог ему войти. Я попытался уложить его на мою кровать, но он настоял на кресле у очага. Усевшись, он откинул голову и закрыл глаза. Теперь, когда Баррич немного расслабился, все события его путешествия отразились на лице. Он очень похудел, и цвет его кожи был ужасен.

Он поднял голову и оглядел комнату, как будто никогда прежде не видел её.

— Фитц. У тебя есть что-нибудь выпить?

— Бренди?

— Эта дешевка из черной смородины, которую ты пьешь? Я бы лучше выпил лошадиную притирку.

Я повернулся к нему, улыбаясь.

— Её я могу тебе предложить.

Баррич пропустил мои слова мимо ушей. Казалось, он вовсе не слышал меня.

Я разжег огонь и быстро порылся в небольшом запасе трав, который держал у себя в комнате. Их было не много. Большую часть я отдал шуту.

— Баррич, я принесу тебе еды и ещё кое-что. Хорошо?

Ответа не было. Он уже крепко спал, сидя в кресле. Я подошел и встал над ним. Мне не надо было даже прикасаться к его лбу, чтобы ощутить жар. Я раздумывал, что же случилось с его ногой в этот раз. Рана поверх старой раны, а потом много дней пути. Это заживет не скоро, тут не в чем сомневаться.

В кухне Сара готовила пудинг, и я рассказал ей, что Баррич вернулся раненым и лежит в моей комнате. Я солгал, сказав, что он страшно голоден, и попросил её послать наверх еду и несколько ведер чистой горячей воды. Она немедленно поручила кому-то мешать пудинг и начала звенеть подносами и чайниками. У меня будет достаточно еды, чтобы в скором времени устроить небольшой банкет.

Я побежал в конюшни, чтобы сообщить Хендсу, что Баррич наверху, в моей комнате, и пробудет там некоторое время. Потом я взобрался по лестнице в комнату Баррича. Я хотел взять там травы и корни, которые мне понадобятся. Я открыл дверь. В комнате было холодно. Сырость и плесень. Я подумал, что надо попросить кого-то разжечь здесь огонь и принести запас дров, воды и свечей. Все ожидали, что Баррича не будет всю зиму, и он тщательно вычистил свою комнату. Я нашел несколько горшочков с мазью, но не обнаружил никаких запасов высушенных трав. Очевидно, он брал их с собой или раздал ещё до отъезда.

Я стоял в центре комнаты и осматривался. Прошли месяцы с тех пор, как я был здесь. На меня нахлынули воспоминания. Сколько часов я провел перед этим очагом за починкой или промасливанием сбруи! Спал обычно на матрасе перед огнем. Востронос, первая собака, с которой у меня была связь. Баррич забрал его у меня, чтобы попытаться предотвратить увлечение Даром. Я мотнул головой, стараясь отогнать шквал противоречивых чувств, и быстро вышел из комнаты.

Следующая дверь, в которую я постучался, вела в комнаты Пейшенс. Лейси открыла и, взглянув на мое лицо, немедленно спросила:

— Что случилось?

— Вернулся Баррич. Он наверху, в моей комнате. Тяжело ранен. Я не очень-то хорошо умею лечить травами…

— Ты послал за лекарем?

Я помедлил.

— Баррич всегда любил делать все по-своему.

— Уж конечно. — Это была входившая в гостиную Пейшенс. — Что ещё этот сумасшедший с собой сделал? С принцем Верити все в порядке?

— Принц Верити и его отряд были атакованы. Принц не ранен и продолжил поход в горы. Он послал назад раненых с двумя здоровыми людьми в качестве сопровождения. Баррич единственный из них, кто спасся и добрался до дома.

— Путь назад был таким трудным? — Лейси уже двигалась по комнате, собирая травы, корни и все необходимое для перевязок.

— Да. Никто не оказывал им особого гостеприимства по дороге. Но люди погибли, когда попали в засаду лучников, как раз на границе Бакка. Лошадь Баррича прыгнула в реку. Течение унесло их вниз по реке; по-видимому, только это его и спасло.

— Куда он ранен? — Теперь Пейшенс тоже зашевелилась. Она открыла маленький шкафчик и начала вынимать мази и настойки.

— В ногу. В ту же самую. Я точно не знаю, я ещё не смотрел на неё. Но он не может ходить без поддержки. И у него жар.

Пейшенс взяла корзиночку и начала складывать в неё лекарства.

— Что же ты стоишь? — резко спросила она, увидев, что я не трогаюсь с места. — Возвращайся в свою комнату и смотри, что ты можешь для него сделать. Мы сейчас придем.

Я прямо сказал:

— Не думаю, что он разрешит вам помочь ему.

— Посмотрим, — спокойно сказала Пейшенс. — А теперь отправляйся и проследи, чтобы там была горячая вода.

Ведра с водой, о которых я просил, стояли у моей двери. К тому времени, когда вода в моем котелке закипела, в комнате начали собираться люди. Повариха прислала два подноса с едой, теплое молоко и горячий чай. Появилась Пейшенс и начала расставлять свои травы на моем сундуке с одеждой. Она быстро отправила Лейси принести для неё стол и два стула. Баррич все ещё спал в моем кресле глубоким сном, если не считать изредка сотрясавшей его дрожи.

С поразившей меня фамильярностью Пейшенс коснулась его лба, потом пощупала шейные железы, чтобы проверить, не опухли ли они. Она наклонилась к раненому.

— Барр? — спросила она тихо.

Он даже не пошевелился. Очень нежно она погладила его лицо.

— Ты так похудел, так устал, — сказала она с жалостью.

Потом Пейшенс смочила тряпку в теплой воде и осторожно вытерла его лицо и руки, как будто он был ребенком. Стянула с моей кровати одеяло и бережно укутала его плечи. Она поймала мой взгляд и сердито фыркнула.

— Мне нужна теплая вода, — сказала она резко.

Когда я стал наполнять таз, она села перед Барричем на корточки, спокойно вынула свои серебряные ножницы и разрезала бинты на его ноге. Грязная повязка выглядела так, как будто её не меняли с тех пор, как он упал в реку. Нога была перевязана и выше колена. Когда Лейси взяла у меня таз с подогретой водой и присела рядом с Барричем, Пейшенс раскрыла засаленную повязку, как раковину моллюска.

Баррич проснулся, застонал и уронил голову на грудь. Потом его глаза открылись. Он не сразу понял, где находится. Посмотрел на меня, а потом на двух женщин, сидящих у его ног.

— Что? — только и смог он выговорить.

— Сплошная грязь, — сказала ему Пейшенс. Она откинула голову и смотрела на него, как будто он испачкал навозом чистый пол. — Почему ты, по крайней мере, не держал её в чистоте?

Баррич посмотрел на свою ногу. Засохшая кровь и речная соль спеклись в твердую корку поверх распухшей раны под его коленом. Он с отвращением отвернулся. Когда он начал отвечать Пейшенс, голос его был низким и хриплым.

— Когда Крепыш утащил меня в реку, мы потеряли все. У меня не было чистой тряпки, не было еды — ничего. Если бы я стал промывать рану, то мог бы застудить. Ты думаешь, так было бы лучше?

— Вот еда, — сказал я поспешно.

Мне казалось, что единственный способ предотвратить их ссору — не дать им разговаривать друг с другом. Я подвинул к ним маленький стол, нагруженный одним из подносов, присланных Сарой. Пейшенс встала, чтобы не мешать. Я налил в кружку теплого молока. Руки Баррича дрожали, когда он поднес её ко рту. Только теперь я понял, как он голоден.

— Не глотай так быстро, — резко сказала Пейшенс.

Я и Лейси предостерегающе посмотрели на неё, но внимание Баррича, по-видимому, было целиком поглощено едой. Он поставил кружку и взял теплую булочку, которую я намазал маслом. Пока снова наполнял кружку, Баррич уже успел прикончить большую часть булочки. Было странно видеть, как дрожат его руки, когда он взял ещё одну. Непонятно, как он держался до сих пор.

— Что случилось с твоей ногой? — осторожно спросила его Лейси. — Терпи, — предупредила она и положила на его колено теплую влажную ткань.

Баррич вздрогнул, побледнел, но не издал ни звука. Немного молока он пролил.

— Стрела, — сказал он наконец. — Это просто проклятое невезение, что она попала именно сюда. Как раз в то место, где меня порвал кабан столько лет назад. И она вошла у самой кости. Верити вырезал её из ноги. — Он внезапно откинулся в кресле, как будто ему стало плохо от одного воспоминания об этом. — Прямо по старому шраму, — сказал он слабо, — и каждый раз, когда я сгибал колено, рана открывалась и начинала кровоточить.

— Тебе следовало держать ногу неподвижной, — рассудила Пейшенс.

Мы, все трое, уставились на неё.

— О, я думаю, ты действительно не мог этого сделать, — поправилась она.

— Давай-ка посмотрим, — решила Лейси и потянулась за мокрой тканью.

Баррич жестом остановил её.

— Оставь. Я посмотрю на неё сам, только сперва поем.

— После того как поешь, ты будешь спать, — заявила Пейшенс. — Лейси, подвинься, пожалуйста.

К моему удивлению, Баррич больше ничего не сказал. Лейси отступила назад, чтобы не мешать. Леди Пейшенс встала на колени перед главным конюшим. Он смотрел на неё со странным выражением, когда она поднимала эту тряпку. Она смочила угол ткани в чистой воде, выжала его и сноровисто промыла рану. Теплая влажная ткань размочила засохшую кровь. Теперь рана выглядела уже не так страшно. Но все равно это была серьезная рана, и то, что пришлось перенести Барричу после ранения, ухудшило положение. Рассеченные края разошлись, и новая ткань сформировалась совсем не там, где нужно. Тем не менее все испытали облегчение, когда Пейшенс промыла рану. Там была краснота и опухоль, и начала распространяться инфекция. Но рана не загноилась, и ткани вокруг не потемнели. Пейшенс некоторое время изучала её.

— Как вы думаете, — произнесла она вслух, не обращаясь ни к кому в частности, — корень дубинки дьявола? Горячий, стертый в мазь для припарки? Есть у нас, Лейси?

— Есть немного, моя леди, — и Лейси начала рыться в своей корзинке.

Баррич повернулся ко мне:

— Это горшки из моей комнаты?

В ответ на мой кивок он кивнул в свою очередь.

— Я так и думал. Тот, толстый, маленький, коричневый. Принеси его сюда. — Он взял горшочек из моих рук и вынул пробку. — Этот. У меня было с собой немного снадобья, когда я выехал из замка, но после первой засады все пропало вместе с вьюками.

Подошла Пейшенс с лекарственным корнем в руке.

— Что это? — полюбопытствовала она.

— Мокричник и листья подорожника, топленные в масле, а потом смешанные с пчелиным воском в мазь.

— Это может подействовать, — допустила она, — после припарки из корня.

Я думал, что Баррич станет упираться, но он только кивнул. Внезапно он показался мне очень усталым. Он откинулся назад и натянул на себя одеяло. Глаза его закрылись.

В мою дверь постучали. Я пошел открывать. Это была Кетриккен. За её спиной стояла Розмари.

— Одна из моих леди сказала, что ходят слухи о возвращении Баррича, — начала она. Потом заглянула в комнату. — Значит, это правда? Он ранен? А что с моим лордом? Что с Верити? — Она резко побледнела.

— С ним все в порядке, — успокоил я её. — Войдите.

Я проклинал себя за легкомыслие. Надо было немедленно сообщить ей о возвращении Баррича и о его рассказе. Мне следовало бы знать, что никто другой ничего ей не скажет. Когда Кетриккен вошла, Пейшенс и Лейси подняли глаза от корня дубинки дьявола, который они распаривали, и приветствовали её быстрыми реверансами.

— Что с ним случилось? — спросила Кетриккен.

Я доложил ей обо всем так, как Баррич рассказал королю Шрюду. Я считал, что она имеет столько же прав получить известия о своем муже, сколько Шрюд о своем сыне. Она снова побледнела, услышав о нападении на Верити, но молчала, пока мой рассказ не был закончен.

— Благодарение всем богам, что он подошел к моим горам. Там он будет в безопасности, по крайней мере от людей.

Сказав это, она подошла ближе к Пейшенс и Лейси, готовившим корень. Они растолкли его в кашицеобразную массу и теперь ждали, когда он остынет, чтобы наложить на воспаленную рану.

— Из горной рябины получается великолепное промывание для таких ран, — заметила Кетриккен.

Пейшенс застенчиво посмотрела на неё.

— Я слышала об этом. Но этот теплый корень вытянет из раны всю инфекцию. Ещё одно хорошее промывание для открытых ран — это лист малины или черного вяза. Его можно использовать как припарку.

— У нас нет малинового листа, — напомнила Лейси. — Он у нас отсырел и заплесневел.

— У меня есть малиновый лист, если вам нужно, — тихо вмешалась Кетриккен. — Я приготовила его для утреннего чая. Это старый рецепт моей тетушки. — Она опустила глаза и странно улыбнулась.

— Да? — заинтересовалась Лейси.

— О, моя дорогая! — пылко воскликнула Пейшенс. С внезапной фамильярностью она взяла Кетриккен за руку. — Вы уверены?

— Да. Сперва я думала, что это просто… Но потом начали проявляться другие признаки. Иногда по утрам мне становится плохо от одного запаха моря. И все, чего я хочу, это спать.

— Но так и должно быть! — со смехом воскликнула Лейси. — А тошнота пройдет после первых нескольких месяцев.

Все три женщины внезапно рассмеялись.

— Неудивительно, что вы так хотели получить от него весточку. Он знал об этом до отъезда?

— Да я об этом и не подозревала. Я так хочу рассказать ему, посмотреть на его лицо…

— Вы ждете ребенка, — сказал я глупо.

Они повернулись, посмотрели на меня и снова расхохотались.

— Но это ещё секрет, — предупредила меня Кетриккен. — Я не хочу никаких слухов, пока не узнает король. И я хочу быть первой, кто скажет ему об этом.

— Конечно, — заверил я её.

Я не стал говорить, что шут знает об этом уже много дней. «Ребенок Верити», — подумал я. Внезапно странная дрожь охватила меня. Разветвление дороги, которое видел шут, новые варианты. Ещё одна маленькая жизнь, вставшая между Регалом и властью, которой он жаждет. Как мало будет для него значить это крошечное существо.

— Конечно, — сказал я ещё более убежденно, — эти новости лучше держать в глубочайшей тайне.

Я не сомневался, что, как только они выплывут наружу, Кетриккен будет в не меньшей опасности, чем её муж.

Глава 23

УГРОЗЫ

Этой зимой стало видно, как медленно сдается Бернс, — как скала, подточенная штормовыми приливами. Герцог Браунди посылал Кетриккен официальные сообщения. Их приносили ей одетые в ливреи гонцы из Бернса. Сперва известия, которые они доставляли, были оптимистическими. Благодаря её драгоценностям Причальный был отстроен заново. Тамошние люди не только выразили будущей королеве свою благодарность, но и послали маленькую шкатулку с крошечными жемчужинами, которые они так ценили. Странно. Они не использовали жемчужины даже для восстановления собственных городов, но с легкостью отдали их королеве, которая отказалась от своих драгоценностей, чтобы люди из Причального не остались без крова. Я сомневаюсь, что их жертва значила бы так много для кого-нибудь другого. Кетриккен рыдала над этой крошечной шкатулкой.

Позже гонцы стали доставлять более мрачные сообщения. В промежутках между штормами красные корабли нападали снова и снова. Посланцы докладывали Кетриккен, что герцог Браунди не понимает, почему член круга Силы покинул Красную башню. Когда Кетриккен прямо спросила Сирен, так ли это, та ответила, что стало слишком опасно держать там Уилла, поскольку его Сила столь драгоценна, что рисковать им не следует. Раз от разу известия становились все хуже. Островитяне прочно обосновались на Бешеме и Крюке. Герцог Браунди собрал рыбачьи корабли и воинов и предпринял смелую вылазку, но обнаружил, что пираты укрепились слишком хорошо. Корабли и воины погибли, а на новую экспедицию не было средств. Тогда Кетриккен были переданы изумруды Верити. Она послала их в Бернс без сожаления. Если они и принесли какую-нибудь пользу, никто об этом не узнал. Не было даже уверенности, что они попали по адресу. Послания из Бернса становились все более редкими, и скоро стало ясно, что некоторые сообщения не доходили до королевского замка. Связь с Браунди стала совершенно ненадежной. После того как двое гонцов Кетриккен были отправлены в Бернс и не возвратились, королева решила не рисковать больше ничьими жизнями. В это время пираты с Крюка и Бешема начали продвигаться по побережью, избегая подходить слишком близко к Баккипу, но предпринимая ложные атаки к северу и к югу. Ко всем этим набегам Регал оставался непроницаемо безразличным. Он утверждал, что бережет силы до возвращения Верити с Элдерлингами, чтобы выгнать пиратов раз и навсегда. Веселье и развлечения в Оленьем замке стали привычными, а дары Регала Внутренним герцогствам ещё более щедрыми.


К середине дня Баррич перебрался в свою комнату. Я хотел оставить его у себя, где мог бы ухаживать за ним, но он высмеял эту идею. Лейси лично проследила, чтобы его комнаты были как следует приготовлены: камин растоплен, свежей воды было в достатке, постель проветрена и взбита, пол подметен и устелен свежим тростником. Одна из свечей Молли горела на столе, распространяя в сырой комнате свежий запах сосны. Но Баррич ворчал, что комната стала почти чужой. Я оставил его там, лежащего в постели. Бутылка бренди была у него под рукой.

Я понимал, почему ему было так необходимо выпить. Когда я помогал ему идти через конюшни и подниматься наверх, одно пустое стойло сменяло другое. Не хватало не только лошадей; лучшие охотничьи собаки были проданы. Я не мог отважиться заглянуть в клетки — был уверен, что найду их ограбленными. Хендс шел рядом с нами, безмолвный, но совершенно убитый. Его усилия были очевидны. Сами конюшни были вымыты, оставшиеся лошади вычищены до блеска. Даже пустые стойла были выскоблены добела. Но пустой буфет, каким бы чистым он ни был, не может утешить умирающего от голода человека. Я понимал, что конюшни были сокровищем и домом Баррича. Он вернулся и обнаружил и то и другое разграбленным.

Оставив Баррича, я пошел в амбары и загоны. Здесь зимовала лучшая часть племенного стада. Я нашел их такими же пустыми, как конюшни. Призовые быки исчезли. Из кудрявых черных овец, которые обычно заполняли целый загон, остались только шесть маток и один баран-недомерок. Я не знал, какие ещё стада раньше были здесь, но слишком много загонов и стойл пустовали в то время года, когда они обычно бывали полны.

От сараев я пошел к амбарам. У одного из них несколько человек грузили в телегу мешки с зерном, две другие повозки, уже нагруженные, ждали поблизости. Я немного постоял, наблюдая за ними, потом предложил свою помощь. Они с готовностью приняли мое предложение, и, работая, мы разговорились. Я весело попрощался с ними, когда работа была окончена, и побрел назад в замок, раздумывая, почему полный амбар зерна грузят на баржу и посылают вверх по реке к озеру Тур.

Я решил, что проведаю Баррича до того, как вернусь к себе. Взобравшись по лестнице, я обнаружил, что дверь в его комнату открыта. Встревоженный, я ворвался внутрь и напугал Молли, расставлявшую тарелки на маленьком столе у кресла. Увидев её, я изумленно остановился. Потом повернулся к Барричу и заметил, что он наблюдает за мной.

— Я думал, что ты один, — неловко сказал я.

Баррич смотрел на меня совиными глазами. Он уже приложился к бутылке с бренди.

— И я думал, что буду один, — процедил он.

Как всегда, он держался хорошо, но Молли нельзя было обмануть. Её губы были сжаты в тонкую линию. Она продолжала заниматься своим делом, не обращая на меня внимания.

Барричу она сказала:

— Я не долго буду беспокоить вас. Леди Пейшенс велела мне позаботиться о том, чтобы у вас была горячая еда, потому что вы мало ели сегодня утром. Я уйду, как только накрою на стол.

— И прихватите мою благодарность. — Он перевел взгляд с меня на Молли, чувствуя неловкость и её недовольство им. Потом сделал попытку извиниться: — У меня было трудное утро, леди, и моя рана немного болит. Надеюсь, я вас не обидел.

— Мне не подобает обижаться на что-либо, господин, — ответила она, расставляя тарелки. — Могу я сделать для вас что-нибудь ещё? — В голосе была вежливость, не более того. На меня Молли и вовсе не смотрела.

— Вы должны принять мою благодарность. Не только за еду, но и за свечи, которые освежили мою комнату. Как я понимаю, это ваша работа.

Она начала понемногу оттаивать.

— Леди Пейшенс просила меня принести их сюда. Я была рада выполнить её просьбу.

— Понятно. — Следующие слова дались Барричу труднее. — Тогда, пожалуйста, передайте ей мою благодарность. И Лейси, конечно, тоже.

— Хорошо. Значит, больше вам ничего не нужно? Леди Пейшенс дала мне несколько поручений в Баккипе. Она сказала, что, если вам что-нибудь потребуется в городе, я должна принести это вам.

— Ничего. Но очень мило с её стороны было подумать об этом. Спасибо.

— На здоровье, господин. — И Молли, повесив на руку пустую корзиночку, вышла из комнаты, так и не взглянув на меня.

Мы с Барричем остались одни. Я посмотрел вслед Молли, а потом попытался выбросить из головы мысли о ней.

— Это не только конюшни, — сказал я ему и быстро доложил, что увидел в сараях и на складах.

— Я мог бы тебе кое-что об этом порассказать, — проворчал он, посмотрел на принесенную Молли еду и налил себе ещё бренди. — Пока мы спускались по Оленьей реке, до нас доходили разные сплетни. Некоторые говорили, что Регал продал животных и зерно, чтобы защитить побережье. Другие утверждали, что он послал племенное стадо в глубь страны, на более безопасное пастбище в Тилте. — Он допил бренди. — Лучших лошадей нет. Я сразу заметил это, когда вернулся. Мне понадобилось бы не меньше десятка лет, чтобы восстановить поголовье. Но я сомневаюсь, что теперь вообще придется делать это. — Он снова выпил. — Погиб труд всей моей жизни, Фитц. Человеку хочется, чтобы на земле после него остался след. Лошади, которых я здесь собрал, племенные линии, которые я поддерживал, теперь пропали, разбросанные по всем Шести Герцогствам. Они, конечно, улучшат любое стадо, но я никогда не смогу продолжить то, что начал. Верный, без сомнения, будет крыть здоровенных кобыл Тилта. Когда Янтарь ожеребится, тот, кто получит жеребенка, будет думать, что это просто ещё одна лошадь, а я шесть поколений ждал именно его. Они возьмут самую лучшую охотничью лошадь и запрягут её в плуг.

На это мне нечего было ответить. Я боялся, что он прав.

— Съешь что-нибудь, — предложил я. — Как твоя нога?

Баррич поднял одеяло.

— Пока на месте, во всяком случае. Думаю, я должен быть благодарен и за это. И мне лучше, чем сегодня утром. Дубинка дьявола действительно вытянула всю дрянь. У этой женщины куриные мозги, но в травах она разбирается.

Мне не нужно было спрашивать, о какой женщине он говорит.

— Ты будешь есть? — спросил я.

Он поставил свою чашку и взял ложку. Попробовал суп, который принесла ему Молли, и неохотно кивнул, одобряя.

— Так, — заметил он между глотками. — Это была та самая девушка, Молли.

Я кивнул.

— Похоже, малость холодна с тобой сегодня.

— Самую малость, — сухо ответил я.

Баррич усмехнулся.

— Ты такой же, как она, вспыхиваешь, как сухой трут. Пейшенс, наверное, не больно-то хорошо обо мне отзывалась.

— Она не любит пьяных, — сказал я ему прямо. — Её отец упился до смерти, но прежде чем закончил это важное дело, умудрился совершенно испортить ей жизнь. Бил, пока она была маленькая. Ругался и поносил, когда повзрослела.

— О, — Баррич осторожно поставил чашку, — тяжело слышать это.

— А ей было тяжело жить так.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я ничем не обидел её. Фитц. Я не сказал ей ни одного грубого слова, пока тебя не было, и я даже не был пьян. Пока нет. Так что прибереги свое недовольство для другого раза и расскажи, что происходило в замке, пока меня не было.

И я встал и дал отчет Барричу, как будто у него было право требовать от меня доклада. Впрочем, полагаю, в какой-то степени у него действительно было такое право. Он ел, а я докладывал. Когда я закончил, он налил себе ещё бренди и откинулся в кресле. Затем поболтал бренди в кружке, посмотрел на него, а потом снова на меня.

— А Кетриккен ждёт ребенка, но об этом пока не знают ни король, ни принц Регал.

— Я думал, ты спал.

— Я спал. Я был наполовину уверен, что этот разговор мне снится. Хорошо.

Баррич опустил кружку, сел и смахнул одеяло со своей ноги. Он неторопливо сгибал колено до тех пор, пока не начала открываться рана. Я вздрогнул, увидев это, но Баррич только задумчиво смотрел на ногу. Он налил себе ещё бренди и выпил. Бутылка уже наполовину опустела. — Так. Если я хочу, чтобы рана не открывалась каждые пять минут, мне придется наложить на колено шину. — Он взглянул на меня. — Ты знаешь, что мне нужно. Принесешь?

— Думаю, что тебе лучше подождать денек-другой. Твоей ноге необходим покой. Тебе не нужна шина, чтобы лежать в постели.

Он бросил на меня долгий взгляд.

— Кто охраняет дверь королевы?

— Я не думаю… Полагаю, что есть женщина, которая спит во внешней комнате её покоев.

— Ты же прекрасно понимаешь, что он наверняка убьет её и ребенка, которого она вынашивает, как только узнает.

— Это все ещё тайна. А если ты начнешь сторожить её дверь, все об этом узнают.

— По моим подсчетам, сейчас знают пятеро. Это уже не тайна, Фитц.

— Шестеро, — печально признался я. — Шут заподозрил это ещё несколько дней назад.

— О!

Я даже немного позлорадствовал, увидев Баррича потрясенным.

— Что ж, по крайней мере, этот язык болтать не будет. Но как ты видишь, этой тайне уготована недолгая жизнь. Ещё до конца дня пойдут слухи. Я буду сторожить её дверь этой ночью.

— Почему обязательно ты? Неужели ты не можешь отдохнуть, а я…

— Человек может умереть от удара, Фитц, ты это знаешь? Когда-то я говорил тебе, что бой не закончен, пока ты не победил. Это, — он с отвращением указал на свою ногу, — не будет служить для меня оправданием, если я сдамся. Достаточно позорно для меня, что мой принц вынужден был отправить меня домой. Я не предам его здесь. Кроме того, — он засмеялся, — в этих конюшнях теперь нечего делать нам вдвоем с Хендсом. А мне ими заниматься не хочется. Итак, ты достанешь то, что нужно для шины?

И я достал, и отнес ему, и помог смазать его рану мазью, прежде чем мы как следует забинтовали её и наложили шину. Баррич разрезал пару старых штанов и надел поверх повязки. Я помог ему спуститься по лестнице. Потом, несмотря на свои слова, он пошел в стойло Крепыша и проверил, как вычистили его рану. Я оставил Баррича там и вернулся в замок — хотел сказать Кетриккен, что этой ночью у её двери будет страж, и объяснить почему. Когда я постучал в дверь её комнаты, меня впустила Розмари. Королева, конечно, была в своих покоях вместе с преданными леди, которые вышивали на маленьких пяльцах и беседовали. Сама Кетриккен открыла окна и, нахмурившись, смотрела на спокойное море. Она напомнила мне Верити во время работы Силой. Я подозревал, что её терзают те же тревоги, что и его. Я проследил за её взглядом и, как и она, подумал о том, куда ударят сегодня красные корабли и что происходит в Вернее. Бессмысленно было думать об этом. От Бернса не было никаких официальных сообщений. По слухам, побережье стало красным от крови.

— Розмари, я хочу поговорить с её величеством с глазу на глаз.

Девочка серьезно кивнула, подошла к своей королеве и сделала глубокий реверанс. В одно мгновение королева подняла глаза, кивнула и жестом пригласила меня подойти к окну. Я поздоровался с ней и, улыбаясь, показал на воду, как будто мы говорили о хорошей погоде. Но тихо я сказал ей:

— Начиная с этой ночи Баррич хотел бы охранять вашу дверь. Он боится, что, когда остальные узнают, что вы ждете ребенка, ваша жизнь будет в опасности.

Другая женщина побледнела бы или удивилась. Но Кетриккен легко коснулась ножа, который всегда болтался у неё на связке ключей.

— Я почти рада была бы прямой атаке, — призналась она. — Думаю, это разумно, если он будет охранять меня. Ничего плохого нет в том, чтобы дать врагам знать о наших подозрениях. Ничего, насколько мы знаем. Почему я должна быть осторожной и тактичной? Баррич уже получил привет от них в форме стрелы в ноге. — Горечь в её голосе и ярость потрясли меня. — Он получит сторожевой пост и мою благодарность вместе с ним. Я могла бы выбрать человека поздоровее, но не могла бы доверять ему так, как Барричу. Вот только что будет с его раненой ногой?

— Думаю, другому доверить вашу охрану нельзя. Это был бы страшный удар по самолюбию Баррича.

— Хорошо. — Она помолчала. — Я прикажу поставить для него стул.

— Сомневаюсь, что он им воспользуется.

Она вздохнула.

— Все мы по-своему жертвуем. Я все равно велю поставить стул.

Я склонил голову, соглашаясь, и королева позволила мне удалиться.

После я отправился в свою комнату, намереваясь убрать все то, что было вытащено для Баррича. Но когда я тихо шел по коридору, дверь моей комнаты, к моему несказанному изумлению, медленно открылась. Я шагнул к другому дверному проему и прижался к чьей-то двери. Через мгновение из моей комнаты вышли Джастин и Сирен. Я сделал шаг вперед, чтобы встретить их.

— Все ищете уединения? — язвительно спросил я.

Они оба окаменели. Джастин отступил назад, спрятавшись за спиной Сирен. Она сверкнула на него глазами, а потом твердо встретила мой взгляд.

— Мы не обязаны отвечать тебе ни на какие вопросы.

— Даже после пребывания в моей комнате? Нашлось что-нибудь интересное?

Джастин дышал, как будто только что пробежал несколько миль. Я намеренно встретился с ним глазами. Он молчал. Я улыбнулся ему.

— Мы вообще не обязаны с тобой разговаривать, — заявила Сирен. — Мы знаем, что ты такое. Пойдем, Джастин.

— Вы знаете, что я такое? Интересно. Будьте уверены, что я знаю, кто вы такие. И не я один.

— Человек-зверь! — прошипел Джастин. — Ты погряз в самой отвратительной из магий. Неужели ты думаешь, что мог остаться незамеченным нами? Неудивительно, что Гален счел тебя недостойным Силы.

Его стрела попала в цель и трепетала в моем самом тайном страхе. Я попытался не показать этого.

— Я верен королю Шрюду.

Лицо мое было спокойно. Я пристально смотрел на них и больше не сказал ничего. Словами. Но я оглядывал их снизу доверху, оценивая, и почувствовал в них неуверенность. По тому, как они переминались с ноги на ногу, по быстрым взглядам, которыми они обменялись, было видно, что их предательство осознанное. Они докладывали Регалу, зная, что должны докладывать королю. Они не обманывали себя; они все понимали. Может быть, Гален Силой вбил в их сознание преданность Регалу; может быть, они не решались пойти против него. Но все же они понимали, что Шрюд — король и что они пошли против короля, которому присягали. Я припрятал это наблюдение в укромном уголке памяти. Это щель, в которую в один прекрасный день можно будет вбить клин.

Я сделал шаг назад и наслаждался, наблюдая, как Сирен, съежившись, проходит мимо меня, а Джастин в страхе прижимается к стене. Но я не стал нападать. Я повернулся к ним спиной и открыл дверь. Войдя в комнату, я почувствовал змеиный язычок Силы на краю своего сознания. Не раздумывая, я закрылся, как научил меня Верити.

— Держите свои мысли при себе, — предупредил я Сирен и Джастина, но оглядываться не стал.

Я закрыл дверь.

Мгновение я стоял, тяжело дыша. Спокойно. Спокойно. Я не опускал стены своего сознания. Потом тихо, осторожно я задвинул засов. Когда дверь была заперта, я настороженно прошел по своей комнате. Чейд как-то сказал мне, что всегда следует считать других людей более умными и искусными, чем ты сам. Это единственный способ остаться в живых. Так что из опасения, что мои вещи могут быть покрыты ядом, я ни к чему не прикасался. Я стоял в центре комнаты, зажмурившись и пытаясь точно вспомнить, как она выглядела раньше. Потом открыл глаза и стал искать перемены.

Маленький подносик с травами стоял на моем сундуке с одеждой. Я оставил его на середине сундука, чтобы Баррич мог легко дотянуться до него. Значит, они рылись в моей одежде. Гобелен с королем Вайздомом, который уже много месяцев назад немного перекосился, теперь висел совершенно прямо. Это меня озадачило. Я не мог себе представить, что искали Сирен и Джастин. Поскольку они рылись в моем сундуке, я заключил, что вещь, которая их интересовала, была небольшой, раз могла поместиться в нем. Но зачем поднимать гобелен? Я стоял неподвижно, раздумывая. Это не было случайностью. Я не знал, что они надеялись найти, но подозревал, что им велели искать тайный проход в мою комнату. Это значило, что Регалу показалось недостаточно смерти леди Тайм. Его подозрения, вероятно, были сильнее, чем думал Чейд. Я почти обрадовался, что так и не смог узнать, как открывается тайный ход в комнаты Чейда. Теперь больше оснований надеяться, что он так и останется тайным.

Я обследовал каждый предмет в своей комнате, прежде чем взять его в руки. Я выкинул всю еду, остававшуюся на подносах, тщательно проследив, чтобы никто не мог попробовать её. Я также вылил воду из ведер и кувшина. Я обследовал мои запасы свечей и дров в поисках порошка или смолы, проверил, нет ли пудры на моем белье, и выкинул весь свой запас трав. Я не мог рисковать. Ничего подозрительного я не обнаружил. Все вещи были на месте, и не появилось ничего нового. Через некоторое время я опустился на кровать, чувствуя себя усталым и расстроенным. Мне придется быть настороже. Я вспомнил происшествие с шутом и обдумал это. Я не хотел, чтобы меня запихнули в мешок и избили в следующий раз, когда я войду в свое жилище.

Комната внезапно показалась мне тюрьмой, ловушкой, в которую я должен возвращаться каждый день. Я покинул её, не потрудившись запереть дверь. Замки были бесполезны. Пусть видят, что я не боюсь, хотя на самом деле это не так. Я вышел во внутренний двор замка. Вечер выдался мягким и светлым. Не по сезону теплая погода не успокоила меня, и я решил прогуляться в город, навестить моих товарищей на «Руриске», а потом зайти в таверну выпить пива. Прошло очень много времени с тех пор, как я в последний раз был в городе и слушал разговоры горожан. Было бы облегчением на некоторое время спрятаться от придворных интриг.

Я шел к воротам, когда передо мной встал молодой стражник.

— Стой! — сказал он, а потом, узнав меня, добавил: — Прошу вас, сир.

Я послушно остановился.

— Да?

Он откашлялся и неожиданно покраснел до корней волос. Потом набрал в грудь воздуха, но ничего не сказал.

— Тебе что-нибудь от меня нужно? — спросил я.

— Пожалуйста, подождите минутку, сир, — пробормотал стражник.

Парень исчез в сторожке, а через мгновение оттуда вышла дежурная стражница постарше. Она мрачно посмотрела на меня, глубоко вздохнула, как бы пытаясь собраться с духом, и тихо сказала:

— Вам не дозволено выходить из замка.

— Что? — Я не поверил своим ушам.

Она напряглась. Когда она заговорила, её голос был более твердым.

— Вам не дозволено выходить из замка.

Волна гнева обожгла меня.

— Чей это приказ?

Она стояла твердо.

— Приказы исходят от капитана стражи, сир.

— Я знаю и хочу поговорить с капитаном. — Я старался говорить вежливо.

— Его тут нет, сир.

— Понял.

На самом деле я не совсем понимал. Я осознавал, как петли затягиваются вокруг меня, но не мог объяснить, почему именно сейчас. С другой стороны, почему нет? С тех пор как болезнь сломила Шрюда, моим защитником стал Верити, но теперь его поблизости не было. Я мог обратиться к Кетриккен, но тогда бы ей пришлось открыто противостоять Регалу. Я этого не хотел. Чейд, как всегда, был только тенью. Все это быстро пронеслось у меня в голове. Я уже уходил от ворот, когда услышал свое имя.

В гору поднималась Молли. Синее платье служанки развевалось на ветру. Она бежала тяжело, неровно — это было так не похоже на её обычную изящную походку. Она была в изнеможении или близка к нему.

— Фитц! — снова крикнула она, и в её голосе был страх.

Я пошел к ней, но стражница внезапно загородила мне дорогу. В её лице тоже был страх, но и решимость.

— Я не могу позволить вам выйти за ворота. Я получила приказ.

Я хотел отбросить её с дороги, но подавил свою ярость. Драка не поможет Молли.

— Тогда иди к ней, Эль тебя побери! Неужели не видишь, что женщина попала в беду?

Она стояла неподвижно, глядя мне прямо в глаза.

— Майлз! — позвала она, и из караульной выскочил мальчик. — Ну-ка пойди и посмотри, что случилось с женщиной! Быстро.

Мальчик полетел как стрела. Я стоял, а стражница застыла передо мной и беспомощно наблюдала, как Майлз бежит к Молли. Подбежав к ней, он обхватил её за талию и взял её корзинку в другую руку. Тяжело облокотившись на него, задыхаясь и почти рыдая, Молли шла к воротам. Казалось, прошла вечность, прежде чем она прошла через ворота и оказалась в моих объятиях.

— Фитц, о Фитц! — рыдала она.

— Пойдем, — сказал я ей.

Я увел её в сторону от стражи и пошел прочь от ворот. Я знал, что поступил разумно и спокойно, но чувствовал себя опозоренным и униженным.

— Почему ты не… подошел ко мне? — задыхаясь, спросила Молли.

— Стражница не пустила меня. Они получили приказ не выпускать меня из замка, — сказал я тихо.

Я чувствовал, как она дрожит, прижимаясь ко мне. Я завел её за угол караульной, чтобы её не видели стражники, которые, разинув рот, стояли в воротах, и держал её в своих объятиях, пока она не затихла.

— Что случилось? Что с тобой? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе.

Я осторожно убрал волосы с её лица. Через несколько мгновений Молли прильнула ко мне. Дыхание её замедлилось, но она все ещё дрожала.

— Я пошла в город. Леди Пейшенс дала мне свободный день. И мне надо было купить кое-что… для моих свечей…

Её дрожь немного унялась. Я взял Молли за подбородок, чтобы она посмотрела мне в глаза.

— И потом?

— Я… возвращалась и была на крутом склоне. Только что вышла из города. Где растет ольха.

Я кивнул. Я знал это место.

— Я услышала, что скачут лошади. Быстро. И отошла с дороги, чтобы пропустить их. — Она снова начала дрожать. — Я шла дальше, думая, что они проедут мимо. Но когда я оглянулась, то увидела, что они скачут прямо на меня. Не по дороге, а прямо на меня. Я отскочила в заросли, но они все равно неслись ко мне. Я повернулась и побежала… — Голос становился все выше и выше.

— Тихо. Тихо. Подожди немного. Успокойся. Подумай. Сколько их было? Знаешь ли ты их?

Она бешено замотала головой.

— Двое. Я не видела их лиц. Я убегала, а на них были шлемы с забралами. Они гнались за мной. Там круто, ты знаешь, и высокий кустарник. Я пыталась уйти, но они гнали лошадей за мной. Как собаки гонят овец. Я карабкалась вверх, но не могла убежать. И потом я упала. Я зацепилась за сук и упала, и они спрыгнули с лошадей. Один прижал меня к земле, а другой вырвал мою корзинку. Он вывалил все, что в ней было, как будто что-то искал, но они смеялись и смеялись. Я подумала…

Теперь мое сердце колотилось так же сильно, как у Молли.

— Они что-нибудь сделали с тобой? — спросил я свирепо.

Она помолчала, как будто не могла решить, а потом снова затрясла головой.

— Не то, чего ты боишься. Он просто… держал меня. И смеялся. Другой… он сказал… он сказал, что я очень глупая, раз позволяю бастарду использовать себя. Они сказали…

Молли снова на некоторое время замолчала. Что бы они ни сказали ей, как бы они это ни назвали, она не могла повторить мне. Для меня это было как удар меча — они оскорбили её так сильно, что она не могла даже поделиться со мной этой болью.

— Они предупредили меня, — продолжила она наконец, — они сказали, держись подальше от бастарда. Не делай для него грязную работу. Они сказали… что-то, чего я не поняла, насчет посланий, шпионов и измены. Сказали, они постараются, чтобы все узнали, что я шлюха бастарда. — Она пыталась просто выговорить это слово, но это далось ей с огромным трудом. Она не обратила внимания на то, что я вздрогнул. — Потом они сказали, что, если я не послушаюсь, меня повесят. Что исполнять поручения изменника — значит быть изменницей. — Её голос становился странно спокойным. — Потом они плюнули на меня и ушли. Я слышала, как они уезжают, но долго боялась встать. Я никогда в жизни так не пугалась, — глаза Молли были полны боли, словно открытые раны, — даже мой отец не пугал меня так.

Я прижал её к себе.

— Это все моя вина. — Я сам не знал, что произнес эти слова вслух, но тут она отшатнулась и изумленно заглянула мне в глаза.

— Твоя вина? Ты сделал что-то плохое?

— Нет. Я не предатель. Но я бастард. И я позволил, чтобы все это вылилось на тебя. Об этом предупреждала меня Пейшенс, и Чей… все, все предупреждали меня. Все это правда. Из-за меня ты оказалась замешанной во все это…

— Что происходит? — спросила Молли тихо, глаза её расширились. У неё внезапно перехватило дыхание. — Ты сказал, что стражники запрещают тебе выходить из замка? Почему?

— Я точно не знаю почему. Я много чего не понимаю. Но теперь я знаю одно. Ты должна быть в безопасности. Это значит, что некоторое время я должен держаться от тебя подальше. А ты от меня. Понимаешь?

В её глазах блеснула ярость.

— Я понимаю, что ты бросаешь меня.

— Нет, это не так. Надо заставить их поверить, что им удалось напугать тебя и ты подчинилась. Тогда ты будешь в безопасности. У них не будет никакой причины преследовать тебя.

— Им ещё как удалось напугать меня, ты, балбес, — зашипела она. — Я знаю одно: когда кто-то знает, что ты его боишься, ты никогда не будешь в безопасности. Если я подчинюсь им сейчас, они снова будут преследовать меня. Они будут заставлять меня делать другие вещи, чтобы посмотреть, насколько силен мой страх.

Это были следы, оставленные в жизни Молли её отцом. Следы, которые делали её сильной, но также и уязвимой.

— Теперь не время идти против них, — прошептал я. Я смотрел ей через плечо, ожидая, что в любой момент может появиться стражник, желающий узнать, куда мы делись. — Пойдем, — сказал я и увел её глубже в лабиринт амбаров и пристроек. Молли молча шла рядом со мной некоторое время, потом внезапно выдернула свою руку.

— Самое время идти против них, — выкрикнула она. — Если ты отложишь это сейчас, то не сделаешь никогда. Почему теперь не время?

— Потому что я не хочу, чтобы ты была в этом замешана. Я не хочу, чтобы тебе причинили боль. Не хочу, чтобы люди говорили о тебе как о шлюхе бастарда. — Я едва выдавил из себя эти слова.

Молли вздернула подбородок.

— Мне нечего стыдиться. А тебе?

— Нет. Но…

— «Но». Твое любимое слово, — сказала она горько и стала уходить от меня.

— Молли! — Я рванулся за ней и схватил её за плечи.

Она развернулась и ударила меня. Это была не пощечина. Хороший удар в челюсть, от которого я покачнулся, а рот мой наполнился кровью. Молли стояла и сверкала глазами, подстрекая меня ещё раз коснуться её. Я не двинулся с места.

— Я не говорю, что не отомщу им. Я просто не хочу, чтобы ты была в это замешана. Дай мне шанс провести этот бой по-своему, — сказал я, чувствуя, как кровь бежит по моему подбородку. — Верь, со временем я найду их и заставлю расплатиться. По-своему. Верь. Расскажи мне об этих людях. Что на них было надето, как они ехали? Как выглядели лошади? Они разговаривали как люди из Бакка или как чужаки? Были ли у них бороды? Можешь ли ты вспомнить цвет их волос и глаз?

Я видел, как она напряглась, видел, как её мысли меняют направление.

— Гнедые, — сказала она наконец. — Гнедые лошади с черными гривами и хвостами. А мужчины разговаривали обычно. У одного была темная борода. Кажется. Трудно разглядеть что-нибудь, когда лежишь в грязи лицом вниз.

— Хорошо. Это хорошо, — сказал я, хотя она вовсе ничего не сообщила мне.

Она старалась не смотреть на кровь на моем лице.

— Молли, — сказал я тише, — я не буду приходить… в твою комнату. Некоторое время. Потому что…

— Ты боишься.

— Да, — прошипел я, — боюсь, что они сделают тебе больно. Боюсь, что они убьют тебя, чтобы сделать больно мне. Я не буду подвергать тебя опасности.

Молли стояла неподвижно. Было непонятно, слушает она меня или нет. Она скрестила руки на груди и обхватила свои плечи.

— Я слишком сильно люблю тебя, чтобы допустить это. — Мои слова прозвучали жалко даже для меня самого.

Она повернулась и пошла прочь от меня. Она все ещё обнимала себя за плечи, как будто боялась разлететься на части. Она выглядела очень одинокой в испачканных в грязи синих юбках и с опущенной головой.

— Молли Красные Юбки, — прошептал я ей вслед, но её больше не было.

Только то, во что я превратил её.

Глава 24

ЛАДНАЯ БУХТА

Рябой — легендарный предвестник болезней и несчастий для народа Шести Герцогств. Увидеть его на дороге означает приближение болезней и мора. Как говорят, увидеть его во сне — это знак скорой смерти. В сказаниях он часто является к тем, кто заслуживает наказания, но в кукольных представлениях иногда используется как предзнаменование грядущих бедствий. Марионетка, изображающая Рябого, предупреждает зрителей, что скоро перед ними разыграется трагедия.


Зимние дни тянулись удивительно медленно. С каждым проходящим часом тучи надо мной сгущались. Я никогда не заходил в свою комнату, не оглядев её сперва, не ел ничего, что готовилось в мое отсутствие, пил только воду, которую сам доставал из колодца. Я плохо спал. Постоянная настороженность сильно сказывалась на мне. Я был резок с теми, кто просто заговаривал со мной, угрюм в обществе Баррича, сдержан с королевой. Чейд, единственный, с кем я мог бы разделить свой груз, не звал меня. Я был отчаянно одинок. Я не смел пойти к Молли. Старался, чтобы мои визиты к Барричу были по возможности краткими, потому что боялся навлечь беду и на него. Я не мог открыто уходить из замка, чтобы провести время с Ночным Волком, и боялся пользоваться нашим тайным лазом. Я ждал и наблюдал, но то, что больше ничего не происходило, стало утонченной пыткой.

Каждый день я бывал у короля Шрюда. Он чахнул у меня на глазах, а шут с каждым днем становился все более мрачным, а его юмор более едким. Я тосковал по суровой зиме, которая соответствовала бы моему настроению, но небеса оставались синими, а ветра спокойными. Вечерами в Оленьем замке шумели веселые пиры. Устраивались балы-маскарады и состязания менестрелей. Герцоги и знать Внутренних герцогств ели и пили за столом Регала до поздней ночи.

— Как клещи на умирающей собаке, — со злости сказал я как-то раз Барричу, перебинтовывая ему ногу.

Перед тем он обмолвился, что ему не трудно стоять по ночам на страже у дверей Кетриккен, потому что шум пиршеств не дает заснуть никому в замке.

— А кто умирает? — спросил он.

— Мы все. Со временем все мы умрем. Тебе об этом никто не говорил? Но нога твоя заживает на удивление хорошо, несмотря на все то, что ты сделал с ней.

Он посмотрел на ногу и осторожно согнул её. Кожа неровно натянулась, но выдержала.

— Может быть, рана закрылась, но не похоже, чтобы она на самом деле зажила. — Это была не жалоба.

Баррич поднял кружку с бренди и осушил её. Я, прищурившись, смотрел, как он пьет. Его дни теперь шли по заведенному распорядку. Покинув пост у дверей Кетриккен, он шел на кухню и ел, а потом поднимался в свою комнату и пил. После того как я приходил помочь ему сменить повязку на ноге, он снова пил, пока не засыпал. Вечером он просыпался как раз вовремя для того, чтобы поесть и отправиться сторожить дверь Кетриккен. Он больше ничего не делал в конюшнях. Баррич полностью перепоручил их Хендсу, который бродил по ним с таким видом, будто работа была для него незаслуженным наказанием. Каждый день Пейшенс посылала Молли убирать у Баррича в комнате. Я мало знал об этих визитах, кроме того, что Баррич, как ни удивительно, терпел их. У меня были смешанные чувства по этому поводу. Как бы много ни пил Баррич, он был вежлив с женщинами. Однако выстроенные в ряд пустые бутылки из-под бренди не могли не напоминать Молли о её отце. Тем не менее я хотел, чтобы они лучше узнали друг друга. Как-то я рассказал Барричу, что Молли угрожали из-за её связи со мной.

— Связи? — спросил он резко.

— Некоторые знают, что я люблю её, — осторожно признался я.

— Мужчины не переносят свои беды на женщин, которых любят, — посуровел он.

На это у меня не нашлось ответа. Я рассказал ему, что вспомнила Молли о нападавших, но это ни о чем ему не говорило. Некоторое время он смотрел в сторону, сквозь стены своей комнаты. Потом поднял кружку, осушил её и осторожно заговорил:

— Я собираюсь сказать ей, что ты тревожишься за неё и если ей кто-то опять будет угрожать, то ей следует прийти ко мне. Я в лучшем положении, чем ты, и могу справиться с любой опасностью. — Он поднял глаза и встретил мой взгляд. — Я собираюсь сказать ей, что ты поступаешь разумно, держась на расстоянии — ради неё. — Наполняя свою кружку, он тихо добавил, глядя на стол: — Пейшенс была права. И она поступила мудро, послав её ко мне.

Я побледнел, поняв, что он имел в виду. По крайней мере один раз у меня хватило ума промолчать. Баррич осушил свою кружку и посмотрел на бутылку. Медленно подвинул её мне.

— Поставь на полку, — попросил он.


Животные и зимние запасы зерна продолжали утекать из замка. Кое-что было задешево продано во Внутренние герцогства. Лучших из охотничьих и верховых лошадей на баржах отправляли вверх по Оленьей реке в район озера Тур. Регал заявил, что таким образом он хочет сохранить лучших племенных животных от пиратов. Как рассказывал мне Хендс, в Баккипе поговаривали, что, если король боится за свой собственный замок, простым людям уже вообще не на что надеяться. Когда вверх по реке отправился корабль с прекрасными старинными гобеленами и мебелью, пошел слух, что Видящие собираются срочно покинуть Олений замок, даже не дожидаясь нападения. У меня было подозрение, что так оно и будет.

Поскольку я был заперт в стенах замка, у меня почти не было возможности послушать разговоры простых людей. Когда я входил в караулку, все замолкали. С ограничением моей свободы но замку поползли разные слухи. Вдруг вспомнилось, как мне не удалось спасти маленькую девочку от «перекованных». Мало кто из стражников осмеливался беседовать со мной о чем-нибудь, кроме погоды. Многие, хотя и не все, считали меня парией и не допускали к веселым спорам, которые обычно наполняли караулку. Разговаривать со мной стало опасно. Я не хотел навлекать неприятности на людей, к которым хорошо относился. Меня по-прежнему дружески встречали в конюшнях, но я старался ни с кем не общаться помногу и не появлялся слишком часто рядом с каким-нибудь конкретным животным. Работники конюшен в те дни ходили хмурые. Работы у них было мало, и они стали чаще ссориться. Подручные были для меня главным источником новостей и слухов. И ничего веселого они не говорили. Искаженные рассказы о набегах на Бернс, слухи о драках в тавернах и порту Баккипа и рассказы о людях, переезжавших на юг или в глубь страны, если им позволяли средства. То, что говорили о Верити и его поисках, было исполнено либо жалости, либо насмешки. Надежда исчезла. Как и я, народ Баккипа жил в предчувствии страшных несчастий, которые вот-вот обрушатся на город.

В Баккипе был месяц штормов, и события случались больше безрадостные. Прибрежная таверна загорелась во время особенно буйного веселья. Огонь распространился на соседние дома, и только проливной дождь, последовавший за порывами ветра, спас портовые склады. Их гибель стала бы настоящим бедствием, потому что Регал очистил склады замка от зерна и запасов, и люди в городе не видели особых причин хранить у себя то, что осталось. Я смирился с мыслью, что, даже если пираты не придут в Баккип, ещё до конца зимы придется сократить рационы.

Однажды ночью я проснулся в абсолютной тишине. Вой штормового ветра и грохот дождя прекратились. Сердце упало. Страшное предчувствие охватило меня, а когда я встал утром и увидел чистое голубое небо, ужас ещё усилился. Несмотря на солнечный день, в замке царила гнетущая атмосфера. Несколько раз я чувствовал в своем сознании щекотание Силы. Это доводило меня до безумия, потому что я не знал, Верити ли это пытался связаться со мной или Джастин и Сирен подслушивают мои мысли. Поздний визит к королю Шрюду и шуту привел меня в ещё большее уныние. Иссохший почти до костей, король сидел и рассеянно улыбался. Он слабо нащупал меня Силой, когда я вошел, а потом приветствовал словами:

— А, Верити, мой мальчик! Как ты поупражнялся с мечом?

В дальнейшей беседе смысла было примерно столько же.

Принц Регал появился почти сразу после моего прихода. Он сел на кресло с прямой спинкой, сложив руки на груди, и смотрел на меня. Мы не обменялись ни единым словом. Я не мог решить, чем объясняется мое молчание — трусостью или прекрасным самообладанием. При первой возможности я покинул королевские покои, несмотря на укоризненный взгляд шута.

Сам шут выглядел немногим лучше, чем король. На его бесцветном лице черные круги под глазами казались грубо намалеванными. Язык стал таким же бесшумным, как бубенцы на его шапке. Когда король Шрюд умрет, ничто не защитит шута от Регала. Я размышлял, могу ли как-нибудь помочь ему.

«Как будто я могу помочь самому себе», — кисло подумал я.

Вечером у себя в комнате я пил больше, чем следовало, дешевого черносмородинового бренди, который презирал Баррич. Я знал, что завтра мне будет плохо. Но мне было все равно. Потом я лежал в постели, прислушиваясь к далеким звукам веселья в Большом зале. Я хотел, чтобы Молли была со мной и выбранила меня за то, что я напился. Кровать была слишком большой, простыни холодны и белы как снег. Я закрыл глаза и стал ждать утешения в компании волка. Оказавшись привязанным к замку, я еженощно искал его призрачного общества, чтобы иметь хотя бы иллюзию свободы. Я проснулся за секунду до того, как Чейд потряс меня за плечо. Хорошо, что я узнал его в то разорванное мгновение, иначе, уверен, попытался бы убить его.

— Вставай, — хрипел он. — Вставай, пьяный дурак! Вставай, идиот! Ладная бухта в осаде. Пять красных кораблей. Бьюсь об заклад, что они не оставят камня на камне, если мы будем медлить. Вставай, будь ты проклят.

Я, покачиваясь, встал на ноги. Дурман выпивки отступил перед потрясением от его слов.

— Что мы можем сделать? — глупо спросил я.

— Сказать королю, сказать Кетриккен, сказать Регалу! Даже он не сможет проигнорировать пиратов у самого нашего порога. Если красные корабли захватят Ладную бухту, это будет вилка. Ни один корабль не выйдет из гавани Бакка. Это поймет даже Регал. А теперь иди, иди!

Я натянул штаны и рубашку и побежал к двери, растрепанный и босой. Там я остановился.

— Откуда я это знаю? Что мне сказать о том, кто предупредил меня?

Чейд подпрыгивал от нетерпения.

— Проклятье и проклятье! Говори что хочешь. Скажи Шрюду, что тебе приснился Рябой, который увидел все это в пруду. Это, по крайней мере, он должен понять! Скажи им, что Элдерлинг залетал рассказать пару свежих новостей. Говори что угодно, но заставь их действовать, и немедленно!

— Хорошо! — Я помчался вниз по коридору, спустился с лестницы и побежал к покоям Шрюда. Забарабанил в дверь. В дальнем конце коридора у двери Кетриккен стоял Баррич. Он посмотрел на меня, вытащил свой короткий меч и выпрямился.

— Пираты! — крикнул я, не заботясь о том, кто это услышит и что воспоследует. — Пять красных кораблей в Ладной бухте! Разбуди её величество и скажи, что Ладной бухте срочно нужна помощь.

Не задавая никаких вопросов, Баррич повернулся, постучал в дверь Кетриккен и был немедленно впущен.

Мне было труднее. Волзед наконец неохотно распахнул дверь, но не пошевелился, пока я не велел ему спуститься и сообщить Регалу о моих новостях. Думаю, его привлекла перспектива театрального представления: он с помпой входит в Большой зал и беседует с принцем при большом скоплении народа. Волзед оставил свой пост у двери и кинулся в маленькую прихожую, чтобы привести себя в порядок.

Спальня короля была погружена в полную темноту. Её наполнял тяжелый запах дыма. Я взял из гостиной свечу, зажег её и поспешно вошел. В темноте я чуть не споткнулся о шута, который свернулся у постели короля, как бездомная дворняжка. Я изумленно раскрыл рот. У шута не было ни одеяла, ни подушки, он лежал на голом ковре. Он медленно приподнялся, просыпаясь, и мгновенно встревожился:

— В чем дело? Что случилось?

— Пираты в Ладной бухте. Пять красных кораблей. Надо разбудить короля. А почему ты здесь спишь? Ты что, боишься уходить в свою комнату?

Он горько усмехнулся:

— Скорее боюсь уйти из этой, потому что могу не попасть сюда больше. В прошлый раз Волзед заперся от меня, и мне пришлось целый час стучать и барабанить, прежде чем король понял, что меня нет, и поинтересовался, куда я делся. До этого я входил с завтраком. До этого…

— Они хотят разлучить тебя с королем?

Он кивнул.

— Кнутом или пряником. Этой ночью Регал предложил мне кошелек с пятью золотыми монетами, если я приведу себя в порядок и сойду вниз, чтобы присоединиться к его весельчакам. О, как он после твоего ухода разошелся на тему о том, как меня не хватает внизу и какой позор, что я провожу лучшие годы своей жизни взаперти наверху. А когда я сказал, что нахожу общество короля более подходящим, чем общество других шутов, он швырнул в меня чайником. Это даже Волзеда задело за живое, потому что он только что заварил на редкость гадкую травяную смесь. Понюхав её, начинаешь мечтать о запахе свежего навоза.

Пока мы разговаривали, шут зажигал свечи и ворошил угли в очаге. Потом он отдернул тяжелый полог кровати.

— Мой господин? — произнес он так нежно, как будто обращался к спящему ребенку. — Фитц Чивэл здесь, и у него важные вести для вас. Может быть, вы проснетесь и выслушаете его?

Сперва король не шевельнулся.

— Ваше величество! — снова позвал его шут. Он смочил салфетку в холодной воде и отер ею лицо короля. — Король Шрюд?

— Мой король, вы нужны своему народу, — в отчаянии проговорил я, — Ладная бухта в осаде красных кораблей. Их пять. Мы должны послать помощь, или все будет потеряно. Если они укрепятся там…

— Они могут блокировать гавань Бакка. — Глаза короля открылись, как только он заговорил. Он не приподнялся, но зажмурился, словно от боли. — Шут, немного красного вина. Пожалуйста, — голос был тихим, едва слышным, но это был голос моего короля. Мое сердце дрогнуло, как будто я был старой собакой, услышавшей голос давно уехавшего хозяина.

— Что нам делать? — взмолился я.

— Отправить все корабли вниз, к ним. Не только военные корабли. Выводите рыболовный флот. Мы сражаемся за нашу жизнь. Как они осмелились подойти так близко?! Как они могли?! Пошлите туда лошадей. Пусть отправятся сейчас же! Они, возможно, доберутся до места только послезавтра, но все равно пошлите. Поручите это Кину.

Сердце мое защемило.

— Ваше величество, — мягко вмешался я, — Кин убит. Это случилось, когда они с Барричем возвращались с гор. На них напали разбойники.

Шут бросил на меня испепеляющий взгляд, и я немедленно пожалел о своем вмешательстве. Повелительных интонаций в голосе короля Шрюда больше не было. Он неуверенно сказал:

— Кин мертв?

Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Да, ваше величество. Но есть Ред, и Керф тоже надежный человек.

Король взял из рук шута бокал, хлебнул вина, и это, казалось, прибавило ему сил.

— Керф. Тогда поручите это Керфу. — Тень прежней уверенности снова появилась в его голосе.

Я прикусил язык и чуть было не сказал, что те лошади, которые остались, не стоят того, чтобы их посылать. Люди Ладной Бухты, без сомнения, будут рады любой помощи. Шрюд задумался.

— Что слышно от Южной бухты? Послали ли они солдат и корабли?

— Ваше величество, от них пока нет никаких вестей. — Это не было ложью.

— Что здесь происходит? — раздался крик. Это был Регал, запыхавшийся от опьянения и ярости, — Волзед, — он обвиняюще ткнул в меня пальцем, — выведи его отсюда. Позови на помощь кого-нибудь, если потребуется. Не церемонься!

Ходить за помощью Волзеду было недалеко. Двое смуглых стражников Регала пришли вместе с ним. Меня подняли на ноги; у Регала эту обязанность исполняли отборные, крепкие люди. Я огляделся в поисках шута, в надежде хоть на какую-то помощь, но тот исчез. Заметив бледную руку, скрывшуюся под кроватью, я решительно отвел глаза. Я не винил его. Он ничего не мог сделать для меня.

— Отец, он потревожил тебя своими безумными историями? А ты так болен. — Регал заботливо склонился над кроватью.

Они почти довели меня до дверей, когда король заговорил. Голос был негромким, но в нем звучала прежняя властность.

— Стойте где стоите, — приказал король Шрюд стражникам. Он все ещё лежал в постели, но сурово смотрел на Регала. — Ладная бухта в осаде, — твердо сказал он. — Мы должны выслать подкрепление.

Регал грустно покачал головой.

— Это просто ещё один из трюков бастарда. Он хочет расстроить тебя и лишить покоя. Не было никакого призыва о помощи, не было вообще никаких посланий.

Один из стражников действовал очень профессионально. Другой, видимо, собирался вывихнуть мне плечо, даже если я не буду сопротивляться. Я постарался запомнить его лицо и в то же время не показать, как мне больно.

— Тебе не стоило утруждать себя, Регал. Я сама отличу правду от лжи, — раздался голос королевы Кетриккен.

На ней были короткая белая шерстяная куртка, пурпурные штаны и сапоги. Её длинный горский меч висел у неё на боку, а Баррич стоял в дверях и держал плащ с большим капюшоном и длинные перчатки для верховой езды. Она заговорила тем тоном, которым обращаются к испорченному ребенку:

— Возвращайтесь к своим гостям. Я поеду в Ладную бухту.

— Я запрещаю это! — Регал почти визжал.

В комнате внезапно все смолкло. Королева Кетриккен тихо произнесла вслух то, что все в комнате уже знали:

— Принц не может ничего запретить будущей королеве. Я еду немедленно.

Лицо Регала побагровело.

— Это наглая ложь. Подлый вымысел бастарда. Он хочет переполошить Олений замок и вселить в людей страх. Не было никаких вестей из Ладной Бухты.

— Молчать! — выплюнул король. Все в комнате застыли. — Фитц Чивэл! Проклятье, освободите этого человека! Фитц Чивэл, встань передо мной! Докладывай! Откуда твои известия?

Я поправил свой камзол и откинул назад волосы. Когда я шел, чтобы встать перед моим королем, я болезненно стыдился босых ног и растрепанных волос. Я набрал в грудь воздуха и выдохнул.

— Мне приснился вещий сон, сир. Рябой, гадающий по воде. Он показал мне красные корабли в Ладной бухте.

Я не посмел подчеркнуть ни единого слова. Я твердо стоял перед ними. Один из стражников недоверчиво фыркнул. У Баррича отвисла челюсть, глаза его расширились. Король Шрюд на кровати закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Он пьян, — заявил Регал. — Уберите его отсюда!

Никогда ещё я не слышал в его голосе такого удовлетворения.

Его стражники отреагировали мгновенно и снова схватили меня.

— Как… — Король вздохнул, явно сражаясь с болью. — Как я приказывал. — Он нашел в себе ещё немного сил. — Сделайте, как я приказывал. Выступайте немедленно! НЕМЕДЛЕННО!

Я выдернул руки у остолбеневших стражников.

— Да, ваше величество. — Я старался говорить очень четко. — Немедленно отправить в Ладную бухту военные корабли и все рыболовные суда, которые мы сможем найти. И послать по суше всех пригодных лошадей под командой Керфа.

— Да. — Король выдохнул это слово. Он сглотнул, набрал в грудь воздуха, потом открыл глаза. — Да, таков мой приказ. А теперь иди.

— Немного вина, господин мой? — По другую сторону кровати материализовался шут.

Я был единственным, кто заметил это. Шут заговорщицки улыбнулся и склонился над Шрюдом, помогая ему приподнять голову и глотнуть вина. Я глубоко-глубоко поклонился моему королю, повернулся и вышел из комнаты.

— Если хочешь, можешь ехать с моей стражей, — сказала мне королева Кетриккен.

Лицо Регала побагровело.

— Король не приказывал вам ехать, — прошипел ей Регал.

— Но он и не запрещал мне. — Королева равнодушно посмотрела на него.

— Моя королева, — в дверях показалась одна из её стражниц, — мы готовы выступать.

Я потрясенно смотрел на неё. Кетриккен только кивнула. И повернулась ко мне:

— Ты бы лучше поспешил, Фитц, если не собираешься ехать в таком виде.

Баррич подал королеве плащ.

— Моя лошадь готова? — спросила она у стражницы.

— Хендс обещал, что она будет у дверей к тому времени, когда вы выйдете.

— Мне потребуется всего минута или две, чтобы собраться, — тихо сказал Баррич.

Я заметил, что он не просит позволения.

— Тогда ступайте. Вы оба. И постарайтесь как можно быстрее догнать нас.

Баррич кивнул. Он пошел за мной в мою комнату, где взял из моего сундука зимнюю одежду для себя.

— Зачеши волосы назад и вымой лицо, — сурово приказал он мне. — Воины больше доверяют человеку, который не выглядит только что вытряхнутым из постели.

Я последовал его совету, и мы поспешили вниз по лестнице. Казалось, Баррич начисто забыл о своей хромой ноге. Когда мы оказались во дворе, он начал звать конюшенных мальчиков, чтобы они привели Уголек и Крепыша. Ещё одного мальчика он послал найти Керфа и передать ему распоряжение короля, и ещё одного, чтобы приготовить всех лошадей в конюшнях. Четырех человек он отправил в город: одного — на корабли, а трем другим поручил обойти таверны и собрать команды. Я завидовал его спокойной собранности. Он не понимал, что принял у меня командование, пока мы не стали садиться на лошадей. Внезапно осознав это, Баррич смутился. Я улыбнулся ему:

— Опыт важнее всего.

Мы поехали к воротам.

— Мы должны догнать королеву Кетриккен, прежде чем она достигнет прибрежной дороги, — сказал Баррич.

У ворот дорогу нам загородил стражник.

— Стой, — скомандовал он. Голос его сорвался.

Наши лошади испуганно попятились. Мы натянули поводья.

Человек стоял твердо.

— Вы можете ехать, господин, — с уважением сказал он Барричу. — Но у меня приказ. Бастарду запрещен выезд из замка.

— Бастарду? — Я никогда не слышал такой ярости в голосе Баррича. — Скажи «Фитцу Чивэлу, сыну принца Чивэла».

Человек раскрыл рот от изумления.

— Скажи немедленно! — взревел Баррич и напрягся.

Внезапно он стал казаться вдвое больше, чем был на самом деле. Я ощущал волны исходившей от него ярости.

— Фитцу Чивэлу, сыну принца Чивэла, — пробормотал человек. Он перевел дыхание и глотнул. — Но как бы я ни называл его, приказ остается прежним. Ему нельзя выйти.

— Меньше часа назад я слышал, как наша королева распорядилась, чтобы он ехал с ней и чтобы мы догнали её так быстро, как только можем. Ты считаешь, что твой приказ важнее, чем её?

Стражник замялся.

— Минуточку, сир. — Он отошел к караулке.

Баррич фыркнул.

— Тому, кто учил его, должно быть стыдно. Он полагается исключительно на нашу порядочность. Мы могли бы легко уехать сейчас.

— Может быть, он просто знает тебя, — предположил я.

Баррич бросил на меня сердитый взгляд.

Через мгновение вышел капитан стражи. Он улыбнулся нам.

— Счастливого пути и удачи в Ладной бухте.

Баррич бросил ему нечто среднее между приветствием и прощанием, и мы пришпорили лошадей. Я позволил Барричу самому выбирать темп скачки. Было темно, но, когда мы спустились с горы, дорога была прямая и хорошая, а из-за туч время от времени выглядывала луна. Никогда прежде я не видел Баррича таким безрассудным. Он пустил лошадей галопом и не придерживал их до тех пор, пока мы не увидели впереди гвардию королевы. Мы сбавили шаг, только когда почти догнали их. Я увидел, как они оборачиваются и смотрят на нас. Один солдат помахал нам рукой.

— Беременной кобыле на раннем сроке полезно размяться. — Баррич посмотрел на меня в темноте. — Насчет женщин я не так уверен, — медленно закончил он.

Я улыбнулся.

— Думаешь, я уверен? — Я покачал головой и стал серьезным. — Не знаю. Некоторые женщины вовсе не ездят верхом, когда ждут ребенка, некоторые ездят. Думаю, что Кетриккен не стала бы рисковать ребенком Верити. Кроме того, здесь, с нами, она в большей безопасности, чем наедине с Регалом.

Баррич ничего не сказал, но я чувствовал, что он со мной согласен. Я чувствовал не только это.

Мы наконец поохотимся вместе!

Тихо! — предупредил я волка, искоса посмотрев на Баррича. Я старался, чтобы мои мысли были незаметными и тайными. Мы едем далеко. Ты сможешь бежать с лошадьми?

На коротком расстоянии они могут обогнать меня. Но на длинном перегоне никому не обойти бегущего рысью волка.

Баррич слегка напрягся в седле. Я знал, что Ночной Волк отошел к краю дороги и рысью бежал в темноте. Мне действительно было очень хорошо оттого, что я вышел из замка и снова был рядом с ним. Было радостно оказаться на воле и что-то делать. Не то чтобы я радовался нападению на Ладную бухту. Просто наконец у меня появилась возможность сделать хоть что-нибудь, даже если придется разгребать дымящиеся руины. Я посмотрел на Баррича. Он был в ярости.

— Баррич? — спросил я.

— Это волк, да? — спросил Баррич темноту. Он смотрел прямо вперед. Я знал это выражение его лица.

Ты знаешь. Морда с болтающимся языком ухмыльнулась.

Баррич вздрогнул, как будто его толкнули.

— Ночной Волк, — согласился я тихо, пытаясь перевести образ его имени в человеческие слова.

Страх охватил меня. Баррич почувствовал его. Он знал. Нет смысла отрицать. Но было в этом и некоторое облегчение. Я смертельно устал от всей этой лжи, в которой совсем запутался. Баррич ехал молча, не глядя на меня.

— Я не хотел, чтобы это случилось. Это просто произошло. — То было объяснение. Не извинение.

Я не дал ему ни одного шанса. Ночной Волк был настроен очень шутливо.

Я положил руку на шею Уголек и нашел утешение в её тепле. Я ждал. Баррич все ещё молчал.

— Я знаю, что ты никогда этого не одобришь, — тихо сказал я. — Но мне не приходилось выбирать. Просто я такой.

Все мы такие, ухмыльнулся Ночной Волк . Ну, Сердце Стаи, поговори со мной. Мы отлично поохотимся вместе.

Сердце Стаи? — спросил я.

Он знает, что это его имя. Так они звали его, все эти собаки, которые поклонялись ему, когда пускались в погоню. Вот что они говорили друг другу: «Сердце Стаи, сюда, сюда, добыча здесь, я нашла её для тебя, для тебя». Вот что они визжали, и каждая старалась первой провизжать это для него. Но теперь их нет, их увезти далеко. Они не хотели покидать его. Они знали, что он слышал, хотя и не отвечал. А разве ты никогда не слышал их?

Думаю, я не хотел слышать.

Жаль. Зачем по собственному желанию становиться глухим? Или немым?

— Тебе обязательно делать это в моем присутствии? — напряженно спросил Баррич.

— Прости, — извинился я мрачно, чувствуя его обиду.

Ночной Волк снова тихо захихикал. Я не обращал на него внимания. Баррич не смотрел на меня. Через некоторое время он пришпорил Крепыша и поскакал галопом, чтобы догнать гвардейцев Кетриккен. Я немного помедлил, а потом присоединился к нему. Он официально доложил Кетриккен обо всем, что сделал, прежде чем покинуть замок, и она серьезно кивнула, как будто привыкла принимать такие доклады. Нам была оказана честь ехать слева от неё, в то время как капитан её стражи, Фоксглоу Наперстянка, ехала справа. Перед рассветом нас догнали остальные верховые из Баккипа, и Фоксглоу немного замедлила движение, чтобы дать отдохнуть усталым лошадям новоприбывших. Но после того как мы подошли к реке и напоили коней, мы снова помчались галопом. Баррич со мной не разговаривал.

За много лет до этого я путешествовал в свите Верити в город Ладная Бухта, стоящий на берегу одноименной гавани. Тогда поездка заняла пять дней, но мы путешествовали с телегами, носилками, жонглерами, музыкантами и лакеями. На сей раз мы ехали верхом с опытными воинами, и у нас не было необходимости держаться широкой прибрежной дороги. Единственной помехой была погода. К середине утра первого дня пути началась буря. Ехать было очень тяжело, но ещё тяжелее было осознавать, что сильные ветры замедлят движение наших кораблей. Когда вдали показалась вода, я стал искать взглядом паруса. Но ничего не увидел. Темп, заданный Фоксглоу, был нелегким, но не изнурительным для лошадей и всадников. Мы ехали то шагом, то галопом, и она следила, чтобы животные всегда были напоены. На остановках лошади получали зерно и черствый хлеб, а всадники — сухари и сушеную рыбу. Если кто-то и заметил следующего за нами волка, он ничего об этом не сказал. Двумя днями позже на рассвете перед нами открылась широкая долина реки, несшей свои воды в Ладную бухту.

Замок Страж Вод был крепостью Ладной Бухты. И замком герцога Келвара и леди Грейс, сердцем герцогства Риппон. Сторожевая башня высилась на утесе над городом. Замок был построен на достаточно ровном месте, но укреплен несколькими рядами земляных стен и рвов. Когда-то мне рассказывали, что ещё никогда врагам не удавалось преодолеть вторую стену. Отныне это было в прошлом. Мы остановились и смотрели на разрушения.

Пять красных кораблей все ещё стояли у берега. Корабли Ладной бухты, по большей части маленькие рыбачьи суда, были сожжены, и обугленные обломки разбросаны по берегу. Всюду, где проходили пираты, остались почерневшие здания и тлеющие развалины, отмечая их путь, как покраснение на ране показывает распространение инфекции. Фоксглоу привстала в стременах.

— Это мелкий песчаный залив. Так что когда начинается отлив, вода уходит очень далеко. Они слишком высоко вытащили свои корабли. Мы должны отрезать им путь к отступлению, и сделать это нужно во время отлива. Они прошли через город, как горячий нож сквозь масло: сомневаюсь, что им оказывали сильное сопротивление. На самом деле город невозможно защитить. Скорее всего, люди ушли в замок, как только увидели красные кили. Мне кажется, что островитяне пробили дорогу через третий круг ограждений. Но Келвар, я думаю, может долго держать оборону. Четвертая стена каменная. Её строили много лет. В Страже Вод прекрасный колодец, а склады должны быть полны зерна. Он не падет, если не будет измены. — Фоксглоу опустилась в седло. — Эта атака бессмысленна, — сказала она тихо. — Как красные корабли собираются выдержать долгую осаду? Особенно если их атакуем мы?

— Возможно, они не ждут, что кто-нибудь придет на помощь защитникам замка, — бросила Кетриккен. — Город в их распоряжении, так что они могут пополнить запасы продовольствия. Может быть, они ждут подкрепления. — Она повернулась к Керфу и сделала ему знак подойти к Фоксглоу. — У меня нет военного опыта, — просто сказала она. — Вам двоим придется составить план. Я буду подчиняться вам, как солдат. Что нам теперь делать?

Я увидел, как Баррич вздрогнул. Такую честность можно уважать, но она не всегда хороша для вождя. Фоксглоу и Керф обменялись взглядами.

— Моя королева, у Керфа больше военного опыта, чем у меня. Я приму его команду, — тихо проговорила Фоксглоу.

Керф посмотрел вниз, как бы немного пристыженный.

— Баррич был человеком Чивэла и видел больше битв, чем я, — заметил он, глядя на свою лошадь, и внезапно поднял голову: — Я рекомендую его вам, моя королева.

На лице Баррича отразились противоречивые чувства. На мгновение его глаза загорелись. Потом я увидел в них нерешительность.

Они будут хорошо охотиться для тебя, Сердце Стаи, заверил его Ночной Волк.

— Баррич, прими командование. Солдаты будут истово сражаться для тебя.

Я вздрогнул, услышав, что Кетриккен фактически повторила слова Ночного Волка. С моего места я видел, что Баррич вздрогнул тоже. Он выпрямился в седле.

— Мы не можем надеяться, что на этой равнине нам удастся напасть на пиратов неожиданно. И три круга укреплений, которые они уже завоевали, теперь стали для них защитой. У нас не так уж много сил. Чего у нас больше всего, моя королева, так это времени. Мы можем запереть их. У них скоро кончится свежая вода. Если Страж Вод выстоит, а мы будем держать пиратов в западне между третьим земляным валом и стеной, нам останется только ждать, когда придут наши корабли. А к тому времени мы решим, хотим ли мы вступить с ними в бой или просто уморим врагов голодом.

— Мне это кажется разумным, — одобрительно сказала королева.

— Они глупцы, если не оставили хотя бы небольшие гарнизоны на своих кораблях. С этими мы должны немедленно вступить в бой. Потом мы поставим на корабли нашу собственную охрану и отдадим приказ уничтожить любого из островитян, кто пробьется через нас и попытается бежать. Если все пройдет гладко, у вас будут корабли, чтобы добавить их к флоту будущего короля Верити.

— Это тоже кажется разумным. — Идея явно понравилась Кетриккен.

— Это неплохо, но только если мы будем действовать быстро. Скоро пираты узнают о нашем прибытии, если уже не знают. Они, конечно же, способны оценить ситуацию точно так же, как и мы. Нам нужно спуститься туда, задержать осаждающих замок и уничтожить охрану кораблей.

Керф и Фоксглоу согласно кивали. Баррич посмотрел на них.

— Я хочу, чтобы ваши лучники окружили замок. Мы должны остановить пиратов, не вступая в ближний бой. Пусть остаются там, где стоят. Они попытаются пробиться наружу через дыры в земляных валах. Там надо поставить усиленную стражу, но не забывайте внимательно следить за всей внешней стеной. Однако пока что старайтесь за неё не заходить. Пусть они бегают там, как крабы в котле.

Снова последовали одобрительные кивки от обоих капитанов. Баррич продолжал:

— Для захвата кораблей мне понадобятся мечники. Думаю, бой будет тяжелый. Пираты будут защищать свой единственный путь к отступлению. Отправьте нескольких менее искусных лучников приготовить огненные стрелы. Если мы потерпим поражение, сожгите корабли. Но сперва попытайтесь захватить их.

— «Руриск»! — крикнул кто-то в задних рядах.

Все головы повернулись к морю. «Руриск» огибал северную оконечность бухты. Чуть дальше появился второй парус. Сзади нас закричали верховые воины. Но за нашими кораблями, на якоре в глубокой воде, белый, как живот мертвеца, покачивался корабль с надутыми парусами. Я увидел его, и ледяной страх сковал мое сердце.

— Белый корабль! — воскликнул я, задыхаясь. От ужаса меня охватила дрожь.

— Что? — ошеломленно спросил Баррич. Это было первое обращенное ко мне слово в этот день.

— Белый корабль, — повторил я, показывая.

— Что? Где? Это? Это сгусток тумана. Наши корабли входят в гавань.

Он был прав. На моих глазах туман таял на утреннем солнце. Мой ужас отступил, как ночной призрак. Но день внезапно показался мне более холодным, а зимнее солнце слабым и водянистым. Тень зла нависла над нами, как дурной запах.

— Теперь разделите ваши силы и разворачивайте их, — сказал Баррич. — Мы не хотим, чтобы наши корабли встретили сопротивление, когда подойдут к берегу. Быстро. Фитц, ты пойдешь с отрядом, который будет атаковать красные корабли. Будь там, когда причалит «Руриск», и расскажи капитану о наших планах. Как только красные корабли будут захвачены, нам потребуются все бойцы для осады островитян. Хорошо бы как-нибудь связаться с герцогом Келваром. Впрочем, думаю, он быстро все поймет сам. Что ж, начнем.

Потом была небольшая суматоха и немного быстрых переговоров между Фоксглоу и Керфом, но в удивительно короткое время я обнаружил, что уже еду вслед за Фоксглоу вместе с группой воинов. У меня был меч, но мне не хватало топора.

Все оказалось не так просто, как мы планировали. Мы встретили островитян в городских развалинах задолго до того, как дошли до берега. Они возвращались на свои корабли с группой пленников. Мы атаковали. Одни пираты остановились и вступили в бой, а другие бросили своих пленников и бежали к кораблям. Вскоре наши войска рассыпались среди все ещё дымящихся зданий и заваленных обломками улиц. Часть нашего отряда задержалась, чтобы перерезать веревки пленников и по возможности помочь им. Фоксглоу сыпала проклятиями из-за задержки, потому что бежавшие пираты могли предупредить охрану на кораблях. Она быстро разделила отряд, оставив горстку солдат помогать горожанам. Трупный запах и дождь на обгоревших балках напомнили мне Кузницу и почти лишили мужества. Повсюду лежали тела, их было гораздо больше, чем мы ожидали. Где-то я чувствовал волка, пробиравшегося через развалины, и это немного успокоило меня.

Фоксглоу на удивление витиевато проклинала всех нас и построила отряд клином. Мы ринулись вниз, к красным кораблям, как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из них поднимает якоря. С этим мы мало что могли поделать, но успели задержать второй корабль. Команду мы перебили с удивительной легкостью. Их было не много — только гребцы. Мы умудрились прикончить их даже до того, как они успели перебить пленников, лежавших связанными на корабельных шлюпках. Мы подозревали, что на ушедшем корабле был такой же груз. И следовательно, предположил я, они не собирались вступать в бой с «Руриском» или каким-нибудь другим из кораблей. Красные корабли уходили с заложниками. Куда? К призрачному кораблю, который видел только я? От одной мысли о нем меня охватывала дрожь и начинала болеть голова. Может быть, они намеревались утопить заложников или «перековать» их? Я был не в состоянии как следует все обдумать, это были вопросы для Чейда. На всех трех оставшихся у берега кораблях были отряды стражи, и они сражались так отчаянно, как предсказывал Баррич. Один корабль был подожжен чересчур усердным лучником, но остальные были захвачены в целости.

К тому времени, когда пристал «Руриск», мы очистили от пиратов все корабли. Теперь пришла пора осмотреть Ладную бухту. Никаких признаков белого корабля. Может быть, это действительно был просто сгусток тумана. Вслед за «Руриском» подходила «Констанция», а за ней целая флотилия рыбачьих суденышек и даже несколько торговых кораблей. Большинству из них пришлось встать на якорь в мелкой гавани, но люди были быстро переправлены на берег. Команды с военных кораблей ждали своих капитанов, чтобы получить распоряжения. А те, кто прибыл на рыбачьих и торговых судах, спешно направились мимо нас прямо к осажденному замку.

Обученные команды с военных кораблей вскоре догнали их, и к тому времени, когда мы подошли к внешним укреплениям замка, там уже было налажено относительное взаимодействие. Пленники, которых мы освободили, сильно ослабели от недостатка еды и питья, но быстро оправились и дали нам самые подробные сведения о земляных насыпях. После полудня осада пиратов была уже организована. Баррич с трудом убедил всех, что по крайней мере один из наших боевых кораблей должен оставаться наготове, полностью укомплектованный командой и воинами. Его правота была доказана на следующее утро, когда ещё два красных корабля появились у северного края бухты. «Руриск» погнался за ними, но они ушли слишком легко, чтобы у нас был повод радоваться. Мы все знали, что они попросту найдут какой-нибудь незащищенный поселок. Несколько рыбачьих судов запоздало пустились вдогонку, хотя было мало шансов, что им удастся настичь гребные корабли пиратов.

На следующий день ожидания мы начали скучать и нервничать. Погода снова испортилась. Сухари стали отдавать плесенью, а сушеную рыбу уже нельзя было назвать сушеной. Чтобы подбодрить нас, герцог Келвар поднял флаг Шести Герцогств рядом с собственными вымпелами, развевающимися над Стражем Вод. Но, как и мы, он избрал выжидательную тактику. Островитяне были заперты. Они не пытались ни пробиться сквозь нас, ни подойти ближе к замку. Все было тихо и полно ожидания.

— Ты не слушаешь предупреждений. Ты никогда не слушал, — тихо сказал мне Баррич.

Наступила ночь. Первый раз с момента нашего прибытия мы были вместе больше чем несколько мгновений. Он сидел на бревне, вытянув перед собой раненую ногу. Я опустился на корточки перед огнем, пытаясь согреть руки. Мы сидели у временного укрытия, поставленного для королевы, и поддерживали костер. Костер сильно дымил. Баррич хотел, чтобы королева устроилась в одном из немногих сохранившихся домов, но она отказалась, настаивая на том, что хочет быть рядом со своими воинами. Её стража свободно заходила к ней в палатку и грелась у огня. Баррич хмурился из-за этой фамильярности, но не мог не оценить их преданности.

— Твой отец тоже был таким, — заметил он внезапно, когда двое стражников Кетриккен вышли из её палатки и пошли сменить тех, кто стоял на карауле.

— Не слушал предупреждений? — спросил я удивленно.

Баррич покачал головой.

— Нет. Его солдаты вечно входили к нему и выходили, в любое время дня и ночи. Я никогда не мог понять, как ему удалось зачать тебя.

Меня покоробило от его шутки, и Баррич, очевидно, заметил это.

— Прости. Я устал, и нога ноет. Ляпнул не подумав.

Я улыбнулся, хоть и сам того от себя не ожидал.

— Ничего, — сказал я, не покривив душой.

Когда Баррич узнал о Ночном Волке, я боялся, что он снова прогонит меня. Шутка, даже грубая шутка, обрадовала меня.

— Ты говорил о предупреждениях? — смиренно спросил я.

Он вздохнул.

— Ты сказал это. Мы такие, какие мы есть. И он сказал это. Иногда они не дают нам возможности выбирать. Они просто привязываются к тебе.

Где-то далеко в темноте завыла собака. На самом деле это была не собака. Баррич сверкнул на меня глазами.

— Я совершенно не могу контролировать его, — признался я.

И я тебя. Почему вообще кто-то должен кем-то править?

— И он постоянно вмешивается в личные разговоры, — добавил я.

— Ничего нет личного, — без выражения сказал Баррич. У него был голос человека, хорошо знающего, о чем он говорит.

— Я думал, что ты никогда не использовал… это. — Даже сейчас я не мог произнести вслух слово «Дар».

— Я не пользуюсь этим. Ничего хорошего из этого не выходит. Я повторю тебе то, что уже говорил раньше. Это… изменяет. Если ты этому поддаешься. Если ты этим живешь. Если ты не можешь закрыться от этого или хотя бы не искать этого. Не становись…

— Баррич?

Мы оба подпрыгнули от неожиданности. Это Фоксглоу тихо вышла из темноты и встала по другую сторону костра. Что она успела услышать?

— Да? Что-нибудь случилось?

Она нагнулась в темноте и поднесла к огню покрасневшие руки. Потом вздохнула.

— Я не знаю. Как мне это спросить? Вы знаете, что она беременна?

Баррич и я обменялись взглядами.

— Кто? — спросил он ровным голосом.

— У меня двое собственных детей, знаете ли. И в её страже в основном женщины. Её тошнит каждое утро, и она заваривает чай из листьев малины. Она не может даже смотреть на соленую рыбу, её сразу мутит. Ей не следует быть здесь и жить вот так.

О, Лисица.

Заткнись.

— Она не спрашивала нашего совета, — осторожно заметил Баррич.

— Мы за ней присмотрим. Нет никакой причины, по которой её нельзя было бы отослать назад в замок, — спокойно сказала Фоксглоу.

— Я не могу себе представить, как её можно отослать назад куда бы то ни было, — возразил Баррич. — И я думаю, что она сама должна принять такое решение.

— Но хотя бы предложи это ей, — настаивала Фоксглоу.

— С тем же успехом это можешь сделать и ты, — парировал Баррич. — Ты капитан её стражи. Это по праву твоя забота.

— Я не охраняла её дверь каждую ночь, — не сдавалась Фоксглоу.

— Может быть, тебе и следовало бы, — сказал Баррич, после чего немного смягчил свое замечание, добавив: — Теперь, когда ты знаешь.

Фоксглоу смотрела в огонь.

— Может быть, и следовало. Так. Вопрос в том, кто будет сопровождать её назад в Олений замок?

— Вся её личная стража, разумеется. Королева не может путешествовать с меньшим числом людей.

Где-то далеко в темноте внезапно закричали. Я вскочил на ноги.

— Стой на месте, — прикрикнул на меня Баррич. — Подожди известий и не кидайся вперед, не зная, что происходит.

Через мгновение Уистл из стражи королевы подошла к нашему костру и встала перед Фоксглоу, чтобы доложить.

— Двузубая атака. Они попытались выбраться из пролома у южной башни. А некоторые вышли у… — Стрела пронзила её и навеки унесла то, что она собиралась сказать. Островитяне внезапно оказались совсем рядом, их было много, я не мог сосчитать сколько, и все они бежали к палатке королевы.

— К королеве! — закричал я и немного успокоился, услышав, что мой крик подхвачен дальше вдоль рядов.

Три стражника выбежали из палатки и встали спиной к непрочным стенам, а Баррич и я уже заняли позицию перед ними. Мой меч оказался у меня в руке, и уголком глаза я заметил, как играют красные отблески на острие меча Баррича. В дверях палатки неожиданно появилась королева.

— Не охраняйте меня, — упрекнула она нас, — вы должны быть там, где идет битва!

— Она здесь, моя леди, — проворчал Баррич, и внезапно шагнул вперед. Его меч опустился на руку врага, который подошел слишком близко.

Я четко помню эти слова и помню этот шаг Баррича. Это последнее ясное воспоминание, сохранившееся у меня об этой ночи. После этого все состояло из крика и крови, металла и огня. Волны страстей били меня со всех сторон, а вокруг солдаты и пираты сражались насмерть. Вскоре кто-то поджег палатку. Поднявшееся пламя осветило битву, как театральную сцену. Я помню, что видел, как Кетриккен, с подвязанной юбкой, босая, сражалась, стоя на замерзшей земле. Она держала свой длинный горский меч двумя руками. Её грация превращала битву в смертельный танец, который привел бы меня в смятение в любое другое время.

Островитяне продолжали нападать. В какой-то миг я был уверен, что слышал, как Верити выкрикивает команды, но не мог понять ни слова. Время от времени появлялся Ночной Волк, сражавшийся всегда на краю света и тени, — сгусток меха и зубов, он резким ударом подрезал сухожилия и всем своим весом обрушивался на изготовившегося напасть пирата, опрокидывая его. Баррич и Фоксглоу сражались спина к спине. Битва складывалась неудачно для нас. Я был частью круга, защищавшего королеву. По крайней мере, я так думал, пока не осознал, что на самом деле она сражается подле меня.

В какой-то миг я выронил меч и подхватил упавший топор пирата. На следующий день я поднял свой меч, покрытый грязью и кровью, с замерзшей земли. Но ночью я ни секунды не колебался, меняя дар Верити на дикарское, но более эффективное оружие. Пока мы сражались, думать можно было только о «сейчас». Когда наконец ход битвы переменился, я преследовал и настигал разбросанных врагов в укутанных ночной тьмой и пахнущих дымом развалинах города Ладной Бухты.

Здесь действительно Ночной Волк и я очень хорошо охотились вместе. Я дрался на топорах с моей последней жертвой, а Ночной Волк прикончил своего врага за несколько секунд до того, как упал мой противник.

Это последнее убийство доставило мне дикую первобытную радость. Я не знал, когда переставал сражаться Ночной Волк и начинал я; важно было только то, что мы победили и оба живы. После этого мы вместе пошли искать воду и жадно пили её из ведра городского колодца, а я смывал кровь с моих рук и лица. Потом мы опустились на землю и сидели, прислонившись спиной к кирпичной кладке, глядя, как из плотного тумана медленно поднимается солнце. Ночной Волк прижимался ко мне, и мы даже не разговаривали.

Я думаю, что немного задремал, потому что проснулся от легкого толчка, когда Ночной Волк покинул меня. Я поднял глаза, чтобы посмотреть, что заставило его уйти, и обнаружил только испуганную девушку из Ладной Бухты, которая со страхом таращилась на меня. Раннее солнце сверкало в её рыжих волосах. В руке у неё было ведро. Я стоял и улыбался, приветственно подняв свой топор, но она, как испуганный кролик, кинулась прочь, через развалины зданий. Я потянулся, потом пошел обратно через рассасывающийся туман — туда, где стояла палатка королевы. Пока я шел, воспоминания о волчьей охоте прошлой ночью вернулись ко мне. Они были слишком острыми, слишком красными и черными, и я задвинул их подальше, на задворки своей памяти. Это ли имел в виду Баррич, когда предупреждал меня?

Даже при свете дня было трудно понять, что же произошло. Земля вокруг почерневших остатков палатки королевы превратилась в грязное месиво. Здесь бой был самым жарким. Здесь пало больше всего врагов. Некоторые тела оттащили в сторону и сложили в кучу. Остальные все ещё лежали там, где упали. Я избегал смотреть на них. Убивать в страхе и ярости — это одно, и совсем другое — смотреть на дело своих рук при холодном и сером утреннем свете.

То, что островитяне пытались пробиться сквозь наши ряды, было понятно. Возможно, у них был шанс добраться до своих кораблей и отбить один или два. Но почему они так настойчиво атаковали палатку королевы? Почему, оказавшись за земляным валом, они не использовали свой шанс уцелеть и не направились к берегу?

— Возможно, — заметил Баррич, скрипя зубами, пока я ощупывал страшную опухоль на его ноге, — у них не было никакой надежды убежать. Это их пиратский обычай — принести как можно больше вреда перед смертью. Так что они напали здесь, надеясь убить нашу королеву.

Я обнаружил прихрамывающего Баррича на поле боя. Он не сказал, что искал мое тело. Об этом достаточно ясно говорило облегчение, которое отразилось у него на лице при виде меня.

— Откуда они знали, что в этой палатке была королева? У нас не было знамен, мы никак не обнаруживали себя. С чего они взяли, что она здесь? Вот, так лучше? — Я проверил, не жмет ли повязка.

— Рана сухая и чистая, а повязка, похоже, облегчает боль. Я не думаю, что тут можно сделать что-нибудь большее. Подозреваю, что каждый раз, когда я буду так напрягать свою ногу, у меня будет опухоль и жар. — Он говорил бесстрастно, как будто речь шла о больной ноге лошади. — По крайней мере, рана не раскрылась. Они, кажется, перли прямиком к палатке королевы, так?

— Как пчелы на мед, — заметил я устало. — Королева в Страже Вод?

— Конечно. Все там. Послушал бы ты, как они вопили, когда открыли нам ворота. Королева Кетриккен вошла, юбки с одного бока подвязаны, меч в крови. Герцог Келвар встал на колени и поцеловал ей руку. А леди Грейс покачала головой и сказала: «О, моя дорогая, я немедленно распоряжусь, чтобы вам приготовили ванну».

— Ну вот, теперь есть про что сочинять песни, — сказал я, и мы засмеялись. — Но не все наверху, в замке. Я только что видел в развалинах девушку, пришедшую за водой.

— Ну, в замке празднуют. Будут такие, кому не очень-то захочется праздновать. Фоксглоу ошиблась. Люди Ладной Бухты не сдались красным кораблям. Многие, многие погибли, прежде чем горожане отступили в замок.

— Ты не находишь, что это странно?

— То, что люди защищались? Нет, это…

— Тебе не кажется, что тут было слишком много островитян? Больше, чем могло бы поместиться на пяти кораблях.

Баррич замер. Он оглядел разбросанные тела.

— Может быть, те, другие корабли оставили их здесь, а сами ушли патрулировать берег?

— Это на них не похоже. Я подозреваю, что здесь был более крупный корабль, который привез большое количество людей.

— Где?

— Теперь он уже ушел. Мне кажется, я заметил его в том сгустке тумана. — Мы замолчали.

Баррич показал мне, где привязал Крепыша и Уголек, и мы вместе поехали наверх, в Страж Вод. Огромные ворота замка были широко раскрыты. Во дворе смешались солдаты из Баккипа и защитники Стража Вод. Нас приветствовали громкими криками и предложили полные до краев чаши с медом даже прежде, чем мы успели спешиться. Мальчики умоляли взять на время наших лошадей, и, к моему удивлению, Баррич разрешил это. В зале бушевало подлинное ликование, которое могло посрамить любой из пиров Регала. Все в замке было открыто для нас — кувшины и тазы с теплой ароматизированной водой были выставлены в большом зале, чтобы мы могли освежиться, столы ломились от яств, причем сухарей и соленой рыбы там не было.

Три дня мы оставались в Ладной Бухте. За это время наши мертвые были похоронены, а тела островитян сожжены. Солдаты Баккипа и стража королевы помогали местным жителям восстанавливать укрепления и то, что осталось от города. Я провел несколько тихих расследований. Обнаружил, что на сторожевой башне зажгли сигнальный огонь, чуть только корабли были замечены, но пираты в первую очередь попытались погасить его. «А что со здешним членом круга Силы?» — спросил я. Келвар только удивленно посмотрел на меня. Барла отозвали много недель назад для какого-то неотложного дела внутри страны. Келвар думал, что он уехал в Тредфорд.

На следующий день после битвы пришло подкрепление из Южной бухты. Они не видели сигнального огня, но к ним добрались вестники на лошадях. Я присутствовал, когда королева Кетриккен хвалила герцога Келвара за то, что он предусмотрительно организовал доставку важных сообщений на лошадях, и также послала свою благодарность герцогу Шемши из Шокса за его быстрый отклик. Она предложила разделить между Риппоном и Шоксом захваченные корабли, чтобы им не пришлось больше ждать помощи и они могли посылать свои собственные для совместной обороны. Это был щедрый дар, и его приняли в благоговейном молчании. Когда герцог Келвар пришел в себя, он поднялся, чтобы предложить тост за свою королеву и будущего наследника Видящих. Так слухи превратились в общеизвестный факт. Королева Кетриккен трогательно покраснела, но тем не менее умудрилась произнести слова благодарности. Эти дни после победы были целительным бальзамом для всех нас. Мы сражались, и сражались хорошо. Город Ладная Бухта будет восстановлен, и островитянам не удастся закрепиться в Страже Вод. На некоторое время показалось, что возможно полностью освободиться от них. Мы даже не успели покинуть город, а уже были сложены песни о королеве с подвязанными юбками, которая сражалась с пиратами красных кораблей, и о ребенке в её чреве, который стал воином, ещё не родившись. То, что королева рисковала не только собой, но и наследником трона ради герцогства Риппон, не осталось незамеченным. «Сперва герцог Браунди из Бернса. Теперь герцог Келвар из Риппона, — подумал я про себя. — Кетриккен великолепно удалось завоевать преданность народа Шести Герцогств».

В Ладной Бухте у меня были мгновения и согревающие, и пугающие. Потому что леди Грейс, увидев меня в зале, узнала и подошла поговорить.

— Итак, — сказала она после тихого приветствия, — в моем кухонном знакомце, оказывается, течет королевская кровь. Не удивительно, что вы дали мне такой прекрасный совет много лет назад.

Она уже совершенно освоилась с ролью леди и герцогини. Её маленькая собачка все ещё повсюду сопровождала её, но теперь песик бегал у её ног, и это порадовало меня почти так же, как легкость, с которой леди Грейс справлялась с обязанностями, налагаемыми на неё титулом, и проявляла при этом нежную любовь к своему герцогу.

— Мы оба сильно переменились, леди Грейс, — ответил я, и она приняла этот комплимент, как я и хотел.

В последний раз я видел её, когда приезжал сюда с Верити. Тогда ей не так хорошо удавалось быть герцогиней. Я встретил её на кухне, когда её песик подавился костью. Я убедил её, что деньги герцога Келвара лучше потратить на сторожевые башни, чем на драгоценности. В те дни для леди Грейс была внове роль герцогини. Теперь казалось, что она никогда не была никем другим.

— Вы больше не мальчик-псарь? — спросила она с улыбкой.

— Мальчик-псарь? Человек-волк! — бросил кто-то.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто это сказал, но зал был полон народа, и ни один человек, по-видимому, не повернулся, чтобы посмотреть на нас. Я пожал плечами, как будто это замечание не имело никакого значения. Леди Грейс, судя по всему, даже не слышала его.

Прежде чем я уехал, она преподнесла мне в знак своей благодарности небольшой подарок. Я все ещё улыбаюсь, когда думаю об этой вещице: крошечная булавка в форме рыбьей кости.

— Я приказала сделать это, чтобы не забывать… Я бы хотела, чтобы теперь она была у вас.

Леди Грейс сказала, что нынче редко носит драгоценности. Она вручила мне свой подарок на балконе поздним вечером, когда сторожевые огни башен герцога Келвара сверкали на фоне темного неба, как великолепные бриллианты.

Глава 25

БАККИП

Замок Тредфорд на Винной реке был одной из резиденций правящей семьи Видящих. Здесь королева Дизайер провела свое детство, и сюда она возвращалась каждое лето со своим сыном Регалом, пока он был ребенком. Город Тредфорд — это очень оживленное место, центр торговли в самом сердце скотоводческой и земледельческой страны. Винная река — сонный судоходный поток, путешествовать по которому легко и приятно. Королева Дизайер всегда настаивала, что Тредфорд во всем превосходит Олений замок и что для королевской семьи — это самое что ни на есть прекрасное место.


Путешествие назад, в Олений замок, богатым на события не стало. Ко времени нашего возвращения Кетриккен была утомлена и измучена. Хотя она пыталась не показать этого, её усталость была видна по кругам вокруг глаз и морщинам в углах рта. Герцог Келвар предоставил ей паланкин для путешествия домой. Она проехала в нем немного, но скоро поняла, что её только ещё больше тошнит от качки. Паланкин отослали назад с благодарственным посланием от королевы, и она ехала дальше верхом на своей кобыле.

На вторую ночь к нашему костру пришла Фоксглоу и сказала Барричу, что несколько раз вроде видела волка.

Баррич лишь пожал плечами и заверил её, что зверь, скорее всего, просто любопытный и его появление ничем не грозит ни людям, ни лошадям.

После её ухода Баррич повернулся ко мне и сказал:

— Со временем это будет случаться все чаще.

— Что?

— Волк, замеченный поблизости от тебя. Фитц, остерегайся. После твоего сражения с «перекованными» по замку поползли слухи. Там было очень много волчьих следов, а раны на убитом человеке не похожи на те, что мог нанести клинок. Кто-то уже сказал мне, что видел крадущегося по Ладной Бухте волка в ночь битвы. Я даже выслушал дикую историю о волке, который превратился в человека, когда сражение закончилось. В грязи у палатки королевы тоже остались волчьи следы. Твое счастье, что все выбились из сил и так спешили избавиться от тел. Несколько человек погибли явно не от человеческой руки.

Несколько? Ха!

Лицо Баррича исказилось от ярости.

— Прекрати это. Немедленно!

Ты силен, Сердце Стаи, но…

Мысль прервалась, и внезапно из кустарника донесся удивленный визг. Несколько лошадей испуганно подняли головы. Я сам смотрел на Баррича. Он толкнул Ночного Волка сильно, но с большого расстояния.

Твое счастье, что он был далеко, потому что Сила… — начал я говорить Ночному Волку.

Взгляд Баррича переметнулся на меня.

— Я, кажется, велел прекратить. Немедленно. То, что ты делаешь в моем присутствии, оскорбляет меня больше, чем если бы ты ехал, запустив руку в штаны.

Я не ответил. Годы совместной жизни научили меня не спорить с ним о Даре. Баррич знал, что я связан с Ночным Волком. Я знал, что Баррич по-прежнему будет выносить мое присутствие, пока сможет. Мне не нужно было постоянно напоминать ему, что сознание волка неотделимо от моего. Я согласно склонил голову.

В эту ночь, впервые за долгое время, мои сны принадлежали мне одному. Мне снилась Молли. Она снова была в своих красных юбках и сидела на берегу на корточках, ножом срезала с камней ракушки и съедала их содержимое сырым. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я подошел ближе. Она вскочила и, босая, побежала по берегу. Я кинулся за ней, но, как всегда, не мог догнать её. Волосы разлетались во все стороны, и она только смеялась, когда я просил её подождать, подождать. Я проснулся, испытывая странную радость оттого, что она убежала от меня, и вспоминая нежный запах лаванды.

Мы ожидали, что нас будут приветствовать в Оленьем замке. Если учесть, что погода была хорошая, корабли должны были прибыть раньше нас с вестью о нашем триумфе. Так что мы не были удивлены, увидев отряд гвардейцев Регала, выходящий нам навстречу. Но показалось странным, что, заметив нас, они продолжали молча идти вперед. Ни один человек не закричал и не помахал рукой. Они подошли к нам, молчаливые и серьезные, как призраки. Я думаю, Баррич и я одновременно увидели жезл в руках идущего впереди человека. Маленькая полированная палочка, означавшая серьезные известия. Баррич повернулся ко мне, и мы смотрели, как они приближаются. Ужас отразился на его лице.

— Умер король Шрюд? — тихо предположил он.

Я не ощутил никакого удивления, только разверзшуюся пропасть потери. Испуганный мальчик внутри меня ужаснулся тому, что теперь никто и ничто не будет стоять между ним и Регалом. Потом я подумал, как буду называть его «дедушка» вместо «мой король». Но все это не было связано с моими чувствами как человека короля. Шрюд вылепил меня, сделал из меня то, чем я стал, — к добру или к худу. В один прекрасный день он забрал жизнь мальчика, игравшего под столом в Большом зале, и поставил на ней свою печать. Это он решил научить меня читать и писать, владеть мечом и приготавливать яды. Мне казалось, что с его уходом я должен буду взять на себя ответственность за свои действия. Это была странная и пугающая мысль.

Все уже заметили идущего впереди человека. Мы остановились на дороге. Стража Кетриккен расступилась, как раздвигающийся занавес, чтобы позволить ему подойти к королеве. Ужасное молчание продолжалось, пока он передавал ей жезл и маленький свиток. Красная восковая печать сломалась под ногтем королевы. Я смотрел, как воск падает на грязную дорогу. Кетриккен медленно развернула свиток и прочитала его. Её лицо застыло, рука безвольно опустилась. Свиток вслед за печатью полетел в грязь — с ним было покончено, она никогда больше не захочет видеть его. Она не упала в обморок, не закричала. Но глаза её были устремлены вдаль, когда она бережно положила руку на свой живот. По этому жесту я понял, что умер не Шрюд, а Верити.

Я стал искать его. Где-то, безусловно, где-то внутри меня тлела искра связи, тончайшее соединение… нет. Я даже не знал, когда она исчезла. Я вспомнил, что всегда терял свою связь с ним во время боя. Теперь в моей памяти всплыло то, что в ночь битвы показалось какой-то странностью. Мне почудилось тогда, что я слышал голос Верити, отдающий не имеющие смысла приказы. Сейчас я не мог вспомнить ни одного конкретного слова из того, что он кричал. Но мне представлялось, что это были распоряжения, отданные в битве, — разбегаться или искать укрытие… но я ничего не мог вспомнить. Я посмотрел на Баррича и увидел в его глазах вопрос. Мне пришлось пожать плечами.

— Я не знаю, — сказал я тихо.

Он нахмурился, обдумывая это.

Будущая королева Кетриккен очень тихо сидела на своей лошади. Никто не пошевелился, чтобы коснуться её, никто не произнес ни слова. Я посмотрел в глаза Барричу и увидел в них только обреченность. Во второй раз он переживал смерть будущего короля, так и не успевшего взойти на трон. После долгого молчания Кетриккен повернулась в седле. Она обратилась к своей страже и конным солдатам, сопровождавшим её.

— Принц Регал получил известие, что будущий король Верити мертв.

Она не повысила голоса, но её услышали все. Веселье угасло, и с ним блеск триумфа. Она дала людям несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Потом пустила свою лошадь шагом, и мы последовали за ней назад, в Олений замок.

Мы свободно проехали через ворота. Солдаты, стоявшие на часах, проводили нас взглядами. Один из них быстро отсалютовал королеве. Она этого не заметила. Баррич нахмурился сильнее, но ничего не сказал.

Во дворе замка на первый взгляд все было как всегда. Конюшие подошли, чтобы принять лошадей, в то время как остальные слуги сновали вокруг, занятые своими делами. Почему-то именно эта обыденность камнем ударила по моим нервам. Верити мертв. Разве жизнь после этого может идти своим чередом? Баррич помог Кетриккен спешиться, и она попала прямо в объятия своих леди. Я заметил выражение лица Фоксглоу, когда придворные леди уводили королеву. Они говорили о том, какой усталой она выглядит, беспокоились, здорова ли она, и выражали ей сочувствие и соболезнования. Во взгляде капитана стражи королевы была ревность. Фоксглоу была всего лишь солдатом, присягнувшим защищать свою королеву. Сейчас она не могла последовать за Кетриккен в замок, как бы ни любила её. Теперь королева была под опекой придворных дам. Но я знал, что с этой ночи не один Баррич будет стоять на страже у двери Кетриккен.

Заботливое бормотание дам по поводу самочувствия королевы означало, что слух о её беременности уже долетел до Оленьего замка. Знает ли Регал? Я давно понял, что слухи поначалу циркулируют среди женщин и только потом становятся всеобщим достоянием. Внезапно мне очень захотелось узнать, сообщили ли Регалу, что Кетриккен вынашивает ребенка — наследника трона. Я отдал поводья Уголек Хендсу, поблагодарил его и обещал все рассказать позднее. Но когда я направился к замку, на плечо мне легла рука Баррича.

— На пару слов. Это срочно.

Иногда он обращался со мной как с законным принцем, а иногда хуже, чем с последним из конюшенных мальчиков. Эти слова не были просьбой. Хендс с кислой улыбкой вернул мне поводья Уголек и исчез. Я пошел за Барричем, который вел в конюшню Крепыша. Ей было нетрудно найти пустое стойло рядом с местом Уголек. Свободных стойл было слишком много. Мы оба начали чистить лошадей. Меня охватило давно забытое чувство умиротворения, которое я испытывал всегда, когда ухаживал за своей лошадью, а рядом работал Баррич. В нашей части конюшни было довольно тихо, но он ждал, пока поблизости не станет совершенно пусто, чтобы спросить:

— Это правда?

— Я точно не знаю. Моя связь с ним потеряна. Она была слабой ещё до того, как мы отправились в Ладную бухту, и мне всегда трудно поддерживать связь с Верити, когда начинается бой. Он говорит, что, возводя такие высокие стены, чтобы не пропустить к себе тех, кто вокруг меня, я отгораживаюсь и от него.

— Я ничего этого не понимаю, хотя слышал о таких затруднениях. Ты уверен, что потерял его именно в бою?

Я рассказал о своих неопределенных ощущениях во время битвы и о подозрении, что Верити был атакован в то же самое время. Баррич нетерпеливо кивнул.

— Но не можешь ли ты связаться с ним теперь, когда все спокойно? Восстановить связь?

Я подождал мгновение, пока не прошел приступ отчаяния.

— Нет, не могу. Я не настолько владею Силой.

Баррич нахмурился.

— Смотри-ка. Мы знаем, что в последнее время сообщения доходили с пятого на десятое. Почему мы должны верить, что весть о смерти Верити не выдумка?

— Я полагаю, и не должны верить. Хотя трудно себе представить, чтобы даже Регал был способен сказать, что Верити мертв, когда это не так.

— Нет ничего, на что он не был бы способен, — тихо сказал Баррич.

Я выпрямился, оторвавшись от чистки копыт Уголек. Баррич стоял, прислонившись к двери в стойло Крепыша, и смотрел в пространство. Белая прядь в его волосах была напоминанием о том, каким безжалостным может быть Регал. Он приказал убить Баррича так небрежно, как человек прихлопывает надоевшую муху. По-видимому, Регала нисколько не заботил тот факт, что Баррич все-таки остался жив. Он не боялся мести главного конюшего или бастарда.

— Так. А что он скажет, когда Верити вернется? — спросил я.

— После коронации Регал позаботится о том, чтобы Верити никогда не вернулся. Человек, сидящий на троне Шести Герцогств, может найти способ разделаться с неудобными людьми.

Баррич упорно прятал от меня глаза, и я попытался пропустить этот укол мимо ушей. Он сказал правду. Когда Регал придет к власти, я не сомневался, что найдутся убийцы, готовые исполнить его приказ. Возможно, они уже существуют. От этой мысли меня охватил озноб.

— Если мы хотим удостовериться, что Верити все ещё жив, нужно послать кого-нибудь найти его и вернуться с вестями о нем, — сказал я Барричу. — Это единственное, что мы можем сделать.

— Даже если допустить, что гонец каким-то чудом останется в живых, это все равно отнимет слишком много времени. Когда Регал придет к власти, слова посланца ничего не будут значить для него. Да и сам посланец не посмеет произнести вслух свои новости. Нам нужно доказательство, что Верити жив, доказательство, которое примет король Шрюд, и необходимо получить его до того, как Регал придет к власти. А Регал не будет откладывать коронацию.

— Король Шрюд и будущий ребенок Кетриккен по-прежнему стоят между ним и троном, — возразил я.

— Уже доказано, что такое положение вредит здоровью даже взрослых, сильных мужчин. Я сомневаюсь, что его выдержит хилый старик или нерожденный младенец. — Баррич покачал головой. — Так. Ты не можешь связаться с ним Силой. Кто может?

— Кто-нибудь из членов круга.

— Ха! Я не верю ни одному из них.

— Возможно, король Шрюд, — с сомнением предположил я, — если он воспользуется моей силой.

— Даже если твоя связь с Верити нарушена? — настойчиво спросил Баррич.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Вот почему я сказал «возможно».

Он провел рукой по холеной шкуре Крепыша.

— Нужно попробовать, — сказал он решительно. — И чем скорее, тем лучше. Кетриккен не должна горевать и чахнуть без причины. Так она может потерять ребенка. — Он вздохнул и посмотрел на меня: — Пойди и отдохни немного. Навести сегодня короля. Когда ты войдешь к нему, я прослежу, чтобы в королевских покоях не было лишних свидетелей того, что обнаружит король Шрюд.

— Баррич, — возразил я, — слишком много неопределенности. Я даже не знаю, будет ли король бодрствовать сегодня, сможет ли он работать Силой и согласится ли он, если я попрошу его. Если мы это сделаем, Регал и все остальные узнают, что я человек короля. И…

— Прости, мальчик, — резко, почти грубо заговорил Баррич. — Тут на карту поставлено нечто большее, чем твое благополучие. Не то чтобы мне было совсем на тебя наплевать. Но для тебя же будет безопаснее, если Регал узнает, что ты владеешь Силой, а все прочие — что Верити жив, нежели все будут считать, что Верити умер, а Регал решит избавиться от тебя. Этой ночью мы должны попытаться. Может быть, мы потерпим поражение, но попробовать надо.

— Надеюсь, ты сможешь раздобыть эльфийской коры, — проворчал я.

— Что, пристрастился к коре? Будь осторожен. — Он ухмыльнулся. — Я достану, не сомневайся.

Я ответил ему улыбкой и ужаснулся самому себе. Я не верил, что Верити мертв. Вот в чем я признался себе этой улыбкой. Я верил, что мой будущий король жив, и собирался восстать против Регала и доказать, что это так. Единственное, на что я пошел бы с большей охотой, — это поединок с Регалом и чтобы в моих руках был топор.

— Сделаешь мне одно одолжение? — спросил я Баррича.

— Что? — настороженно поинтересовался он.

— Постарайся беречь себя.

— Это — всегда пожалуйста. Лучше за собой последи.

Я кивнул и потом стоял молча, чувствуя себя очень странно. Через мгновение Баррич вздохнул и сказал:

— Ну что ж, пошли. Если мне случится увидеть Молли, ты бы хотел передать ей…

Я покачал головой.

— Только то, что скучаю без неё. Больше мне нечего сказать и нечего предложить ей.

Баррич посмотрел на меня. Странный взгляд. Сочувствие, но никаких ложных утешений.

— Я дам ей знать, — пообещал он.

Я вышел из конюшен, чувствуя себя повзрослевшим. Перестану ли я когда-нибудь оценивать себя по тому, как обращается со мной Баррич?

Я пошел прямо на кухню, надеясь раздобыть чего-нибудь поесть, а потом отдохнуть, как велел Баррич. Караульная была полна возвратившихся солдат, рассказывающих интереснейшие истории тем, кто оставался дома, и не забывающих одновременно уничтожать мясное рагу и хлеб. Я хотел взять еду и отнести её в свою комнату. Но на кухне повсюду бурлили котлы, поднималось тесто и жарилось на вертелах мясо. Поварята сновали туда-сюда, что-то рубили и размешивали.

— Сегодня праздник? — глупо спросил я.

Повариха Сара повернулась ко мне.

— О, Фитц, вернулся цел и невредим! — Она улыбнулась, как будто сделала мне комплимент. — Да, конечно, мы празднуем победу в Ладной бухте. Но и тебя не забыли.

— Мы будем сидеть за праздничным столом, зная, что Верити мертв?

Повариха посмотрела мне в глаза.

— А чего бы захотел принц Верити, будь он здесь?

Я вздохнул.

— Он бы велел отпраздновать победу. Надежда народу нужнее, чем скорбь.

— Вот и принц Регал сегодня утром сказал то же самое. Слово в слово, — удовлетворенно кивнула повариха. Она втирала специи в оленью ногу. — Конечно, мы горюем по Верити. Но пойми. Фитц, он покинул нас. Это Регал остался здесь. Он остался здесь, чтобы присматривать за королем и охранять побережье. Верити больше нет, но Регал все ещё с нами. И Ладная бухта не сдалась пиратам.

Я прикусил язык и подождал, пока пройдет приступ ярости.

— Ладная бухта не пала, потому что Регал оставался здесь, чтобы защитить нас. — Я хотел убедиться, что повариха действительно каким-то образом связывает эти два факта.

Она кивнула, продолжая натирать мясо. Толченый шалфей и розмарин, сказал мне мой нос.

— Это как раз то, что все время было нужно. Просто послать солдат. Сила — это, конечно, очень хорошо, но зачем знать, что происходит, если все равно никто ничего не делает?

— Верити всегда посылал военные корабли.

— И они всегда приходили слишком поздно. — Она повернулась ко мне, вытирая руки о передник. — О, я знаю, что ты любил его, парень. У нашего принца Верити было доброе сердце. Он сжег себя, пытаясь защитить нас. Я не говорю плохого о мертвых. Я только говорю, что, работая Силой и гоняясь за Элдерлингами, нельзя покончить с этими пиратами. А вот принц Регал послал солдат и корабли, как только услышал. Это самое и нужно было делать все время с самого начала. Может быть, теперь, когда принц Регал начнет действовать, мы здесь и уцелеем.

— А король Шрюд?

Она неправильно поняла мой вопрос, и из её ответа я узнал, что она думала на самом деле.

— О, он очень хорошо себя чувствует. Он даже спустится сегодня к празднику, ненадолго, конечно. Бедняга! Он так страдает! Бедный, бедный!

Мертвый. Она почти сказала это. Шрюд больше не был королем, он был для неё только бедным, несчастным человеком. Регал добился своего.

— Ты думаешь, наша королева будет на празднике? — спросил я. — В конце концов, она ведь только что услышала о смерти своего мужа и короля.

— О, я думаю, она будет. — Повариха кивнула сама себе, перевернула мясо и начала натирать пряностями другую сторону. — Люди говорят, что она ждёт ребенка. — Голос поварихи звучал скептически. — Она хочет объявить об этом сегодня.

— Ты сомневаешься, что она беременна? — спросил я тупо.

Повариха не обиделась.

— О, в этом я не сомневаюсь, раз она так говорит. Просто все это кажется мне немного странным. Почему она решила сообщить об этом после того, как пришло известие о смерти Верити, а не до этого?

— Как это?

— Ну, некоторые удивляются.

— Удивляются чему? — спросил я ровным тоном.

Повариха искоса взглянула на меня. И я проклял свое нетерпение. Я совершенно не хотел, чтобы она замолчала. Мне нужно было услышать слухи. Все.

— Ну… — Она помедлила, но не смогла пренебречь благодарным слушателем. — Просто всегда странно, когда женщина долго не беременеет, а потом, после отъезда мужа, вдруг заявляет, что ждёт ребенка от него. — Она огляделась, чтобы увидеть, не слушает ли нас кто-нибудь ещё. Казалось, все были заняты работой, но я не сомневался, что несколько человек навострили уши. — Почему сейчас? Ни с того ни с сего. А если она знала, что беременна, то чем думала, разъезжая по ночам на лошадях? Разве будет так вести себя королева, которая должна родить наследника трона?

— Что ж, — я пытался заставить свой голос звучать спокойно, — полагаю, время, когда ребенок появится на свет, покажет, когда он был зачат. И те, кому нравится считать месяцы по пальцам, смогут это сделать. Кроме того, — я заговорщицки наклонился к ней, — я слышал, что некоторые из её леди знали об этом до отъезда. Леди Пейшенс, например, и её Лейси.

Мне придется проследить, чтобы Пейшенс похвасталась этим, а Лейси рассказала слугам.

— Ах, они. — Повариха Сара развеяла мои надежды на легкую победу. — Ну… Не хотелось бы обижать леди Пейшенс, Фитц, но она иногда кажется немного глуповатой. Вот Лейси, да, Лейси можно верить. Но она много не говорит и не хочет слушать других.

— Что ж, — я улыбнулся и подмигнул ей, — вот откуда я это знаю. И я слышал это задолго до того, как мы отправились в Ладную бухту. — Я наклонился к ней поближе. — Расспроси. Бьюсь об заклад, ты обнаружишь, что королева Кетриккен пила чай из листьев малины от утренней тошноты. Ты проверь, спроси и убедись, прав ли я. Ставлю серебряную монетку.

— Серебряную монетку? Эхе, как будто у меня есть лишняя. Но я спрошу, Фитц, это я сделаю. И стыдно тебе было не поделиться со мной раньше такой шикарной новостью. А я-то все тебе рассказываю!

— Что ж, тогда вот ещё кое-что для тебя. Не только королева Кетриккен ждёт ребенка.

— О-о! Кто ещё?

Я улыбнулся.

— Не могу тебе пока рассказать. Но ты будешь одна из первых, кто узнает, про кого я слышал.

Я не имел ни малейшего представления о том, кто может быть беременной, но не сомневался, что в огромном замке таковая скоро найдется. Повариху надо было умаслить, потому что я собирался и дальше узнавать у неё все замковые сплетни. Она глубокомысленно кивнула мне, и я ей подмигнул.

Она покончила с оленьей ногой.

— Эй, Дод, возьми её да повесь на крюк для мяса над большим огнем. Да повыше, я хочу её испечь, а не сжечь. Давай шевелись. Кеттл? Где молоко, которое я просила тебя принести?

Я прихватил хлеб и яблоки, прежде чем отправиться к себе. Простая, но желанная еда для такого голодного человека, как я. Я поднялся к себе, вымылся, поел и прилег отдохнуть. У меня было мало шансов попасть к королю этим вечером, но я хотел быть готовым к встрече с ним, насколько вообще можно быть готовым к чему-либо во время праздника. Я подумал было о том, чтобы пойти к Кетриккен и попросить её подождать оплакивать Верити, но решил, что мне не удастся пройти мимо её дам, чтобы сказать ей на ушко словечко. А что, если я ошибаюсь? Нет. Не стоит рассказывать ей раньше времени. Когда у меня будут доказательства, тогда и скажу.

Я проснулся немного позже от стука в мою дверь. Несколько мгновений я лежал неподвижно, не уверенный, померещилось мне или нет, потом встал, отодвинул засовы и приоткрыл дверь. На пороге стоял шут. Не знаю, чем я был больше удивлен — тем ли, что он постучал, вместо того чтобы просто открыть замки, или тем, как он был одет. Я стоял и смотрел на него, разинув рот. Он изысканно поклонился, прошел ко мне в комнату и закрыл за собой дверь, не забыв тщательно задвинуть засовы, затем вышел на середину комнаты и протянул ко мне руки. Он сделал медленный пируэт, чтобы я мог полюбоваться им.

— Ну как?

— Ты сам на себя не похож, — сказал я глупо.

— Так и задумано.

Он одернул камзол, потом потянул рукава, чтобы продемонстрировать не только их ширину, но и разрезы, через которые была видна роскошная ткань нижних рукавов. Он взбил плюмаж на шапке и снова надел её на свои белесые волосы. Цвета его наряда переливались от глубочайшего индиго до светлейшей лазури, и белое лицо шута выглядывало из них, как очищенное яйцо.

— Шуты больше не в моде.

Я медленно опустился на кровать.

— Это Регал тебя так нарядил? — еле слышно спросил я.

— Не сказал бы. Он, конечно, предоставил одежду, но одевался я сам. Посуди сам, если шуты больше не в моде, как себя должен чувствовать лакей шута?

— Как насчет короля Шрюда? Он тоже больше не в моде? — спросил я едко.

— Не в моде слишком заботиться о короле Шрюде. — Он подпрыгнул, потом остановился, выпрямился с достоинством, которого требовала его новая одежда, и прошелся по комнате. — Я должен сидеть за столом принца сегодня и быть полным веселья и остроумия. Как ты думаешь, справлюсь?

— Гораздо лучше, чем я, — ответил я кисло. — Тебе совсем наплевать на то, что Верити умер?

— А тебе совсем наплевать, что цветы цветут под летним солнцем?

— Шут, на улице зима.

— Первое так же справедливо, как и второе, поверь мне. — Шут внезапно остановился. — Я пришел попросить тебя об одном одолжении, если ты можешь в это поверить.

— Второе так же легко, как и первое. Что именно?

— Не убивай моего короля ради собственных амбиций.

Я с ужасом посмотрел на него.

— Я не могу убить моего короля! Как ты смеешь так говорить?!

— О, я многое смею в эти дни.

Шут сложил руки за спиной и начал расхаживать по комнате. Своей элегантной одеждой и непривычными позами он пугал меня. Это было так, словно какое-то другое существо вселилось в его тело.

— Даже если бы король убил твою мать?

Меня охватил страх.

— Что ты пытаешься мне сказать? — тихо спросил я.

Шут резко повернулся, услышав боль в моем голосе.

— Нет. Нет! Ты совершенно неправильно меня понял! — Это прозвучало искренне, и на мгновение я снова узнал моего друга. А шут продолжал очень тихим, вкрадчивым голосом: — Но если бы ты верил, что король убил твою мать, твою любимую, любящую, всепрощающую мать, убил и навсегда отнял её у тебя, — как ты думаешь, тогда ты мог бы убить его?

Я был слеп так долго, что мне потребовалось время, чтобы понять его. Я знал, что Регал считал, будто его мать была отравлена. Я знал, что эта уверенность была одним из источников его ненависти ко мне и к леди Тайм. Он верил, что мы совершили это убийство по повелению короля. Но это было не так. Королева Дизайер отравила себя сама. Мать Регала пристрастилась к алкоголю и травам, приносящим забвение. Не получив власти, на которую, как она считала, у неё было право, королева нашла утешение в этих удовольствиях. Несколько раз Шрюд пытался остановить её, даже просил у Чейда трав и настоек, которые могли бы покончить с её пристрастиями. Ничего не помогало. Королева Дизайер действительно была отравлена, но виновато в этом было исключительно её потворство своим прихотям. Я это знал. И все же не принял в расчет ненависти, которая могла созреть в сердце избалованного сына, внезапно лишившегося матери.

Мог Регал убить из-за этого? Конечно мог. Мог бы он попытаться в качестве мести развалить Шесть Герцогств? Почему бы и нет? Он никогда не любил Прибрежные герцогства. Его сердце всегда принадлежало Внутренним герцогствам, более преданным его матери. Если бы королева Дизайер не вышла замуж за короля Шрюда, она оставалась бы герцогиней Фарроу. Иногда, перебрав вина и одурманив себя наркотиками, она утверждала, что, будучи герцогиней, могла бы собрать достаточно сил, чтобы объединить Фарроу и Тилт в единое государство под своей властью и избавить их от гнета остальных четырех герцогств. Гален, мастер Силы, незаконный сын королевы Дизайер, взращивал ненависть Регала вместе со своей собственной. Была ли его ненависть достаточно сильной, чтобы погубить круг Силы ради замыслов Регала? Мне это казалось страшной изменой, но я обнаружил, что допускаю это. Он мог. Сотни убитых людей, много десятков «перекованных», изнасилованные женщины, оставшиеся сиротами дети, вырезанные под корень города — все это результат мести принца за воображаемое преступление? Это потрясло меня. Но все сходилось. Это объяснение подходило к действительности хорошо, как крышка к гробу.

— Я думаю, нынешнему герцогу Фарроу стоит позаботиться о своем здоровье, — задумчиво промолвил я.

— Он разделяет привязанность своей сестры к хорошему вину и наркотикам. Он хорошо обеспечен этим и равнодушен ко всему остальному. Полагаю, он будет жить долго.

— Как, возможно, мог бы и король Шрюд, — осторожно предположил я.

Гримаса боли исказила лицо шута.

— Я сомневаюсь, что ему осталось долго жить, — тихо сказал он, — но остаток его жизни мог бы быть легким, а не полным крови и насилия.

— Думаешь, дойдет до этого?

— Кто знает, что поднимется со дна размешанного котла. — Он внезапно подошел к двери и положил руку на засов. — Вот о чем я прошу тебя, — сказал он. — Прекрати размешивать, господин Ложка. Дай гуще осесть.

— Я не могу.

Он прижался лбом к двери, и это было не похоже на него.

— Тогда ты будешь Смертью Королей, — горестно прошептал он. — Ты знаешь, что я такое. Я говорил тебе. Я говорил тебе, зачем я здесь. Это единственное, в чем я уверен. Гибель династии Видящих была одним из поворотных пунктов. Кетриккен вынашивает ребенка, который станет наследником. Династия будет продолжена. Это то, что было необходимо. Неужели нельзя дать старому человеку спокойно умереть?

— Регал не даст этому наследнику родиться, — сказал я бесцветным голосом. Даже шут широко раскрыл глаза, услышав, что я говорю так прямо. — Он не придет к власти, если королевская рука не будет прикрывать его. Рука Шрюда или Верити. Ты не веришь, что Верити мертв. Ты почти сказал это. А Кетриккен? Что испытывает она? Думает, что это правда. Позволишь ли ты Шести Герцогствам утонуть в крови и превратиться в развалины? Какую пользу может принести наследник трона Видящих, если этот трон всего лишь разбитое кресло в выгоревшем зале?

Плечи шута поникли.

— Существуют тысячи перекрестков, — сказал он тихо. — Некоторые прямые и открытые, а некоторые — только тени среди теней, другие почти не вызывают сомнений; потребовалась бы огромная цепь чудовищных событий, чтобы изменить эти дороги. Но есть другие дороги, покрытые туманом, и я не знаю, куда они ведут. Ты затуманиваешь меня, бастард. Ты увеличиваешь количество будущих путей в тысячи раз одним своим существованием. Изменяющий. Из некоторых туманностей ведут черные перепутанные нити проклятий, а из других — сияющие золотые изгибы. К глубинам или к высотам ведут твои пути. Я стремлюсь к среднему. Я хочу простой смерти для господина, который был добр к чудаковатому насмешливому слуге.

Это был единственный упрек, который сделал шут. Он поднял засовы, открыл замки и тихо вышел. Богатая одежда и важная поступь сделали его чуть ли не безобразным — шутовской наряд и забавные прыжки никогда не создавали такого впечатления. Я тихо закрыл за ним дверь, а потом постоял некоторое время, прислонившись к ней, как будто мог таким образом не впустить к себе будущее.

В этот вечер я тщательно приготовился к обеду. Когда я наконец оделся в лучшую одежду, сшитую для меня мастерицей Хести, то стал выглядеть почти так же хорошо, как шут. Я решил, что подожду оплакивать Верити. И даже не буду делать вид, что оплакиваю. Когда я спустился по лестнице, мне показалось, что в этот вечер большая часть обитателей замка собрались в пиршественном зале. По-видимому, были приглашены все — и знать, и более скромные персоны. За столом я оказался в обществе Баррича, Хендса и других работников конюшен. Это было наименее почетное место, которое я когда-либо получал с тех пор, как король Шрюд взял меня под свою опеку. Тем не менее мои соседи нравились мне больше, чем собеседники, с которыми мне приходилось общаться за Высоким столом. В Большом зале сегодня собрались люди мало мне известные, в основном из Тилта и Фарроу. Были, конечно, и те, кого я знал. Пейшенс сидела за столом соответственно своему положению, а Лейси усадили даже ещё дальше, чем меня. Я нигде не видел Молли. Несколько человек из Баккипа, довольно обеспеченных горожан, сидели ближе к Высокому столу, чем я мог ожидать. Ввели короля, опиравшегося на руку элегантно одетого шута, за ними следовала Кетриккен.

Её вид потряс меня. На ней было простое платье тускло-коричневого цвета, и она обрезала волосы в знак траура. Теперь они были длиной с ладонь и, лишенные обычной тяжести, казались пухом созревшего одуванчика. Их цвет как будто тоже был срезан, и они стали такими же белесыми, как у шута. Я так привык к её тяжелым золотым прядям, что теперь голова Кетриккен показалась мне странно маленькой. Её бледно-голубые глаза тоже выглядели необычно, потому что веки покраснели от слез. Она не была похожа на скорбящую королеву. Скорее она выглядела странно. Что-то вроде нового шута при дворе. В ней не осталось ничего от моей королевы, ничего от веселой Кетриккен в её саду, ничего от босоногой воительницы с мечом наголо; просто чужеземная женщина, совсем одинокая. По контрасту с ней Регал был одет роскошно, словно собирался свататься, и двигался уверенно, как охотящийся кот.

То, что я видел этим вечером, было тщательно спланировано и отлично исполнено — как кукольное представление. Тут был старый король Шрюд, дрожащий, исхудавший и дремлющий над своим обедом или ведущий рассеянную беседу, не обращаясь ни к кому в частности. Была будущая королева, молчаливая, почти не прикасающаяся к еде, скорбная. И над всеми главенствовал Регал, верный сын, сидящий рядом со своим слабеющим отцом. Около него расположился шут, роскошно одетый. Он должен был оживлять разговор Регала шутками, чтобы речь принца казалась более блестящей, чем она была на самом деле. Кроме них за Высоким столом сидели герцог и герцогиня Фарроу, герцог и герцогиня Тилта и их многочисленные фавориты из числа менее знатных придворных. Герцогства Бернс, Риппон и Шокс не были представлены вовсе.

Когда подали мясо, два тоста были провозглашены за Регала. Первый произнес герцог Колдер Владетельный из Фарроу. Он долго прославлял принца, называя его защитником королевства, расточая ему похвалы за молниеносную кампанию по освобождению Ладной Бухты и мужество, с которым Регал принимает самые необходимые меры для защиты интересов Шести Герцогств. Это заставило меня навострить уши. Но герцог говорил немного завуалированно — поздравления и восхваления, но ни слова о том, что на самом деле замыслил Регал. Если бы эта речь продолжалась чуть-чуть дольше, она бы превратилась в панегирик.

Когда герцог начал стою речь, Кетриккен выпрямилась и недоверчиво посмотрела на Регала, очевидно не в силах поверить, что он будет тихо кивать и улыбаться, выслушивая похвалы за то, чего не делал. Если окружающие и заметили выражение лица королевы, никто ничего не сказал. Следующий тост, как и можно было предвидеть, произнес герцог Рем из Тилта. Он предложил выпить в память Верити. Это была хвалебная, но снисходительная речь. Герцог Рем говорил о том, что пытался и намеревался сделать Верити, о чем он мечтал и чего он хотел. Достижения Верити были навалены на тарелку Регала, и к этому почти нечего было добавить. Кетриккен бледнела и бледнела, хотя дальше, кажется, было некуда. И губы её сжимались все плотнее. Мне кажется, что, когда герцог Рем закончил, она была на грани того, чтобы встать и заговорить. Но поднялся Регал, поспешно, с наполненным бокалом в руке. Он сделал всем знак молчать и протянул бокал в сторону королевы.

— Слишком много этим вечером было сказано обо мне и слишком мало о нашей прекраснейшей будущей королеве Кетриккен. Она вернулась домой и узнала о своей тяжкой утрате. Однако я не думаю, что мой покойный брат Верити хотел, чтобы скорбь о нем затмила все, по заслугам принадлежащее его леди. Несмотря на её состояние, — понимающая улыбка на лице Регала слишком напоминала ухмылку, — она решила, что в интересах её нового королевства должна лично выступить против красных кораблей. Без сомнения, много пиратов пало от её славного меча. Все знают, что наших солдат вдохновляла их королева, бросившаяся в битву ради них, ни на секунду не задумавшись о том, чем она рискует.

На щеках Кетриккен стали проступать яркие красные пятна. Регал продолжал говорить о героизме королевы. Его речь была снисходительной и льстивой. Неискренность его придворных фраз каким-то образом принижала королеву, как будто Кетриккен действовала напоказ. Я напрасно обводил взором Высокий стол — защитить её было некому. Если бы я встал со своего места и попытался оградить королеву от нападок Регала, это выглядело бы ещё большей издевкой. Кетриккен, которая всегда чувствовала себя неуверенно при дворе своего мужа, а теперь была вообще лишена его поддержки, казалось, съежилась.

Рассказ Регала о её подвигах сделал их сомнительными и скорее легкомысленными, чем храбрыми и решительными. Я видел, как она сжимается, и знал, что теперь она не будет говорить. Ужин продолжался. Униженная королева мрачно и молчаливо внимала бесплодным попыткам одурманенного короля Шрюда завязать с ней разговор. Но худшее было ещё впереди. В конце трапезы Регал снова призвал к молчанию. Он обещал, что сейчас начнут выступать кукольники и менестрели, но просил выслушать ещё одно важное сообщение. После долгих тяжелых размышлений и с большой неохотой он понял то, что со всей очевидностью подтвердила атака на Ладную Бухту. Олений замок уже не является надежной и безопасной твердыней, какой был раньше. Такое место не годится для человека со слабым здоровьем. И поэтому принято решение, что король Шрюд (король поднял голову и моргнул при упоминании своего имени) отправится внутрь страны, чтобы ждать улучшения своего здоровья в Тредфорде, в герцогстве Фарроу, на Винной реке. Тут Регал сделал паузу, чтобы горячо поблагодарить герцога Колдера из Фарроу за то, что он предоставил замок Тредфорд королевской семье. Регал рад, что замок находится близко к резиденциям правящих семей Фарроу и Тилта, потому что он хочет продолжать поддерживать тесную связь с этими наиболее преданными Дому Видящих герцогами, которые так часто помогали ему в трудные дни. Ему доставит удовольствие перенести королевский двор к тем, кому раньше приходилось предпринимать далекие путешествия, чтобы наслаждаться придворной жизнью. Здесь раздался одобрительный гул, и Регал сделал паузу, чтобы принять благодарности. Но все голоса немедленно смолкли, когда он снова поднял руку.

Он приглашает, нет, он просит, он умоляет будущую королеву присоединиться к королю Шрюду. Там она будет в большей безопасности, в Тредфорде ей будет удобнее, потому что этот замок был построен как дом, а не как крепость. Её подданные почувствуют себя спокойнее, узнав, что о будущем наследнике и его матери хорошо заботятся и они находятся вдали от опасного побережья. Он обещал, что будет сделано все, чтобы она почувствовала себя в Тредфорде как дома, и там для неё будет достаточно развлечений. Мебель и драгоценности из Оленьего замка перевезут в Фарроу, как только туда отправится король. Регал все время улыбался, изображая своего отца престарелым идиотом, а Кетриккен — племенной кобылой. Он осмелился сделать паузу, чтобы услышать, как она согласится.

— Я не могу, — сказала она с достоинством. — В Оленьем замке меня оставил мой господин и перед тем вверил его моему попечению. Здесь я и останусь. Здесь будет рожден мой ребенок.

Регал повернул голову как бы для того, чтобы скрыть от неё улыбку, но на самом деле для того, чтобы продемонстрировать эту улыбку собравшимся.

— Олений замок будет хорошо охраняться, моя леди, королева. Мой двоюродный брат, лорд Брайт Великолепный, наследник Фарроу, собирается взять на себя его защиту. Вся гвардия останется здесь, потому что в Тредфорде нам не нужны солдаты. Я сомневаюсь, что им потребуется помощь ещё одной женщины, обремененной юбками и растущим животом.

Раздавшийся смех ошеломил меня. Это было отвратительное грубое замечание, острота, более достойная пьяницы в таверне, чем юного принца в его собственном замке. Это напомнило мне о королеве Дизайер в её худшие дни, когда она почти лишилась рассудка от выпитого вина и дыма трав. Тем не менее люди за Высоким столом смеялись, и многие за другими столами присоединились к общему веселью. Очарование Регала и развлечения, которые он устраивал для своих приспешников, хорошо послужили ему. Какие бы оскорбления и фиглярство он им ни преподносил, подхалимы проглатывали их, как хлеб и вино за его столом. Кетриккен, похоже, не могла вымолвить ни слова. Она просто встала и вышла бы из зала, если бы король не протянул к ней дрожащую руку.

— Пожалуйста, моя дорогая, — сказал он, и его слабеющий голос прозвучал слишком ясно. — Не покидай меня. Я хочу, чтобы ты была рядом.

— Вы видите? Это желание вашего короля, — поспешно сказал ей Регал, и я сомневаюсь, что даже он мог полностью оценить, какой подарок сделал ему король, обратившись к ней с такой просьбой в этот момент.

Кетриккен неохотно села. Нижняя губа её дрожала, лицо горело. На одно ужасающее мгновение мне показалось, что она может разрыдаться. Если бы она выдала свою слабость, это было бы окончательным триумфом Регала. Но она набрала полную грудь воздуха, повернулась к королю, взяла его за руку и заговорила тихо, но отчетливо:

— Вы мой король, которому я присягнула. Мой господин, я сделаю так, как вы желаете. Я не оставлю вас.

Она склонила голову, и Регал милостиво кивнул. После её согласия последовал взрыв поздравлений. Регал болтал ещё некоторое время, когда шум стих, но он уже добился того, чего хотел. Теперь он в основном говорил о мудрости своего решения и о том, насколько легче народу будет защищаться, не опасаясь за жизнь своего монарха. Он даже имел наглость предположить, что отъезд из Оленьего замка его, короля и будущей королевы сделает крепость куда менее привлекательной для пиратов, поскольку они теперь получат гораздо меньше, захватив его. Все это было бессмысленной болтовней. Короля вскоре увели назад в его покои, он уже отыграл свою роль. Королева Кетриккен извинилась и последовала за ним. Праздник окончательно превратился в разнузданную вакханалию. Были вынесены бочки с пивом и дешевым вином. Разнообразные чужеземные менестрели выступили вперед, в то время как принц и его приближенные наслаждались непристойным кукольным представлением под названием «Обольщение мельника». Я посмотрел на Баррича. Наши глаза встретились, и мы поднялись одновременно.

Глава 26

По-видимому, «перекованные» были полностью лишены способности чувствовать. Они не понимали, что творят зло, и не находили удовольствия в своих злодеяниях. Потеряв способность испытывать какие-либо чувства к окружающим людям или каким-либо другим существам, они уже не могли быть частью общества. Неприятный, грубый или бесчувственный человек все же способен осознавать, что нельзя все время выставлять напоказ свое безразличие и оставаться членом семьи или городского сообщества. «Перекованные» же не имели возможности вести себя сдержанно. Они не просто перестали испытывать человеческие чувства; они забыли, полностью утратили эту способность и потому не могли предсказывать поведение других людей по проявлениям их чувств.

Наделенного Силой можно рассматривать как полную противоположность «перекованным». Такой человек может даже с далекого расстояния узнавать, что думают или чувствуют другие. Если он в совершенстве владеет Силой, то способен передавать другим собственные мысли и чувства. Будущий король Верити мог достичь сознания любого человека, где бы тот ни находился, но он говорил, что «перекованные», по-видимому, не воспринимают его Силу, а стало быть, и он сам не может улавливать их душевные порывы и читать их мысли. Это, однако, не значит, что «перекованные» совершенно невосприимчивы к Силе. Могла ли Сила Верити притягивать их к Оленьему замку и Баккипу? Возможно, она пробуждала в «перекованных» душевный голод, воспоминания о том, чего они лишились. Поскольку ради того, чтобы попасть к Баккипу, им приходилось преодолевать огромные расстояния по пересеченной местности, ими должно было двигать какое-то сильнейшее побуждение. И когда Верити покинул Олений замок, отправившись в свое путешествие, «перекованные» перестали стягиваться к твердыне Видящих.

Чейд Фаллстар

СИЛА

Мы подошли к двери короля Шрюда и постучались. Шут открыл её. Я заметил, что Волзед был среди пирующих. Он остался там и после ухода короля.

— Впусти меня, — сказал я тихо в ответ на испепеляющий взгляд шута.

— Нет, — сказал он спокойно и начал закрывать дверь.

Я надавил на неё плечом, и Баррич помог мне. Это был первый и последний раз, когда я использовал силу против шута. Я не получил никакого удовольствия, доказав, что физически сильнее, чем он. Выражение его лица, когда я оттер шута плечом, было таким, какого никто не должен видеть на лице друга.

Король сидел перед камином и что-то бормотал. Будущая королева тоскливо сжалась подле него, а Розмари дремала у её ног. Кетриккен встала и с удивлением посмотрела на нас.

— Фитц Чивэл? — спросила она тихо.

Я быстро подошел к ней.

— Я должен многое объяснить, и у меня для этого очень мало времени. То, что нужно сделать, должно быть исполнено сейчас, немедленно. — Я помолчал, обдумывая, как лучше растолковать это ей. — Вы помните день вашего обручения с Верити?

— Конечно. — Она посмотрела на меня так, как будто я внезапно помешался.

— Он использовал тогда Августа, члена круга Силы, чтобы оказаться рядом с вами, в вашем сознании, и открыть вам свое сердце. Вы помните это?

Она покраснела.

— Конечно, я помню. Но я не думала, что кто-то ещё знает об этом.

— Не многие знают. — Я огляделся и увидел, что шут и Баррич слушают этот разговор с широко раскрытыми глазами. — Верити обращался к вам Силой через Августа. Как вам известно, ваш муж наделен огромной Силой. Вы знаете также, как он защищает Силой наши берега. Это родовая магия, дар семьи Видящих. Верити унаследовал его от своего отца. А я получил некоторую долю Силы от моего.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что я не верю в то, что Верити умер. Раньше, как мне говорили, король Шрюд обладал большой Силой. Теперь это уже не так. Его болезнь истощила Силу, так же как многое другое. Но мы можем убедить его попытаться связаться с Верити. Если ему удастся. Я могу дать ему мою жизненную энергию, чтобы поддержать его. И тогда он, возможно, дотянется до Верити.

— Это убьет его, — без выражения произнес шут. — Я слышал о том, как иссушает человека Сила. Мой король и без того истощен.

— Не думаю, что это случится. Если мы свяжемся с Верити, будущий король оборвет связь, прежде чем она повредит его отцу. Он не раз поступал так, когда использовал мою Силу.

— Даже шуту видна твоя ошибка, — шут подергал рукава своей красивой новой рубашки. — Если ты свяжешься с Верити, откуда мы узнаем, что это правда, а не представление?

Я раскрыл рот, чтобы сердито возразить, но шут предостерегающе поднял руку.

— Конечно, мой дорогой Фитц, мы все поверим тебе, потому что ты наш друг и действуешь в наших интересах. Но другие могут усомниться в твоих словах.

Его сарказм уколол меня, но мне удалось промолчать.

— А если ты не свяжешься с Верити, что мы получим? Изможденный король, которого в самом ближайшем будущем объявят недееспособным, скорбящая королева, которая должна, вдобавок ко всем своим горестям, сомневаться, не оплакивает ли она человека, который ещё жив. Нет. Мы ничего не выигрываем, даже если у тебя получится, потому что нашей веры в тебя будет недостаточно, чтобы остановить колеса, которые уже завертелись. И мы очень много потеряем, если ты потерпишь поражение. Слишком много.

Они смотрели на меня. Даже в темных глазах Баррича был вопрос, как будто он вдруг усомнился в целесообразности того, что сам уговаривал меня сделать. Кетриккен стояла очень тихо, как будто боялась, что слабый луч надежды, который я зажег для неё, вдруг погаснет. Я жалел о том, что бросился действовать, не поговорив сперва с Чейдом. Но я подозревал, что у меня не будет другого случая собрать в королевских покоях всех этих людей в отсутствие Волзеда и Регала. Это следовало сделать сейчас или не делать никогда. Я смотрел на единственного человека, который не наблюдал за мной. Король Шрюд рассеянно следил за бушующими языками пламени в камине.

— Он все ещё король, — сказал я тихо. — Давайте спросим его, и пусть он решит.

— Нечестно! Он не в себе! — Шут встал между нами. Он поднялся на цыпочки, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. — От этих трав, которыми его опаивают, он послушен, как рабочая лошадь. Попроси его перерезать себе горло, и он с радостью возьмет у тебя нож.

— Нет, — раздался дрожащий голос. — Нет, мой шут, я ещё не так далеко зашел.

Мы ждали, затаив дыхание, но король Шрюд больше не сказал ничего. Наконец я тихо пересек комнату и сел рядом с ним.

— Король Шрюд? — умоляюще сказал я.

Его взгляд встретился с моим, метнулся в сторону и неохотно вернулся. Наконец он посмотрел на меня.

— Вы слышали все, о чем мы говорили? Мой король, вы верите, что ваш сын мертв?

Он разжал губы и сделал глубокий вдох.

— Регал сказал мне, что Верити мертв. Он получил… известие.

— Откуда? — спросил я осторожно.

Король медленно покачал головой.

— Посланец… я думаю…

Я повернулся к остальным.

— Известие должен был принести гонец. С гор. Потому что Верити к этому времени уже должен быть там. Он почти добрался туда, когда им пришлось отослать Баррича. Я не верю, что гонец мог проделать весь путь с гор и не задержаться, чтобы передать это сообщение лично Кетриккен.

— Сообщение могли передавать от человека к человеку, — неохотно сказал Баррич. — Для одного человека и одной лошади — это слишком изнурительное путешествие. Гонцу пришлось бы менять лошадей или передавать свою новость другому человеку на другой лошади. Последнее более вероятно.

— Возможно. Но сколько времени нужно, чтобы такая весть дошла до нас с гор? Я знаю, что Верити был жив, когда отсюда уезжал лорд из Бернса, потому что в тот день король Шрюд использовал меня, чтобы говорить с ним. В ту ночь, когда мы с королем потеряли сознание у этого камина. Вот что произошло тогда, шут. — Я помолчал. — Мне кажется, что я чувствовал мысленное присутствие Верити во время битвы в Ладной Бухте.

Я увидел, что Баррич мысленно считает дни. Потом он пожал плечами.

— Это возможно. Если Верити был убит в тот день и весть послали немедленно, с хорошими лошадьми… Это могло быть сделано. С трудом.

— Не верю в это. — Я повернулся к остальным, пытаясь влить в них свою надежду. — Я не верю в то, что Верити мертв. — Я снова посмотрел на короля. — А вы? Вы верите, что ваш сын мог умереть, а вы бы ничего не почувствовали?

— Чивэл… ушел так. Как слабеющий шепот. «Отец, — сказал он. — Отец».

В комнате воцарилось молчание. Я сидел на корточках и ждал решения моего короля. Медленно его рука поднялась, как будто жила собственной жизнью. Она пересекла небольшое пространство, разделявшее нас, и опустилась на мое плечо. На мгновение; это все. Только тяжесть королевской руки на моем плече. Король Шрюд слегка пошевелился в своем кресле и вдохнул через нос.

Я закрыл глаза, и мы снова ринулись в черную реку. Снова я увидел отчаявшегося молодого человека, заключенного в умирающем теле короля Шрюда. Нас обоих подхватило всесокрушающее течение мира.

— Здесь никого нет. Никого, кроме нас. — В словах Шрюда была тоска.

Я не мог найти себя. Здесь у меня не было ни тела, ни языка. Он держал меня в этом реве и грохоте. Я вообще едва мог думать, не говоря уж о том, чтобы вспомнить те немногие уроки Силы, которые получил у Галена. Это было все равно что читать выученную речь, когда тебя душат. Я сдался. Я отчаялся и оставил все попытки. И тогда откуда-то, как перышко, влекомое ветерком, или пылинка, танцующая в солнечном луче, пришел голос Верити, говоривший: «Быть открытым — это просто не быть закрытым».

Мир был безграничным, и все в нем было связано. Я не произносил его имени вслух и не думал о его лице. Верити был здесь, все время был здесь, и дотянуться до него было очень легко.

Вы живы!

Конечно. Но тебе не следует так выплескивать Силу. Ты разом выливаешь все, что у тебя есть. Сдерживай себя. Будь точным.

Он вернул меня в мое тело и ахнул, узнавая.

Отец!

Верити грубо толкнул меня.

Назад! Отпусти его! У него нет для этого сил! Ты убьешь его, идиот! Отпусти!

Когда я пришел в себя и открыл глаза, я лежал на боку перед камином. Лицо мое обжигал жар от огня. Я со стоном откатился и увидел короля. Его губы втягивались и вытягивались при каждом вздохе, кожа приобрела синеватый оттенок. Баррич, Кетриккен и шут беспомощным кругом стояли вокруг него.

— Сделайте… что-нибудь! — задыхаясь, сказал я им.

— Что? — спросил шут, веря, что я знаю ответ.

Я порылся в памяти и нащупал единственное лекарство, которое мог вспомнить.

— Эльфийская кора, — прохрипел я.

Комната по краям все ещё оставалась черной. Я закрыл глаза и прислушался к их тревожной суете. Медленно я начинал понимать, что сделал. Я работал Силой. И чтобы сделать это, я выпил жизненные силы моего короля.

«Ты будешь Смертью Королей», — сказал шут. Пророчество или проницательное предположение? Предположение Проницательного? Слезы выступили у меня на глазах.

Я почувствовал запах чая из эльфийской коры. Чистая сильная кора, никакого имбиря или мяты, чтобы отбить запах. Я заставил себя приоткрыть глаза.

— Слишком горячо, — прошептал шут.

— Он быстро остынет на ложке, — покачал головой Баррич и влил немного жидкости в рот короля.

Я не увидел, что король сделал глоток. Но Баррич, который многому научился в конюшнях, мягко потянул вперед нижнюю губу короля, а потом погладил его горло. Он влил ещё одну ложку в рот расслабленного Шрюда.

Кетриккен присела рядом со мной. Она положила мою голову себе на колени и поднесла к моим губам горячую чашку. Я выпил. Чай оказался слишком горячим, но мне было все равно. Я шумно всасывал его вместе с воздухом. Я проглотил его, борясь с удушьем, вызванным горечью. Темнота начинала рассеиваться. Снова появилась чашка, и я снова выпил. Настой был таким крепким, что мой язык онемел. Я поднял глаза на Кетриккен, встретил её взгляд и чуть заметно кивнул.

— Верити жив? — спросила она тихо.

— Да. — Больше я ничего не смог выговорить.

— Он жив! — громко крикнула она остальным, в её голосе была радость.

— Отец мой! — простонал Регал.

Он стоял в дверях, покачиваясь, лицо его покраснело от злобы и выпитого вина. За его спиной я заметил стражника и маленькую Розмари с широко раскрытыми глазами. Каким-то чудом она умудрилась прошмыгнуть мимо этих людей, подбежать к Кетриккен и вцепиться в её юбки. На мгновение все застыли.

Потом Регал ворвался в комнату, восклицая и засыпая всех требованиями и вопросами, но не давая никому ни малейшего шанса заговорить. Кетриккен продолжала сидеть на корточках рядом со мной — клянусь, что, если бы не она, гвардейцы Регала немедленно схватили бы меня. Лицо короля немного порозовело. Баррич поднес к его губам ещё одну полную чайную ложку, и, увидев, как король глотает, я обрадовался.

Но не Регал.

— Что ты даешь ему? Прекрати немедленно! Я не хочу, чтобы мой отец был отравлен грязным конюхом.

— У него был ещё один приступ, мой принц, — сказал внезапно шут. Его голос как будто пробил брешь в хаосе комнаты, и из этой бреши выросла тишина. — Чай из эльфийской коры поддержит его. Я уверен, что даже Волзед слышал об этом.

Принц был пьян. Он не был уверен, советуется с ним шут или издевается. Он сверкнул глазами на шута, который мило улыбнулся в ответ.

— О, — неохотно сказал Регал, на самом деле не желая быть успокоенным. — Хорошо, а что с этим? — Он гневно посмотрел на меня.

— Пьян. — Кетриккен встала, позволив моей голове с убедительным стуком упасть на пол. Искры света замелькали перед моими глазами. В её голосе было только отвращение. — Главный конюший. Уведите его отсюда. Вам не следовало пускать его сюда. В следующий раз будьте любезны воспользоваться вашим разумом, когда он потеряет собственный.

— Всем известно, что наш главный конюший сам любит пропустить рюмашку-другую, моя леди, королева. Подозреваю, что и сегодня они веселились вместе, — ухмыльнулся Регал.

— Уж очень он переживает смерть Верити, — просто сказал Баррич.

Он был верен себе, предлагая объяснение, но не извинение. Он взял меня за ворот рубашки и рывком поднял на ноги. Мне не пришлось притворяться. Я действительно шатался, пока он не перехватил меня поудобнее. Краем глаза я заметил, как шут поспешно вливает в рот короля новую порцию чая. Я молился, чтобы никто не помешал ему. Когда Баррич грубо вытаскивал меня из комнаты, я слышал, как королева Кетриккен упрекала Регала, говоря, что ему следовало бы быть внизу, с его гостями, и обещая, что сама уложит короля в постель. Когда мы поднимались по лестнице, я услышал, как спускаются Регал и его стражники. Принц все ещё что-то бормотал, утверждая, что он не дурак и ни с чем не перепутает заговор, когда увидит его. Это встревожило меня, но я был совершенно уверен: у него нет ни малейшего представления о том, что на самом деле происходило в королевских покоях. Когда мы добрались до моей двери, я уже настолько пришел в себя, что сам смог отпереть многочисленные запоры. Баррич вошел вслед за мной.

— Будь у меня собака, которая болела бы так же часто, как ты, я бы прикончил её, — заметил он ласково. — Хочешь ещё коры?

— Хорошо бы, но не такую сильную дозу. У тебя есть немного имбиря, мяты или розовых бутонов?

Он оскорбленно взглянул на меня. Я сидел в кресле, пока он ворошил жалкие угли в моем очаге. Баррич развел огонь, налил воды в котелок и повесил его над очагом. Затем нашел чайник и положил туда растертую кору, потом достал кружку и протер её от пыли. Он все приготовил и расставил, после чего огляделся. Что-то похожее на отвращение появилось на его лице.

— Почему ты так живешь? — спросил он.

— Как?

— В такой пустой и неуютной комнате. Я видал палатки в зимних лагерях, в которых было веселее, чем у тебя. Как будто ты никогда не оставался здесь дольше чем на ночь иди на две.

Я пожал плечами.

— Никогда не задумывался над этим.

Некоторое время мы молчали.

— А следовало бы, — сказал он неохотно. — А ещё о том, как часто ты бываешь ранен или болен.

— Тому, что случилось сегодня, ничем не помочь.

— Ты знал, чем это закончится для тебя, но продолжал, несмотря ни на что.

— Я должен был. — Я смотрел, как он заливает растертую кору горячей водой.

— Должен? Шут убедительно доказал, что это не так. Но нет, ты ринулся вперед. Ты и король Шрюд, вы оба.

— Ну и что?

— Я знаю кое-что о Силе, — тихо сказал Баррич. — Я был человеком короля для Чивэла. Не так часто. И после этого я не был в таком плохом состоянии, как ты сейчас, за исключением одного или двух случаев, но я чувствовал его возбуждение, его… — он вздохнул, — его полноту. Единение с миром. Чивэл как-то говорил со мной об этом. «Человек может попасть в зависимость от Силы, — сказал он. — И тогда он ищет повода применять её чаще, пока Сила не поглотит его». — Через мгновение он добавил: — Это немного похоже на радость битвы. Ощущение движения, не ограниченного временем, или того, что ты превращаешься в силу более могущественную, чем сама жизнь.

— Поскольку я не могу работать Силой без чужой помощи, вряд ли это так уж опасно для меня.

— Ты очень часто предлагаешь себя тем, кто может, — прямо сказал Баррич. — Так же часто, как бросаешься навстречу опасностям, в которых чувствуешь такое же возбуждение. Во время битвы ты впадаешь в бешенство. А что с тобой происходит, когда ты применяешь Силу?

Я никогда не задумывался над этим. Что-то в словах Баррича встревожило меня, но я выкинул эти мысли из головы.

— Быть человеком короля — мой долг. Кроме того, это ведь было твое предложение.

— Верно. Но я бы послушался шута. А ты не сомневался. Ты ни секунды не боялся того, что могло случиться с тобой. Может быть, тебе стоит подумать о себе.

— Я знаю что делаю. — Я сказал это гораздо более резко, чем намеревался, и Баррич не ответил.

Он налил в кружку чаю и протянул его мне. Я хорошо знал выражение лица, которое было у него в эту минуту. Оно означало «подумай о том, что я говорю». Я взял кружку и уставился в огонь. Баррич сел на сундук с одеждой.

— Верити жив, — тихо проговорил я.

— Я слышал, как это сказала королева. Я никогда не верил в его смерть. — Он принял это очень спокойно. И с тем же спокойствием добавил: — Но у нас нет доказательств.

— Доказательств? — переспросил я. — Король разговаривал с ним. Разве этого недостаточно?

— Для меня более чем достаточно. Для большинства других людей…

— Когда король выздоровеет, он поддержит меня. Верити жив.

— Я сомневаюсь, что это помешает Регалу объявить себя будущим королем. Церемония назначена на следующую неделю. Думаю, что он сделал бы это сегодня, если бы не необходимость присутствия всех герцогов.

Была ли в том виновата эльфийская кора, или изнеможение, или просто непрекращающийся поток событий — но комната внезапно покачнулась. Мне показалось, что я бросился наперерез несущейся телеге, чтобы остановить её, но она меня переехала. Шут был прав. Сделанное мною сегодня мало что значило, если не считать успокоения для Кетриккен. Поток отчаяния захлестнул меня. Я поставил пустую кружку. Шесть Герцогств разваливались. Мой будущий король вернется в развалившуюся страну, на разоренное побережье, в разграбленный и пустой замок. Наверное, если бы я верил в Элдерлингов, то мог бы каким-то образом поверить и в то, что все это ещё кончится хорошо. Но сейчас я чувствовал только свою вину. Баррич странно смотрел на меня.

— Иди в постель, — посоветовал он. — Иногда от передозировки эльфийской коры человек впадает в тоску. Во всяком случае, так я слышал.

Я кивнул. А про себя подумал, не в этом ли была причина подавленности Верити, в которой он часто пребывал в последнее время.

— Тебе надо как следует отдохнуть. Утром дела могут пойти лучше. — Баррич хмыкнул и по-волчьи оскалился. — А могут и не пойти. Но по крайней мере, отдых подготовит тебя к встрече с грядущими событиями. — Он помолчал и стал серьезным. — Молли заходила ко мне.

— С ней все в порядке? — спросил я.

— Принесла свечи, хотя знала, что мне они не нужны. — Баррич пропустил мой вопрос мимо ушей. — Как будто искала повода поговорить со мной…

— Что она сказала? — Я встал с кресла.

— Не многое. Она все ещё очень сдержанна со мной. А я очень прям. Я просто передал ей, что ты без неё скучаешь.

— А она?

— Ничего. — Он улыбнулся. — Но она очень мило краснеет, — он вздохнул и снова посерьезнел. — И потом я прямо спросил, не пугал ли её ещё кто-нибудь. Она расправила маленькие плечи и сжала зубы, как будто я пытался что-то впихнуть ей в рот. Она сказала, что благодарна мне за участие, но может сама позаботиться о себе. — Понизив голос, он поинтересовался: — Как ты думаешь, попросит она помощи, если ей понадобится?

— Не знаю, — признался я, — у неё собственные представления о мужестве и собственный способ драться. Она поворачивается и идет прямо навстречу врагам. Что до меня, то я пытаюсь извернуться и подойти к ним с тыла. Иногда она заставляет меня чувствовать себя трусом.

Баррич встал и с хрустом потянулся.

— Ты не трус, Фитц. Тут я за тебя поручусь. Может быть, ты просто лучше её понимаешь, что происходит. Жаль, что мне тебя нечем успокоить. Я буду заботиться о ней. Настолько, насколько она мне позволит. — Он искоса взглянул на меня. — Хендс сегодня спросил, кто эта хорошенькая леди, которая приходит ко мне так часто.

— Что ты сказал ему?

— Ничего. Просто посмотрел на него.

Я знал этот взгляд. Больше Хендс спрашивать не будет.

Баррич ушел, и я растянулся на постели, тщетно надеясь отдохнуть. Я заставлял себя лежать спокойно, пытался хотя бы немного расслабиться, но тревожные мысли не покидали меня. Конечно, мои мысли должны были быть направлены только на бедственное положение моего короля. Однако боюсь, что большая часть из них принадлежала Молли, которая сидела одна в своей пустой комнате. Когда это стало невыносимым, я встал и шмыгнул за дверь.

Звуки затихающего веселья все ещё доносились из Большого зала. Коридор был пуст. Я тихо двинулся к лестнице. Сказал себе, что буду очень, очень осторожен. Я только стукну ей в дверь, может быть, зайду на минутку, только убедиться, что с ней все в порядке. Не более того. Просто самый короткий из визитов…

Тебя преследуют, прошептал Ночной Волк у меня в голове. Теперь он разговаривал со мной только шепотом, так как боялся, что его услышит Баррич. Я не остановился. Иначе мой преследователь мог догадаться, что я заподозрил слежку. Я почесал плечо, чтобы получить возможность обернуться, но ничего не увидел.

Принюхайся.

Я так и сделал — быстрый выдох, за которым последовал глубокий вдох. Ясный след запаха в воздухе — чеснок. Я осторожно прощупал все вокруг и похолодел. Тут, в противоположном конце коридора, укрывшийся в дверном проеме. Уилл. Мрачный, худой Уилл с вечно полузакрытыми глазами. Член круга, которого отозвали из Бернса. Очень осторожно я коснулся завесы Силы, которая прятала его от меня, — слабый намек, чтобы я не замечал его. Легкий запах самоуспокоения, посланный в мою сторону, чтобы я сделал все, что собирался. Очень коварно. Очень искусно. Гораздо более тонкое прикосновение, чем те, что демонстрировали мне Сирен и Джастин.

Опаснейший человек.

Я пошел на лестничную площадку и взял хранившиеся там свечи, а потом вернулся в свою комнату, как будто свечи были моей единственной целью. Когда я закрыл за собой дверь, во рту у меня было сухо. Я судорожно вздохнул и заставил себя проверить защиту, охранявшую мой разум. Уилл не проник в мое сознание, это я мог сказать с уверенностью. Значит, он не вынюхивал мои мысли, а только внушал мне свои, чтобы ему легче было преследовать меня. Если бы не Ночной Волк, он пошел бы за мной прямиком к двери Молли. Я заставил себя снова лечь в постель, чтобы попытаться припомнить все мои действия с тех пор, как Уилл вернулся в Олений замок. Я недооценивал его как врага просто потому, что он не излучал ненависти ко мне, как Сирен и Джастин. Он всегда был тихим, незаметным юношей. Он вырос и стал ничем не примечательным человеком, вряд ли заслуживающим чьего-либо внимания.

Я был дураком.

Я не думаю, что он следил за тобой раньше. Но я не уверен.

Ночной Волк, брат мой, как мне благодарить тебя?

Оставайся живым. Он помолчал. И принеси мне имбирный пряник.

Ты получишь его, обещал я горячо.

Огонь, разведенный Барричем, уже угасал, а я все ещё не спал, когда ощутил сквозняк из открытой двери во впадения Чейда, пробежавший по моей комнате.

Я с облегчением встал и пошел к нему.

Он с нетерпением расхаживал по своей маленькой комнате, ожидая моего появления, и накинулся на меня, как только я вошел.

— Убийца — это орудие, — прошипел он мне. — Почему-то мне никогда не удавалось вдолбить это в тебя. Мы — орудия. Мы ничего не делаем по собственной воле.

Я резко остановился, потрясенный яростью в его голосе. Меня охватило негодование:

— Я никого не убивал!

— Тсс! Говори тихо. Я бы не был в этом так уверен на твоем месте. Сколько раз я делал свою работу и не сам вонзал нож, а просто устраивал так, что у кого-то другого появлялась соответствующая причина и возможность сделать это за меня?

Я промолчал.

Он посмотрел на меня и вздохнул. Ярость и напор уходили.

— Иногда единственное, что можно сделать, это просто спасти то, что осталось. Иногда приходится смириться с этим. Мы не должны предпринимать никаких действий, мальчик. То, что ты сделал сегодня, было плохо обдумано, — сказал он мягко.

— Так мне говорили и шут, и Баррич. Не думаю, что Кетриккен согласилась бы с этим.

— Кетриккен и её ребенок научились бы жить со своим горем, так же как и король Шрюд. Посмотри, чем они были. Чужеземная женщина, вдова умершего принца, мать ребенка, который ещё не появился на свет и который много лет не сможет получить власть. Регал решил, что Шрюд будет слабеющим полубезумным стариком, которого можно дергать за ниточки, как марионетку, но вполне безвредным. Не было никакой необходимости устранять его и Кетриккен. О, я согласен, положение Кетриккен не было совершенно безопасным, но она не была в прямой оппозиции к Регалу. А теперь это так.

— Она не сказала ему о том, что мы узнали, — сказал я нехотя.

— Ей и не нужно говорить. Это сразу будет видно по тому, как она станет держаться с Регалом. Он опустил её до положения вдовы. Ты снова вознес её на место будущей королевы. Но я беспокоюсь о Шрюде. Это Шрюд держит ключ, и он может заявить, что Верити жив и у Регала нет никаких прав на титул будущего короля. Именно его должен бояться Регал.

— Я видел Шрюда Проницательного, Чейд. Видел его таким, как он есть. Не думаю, что он выдаст Регалу эту тайну. В этом изможденном теле, одурманенном наркотиками и измученном болью, все ещё жив проницательный человек.

— Возможно. Но он глубоко спрятан. Наркотики и боль вынудят проницательного человека сделать глупость. Человек, умирающий от ран, подгоняет лошадь, чтобы вступить в последний бой. Боль может заставить человека рисковать или проявлять себя странным образом.

Его слова звучали слишком разумно.

— Разве ты не можешь попросить Шрюда не говорить Регалу о том, что мы узнали?

— Вероятно, я мог бы попытаться, если бы этот проклятый Волзед не путался все время под ногами. Раньше в этом не было ничего плохого и он был управляем и полезен. Он никогда не знал, что за травами, которые приносят ему торговцы, стою я, и даже не догадывался о моем существовании. Но теперь он впился в короля, как клещ, и даже шут не может надолго выгнать его. Мне редко удается провести со Шрюдом больше нескольких минут. И я считаю большой удачей, если мой брат остается в сознании хотя бы половину этого времени.

Что-то в его голосе заставило меня пристыженно опустить голову.

— Прости, — сказал я, — иногда я забываю, что для тебя он не только король.

— Что ж… На самом деле мы никогда не были особенно близки. Но мы двое немощных стариков, которые теряли силы вместе. Иногда это сближает людей. Мы многое пережили вместе ещё до твоего рождения. Мы можем тихо разговаривать и вспоминать давно минувшие дни. Я могу рассказать тебе, как это было, но ты все равно не поймешь. Мы словно два чужеземца, которые вынуждены оставаться в чужой стране и не могут попасть домой. И только мы двое можем подтвердить, что место, где мы когда-то жили, и вправду существует. По крайней мере, раньше могли.

Я подумал о двух детях, которые носились по берегу залива, срывали с камней ракушки и ели сырым их содержимое. Молли и я. Можно испытывать тоску по былым временам и скучать по тому единственному человеку, который способен разделить эти воспоминания. Я кивнул.

— Хорошо. Сегодня мы подумаем о том, как нам спастись. Итак, слушай меня. Я должен получить твое слово. Ты не будешь совершать никаких действий, которые могут иметь значительные последствия, не посоветовавшись со мной. Договорились?

Я опустил глаза.

— Я хотел бы сказать «да»… Я хотел бы согласиться с этим. Но в последнее время мои самые простые действия влекут за собой тяжелейшие последствия. И события нагромождаются так, что мне приходится делать выбор, не имея возможности посоветоваться ни с кем. Так что я не могу обещать. Но я обещаю попробовать. Этого достаточно?

— Я полагаю, да, Изменяющий, — пробормотал он.

— Шут тоже меня так называет, — пожаловался я.

Чейд внезапно остановился, едва начав что-то говорить.

— В самом деле? — спросил он настойчиво.

— Он швыряет в меня этим словом при каждом удобном случае. — Я подошел к очагу Чейда и сел перед огнем. Его жар приятно согревал. — Баррич говорит, что слишком сильная доза эльфийской коры может вызвать подавленность и уныние.

— Ты считаешь, он прав?

— Да. Но может быть, дело в обстоятельствах? Верити часто впадал в тоску, а ему приходилось принимать настой постоянно. С другой стороны, на это тоже были свои причины.

— Может быть, мы никогда не узнаем правды.

— Ты очень свободно разговариваешь сегодня. Называешь имена, упоминаешь мотивы.

— В Большом зале сегодня сплошное веселье. Регал был уверен, что выиграл. Все часовые в увольнительной, всем шпионам дан отпуск на эту ночь. — Он посмотрел на меня. — Я уверен, что скоро все будет уже не так, как раньше.

— Ты считаешь, нас здесь могут подслушивать?

— Я могу подслушивать и подглядывать везде. Из этого можно заключить, что меня тоже можно подслушать и за мной можно шпионить. Это только вероятность. Но такой старый человек, как я, не может рисковать.

Давнишнее воспоминание внезапно обрело смысл.

— Когда-то ты говорил мне, что в Саду Королевы ты слеп.

— Совершенно верно.

— Так что ты не знал…

— Я не знал, что делает с тобой Гален. До меня доходили только слухи, большая часть которых казалась мне совершенно невероятной, а в конце концов выяснилось, что это правда. Но в ту ночь, когда он избил тебя и оставил умирать… Нет. — Чейд странно посмотрел на меня. — Неужели ты думал, что я мог знать и смотреть на это сквозь пальцы?

— Ты обещал не вмешиваться в мое обучение, — сказал я сдержанно.

Чейд сел в кресло и со вздохом откинулся назад.

— Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь доверять кому-то. Или верить, что кто-то заботится о тебе.

Я замолк. Сперва Баррич, а теперь Чейд вынуждали меня увидеть себя не с лучшей стороны.

— Что ж, хорошо, — уступил Чейд. — Как я уже сказал, спасение.

— Что я должен сделать?

Он выдохнул через нос.

— Ничего.

— Но…

— Абсолютно ничего. Помни это все время. Будущий король Верити мертв. Живи соответственно этому. Верь, будто Регал имеет право претендовать на титул будущего короля и у него есть право делать все, что он делает. Успокой его сейчас, не давай ему поводов для страха. Мы должны заставить его поверить, что он победил.

Я некоторое время подумал. Потом встал и вытащил из-за пояса нож.

— Что ты делаешь? — спросил Чейд.

— То, чего Регал ожидал бы от меня, если бы я действительно верил, что Верити мертв. — Я протянул руку к затылку, туда, где кожаный шнур связывал мои волосы в хвост воина.

— У меня есть ножницы, — раздраженно заметил Чейд. Он пошел, взял их и встал у меня за спиной. — На какую длину?

Я задумался.

— Как можно короче, учитывая только, что я не могу оплакивать его как коронованного короля.

— Ты уверен?

— Этого будет ждать от меня Регал.

— Думаю, ты прав. — Одним быстрым движением Чейд срезал мои волосы у узла.

Странно было ощутить, как внезапно на лицо упали короткие пряди, не доходящие даже до подбородка. Как будто я снова стал пажом. Я поднял руку, пощупал их и спросил:

— Что ты будешь делать?

— Попытаюсь найти безопасное место для Кетриккен и короля. Я должен все приготовить для бегства. Они должны исчезнуть, как тени на рассвете.

— Ты считаешь, что это необходимо?

— А что нам ещё остается? Они теперь не более чем заложники. Бессильные заложники. Внутренние герцогства преданы Регалу, Прибрежные герцогства потеряли веру в короля Шрюда. Тем не менее Кетриккен завоевала себе союзников среди них. Я должен подергать за веревки, которые она сплела, и посмотреть, что можно будет организовать. По крайней мере, мы можем поместить их туда, где никто не будет использовать угрозу их безопасности как орудие против Верити, когда он вернется и потребует свою корону.

— Если он вернется, — мрачно заметил я.

— Не «если», а «когда». С ним будут Элдерлинги. — Чейд посмотрел на меня. — Постарайся хоть во что-то верить, мальчик. Ради меня.

Время, которое я провел в Саду Королевы с Галеном, было, безусловно, худшим периодом моей жизни в Оленьем замке. Но неделя, последовавшая за этим ночным разговором с Чейдом, едва ли была намного лучше. Замок представлял собой разворошенный муравейник. Куда бы я ни пошел, все напоминало о том, что сам фундамент моей жизни вот-вот разрушится. Больше никогда ничего не будет так, как прежде.

Из Внутренних герцогств приехало множество людей засвидетельствовать, как Регал становится будущим королем. Если бы наши конюшни не были так опустошены, Барричу и Хендсу пришлось бы туго. Казалось, что жители Внутренних герцогств были повсюду — высокие, с льняными волосами люди из Фарроу, смуглые пастухи и земледельцы Тилта. Они сильно отличались от мрачных солдат Оленьего замка, коротко обрезавших волосы в знак скорби. Множились стычки. Ропот в городе принял форму шуток, сравнивавших нашествие жителей Внутренних герцогств с пиратскими набегами. У всех этих шуток был оттенок горечи.

Однако самым тяжелым было то, что лучшие вещи вывозились из Оленьего замка. Комнаты были бесстыдно ободраны. Гобелены и ковры, мебель, инструменты и запасы всех видов выносились из замка, погружались на баржи и отправлялись вверх по реке к Тредфорду. Это делалось всегда для «большей безопасности» или для «удобства короля». Мастерица Хести была уже на грани безумия, пытаясь принять такую массу гостей, когда половина мебели была отослана в Тредфорд. Иногда казалось, будто Регал решил проследить за тем, чтобы все, что он не сможет увезти с собой, было отправлено до его отъезда.

В то же время он не боялся никаких расходов, чтобы сделать церемонию получения титула будущего короля как можно более помпезной и роскошной. Я не понимаю, почему он вообще так возился с этим. Мне казалось совершенно очевидным, что он собирается бросить четыре из шести герцогств на произвол судьбы, но, как сказал мне когда-то шут, бессмысленно пытаться мерить пшеницу Регала своими мерками. Общих мерок у нас не было. Может быть, он находил какое-то особое удовлетворение в том, чтобы вызвать на коронацию герцогов Риппона, Шокса и Бернса, но я этого понять не мог. Он не особенно задумывался о том, как нелегко им было выбраться в Олений замок, в то время как их побережье подвергалось постоянным набегам. Я не удивился, узнав, что они не спешили приехать, а по прибытии были шокированы тем, во что превратилась королевская твердыня. Весть о решении Регала уехать и увезти короля и Кетриккен не дошла до Прибрежных герцогств.

Но задолго до того, как прибыли прибрежные герцоги, моя собственная жизнь стала рассыпаться на куски. Сирен и Джастин начали преследовать меня. Я чувствовал их. Часто они преследовали меня физически, но нередко я ощущал ускользающе легкое прикосновение Силы. Они были дятлами, выуживающими мои случайные мысли, или мечты, или любое оставленное без внимания мгновение моей жизни. Это само по себе было достаточно плохо. Но теперь я знал, что они только отвлекают меня, чтобы я не заметил более тонкого и продуманного преследования Уилла. Так что я поставил высочайшие стены для защиты своего сознания, хотя и понимал, что тем самым отгораживаюсь и от Верити. Я боялся, что таково их истинное намерение, но никому не смел рассказать о своем страхе. Я все время был настороже и использовал все свои чувства и чувства Ночного Волка, чтобы следить за моими врагами. Я поклялся, что буду осторожным, и решил узнать, чем занимаются остальные члены группы. Барл был в Тредфорде, где, по-видимому, помогал готовить замок к приезду короля Шрюда. Я не имел никакого представления о том, где находится Каррод, и не знал, у кого можно было бы спросить об этом, не подвергая себя опасности. Единственное, что я смог выяснить, — на «Констанции» его больше не было. Меня охватила тревога. И мысль о том, что я не могу больше нащупать следящего за мной Уилла, доводила меня до безумия. Знал ли он, что я его заметил? Или он работал так хорошо, что я просто не мог почувствовать его? Я начал жить так, словно за каждым моим шагом наблюдают.

Из конюшен забрали не только лошадей и племенное стадо. Однажды утром Баррич сообщил мне, что уехал Хендс. Ему даже не дали времени ни с кем попрощаться и вчера забрали последних животных.

— Лучших увезли уже давно, но эти лошади тоже были хорошими, и их поведут по суше в Тредфорд. Хендсу просто велели сопровождать их. Он пришел ко мне, возмущенный, но я сказал, чтобы он отправлялся, куда велено. По крайней мере, лошади будут в хороших руках и он сможет позаботиться о них на новом месте. Кроме того, здесь ему делать нечего. Тут больше нет конюшен, которым бы требовался старший грум.

Я молча проделал с ним тот путь, который некогда мы совершали по утрам, чтобы проверить, все ли в порядке. В клетках были только старые или раненые птицы. Нас приветствовали лаем всего несколько собак, некоторые из них повизгивали. Остались только больные лошади, и на их выздоровление почти не было надежды. Когда я дошел до пустого стойла Уголек, сердце мое остановилось. Я не мог вымолвить ни слова. Я прислонился к стенке и закрыл лицо руками. Баррич положил руку мне на плечо. Когда я поднял глаза, он странно улыбнулся и покачал коротко остриженной головой.

— Они пришли вчера за ней и за Крепышом. Я сказал им, что они дураки и что этих лошадей забрали на прошлой неделе. И они действительно оказались дураками, потому что поверили мне. Но все-таки утащили твое седло.

— Где? — с трудом спросил я.

— Лучше тебе не знать, — мрачно сказал Баррич. — Лучше будет, если как конокрада вздернут только одного из нас.

И больше он ничего не сказал мне об этом.

Поздний визит к Пейшенс и Лейси не был той передышкой, на которую я надеялся. Я постучался, и последовала странная пауза, прежде чем дверь открылась. Я обнаружил в гостиной беспорядок, какого никогда ещё здесь не видел, и Лейси, удрученно пытающуюся привести комнату в приличный вид. На полу лежало гораздо больше вещей, чем обычно.

— Новая затея? — спросил я, стараясь казаться беззаботным.

Лейси мрачно посмотрела на меня.

— Они пришли сегодня утром и забрали стол моей леди. И мою кровать. Они заявили, что это нужно для гостей. Что ж, ничего удивительного, когда почти вся мебель уплыла вверх по реке. Но я очень сомневаюсь, что мы когда-нибудь снова увидим наши вещи.

— Может быть, они будут ждать вас в Тредфорде, — глупо предположил я. Я не понимал раньше, насколько Регал ограничивал свободу остальных обитателей замка.

Последовала долгая пауза, потом Лейси заговорила:

— Им долго придется ждать, Фитц Чивэл. Мы не относимся к тем, кого увезут в Тредфорд.

— Нет, мы относимся к тем странным людям, которые остаются здесь вместе с поломанной мебелью, — сказала Пейшенс, внезапно войдя в комнату. Глаза её были красными, и я внезапно понял, что при моем стуке она спряталась, чтобы справиться со слезами.

— Тогда вы, наверное, вернетесь в Ивовый лес? — Мой мозг работал очень быстро. Я знал, что Регал переезжает в Тредфорд. Теперь я подумал, кого же ещё оставят здесь. Себя я поставил во главе списка и добавил Баррича и Чейда. Шут? Не поэтому ли он в последнее время заискивал перед Регалом? Чтобы ему позволили последовать за королем в Тредфорд?

Как я раньше не догадался, что короля и Кетриккен увозят, чтобы оградить их от моего влияния! Регал подтвердил свои распоряжения не выпускать меня из замка. Я не хотел тревожить Кетриккен, чтобы отменять их. В конце концов, я обещал Чейду, что не буду ничего предпринимать, не посоветовавшись с ним.

— Я не могу вернуться в Ивовый лес. Там правит Август, племянник короля, который был главой круга Галена до того несчастного случая. Он вовсе не испытывает ко мне добрых чувств, и у меня нет никакого права требовать, чтобы меня поселили там. Нет. Мы останемся здесь и воспользуемся этим как можно лучше.

Я попытался хоть как-то утешить её.

— У меня все ещё есть кровать. Её надо принести сюда для Лейси. Баррич поможет мне.

Лейси покачала головой.

— Я сделала матрас, и мне вполне удобно. Пусть твоя кровать остается на своем месте. Может быть, никто не посмеет забрать её у тебя. Будь она здесь, внизу, назавтра её бы наверняка унесли.

— А разве короля Шрюда совсем не беспокоит происходящее? — грустно спросила меня Пейшенс.

— Не знаю. Никого не впускают к нему. Регал говорит, король слишком болен для приема посетителей.

— А я подумала, что он не хочет разговаривать только со мной. Ах, бедняга! Потерять двоих сыновей и видеть свое королевство в таком состоянии… А как королева Кетриккен? У меня не было возможности навестить её.

— Когда я в последний раз видел королеву, она чувствовала себя неплохо. Скорбит о своем муже, конечно. Но…

— Значит, падение не повредило ей? Я так боялась. Вдруг выкидыш? — Пейшенс отвернулась и уставилась на стенку, на которой теперь не было знакомого гобелена. — Если хочешь знать правду, я просто не решилась пойти и повидать её. Мне слишком хорошо знакома боль потери ребенка до того, как подержишь его на руках.

— Падение? — глупо спросил я.

— Разве ты не слышал? На этих ужасных ступеньках, которые ведут в Сад Королевы. Я слышала, что какую-то статую увезли в Тредфорд и королева Кетриккен пошла наверх, чтобы посмотреть какую, а на обратном пути упала. Не кувырком, но все равно тяжело. Спиной прямо на каменные ступеньки.

После этого я не мог сосредоточиться на беседе с Пейшенс. Она говорила об опустошении библиотек — о том, о чем я все равно не хотел думать. Как только мне представился случай, я вежливо извинился и обещал немедленно принести им известия от королевы.

К Кетриккен меня не пустили. Её леди сказали мне, чтобы я не беспокоился и не тревожился, она здорова, ей просто надо отдохнуть, но, ох, это было ужасно…

Все-таки я убедился, что с ней все в порядке, и быстро ушел. Но я не вернулся к Пейшенс. Пока нет. Вместо этого я медленно поднялся по ступеням к Саду Королевы. Я нес с собой фонарь и шел очень осторожно. На крыше башни я обнаружил, что все было именно так, как я опасался. Самые маленькие и наиболее ценные статуи исчезли. Я был уверен, более крупные фигуры уцелели только потому, что их невозможно было вывезти. Отсутствие скульптур нарушило гармонию сада Кетриккен, и без того опустошенного пришествием зимы. Я тщательно закрыл за собой дверь и стал спускаться по лестнице. Очень медленно, очень осторожно. На девятой ступеньке я нашел это. Как и Кетриккен, я едва не упал. Но мне удалось сохранить равновесие, и я присел на корточки, чтобы обследовать это место. В жир подмешали сажу, чтобы скрыть его блеск и сделать незаметным на темном камне. Именно здесь могла легко оступиться нога, особенно если расстроенный человек быстро бежит вниз по ступенькам. Это было достаточно близко к верхушке башни, чтобы можно было сказать, что виной падения послужил кусок земли, приставший к туфле. Я потер черное пятно и понюхал пальцы.

— Хорошая порция свиного жира, — заметил шут.

Я вскочил и чуть не свалился с лестницы. Дико замахав руками, я удержался на ногах.

— Интересно, — прокомментировал шут. — Думаешь, ты сможешь научить меня такому трюку?

— Не смешно, шут. За мной все время следят, и я на взводе. — Я всмотрелся в темноту. Если шуту удалось подкрасться ко мне, почему того же не может сделать и Уилл? — Как король? — спросил я тихо. Если они предприняли такое покушение на Кетриккен, я не мог не беспокоиться за безопасность Шрюда.

— Это ты мне расскажи.

Шут вышел из тени. Его прекрасная одежда исчезла, на нем был старый, синий с красным шутовской костюм. Он прекрасно гармонировал с кровоподтеками на его лице. На правой щеке была ссадина. Одной рукой он прижимал к груди другую, которая, по-видимому, была вывихнута.

— Неужели опять? — выдохнул я.

— Именно это я им и сказал. Но они меня не послушали. Некоторые люди просто не умеют вести беседу.

— Что случилось? Я думал, ты и Регал…

— Что ж, даже шут не кажется достаточно глупым, чтобы удовлетворить Регала. Сегодня я не хотел уходить от короля Шрюда. Они все время расспрашивали его о том, что случилось в ночь праздника. Может быть, я стал слишком остроумным, предлагая другие способы развлечений. Они выкинули меня из королевских покоев.

Сердце мое упало. Я был уверен, что совершенно точно знаю, какой именно стражник помогал ему выйти за дверь. Это было то, о чем всегда предупреждал меня Баррич. Никогда нельзя знать, на что может решиться Регал.

— Что сказал им король?

— А! Ты не спрашиваешь, как король себя чувствует и выздоравливает ли он, а только о том, что он им сказал. Ты боишься за свою драгоценную шкуру, юный принц?

— Нет. — Я не был обижен ни его вопросом, ни его тоном. Просто слушал. В последнее время меня мало заботили наши отношения. Шут просто приходил, когда ему нужна была моя помощь. — Нет. Но если король ничего не сказал о том, что Верити жив, у Регала не будет никаких причин…

— Мой король был… неразговорчив. Это начиналось как приятная беседа между отцом и сыном. Принц говорил королю, как ему следует радоваться, что Регал наконец-то стал будущим королем. Король Шрюд был довольно рассеян — это часто бывает с ним в последние дни. Что-то в этом вызвало раздражение Регала, и он начал обвинять отца в том, что тот недоволен и даже возражает против этого. Наконец он начал говорить, что существует заговор, созданный с целью не допустить его до трона. Ни один человек не опасен так, как тот, кто не может решить, чего он боится. Регал именно таков. Даже Волзед был ошеломлен его напыщенными речами. Он принес королю одну из своих настоек, чтобы заглушить его разум вместе с болью, но когда он поднес чашу ближе, Регал вырвал её у него из рук. Потом он кинулся на бедного дрожащего Воловьего Зада и обвинил его в том, что он тоже участвует в заговоре. Он утверждал, что Волзед намеревался опоить нашего короля, чтобы тот не смог рассказать все, что знает. Он приказал Волзеду убираться из комнаты, сказав, что он не потребуется королю, пока Шрюд не сможет ясно разговаривать со своим сыном. Мне он тоже приказал выйти вон. Я не хотел уходить, но со мной легко справились несколько неуклюжих пахарей из Внутренних герцогств.

Ужас рос во мне. Я помнил мгновения, когда разделял боль короля. Регал будет безжалостно наблюдать, как боль пробьется сквозь травяной дурман и овладеет его отцом. У меня в голове не укладывалось, как человек может быть таким жестоким. И тем не менее я знал, что Регал именно таков.

— Когда это случилось?

— Примерно час назад. Тебя не так легко найти.

Я пристально вгляделся в шута.

— Иди в конюшни, к Барричу. Он поможет тебе. — Я знал, что лекарь не прикоснется к шуту. Как и многие другие в замке, он боялся его странной внешности.

— Что ты будешь делать? — тихо спросил меня шут.

— Не знаю, — ответил я честно. Та самая ситуация, о которой я предупреждал Чейда. Чтобы я ни предпринял, последствия моих действий будут самыми тяжелыми. Мне нужно было отвлечь Регала от короля. Я был уверен, Чейд знает о том, что происходит. Если бы Регала и всех остальных можно было на некоторое время выманить… Я мог придумать только одну новость, которая была достаточно важной для Регала, чтобы заставить его покинуть Шрюда.

— С тобой все будет в порядке? — Шут сел на холодные каменные ступеньки и прислонился головой к стене.

— Думаю, да. Иди.

Я начал спускаться по лестнице.

— Подожди! — внезапно окликнул он. Я остановился. — Когда ты заберешь моего короля, я пойду с ним.

Я только смотрел на него.

— Ты знаешь, о чем я. Я носил ошейник Регала только для того, чтобы получить от него это обещание, но оно для него ничего не значит.

— Я не могу давать никаких обещаний.

— Я могу. Я обещаю, что; если моего короля заберут и я не поеду с ним, я выдам все твои тайны. Все до одной. — Голос шута дрожал. Он снова прижал голову к стене.

Я поспешно отвернулся. Слезы на его щеках были розоватыми, потому что текли по открытым ранам. Я не мог выносить их вида. Я стал спускаться вниз по ступенькам.

Глава 27

Рябой Человек заглянет в окно,

Рябой постучит в твою дверь.

И тогда настанут тяжелые дни,

Ты старой примете верь.

Коль хлеб не поднимется и скиснет молоко,

Масло не взобьется, пересохнет тетива,

А свеча твоя вспыхнет синим огнем,

Ты поймешь, что твой заколдован дом.

Когда свернется гадюка у очага,

А твой собственный нож порежет тебя

И петухи закаркают при луне —

Тогда ты поймешь, что проклят.

ЗАГОВОР

— Нам понадобится кровь. — Кетриккен выслушала меня и начала действовать так спокойно, как будто я попросил у неё чашку вина. Она перевела взгляд с Пейшенс на Лейси в поисках идей.

— Я пойду и принесу курицу, — неохотно сказала Лейси. — Мне потребуется мешок. Я положу её туда, чтобы она не шумела.

— Тогда иди, — сказала ей Пейшенс. — Поторопись. Принеси её в мою комнату. Я приготовлю нож и таз. Мы должны принести сюда хотя бы чашку крови. Чем меньше мы будем делать здесь, тем меньше нам придется скрывать.

Первым делом я пошел к Пейшенс и Лейси, зная, что самому мне никогда не пройти мимо ухаживающих за королевой дам. Потом я отправился в свою комнату, а они быстро прошли к королеве, сказав, что принесли ей особый травяной чай, а на самом деле тихо попросили личной аудиенции для меня. Она отпустила всех своих леди, сказав им, что Пейшенс и Лейси позаботятся о ней, и послала за мной Розмари. Сейчас Розмари играла у очага, наряжая свою куклу. Когда Лейси и Пейшенс покинули комнату, Кетриккен посмотрела на меня.

— Я забрызгаю рубашку и простыню кровью и пошлю за Волзедом. Скажу, я подозреваю, что у меня выкидыш из-за падения. Но это все, что я смогу сделать, Фитц. Я не позволю этому человеку прикоснуться ко мне и не буду настолько глупа, чтобы выпить или съесть что-нибудь, приготовленное им. Я делаю это только ради того, чтобы отвлечь их от моего короля. И я не скажу им, что потеряла ребенка. Только, что я боюсь этого, — с напором сказала она.

Меня пробрал озноб оттого, как легко Кетриккен приняла мой рассказ о действиях Регала и предложение сделать ответный ход. Я отчаянно хотел быть уверенным в том, что не обману её доверия. Она не говорила о предательстве или зле. Она обсуждала стратегию холодно и спокойно, как генерал, планирующий битву.

— Этого будет достаточно, — пообещал я ей. — Я знаю Регала. Волзед побежит к нему с этой историей, и принц немедленно примчится к вам. Он не сможет удержаться. Он пойдет посмотреть, насколько близок к успеху.

— Я и без того страшно устала оттого, что все мои фрейлины выражают мне соболезнования из-за смерти Верити. Я не вынесу, если они начнут к тому же говорить о гибели моего ребенка. Но я должна все выдержать, если это необходимо. А что, если они оставят с королем стражника? — спросила она.

— Как только Регал пойдет к вам, я постучу в дверь и отвлеку их внимание. Я разделаюсь с любым стражем, какого бы они ни оставили.

— Но если ты будешь отвлекать стража, как ты сможешь чем-то помочь королю?

— Есть… другой человек, который поможет мне.

Я рассчитывал на Чейда и проклинал его за то, что он не дал мне никакой возможности связаться с ним в критических ситуациях. «Доверяй мне, — всегда говорил он в таких случаях. — Я наблюдаю и слушаю там, где это необходимо. Я вызываю тебя, когда это безопасно. Тайна является тайной, пока её знает только один человек». Я никому бы не признался, что уже поговорил о своих планах с камином в моей комнате, надеясь, что Чейд каким-то образом услышит меня. Я думал, что за то недолгое время, которое я смогу выгадать, старый убийца найдет путь к королю, принесет ему лекарство и избавит его от боли, чтобы он мог противостоять дьявольскому плану Регала.

— Это уже пытка, — тихо сказала Кетриккен, как будто читая мои мысли, — заставить старика мучиться от боли! — Она посмотрела мне в глаза. — Ты недостаточно доверяешь своей королеве, для того чтобы сказать мне, кто твой помощник?

— Это не моя тайна, а тайна моего короля, — тихо сказал я. — Я верю, что скоро она будет открыта вам. А до тех пор…

— Иди, — отпустила она меня. Она поерзала на подушках. — По крайней мере, мне не придется изображать страдание, я вся в синяках. Сколько терпимости к человеку, который пытается убить своего будущего племянника и пытает престарелого отца!

— Я иду, — сказал я быстро, чувствуя, что ярость Кетриккен разгорается, и не желая подливать масла в огонь.

Все должно быть убедительно. Нельзя, чтобы королева знала, чем было вызвано её падение, — она может выдать себя. Я быстро прошел мимо Лейси, которая несла поднос с чайником. Пейшенс шла за ней. В этом чайнике не было чая. Проходя мимо дам, собравшихся в передних покоях королевы, я постарался выглядеть озабоченным. Их реакция на просьбу королевы прислать к ней личного лекаря короля Шрюда будет достаточно убедительной. Я надеялся, что мне удастся отвлечь Регала от его жертвы.

Я проскользнул в комнаты Пейшенс и оставил дверь немного приоткрытой. Я ждал и думал о старом человеке, о том, как он страдает, когда кончается действие трав и боль снова просыпается в нем. Я знал эту боль в лицо. Сколько времени я смог бы оставаться молчаливым и уклончивым, испытывая такие страдания, под градом настойчивых вопросов? Казалось, прошла целая вечность. Наконец раздался шорох юбок, послышался топот ног по коридору, и в дверь короля Шрюда яростно застучали. Мне не нужно было разбирать слова, достаточно было тона, испуганной мольбы женщин, обращенной к кому-то у дверей, потом посыпались сердитые вопросы Регала, внезапно превратившиеся в фальшивую озабоченность. Я слышал, как он вызвал Волзеда. Возбужденным голосом он приказывал лекарю немедленно осмотреть королеву, которая опасается выкидыша. Затем леди снова пробежали мимо моей двери. Я стоял неподвижно, затаив дыхание. Неровная рысь и смущенное бормотание — это, очевидно, Волзед, нагруженный лекарствами. Я ждал, стараясь успокоиться и убедить себя в том, что мой план не провалился. Потом послышались неторопливые шаги Регала и топот догонявшего его человека.

— Это хорошее вино, дурак. Не разлей его, — рявкнул Регал, и оба удалились.

Я не двигался. Удостоверившись в том, что принца впустили в покои королевы, я заставил себя подождать, пока не сосчитаю до ста. Потом я вышел из дверей и направился к комнатам короля.

Я постучал — негромко, но мой стук был настойчивым. Через мгновение сердитый голос поинтересовался, кто там.

— Фитц Чивэл, — сказал я смело. — Мне необходимо увидеть короля.

Молчание. Потом из-за двери донеслось:

— Никто не будет допущен.

— По чьему приказу?

— Принца Регала.

— Я ношу знак короля, он дал мне слово, что я буду принят в любой момент.

— Принц Регал специально предупредил, чтобы вас не впускали.

— Но это было до… — И, понизив голос, я пробормотал что-то невнятное.

— Что-что?

Я снова забормотал.

— Громче!

— Это не для ушей всего замка, — возразил я негодующе. — Сейчас не время распространять панику.

Это возымело действие. Дверь слегка приоткрылась.

— В чем дело? — прошептал человек.

Я наклонился к двери и осмотрел коридор. Потом заглянул в щель.

— Ты один? — спросил я подозрительно.

— Да! — ответил он нетерпеливо. — Ну, в чем дело? Лучше бы ты не беспокоил меня попусту!

Я поднес руки к губам, наклонившись к двери, как бы сохраняя мой секрет. Сторож приблизил лицо к моему. Я быстро дунул, и белое облачко закрыло его лицо. Он отшатнулся, протирая глаза и ловя ртом воздух. Через мгновение он уже лежал. «Ночной туман». Быстро и эффективно. Часто это бывало смертельно. Я не испытывал жалости. Дело было даже не в том, что стражником оказался мой старый знакомый, когда-то чуть не сломавший мне плечо. Он не мог охранять дверь Шрюда и ничего не знать о том, что там происходит. Я просунул руку в щель и пытался снять цепочку, когда услышал знакомый шепот:

— Уходи отсюда. Оставь дверь в покое и уходи. Не открывай её, дурак.

Я успел заметить рябое лицо, и дверь захлопнулась перед моим носом. Чейд был прав. Лучше, если Регал окажется перед закрытой дверью, тогда ему понадобится время, чтобы его люди прорубились внутрь. Каждое мгновение, пока Регал остается снаружи, будет мгновением, которое Чейд сможет провести с королем.

Потом я сделал то, что было уже куда сложнее. Я спустился по лестнице на кухню, дружелюбно заговорил с поварихой. Спросил её: что за шум был наверху, не потеряла ли королева своего ребеночка? Она быстро прогнала меня, чтобы найти более осведомленных собеседников. Я прошел через караульную, чтобы выпить немного пива и поесть, хотя мне этого совершенно не хотелось. Пища камнем легла в мой желудок. Меня сторонились, но я слушал, как разговаривают другие. Слух о том, что королева упала, передавали из уст в уста. Теперь тут были гвардейцы из Тилта и Фарроу, крупные медлительные мужчины, составлявшие свиту аристократов Внутренних Герцогств. Они выпивали со стражниками из Оленьего замка. Горше желчи было слышать, как алчно они говорят о том, что будет означать гибель ребенка для Регала. Они обсуждали это так, как будто делали ставки на бегах.

С этой сплетней мог состязаться только слух о том, что какой-то мальчик видел около колодца в замке Рябого. Якобы была почти полночь, когда парнишка увидел его. Ни у кого не хватило ума задуматься о том, что мальчик делал там в такое время и откуда взялся свет, позволивший ему разглядеть этого предвестника несчастий. Но все клялись, что будут держаться подальше от воды, потому что колодец, конечно же, отравлен. При этом они вовсю хлестали пиво, так что я решил, что смерть от жажды им не грозит. Я оставался в караульне, пока не пришло известие, что Регалу требуются три сильных человека с топорами, которых нужно немедленно отправить в покои короля. Это дало толчок новым разговорам, но тут я оставил караульню и пошел в конюшни. Я хотел найти Баррича и проверить, навестил ли его шут. Неожиданно я увидел Молли, спускавшуюся по крутой лестнице, как раз когда я начал подниматься по ней. Она посмотрела вниз, на мое ошеломленное лицо, и засмеялась. Но смеялась она недолго, а глаза и вовсе оставались серьезными.

— Зачем ты приходила к Барричу? — спросил я и тут же понял, каким грубым был мой вопрос.

Я боялся, что она искала помощи.

— Он мой друг, — сказала она коротко и попыталась пройти мимо меня.

Не раздумывая, я преградил ей путь.

— Дай мне пройти, — прошипела она свирепо.

Но я шагнул к ней и обнял её.

— Молли, Молли, пожалуйста, — сказал я хрипло, когда она с силой оттолкнула меня, — давай найдем место и поговорим хотя бы минутку. Я не могу вынести, когда ты так на меня смотришь, а я, клянусь, не сделал тебе ничего плохого. Ты ведешь себя так, как будто я бросил тебя, но ты навсегда в моем сердце. Если я не могу быть с тобой, это не потому, что я не хочу этого.

Она внезапно остановилась, борясь с собой.

— Пожалуйста… — умолял я.

Она оглядела темную лестницу.

— Мы постоим и поговорим. Быстро. Прямо здесь.

— Почему ты так сердишься на меня?

Она чуть было не ответила мне. Я видел, как она прикусила язык и внезапно стала холодной.

— Почему ты считаешь мои чувства к тебе самой важной вещью в моей жизни? — спросила она. — Почему ты думаешь, что у меня нет других забот, кроме тебя?

Я изумленно смотрел на неё.

— Может быть, потому, что я сам так отношусь к тебе? — мрачно предположил я.

— Это неправда. — Она говорила раздраженно, словно поправляла ребенка, утверждающего, что небо зеленое.

— Правда, — настаивал я. Я попытался прижать её к себе, но она окаменела в моих объятиях.

— Твой будущий король Верити для тебя важнее. Король Шрюд важнее. Королева Кетриккен и её ребенок важнее. — Она отсчитывала по пальцам, как будто перечисляла мои грехи.

— Я выполняю свой долг, — проговорил я тихо.

— Я знаю, где находится твое сердце, — сказала она без выражения. — И оно не со мной.

— Верити… больше нет здесь, чтобы защищать свою королеву, своего ребенка или своего отца, — попытался объяснить я. — Так что на это время я должен ставить их выше собственной жизни. Выше всего, что мне дорого. Не потому, что я люблю их больше… — Я беспомощно искал слов. — Я — человек короля.

— А я — свой собственный человек. — Молли произнесла это так, как будто хотела сказать: «Самый одинокий человек в мире». — И я позабочусь о себе.

— Но тебе не суждено всегда самой заботиться о себе, — возразил я. — В один прекрасный день мы будем свободны. Свободны. Чтобы обвенчаться, чтобы…

— Чтобы делать то, о чем тебя попросит твой король, — закончила она. — Нет, Фитц.

В её голосе была решимость. Боль. Молли оттолкнула меня и стала спускаться по лестнице. Оказавшись на две ступеньки ниже меня, когда пропасть, казалось, разделила нас, она заговорила.

— Я должна сказать тебе кое-что, — начала она почти мягко. — Теперь в моей жизни есть другой. И он значит для меня столько же, сколько для тебя твой король. Он для меня важнее моей собственной жизни, важнее всего, что мне дорого. И после того, что ты сказал, ты не можешь винить меня. — Она подняла глаза. Я не знаю, как я выглядел, знаю только, что она отвела взгляд, как будто не могла этого вынести. — Ради него я ухожу. В более безопасное место, чем это.

— Молли, пожалуйста, он не может любить тебя так, как я, — взмолился я.

Она не взглянула на меня.

— И твой король не может любить тебя так, как я… любила. Но, — сказала она медленно, — дело не в том, что он чувствует ко мне, а в том, что я чувствую к нему. Он должен быть первым в моей жизни. Ему это необходимо. Пойми это. Дело не в том, что я больше не люблю тебя. Просто я не могу поставить это чувство выше его благополучия. — Она спустилась ещё на несколько ступенек. — Прощай, Новичок. — Она почти выдохнула эти слова, но они пронзили мое сердце.

Я стоял на лестнице и смотрел, как она уходит. И внезапно это показалось мне слишком знакомым, боль слишком привычной. Я бросился за ней, схватил её за руку и втащил под лестницу, ведущую на чердак, в темноту.

— Молли, — проговорил я, — пожалуйста!

Она ничего не ответила. Она даже не сопротивлялась.

— Как, как мне заставить тебя понять, что ты для меня значишь? Я просто не могу тебя отпустить!

— Точно так же ты не можешь заставить меня остаться, — сказала она тихим голосом.

И я почувствовал, как что-то ушло из неё. Какая-то ярость, какое-то желание. У меня не было для этого слов.

— Пожалуйста, — сказала Молли, и это слово ранило меня, потому что она умоляла: — Просто отпусти меня. Не делай это ещё труднее. Не заставляй меня плакать.

Я отпустил её руку, но она не ушла.

— Когда-то, — осторожно начала она, — я сказала тебе, что ты похож на Баррича.

Я кивнул в темноте, не подумав о том, что она меня не видит.

— В чем-то это так, а в чем-то — нет. Сейчас я решила за нас, как когда-то он решил за них с Пейшенс. У нас нет будущего. Твое сердце уже занято, и пропасть между нами слишком велика для того, чтобы через неё можно было перекинуть мост любви. Я знаю, что ты любишь меня. Но твоя любовь отличается от моей. Я хочу, чтобы ты делил со мной мою жизнь. Ты хочешь держать меня в ящике, отгородив от себя. Я не хочу быть человеком, к которому ты приходишь, когда у тебя нет никаких более важных дел. Я даже не знаю, что ты делаешь, когда ты не со мной. Ты никогда не делился со мной этим.

— Тебе бы это не понравилось, — сказал я ей, — и на самом деле ты не хочешь знать.

— Не говори этого, — прошептала она сердито. — Разве ты не видишь, что я не могу так жить? Ты даже не позволяешь мне самой решить, хочу я знать или нет. У тебя нет прав так поступать со мной. Если ты даже об этом не можешь мне рассказать, как я могу поверить, что ты любишь меня?

— Я убиваю людей, — услышал я свои слова. — Для своего короля. Я убийца, Молли.

— Я не верю тебе! — прошептала она.

Она выпалила это слишком быстро. Ужас в её голосе был таким же сильным, как презрение. В глубине души она знала, что я сказал правду. Наконец. Ужасное молчание, такое холодное, пока она ждала, чтобы я признался во лжи, зная, что я сказал чистую правду. Наконец она сделала это за меня.

— Ты убийца? Ты не смог даже пройти мимо стражников в тот день, чтобы узнать, почему я плачу, у тебя не хватило мужества не подчиниться им ради меня. И ты ещё хочешь, чтобы я поверила, что ты убиваешь людей для короля? — Она всхлипнула от ярости и отчаяния. — Почему ты говоришь мне такие вещи? Почему именно сейчас — чтобы произвести на меня впечатление?

— Если бы я думал, что это может произвести на тебя впечатление, то, вероятно, рассказал бы тебе об этом давным-давно, — признался я.

И это была правда. Мое стремление хранить свои тайны было не более чем обычной трусостью, я боялся, что если о них узнает Молли, я потеряю её. Я был прав.

— Ложь, — сказала она больше себе, чем мне. — Ложь, все ложь. С самого начала я была такой глупой! Если человек один раз ударил тебя, он ударит тебя ещё раз. Так говорят люди. И то же самое с ложью. Но я оставалась с тобой, и я слушала, и я верила. Какой глупой я была! — Она проговорила это с такой свирепостью, что я отшатнулся, как от удара. Она стояла в стороне от меня. — Спасибо тебе, Фитц Чивэл, — сказала она холодно, почти официально, — теперь мне будет гораздо легче.

— Молли! — взмолился я. Я протянул руку, чтобы коснуться её, но Молли резко повернулась, готовая нанести удар.

— Не трогай меня! — предупредила она. — Не смей прикасаться ко мне!

Она ушла.

Через некоторое время я осознал, что стою в темноте под лестницей Баррича. Я дрожал то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Мои губы раздвинулись в улыбке. Нет, скорее в оскале. Я всегда боялся, что из-за своей лжи потеряю Молли. Правда в одно мгновение разорвала то, что ложь держала в сохранности целый год. «Мне следовало знать это», — подумал я. Очень медленно я поднялся по ступенькам и постучал в дверь.

— Кто там? — раздался голос Баррича.

— Я.

Он отпер дверь, и я вошел в комнату.

— Что тут делала Молли? — спросил я, не заботясь о том, как это может прозвучать, не обращая внимания на то, что у стола Баррича сидел шут. — Ей была нужна помощь?

Баррич откашлялся.

— Она приходила за травами, — сказал он неловко. — Я не мог помочь ей. У меня не было того, что она хотела. Потом пришел шут, и она осталась, чтобы помочь мне перевязать ему руку.

— У Пейшенс и Лейси есть травы. Целая куча, — заметил я.

— Это я ей и сказал, — он отвернулся и начал прибирать на столе, — но она не хотела идти к ним. — В его голосе было что-то, подталкивающее меня к следующему вопросу.

— Она уходит, — сказал я еле слышно. — Она уходит. — Я опустился в кресло перед очагом Баррича и зажал руки коленями. Потом заметил, что раскачиваюсь взад и вперед, и попытался остановиться.

— Тебе удалось? — тихо спросил шут.

Я перестал раскачиваться. Могу поклясться, что несколько мгновений я не знал, о чем он говорит.

— Да, — сказал я тихо. — Думаю, что да. — Но также мне удалось потерять Молли. Удалось убить её преданность и любовь, её уверенность в этой любви, удалось быть таким логичным, благоразумным и верным своему королю, что я просто потерял всякую возможность когда-нибудь пожить собственной жизнью. Я посмотрел на Баррича. — Ты любил Пейшенс, — спросил я внезапно, — когда решил уйти?

Шут вздрогнул, а потом вытаращил глаза. Значит, были какие-то тайны, о которых не знал даже он. Лицо Баррича потемнело. Я никогда не видел его таким. Он скрестил руки на груди, как будто для того, чтобы сдержать себя. «Он может убить меня, — подумал я. — Или, может быть, он просто пытается справиться с какой-то болью».

— Пожалуйста, — добавил я, — я должен знать.

Он яростно сверкнул глазами, потом осторожно заговорил:

— Я не меняюсь. Если я любил её — значит, любил.

Так. Это никогда не уйдет.

— И тем не менее ты решил…

— Кто-то должен был решить. Пейшенс не понимала, что это невозможно. Кто-то должен был закончить эту пытку для нас обоих.

Как Молли решила за нас. Я пытался думать о том, что делать дальше. В голову ничего не приходило. Я смотрел на шута.

— Ты в порядке? — спросил я его.

— Мне лучше, чем тебе, — ответил он искренне.

— Я имел в виду твое плечо. Я думал…

— Плечо вывихнуто, но не разбито. Чего не скажешь о твоем сердце.

Легкий укол остроумия. Я не знал, что он может шутить с таким сочувствием. Эта доброта подтолкнула меня к краю пропасти.

— Я не знаю, что делать, — сказал я обреченно. — Как мне с этим жить?

Бутылка бренди тихо звякнула, когда Баррич поставил её в центр стола и расставил вокруг стаканы.

— Мы выпьем, — сказал он. — Выпьем за то, чтобы Молли нашла свое счастье. Мы пожелаем ей этого от всей души.

Мы выпили по одной, и Баррич снова наполнил стаканы.

Шут поболтал бренди.

— Разумно ли это сейчас? — спросил он.

— Именно сейчас я не хочу ничего разумного, — ответил я. — Я предпочитаю быть дураком.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он мне, но тем не менее поднял свой бокал вместе с моим за дураков всех сортов. А в третий раз — за нашего короля.

Мы сделали искреннюю попытку, но судьба не отпустила нам достаточно времени. В дверь Баррича настойчиво постучали, и в комнату вошла Лейси с корзинкой в руке. Она быстро закрыла за собой дверь.

— Избавьтесь от этого как-нибудь.

Она вывалила на стол убитого цыпленка.

— Обед! — с энтузиазмом провозгласил шут.

Лейси не составило труда понять, в каком состоянии мы находимся. Ещё меньше времени потребовалось ей, чтобы прийти в ярость.

— В то время как мы ставим на карту наши жизни и репутации, вы напиваетесь! — Она повернулась к Барричу: — За двадцать лет ты так и не понял, что это ничего не решает!

Баррич и глазом не моргнул.

— Вопросы бывают и неразрешимыми, — заметил он философски. — А выпивка все сглаживает. — Он легко поднялся на ноги и встал перед ней, твердый как камень. Годы пьянства, по-видимому, научили его хорошо владеть собой в такие мгновения. — Что ты хотела?

Лейси прикусила губу, но решила не спорить.

— Мне нужно, чтобы вы это уничтожили. И мне нужна мазь от синяков.

— Разве в этом замке никто больше не пользуется услугами лекаря? — спросил шут, не обращаясь ни к кому в частности.

Лейси не обратила на него внимания.

— Вот под каким предлогом я сюда пришла, так что мне бы лучше взять у тебя мазь, на случай, если кто-нибудь захочет проверить. А на самом деле я собиралась найти Фитца и спросить, знает ли он, что гвардейцы топорами рубят дверь короля.

Я мрачно кивнул. Но шут с криком вскочил на ноги.

— Что? — Он повернулся ко мне: — Ты, кажется, сказал, что все в порядке? Ну и что это значит?

— Это лучшее, что я мог предпринять, и за очень короткое время, обрати внимание, — заметил я. — Это или сработает, или нет. На данный момент мы сделали все, что могли. Кроме того, подумай сам. Это хорошая, крепкая дубовая дверь. А когда её снесут, они, полагаю, обнаружат, что внутренняя дверь в королевскую спальню точно так же заперта и закрыта на засов.

— Как это тебе удалось? — тихо спросил Баррич.

— Не мне, — отрывисто ответил я и посмотрел на шута. — На данный момент я сказал достаточно. Ты должен доверять мне. — Я повернулся к Лейси: — Как королева и Пейшенс? Как прошло наше представление?

— Неплохо. Королева очень сильно ушиблась, и, честно говоря, я не так уж уверена, что ребенку ничто не угрожает. Выкидыш не всегда случается сразу после ушиба. Но будем надеяться на лучшее. Волзед был решителен, но бестолков. Для человека, который утверждает, что он лекарь, он удивительно мало знает об истинных свойствах растений. Что до принца… — Лейси фыркнула, но не стала продолжать.

— Разве никто, кроме меня, не считает, что незачем распространять слухи о выкидыше? — легкомысленно спросил шут.

— У меня не было времени придумать что-нибудь ещё. Через день или два королева опровергнет эти слухи и скажет, что с ребенком, по-видимому, все в порядке.

— Так, пока мы в безопасности, — заметил Баррич. — Но что дальше? Так и будем смотреть, как короля и королеву Кетриккен увозят в Тредфорд?

— Доверие. Я прошу об одном дне доверия, — сказал я осторожно. Я надеялся, что одного дня мне хватит. — А теперь нам надо разойтись и жить обычной жизнью, насколько это возможно.

— Конюх без лошадей и шут без короля, — заметил шут. — Мы с Барричем можем продолжать пить. Думаю, это как раз и есть нормальная жизнь при таких обстоятельствах. Что до тебя, Фитц, то я представления не имею, как тебя называть в эти дни, не говоря уж о том, какова твоя обычная жизнь. Поэтому…

— Никто не будет сидеть и пить, — угрожающе произнесла Лейси. — Отодвиньте бутылку и будьте настороже. И разойдитесь, как говорил Фитц. В этой комнате было сказано и сделано достаточно, чтобы всех нас повесили за измену. Конечно, кроме тебя, Фитц Чивэл. Для тебя у них найдется яд. Тех, в ком течет королевская кровь, не вешают.

От этих слов все мы похолодели. Баррич поднял пробку и закупорил бутылку. Лейси ушла первой, унося в корзинке горшочек с мазью, которую ей дал Баррич. Шут последовал за ней. Когда я оставил Баррича, он заканчивал ощипывать цыпленка, выдергивая последние перышки. Этот человек не тратил времени зря.

Мне пришло в голову немного прогуляться. Я следил, нет ли тени у меня за спиной. Кетриккен, наверное, отдыхает, и я не думал, что смогу сейчас выносить болтовню Пейшенс и её проницательность. Если шут был в своей комнате, значит, ему не требовалось ничье общество. Если его там не было, я представления не имел, где его искать. Гости из Внутренних герцогств кишели в замке, как блохи в шерсти больного пса. Я прошел через кухню, стащив пару имбирных пряников. Потом я бесцельно бродил по дворам замка, стараясь делать вид, что у меня нет никакой определенной цели, но на самом деле направляясь к хижине, в которой некогда прятался Ночной Волк. Теперь эта хижина была пуста и так же холодна внутри, как и снаружи. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Ночной Волк покинул её. Он предпочитал поросшие лесом холмы за Баккипом. Но мне недолго пришлось ждать, прежде чем его тень появилась в дверях.

Может быть, самая большая радость связи Дара заключается в том, что никогда и ничего не приходится объяснять. Мне не нужно было перечислять Ночному Волку события прошедшего дня, не нужно было подыскивать слова, чтобы описать, каково это было — смотреть, как уходит от меня Молли. И он тоже не задавал вопросов и не произносил обязательных сочувственных слов. Человеческие переживания для него имели мало смысла. Он реагировал на силу того, что я чувствовал, а не на причины моих переживаний. Он просто подошел ко мне и сел рядом со мной на грязный пол. Я мог обнять его, зарыться лицом в его мех и сидеть молча.

Такие стаи создают люди, заметил он мне через некоторое время. Как вы можете охотиться вместе, если не в состоянии бежать в одном направлении?

На это я не ответил. Я не знал ответа. А он и не ждал его.

Ночной Волк наклонился и полизал переднюю лапу. Потом сел, потянулся и спросил:

А что ты теперь будешь делать с самкой?

Не у всех волков есть самки.

У вожаков всегда есть. А как иначе будет увеличиваться стая?

У моего вожака есть самка, и она ждёт щенят. Может быть, волки поступают правильно и людям следует брать с них пример. Возможно, только вожакам следует заводить самок. Сердце Стаи давным-давно решил, что у него не может быть одновременно и самки и вожака, которым он мог бы принадлежать всем сердцем.

Как бы то ни было, он больше ваш, чем хочет признать. Он помолчал. Пряник?

Я дал ему пряник и смотрел, как он жадно глотает.

Мне не хватало твоих снов по ночам.

Это не сны. Это моя жизнь. И с радостью буду делить её с тобой, если только Сердце Стаи не рассердится на нас. Лучше жить вместе. Он немного помедлил. Ты бы предпочел разделить жизнь с самкой?

Это моя слабость. Я слишком многого хочу.

Он посмотрел на меня.

Ты слишком многое любишь. Моя жизнь гораздо проще.

Он любил только меня.

Это верно. Единственная трудность, которая у меня есть, — что ты никогда в это не поверишь.

Я тяжело вздохнул. Ночной Волк внезапно чихнул, потом отряхнулся.

Мне не нравится эта мышиная пыль. Но прежде чем я уйду, почеши своими ловкими лапами у меня за ушами. Мне трудно сделать это как следует, не оставив царапин.

И я почесал ему за ушами, и под подбородком, и затылок, после чего он завалился на бок, как щенок.

— Псина, — сказал я ему с чувством.

За это оскорбление ты заплатишь!

Он вскочил на ноги, сильно укусил меня за плечо, скользнул в дверь и исчез. Я засучил рукав и увидел глубокие белые вмятины, которые едва не кровоточили. Волчий юмор.

Короткий зимний день угас. Я вернулся в замок и заставил себя пройти через кухню, чтобы дать поварихе возможность пересказать мне все сплетни. Я набивал желудок сливовым пудингом и бараниной, пока кухарка тараторила о возможном выкидыше у королевы и о том, как стражники пробивались в покои короля, после того как часовой внезапно умер от апоплексического удара.

— Принц Регал все время беспокоился и торопил их, поскольку боялся, что с королем что-то случилось. А когда они вошли, король, несмотря на весь этот шум, спал как младенец, господин. И так крепко спал, что они не смогли разбудить его, чтобы сказать, зачем разрубили дверь.

— Удивительно, — согласился я, и она продолжала рассказывать обо всем происходящем в замке.

Я узнал, что в эти дни все говорили о том, кого берут, а кого не берут в Тредфорд. Повариха должна была ехать — она пекла такие вкусные крыжовенные пирожные и слоеные булочки. Она не знала, кто будет готовить здесь, но полагала, что кто-то из гвардейцев. Регал сказал, что она может взять все кастрюли, которые пожелает, и она благодарна ему за это, но ей будет не хватать здешнего очага, потому что она никогда не встречала ничего лучшего. Тут отличная тяга, а крюки для мяса вбиты на нужной высоте. Я слушал её и ждал, когда же она перейдет к менее значительным, по её мнению, событиям своей жизни. Стража королевы, как я узнал, останется в Оленьем замке, так же как и те немногие, кто по-прежнему носил цвета личной стражи короля Шрюда. Поскольку солдаты потеряли право находиться в его комнатах, они превратились в унылый и разочарованный отряд. Но Регал настаивал, чтобы эти группы солдат остались и сохранили видимость королевского присутствия в Оленьем замке. Розмари должна была уехать, как и её мать, но это никого не удивляло, поскольку все знали, кому они прислуживают. Федврен не ехал. Так же как и Меллоу. Вот чьего голоса Кетриккен будет не хватать, но в конце концов она, наверное, привыкнет к птичьему пению чужеземцев.

Повариха и не подумала спросить, еду ли я.

Поднимаясь в свою комнату, я пытался представить себе, каким станет Олений замок. Высокий стол опустеет. Нам будут подавать простую лагерную пищу, которую лучше всего умеют готовить солдатские повара, — пока хватит запасов. Наверное, до наступления лета придется есть дичь и морские водоросли. Я беспокоился больше за Пейшенс и Лейси, чем за себя. Меня не пугали грубые помещения и грубая еда, но они к этому не привыкли. По крайней мере, тут останется Меллоу, чтобы радовать их своими песнопениями. Конечно, если только в таком отдалении от королевского двора им не овладеет меланхолия. И Федврен. Наверное, будут дети, которых нужно учить, и они с Пейшенс, возможно, займутся приготовлением бумаги. Я старался храбро принять настоящее, чтобы таким образом найти для нас какое-то будущее.

— Где ты был, бастард? — Из дверей навстречу мне внезапно шагнула Сирен.

Она думала застать меня врасплох. Но мой Дар предупредил меня о чужом присутствии. Я не вздрогнул.

— Выходил.

— Ты пахнешь собакой.

— Ну, у меня есть маленькое оправдание. Я и был с собаками. С теми, которые ещё остались в конюшнях.

Ей потребовалось всего мгновение, чтобы обнаружить в моем вежливом ответе замаскированное оскорбление.

— Ты пахнешь собакой, потому что сам больше чем наполовину собака, звериный колдун!

Я чуть было не сказал что-нибудь нелестное по поводу её матери, но внезапно на меня нахлынули воспоминания детства.

— Помнишь, как твоя мать заставляла тебя носить темный фартук, когда мы учились писать, потому что ты все время разливала чернила?

Сирен угрюмо смотрела на меня, обдумывая этот вопрос и пытаясь обнаружить какой-нибудь подвох.

— Что с того? — спросила она наконец, не в силах пропустить мое замечание мимо ушей.

— Ничего. Просто я это помню. Было время, когда я помогал тебе правильно писать хвостики букв.

— Это не имеет ничего общего с сегодняшним днем, — огрызнулась она.

— Нет. Это моя дверь. Ты собираешься зайти ко мне?

Она плюнула — плевок не задел меня, но угодил прямо в мои двери. Почему-то я решил, что Сирен не сделала бы этого, если б ей не предстояло покинуть замок вместе с Регалом. Замок не был больше её домом, и она считала, что вправе пачкать его, прежде чем уедет отсюда. Это о многом сказало мне. Она не собиралась сюда возвращаться.

В своей комнате я тщательно проверил замки и задвинул дверь на тяжелый засов. Потом я убедился, что окно хорошо закрыто ставнями. После этого я заглянул под кровать и сел наконец в кресло у очага, чтобы подремать, пока меня не позовет Чейд.

Меня разбудил стук в дверь.

— Кто там? — крикнул я.

— Розмари. Королева хочет вас видеть.

К тому времени, когда я отпер замки и засовы, девочка уже убежала. Она была всего лишь ребенком, но меня все-таки рассердило, что такое сообщение выкрикивают через дверь. Я быстро привел себя в порядок и поспешил в покои королевы. Проходя мимо покоев короля, я увидел печальные обломки, которые некогда были дверью в спальню Шрюда. Здоровенный гвардеец стоял на страже — парень из Внутренних герцогств, которого я не знал.

Королева Кетриккен лежала на диване у очага. Несколько дам беседовали в разных углах комнаты, но около королевы никого не было. Глаза её были закрыты. Она выглядела такой усталой, что я подумал, не ошиблась ли Розмари. Но леди Хоуп сделала мне знак подойти к королеве и принесла низкую скамеечку, на которую я мог сесть. Она предложила мне чашку чая, и я с благодарностью согласился. Как только леди Хоуп ушла за чаем, Кетриккен открыла глаза.

— Что теперь? — спросила она так тихо, что мне пришлось низко наклониться к ней, чтобы расслышать её вопрос. Я искоса посмотрел на неё.

— Шрюд спит. Но он не может спать вечно. То, чем его опоили, перестанет действовать, а когда это произойдет, мы снова окажемся в опасном положении. Последует церемония провозглашения будущего короля. Возможно, принц будет занят этим. Ему придется проследить за тем, как шьют новые костюмы, примерить их и позаботиться о всех мелких деталях, которые он так любит. Это может на некоторое время удержать его от посещений короля.

— А потом?

Леди Хоуп вернулась с моим чаем. Я взял чашку, пробормотав слова благодарности, а леди Хоуп пододвинула кресло и села около нас. Королева Кетриккен слабо улыбнулась и спросила, нельзя ли принести и ей чашечку. Я был почти пристыжен тем, как поспешно вскочила леди Хоуп, услышав просьбу своей королевы.

— Я не знаю, — шепнул я, отвечая на предыдущий вопрос Кетриккен.

— Я знаю. Король будет в безопасности в Горном Королевстве. Его будут почитать и защищать, и, может быть, Джонки будет знать… О, благодарю вас, Хоуп. — Кетриккен взяла чашку и пригубила её.

Леди Хоуп уселась в кресло.

Я улыбнулся и заговорил, тщательно выбирая слова, веря, что Кетриккен поймет меня.

— Но ведь это так далеко от нас, моя королева. А погода в это время года очень суровая. К тому времени, когда гонец доберется туда и разыщет лекарство вашей матери, будет уже почти лето. Есть и другие места, в которых могут найтись хорошие средства для вас. Бернс или Риппон могут предложить их, если мы попросим. Вы знаете, что достойные герцоги ни в чем не смогут отказать вам.

— Я знаю. — Кетриккен устало улыбнулась. — Но у них сейчас столько собственных забот, что мне не хотелось бы обременять их просьбами. Кроме того, корень, который мы называем «живи долго», растет только в горах. Я думаю, что храбрый гонец может туда пробраться. — Она снова прихлебнула чаю.

— Но кого нам послать с таким поручением? Выбор гонца — это самое трудное, — заметил я. Она, конечно, понимает, что нельзя отправить больного старика зимой в горы. Он не сможет ехать один. — Необходимо найти человека достаточно надежного и обладающего сильной волей.

— Тогда это должна быть женщина, — пошутила Кетриккен, и леди Хоуп засмеялась — не столько шутке, сколько просто от радости, что королева повеселела.

Кетриккен помолчала.

— Может быть, мне следовало бы поехать самой, чтобы убедиться, что все в порядке, — сказала она задумчиво и улыбнулась, когда мои глаза расширились. Но взгляд её был серьезным.

Мы ещё немного поболтали, не касаясь больных тем. Кетриккен перечислила несколько трав, по большей части только что ею выдуманных, которые я обещал постараться найти для неё. Полагаю, я понял, что она имеет в виду. Возвращаясь в свою комнату, я размышлял о том, как мне удержать её от немедленных действий до того времени, когда наконец начнет действовать Чейд. Вот уж задачка!

Едва я успел запереть все мои запоры и замки, как почувствовал легкий сквозняк. Обернувшись, я увидел, что дверь во владения Чейда открыта. Я стал подниматься по лестнице. Мне хотелось спать, но я знал, что, если лягу, все равно не смогу сомкнуть глаз.

Войдя в комнату Чейда, я ощутил соблазнительный запах еды и внезапно понял, что голоден. Чейд уже сидел за маленьким накрытым столом.

— Садись и ешь, — сказал он мне коротко. — Нам нужно составить план.

Я уже дважды откусил от мясного пирога, когда он тихо спросил меня:

— Как ты думаешь, сколько времени мы сможем продержать короля Шрюда в этих комнатах незамеченным?

Я разжевал и проглотил.

— Я никогда не мог найти вход в эту комнату, — сообщил я тихо.

— Но вход существует. А поскольку еда и другие вещи появляются в комнате и исчезают из неё, есть несколько человек, которым известно об этом входе, хотя они не понимают, что именно им известно. Мое жилище соединяется с комнатами в замке, которые регулярно наполняются запасами для меня. Но жизнь была гораздо проще, когда еду и белье приносили для леди Тайм.

— Как ты будешь питаться, когда Регал уедет в Тредфорд? — спросил я.

— По всей видимости, не так хорошо, как сейчас. Кое-что люди будут делать просто по привычке, если только те, у кого есть эти привычки, останутся в замке. Но по мере того как запасы продовольствия будут истощаться, слуги начнут удивляться, зачем складывать еду в неиспользуемой части замка. Но мы говорим об удобстве Шрюда, а не моем.

— Это зависит от того, как Шрюд исчезнет. Если Регал будет думать, что он оставил замок каким-то другим способом, мы сможем продержать его здесь некоторое время. Но если принц догадается, что Шрюд все ещё в Оленьем замке, он не остановится ни перед чем. Я подозреваю, что первым делом он прикажет людям с кувалдами поработать над стенами королевской спальни.

— Прямолинейно, но эффективно, — согласился Чейд.

— Ты нашел для него безопасное место в Вернее или в Риппоне?

— Так быстро? Конечно нет. Нам придется прятать его здесь несколько дней, а может, и недель, прежде чем такое место найдется. И тогда его надо будет выкрасть из замка. Это значит, что нам придется заплатить тому, кто будет стоять у ворот. К сожалению, людей, которых можно подкупить, чтобы они что-то сделали, можно подкупить ещё раз, чтобы они потом об этом рассказали. Если только с ними не произойдет несчастный случай. — Он посмотрел на меня.

— Об этом можно не беспокоиться. Есть другой выход из замка, — сказал я, имея в виду тайный лаз моего волка. — Но у нас есть ещё одна проблема, и это Кетриккен. Она будет действовать по собственному разумению, если не узнает, что у нас есть план. Она думает о том же, о чем и ты, но собирается сама отвезти Шрюда в горы.

— Беременная женщина и старый больной человек в середине зимы. — Чейд помолчат. — Смешно. Но этого никто не будет ожидать. Их никогда не станут искать на этой дороге. И среди потока людей, которые поднимаются по Оленьей реке, вряд ли кто-нибудь обратит внимание ещё на одну молодую женщину и её престарелого отца.

— Это все равно смехотворно. — Мне не понравились искры заинтересованности, разгорающиеся в глазах Чейда. — Кто с ними поедет?

— Баррич. Это поможет ему не спиться от скуки, и он будет ухаживать за лошадьми. И обеспечивать путешественников всем, что им ещё понадобится. Он поедет?

— Ты знаешь, что поедет, — сказал я неохотно. — Но Шрюд не перенесет такого путешествия.

— У него гораздо больше шансов пережить это путешествие, чем поездку с Регалом. То, что терзает его, будет уничтожать его жизнь, где бы он ни был. — Чейд мрачно нахмурился. — Но почему это снедает его сильнее в последнее время — я понять не могу.

— Голод. Лишения. Это не прибавляет здоровья.

— На большей части пути есть трактиры. Я могу раздобыть ещё немного денег. Шрюд совершенно не похож на того короля, которого помнят люди, и мы можем не опасаться, что его узнают. С королевой будет сложнее. Мало найдется женщин такого роста и с таким цветом волос. Но, надев на неё побольше одежды, мы сделаем её толще. Закроем капюшоном волосы и…

— Не может быть, чтобы ты говорил серьезно.

— Завтра ночью, — ответил он. — Мы должны предпринять что-нибудь завтра же ночью, потому что кончится действие сонного зелья, которое я дал Шрюду. Нового покушения на королеву, вероятно, не будет, пока она не окажется на пути в Тредфорд. Но в дороге может произойти столько несчастных случаев! Можно упасть с баржи в ледяную реку, лошади понесут, мясо испортится… Если наемник Регала хоть вполовину лучше нас, он преуспеет.

— Наемник Регала?

Чейд с жалостью посмотрел на меня.

— Ты же не думаешь, что наш принц собственноручно размазывает по ступенькам жир и сажу? И кто, по-твоему, мог это сделать?

— Сирен. — Имя само сорвалось с моих губ.

— Тогда, скорее всего, это не она. Нет, мы обнаружим, что это какой-то человек-мышка с приятными манерами и хорошо устроенной жизнью. Если мы вообще когда-нибудь узнаем, кто это. Ладно, сейчас нам не до того. Хотя нет ничего более захватывающего, чем выслеживать другого убийцу.

— Уилл, — сказал я тихо.

— Что — Уилл?

Я быстро рассказал ему об Уилле. По мере того как он слушал, глаза его расширялись.

— Это было бы великолепно, — одобрил он. — Убийца, владеющий Силой. Чудо, что раньше никто до этого не додумался.

— Может быть, Шрюд додумался, — сказал я тихо. — Но его убийца не смог научиться…

Чейд откинулся в кресле.

— Хотел бы я знать, — проговорил он задумчиво. — Шрюд достаточно скрытен, чтобы не рассказать о такой идее даже мне. Но сам я сомневаюсь, что Уилл сейчас нечто большее, чем просто шпион. Опасный шпион, тут нельзя обманываться. Ты должен быть особенно осторожен. Но я не думаю, что мы должны бояться его как убийцу. — Он откашлялся. — Ну хорошо. Ясно, что нам нужно действовать как можно быстрее. Бежать придется из комнаты короля. Ты должен найти способ снова отвлечь стражников.

— Во время церемонии…

— Нет. Мы не можем ждать так долго. Завтра ночью. Не позже. Тебе не придется долго возиться с ними. Мне потребуется всего несколько минут.

— Мы должны подождать! Иначе мы не сможем сделать все, что задумали. Ты хочешь, чтобы к завтрашней ночи королева и Баррич были готовы, а значит, надо будет рассказать им о твоем существовании. И Барричу надо будет позаботиться о лошадях и запасах.

— Рабочие лошади. Пусть не берет хороших. Это слишком быстро заметят. И паланкин для короля.

— Рабочих лошадей у нас сколько угодно, только они и остались. Но Баррич не вынесет, если король и королева поедут на плохих лошадях.

— И мул для него самого. Они должны выглядеть бедняками, едва набравшими денег, чтобы бежать во Внутренние герцогства. Нечего привлекать внимание бандитов.

Я фыркнул, подумав о Барриче верхом на муле.

— Это невозможно, — сказал я тихо, — времени слишком мало. Это должно быть сделано в ночь после церемонии назначения будущего короля. Все будут внизу, на празднике.

— Все, что можно сделать, должно быть сделано, — настаивал Чейд. Мгновение он сидел, задумавшись. — Возможно, в твоих словах и есть смысл. Регалу понадобится дееспособный король во время церемонии, иначе ни один из герцогов побережья не примет её всерьез. Регалу придется позволить Шрюду принять болеутоляющие травы, чтобы он сделал все, что потребуется. Что ж, очень хорошо. Ночь послезавтра. А если тебе край как потребуется поговорить со мной завтра, кинь в камин немного горькой коры. Немного, я не хочу, чтобы меня выкурили. Но полную горсть. Я открою вход.

— Шут захочет поехать с королем, — тихо напомнил я ему.

— Это невозможно, — решительно возразил Чейд. — Его нельзя переодеть. Мы не можем рисковать. И вообще, ему необходимо остаться. Нам понадобится его помощь, чтобы должным образом обставить это исчезновение.

— Не думаю, что он с этим согласится.

— Предоставь шута мне. Я покажу ему, что жизнь его короля зависит от его действий. Должна быть создана «атмосфера», в которой исчезновение короля и королевы не будет рассматриваться… А, ладно. Оставь эту часть работы мне. Я не дам им разбивать стены. У королевы роль не такая уж трудная. Ей надо только пораньше уйти с церемонии, заявив, что она хочет выспаться, и отослать своих слуг. Она должна попросить их не беспокоить её, пока она сама не позовет. Если все пройдет хорошо, у Шрюда и Кетриккен будет в распоряжении большая часть ночи, чтобы выиграть время. — Он улыбнулся. — Что ж, думаю, это лучшее, что мы можем сделать. Теперь иди поспи, сколько сможешь, мальчик. Завтра у тебя тяжелый день. И мне надо многое сделать прямо сейчас. Я должен смешать достаточно снадобий, чтобы королю хватило на всю дорогу в горы, и запаковать их как следует. Баррич ведь умеет читать?

— Умеет, и очень хорошо, — заверил я его. Я помолчал. — Ты был у колодца прошлой ночью около полуночи? Там видели Рябого. Некоторые говорят, это знак, что колодец испорчен. Другие видят в этом дурное предзнаменование.

— О? Хорошо. Может быть, и так. — Чейд тихо засмеялся. — Проклятий и предзнаменований они получат, мой мальчик, достаточно, чтобы исчезновение короля и королевы показалось вполне естественным, — он по-мальчишески ухмыльнулся и как будто помолодел на несколько десятков лет. Что-то похожее на прежнюю проказливую искру блеснуло в его зеленых глазах. — Пойди отдохни. И сообщи королеве и Барричу о наших планах. А я поговорю со Шрюдом и с шутом. Больше никому ничего знать не следует, потому что отчасти мы должны довериться судьбе. А в остальном положись на меня.

Его смех, преследовавший меня на лестнице, не принес мне особенного облегчения.

Глава 28

ИЗМЕНЫ И ПРЕДАТЕЛИ

Принц Регал был единственным оставшимся в живых ребенком короля Шрюда и королевы Дизайер. Некоторые говорили, что повивальные бабки никогда не любили королеву и не слишком старались, чтобы её младенцы выжили. Другие утверждали, что, стараясь облегчить королеве роды, они давали ей слишком много дурманящих трав. Но большинство сходилось на том, что королева слишком увлекалась наркотиками и имела безумную привычку носить у пояса нож лезвием к животу — как всем известно, это дурная примета.


Я не спал. Стоило мне отогнать беспокойство о короле Шрюде, как тут же в моем сознании возникал образ Молли в объятиях другого. Мои мысли метались между ними, свивая гобелен скорби и горести. Я обещал себе, что, как только король Шрюд и Кетриккен окажутся в безопасности, я найду способ отвоевать Молли у того, кто украл её у меня. Я перевернулся на другой бок и снова уставился в темноту.

Царство ночи все ещё было полным, когда я скатился со своей кровати. Я прокрался мимо пустых стойл и спящих животных и бесшумно поднялся по лестнице к Барричу. Он услышал меня и тихо спросил:

— Ты уверен, что тебе не приснился плохой сон?

— Если и приснился, то он продолжался большую часть моей жизни, — ответил я.

— У меня последнее время такое же чувство, — согласился он.

Мы разговаривали в темноте. Он все ещё лежал в постели, а я сидел на полу рядом с ним и говорил тихим шепотом. Я не хотел, чтобы Баррич разводил огонь или зажигал свечи, потому что боялся, что кто-нибудь обратит внимание на такое нарушение его обычного распорядка.

— Чтобы сделать то, о чем просит Чейд, за два дня, нам нужно будет выполнять всю работу безупречно и с первого раза. Я начал с тебя. Ты можешь сделать это?

Он молчал, и я не мог разглядеть его лица.

— Три крепкие лошади, мул и запасы провизии на троих. И чтобы никто ничего не заметил. — Он снова замолчал. — Кроме того, я не могу просто погрузить на лошадей короля и королеву и проехать через ворота Оленьего замка.

— Ты знаешь эту ольховую рощу, где было логово большого лиса? Пусть лошади ждут там. Король и Кетриккен придут туда, — сказал я неохотно и добавил: — Волк отведет их к тебе.

— Неужели они, как и я, должны знать о том, что ты делаешь? — Он был в ужасе от этой мысли.

— Я использую все оружие, которое у меня есть. И я не отношусь к этому так, как ты.

— Сколько времени ты сможешь делить сознание с тем, кто чешется, облизывается, кто впадает в безумие, когда у самок течка, кто не думает ни о чем, кроме следующей порции пищи? А сам не начнешь поступать точно так же? Кем ты будешь тогда?

— Стражником? — предположил я.

Баррич невольно фыркнул.

— Я серьезно, — сказал он через мгновение.

— Я тоже, насчет короля и королевы. Мы должны обдумать, как нам это сделать. Мне уже все равно, чем придется пожертвовать ради них.

— Итак, каким-то образом я должен вывести из замка четырех животных и протащить паланкин, не привлекая ничьего внимания?

Я кивнул в темноте:

— Можешь ты сделать это?

Он неохотно сказал:

— В конюшне остались один или два подручных, которым я доверяю. Это не та услуга, о которой я хотел бы просить кого-нибудь. Я не хочу, чтобы кто-то из-за меня болтался на виселице. Думаю, лучше обставить дело так, что лошадей якобы отправляют вверх по реке. Но мои парни неглупы; я бы не потерпел в конюшнях дураков. Как только король исчезнет, они быстро смекнут, что к чему.

— Выбери такого, который любит короля.

Баррич вздохнул.

— Запасы еды. Ничего роскошного я не найду. Скорее, это будет походная пища. Зимнюю одежду я тоже должен достать?

— Нет. Только для себя. Кетриккен может сама взять то, что ей необходимо. А Чейд позаботится о короле.

— Чейд. Имя почти знакомое, как будто я его слышал когда-то раньше.

— Считается, что он умер давным-давно. До того его видели в замке.

— И все эти годы он жил как тень? — удивился Баррич.

— Он собирается и дальше жить как тень.

— Ты не должен бояться, что я выдам его. — Голос Баррича звучал обиженно.

— Знаю. Я просто так…

— Знаю. Ну, тогда валяй. Ты сказал мне достаточно, чтобы я мог сделать свою часть работы. Я буду там с лошадьми и запасами. Когда?

— Ночью, когда празднование будет в самом разгаре. Не знаю точно. Как-нибудь я дам тебе знать.

Он пожал плечами.

— Как только стемнеет, я пойду в рощу и буду ждать.

— Баррич, спасибо тебе.

— Он мой король. Она моя королева. Я исполняю свой долг, и за это мне не нужна твоя благодарность.

Я оставил Баррича и тихо спустился по лестнице. Я держался в тени и напряг все свои чувства. Старался удостовериться, что за мной никто не следит. Из конюшни я прошмыгнул к складу, от склада к хлеву и крался от тени к тени, пока не добрался до старой хижины. Ночной Волк, высунув язык, вышел мне навстречу.

В чем дело? Почему меня оторвали от моей охоты?

Завтра ночью, когда стемнеет, ты мне понадобишься. Сможешь ли ты быть здесь, в замке, чтобы быстро прийти, если я позову?

Конечно. Но зачем было звать меня сюда теперь? Тебе незачем видеть меня, чтобы просить о такой простой услуге.

Я сел на корточки в снегу, и он подошел и положил морду мне на плечо. Я обнял его.

Глупости, сказал он мне грубо. Иди. Я буду здесь, если понадоблюсь.

Мои благодарности.

Брат мой.

Осторожность и желание прибавить шагу боролись во мне, когда я шел к замку и поднимался в свою комнату. Я запер дверь и лег на кровать. Я не находил себе места. У меня не будет настоящего отдыха, пока мы не покончим с этим.

В полдень меня допустили в покои королевы. Я захватил с собой несколько свитков и травы. Кетриккен, утомленная, сидела на диване перед очагом. Я видел, как ей трудно играть одновременно роль овдовевшей женщины и взволнованной будущей матери, и знал, что она пострадала при падении гораздо сильнее, чем говорила. Она выглядела немного лучше, чем вчера, но я разложил перед ней все принесенные травы и многословно начал рассказывать о достоинствах каждой. Некоторые её леди заскучали и попросили позволения уйти. Маленькая Розмари давно уже дремала в уголке у камина. Трех леди, которые остались, Кетриккен в конце концов отослала, попросив принести ей чаю, ещё подушек и свиток с травами, который, как она сказала, находится в кабинете Верити. Как только шорох их юбок затих, я быстро заговорил, зная, что у меня мало времени.

— Вы уедете завтра ночью, после церемонии присвоения Регалу титула будущего короля, — сказал я ей. С её губ готов был сорваться какой-то вопрос, но я продолжал: — Оденьтесь потеплее и возьмите зимние вещи. Не много. Вечером уходите в спальню пораньше, насколько позволят приличия. Объясните это тем, что церемония и ваше горе утомили вас. Отошлите служанок, скажите, что вам нужно поспать, и просите не беспокоить вас, пока вы их не позовете. Заприте дверь. Времени мало. Подготовьтесь к отъезду и ждите в вашей комнате. За вами придут. Доверяйте Рябому. Король едет с вами. Доверьтесь мне, — сказал я ей в отчаянии, когда мы услышали шаги возвращающихся дам. — Все остальное будет устроено. Доверьтесь мне.

«Доверьтесь». Сам я не верил, что хоть что-то из этого получится. Леди Даффодил вернулась с подушками. А вскоре после этого принесли чай. Мы мило болтали, а одна из младших дам Кетриккен даже флиртовала со мной. Королева попросила оставить ей свитки о травах, потому что спина у неё все ещё болит. Она решила лечь пораньше сегодня вечером и надеется, что чтение позволит ей скоротать время до сна. Я вежливо попрощался и сбежал.

Чейд сказал, что шута он берет на себя. Мне оставалось только каким-то образом устроить, чтобы король остался один после церемонии. Чейд просил всего о нескольких минутах. Я подумал, не придется ли мне отдать за них жизнь, и отбросил эту мысль. Всего несколько минут. Две сломанные двери будут помехой или подспорьем. Я не знал точно, чем именно. Я обдумал все очевидные возможности. Я могу притвориться пьяным и спровоцировать стражников на драку. Если у меня не будет топора, им потребуется совсем немного времени, чтобы разделаться со мной. Я никогда не был силен в простом кулачном бою. Нет. Я хотел остаться дееспособным. Я обдумывал и отвергал один план за другим. Слишком многое было мне неизвестно. Сколько там окажется стражей, будут ли они знакомы мне, будет ли там Волзед, удастся ли отвлечь Регала болтовней?

Во время моего предыдущего визита в покои Кетриккен я заметил наскоро сделанные занавески, прибитые к разбитым дверным рамам покоев короля. Большая часть обломков была унесена, но куски дубовой двери все ещё загромождали коридор. Восстановлением двери никто не занимался. Ещё одно подтверждение тому, что Регал никогда не собирался возвращаться в Олений замок. Мне нужно найти какой-нибудь предлог, чтобы попасть к королю. Внизу в замке было очень оживленно — ждали приезда герцогов Бернса, Риппона и Шокса и их свиты на церемонию провозглашения Регала будущим королем. Их должны были поместить в гостевые комнаты в другом крыле замка. Интересно, какой отклик вызовет известие о внезапном исчезновении короля и королевы? Будет ли это объявлено изменой или Регал найдет какой-нибудь способ скрыть это от них? Что будет значить для него такое начало царствования? Я перестал прикидывать и сомневаться: это не поможет мне сделать так, чтобы король остался один.

Я вышел из своей комнаты и стал прогуливаться по замку. Кругом царил кавардак. Аристократы всех рангов прибывали на церемонию, и толпа гостей, их домашних и слуг смешалась с людьми из замка. Ноги понесли меня к кабинету Верити. Дверь была открыта, и я вошел. Очаг был холодным, в комнате резко пахло плесенью и мышами. Я надеялся, что свитки, в которых они гнездятся, можно будет восстановить, но был доволен, что отнес наиболее ценные для Верити пергаменты в комнаты Чейда. Я обходил кабинет, прикасаясь к вещам моего будущего короля. Внезапно я с новой силой ощутил его отсутствие. Его несуетную стойкость, его спокойствие, его силу; он никогда не позволил бы довести страну до развала. Я сел в кресло у его рабочего стола. Он был весь в кляксах и чернильных каракулях. Два плохо обрезанных пера отложены в сторону вместе с облысевшей кистью. На столе стояло несколько маленьких горшочков с краской, теперь высохшей и потрескавшейся. Запах краски напоминал мне о Верити, так же как запах кожи и масла для сбруи всегда напоминали о Барриче. Я наклонился над столом и положил голову на руки.

— Верити, вы нужны нам сейчас.

Я не могу прийти.

Я вскочил на ноги, споткнулся о кресло и упал на ковер, но тут же снова поднялся и отчаянно вцепился в едва установившуюся связь.

Верити!

Я слышу тебя. В чем дело, мальчик? После некоторой паузы он спросил: Ты дотянулся до меня по собственной воле, да? Хорошо сделано!

Вы необходимы нам немедленно!

Почему?

Мысли долетали до него гораздо быстрее, чем слова, и рисовали картину происходящего более детально, чем ему бы хотелось. Я чувствовал, как от этих мыслей он становится грустным и усталым.

Сир, вернитесь домой! Вы могли бы привести все в порядок! Регал не должен становиться будущим королем! Он не должен грабить Олений замок и увозить короля!

Я не могу. Успокойся. Обдумай все. Я не успею вернуться домой и предотвратить что-либо. И это меня огорчает. Но я уже слишком близко, чтобы отказаться от своей цели. И если я буду отцом, его мысли стали теплыми от этого нового ощущения, цель моя станет ещё важнее. Я должен собрать Шесть Герцогств и освободить побережье от морских волков. Чтобы мой ребенок унаследовал все королевство.

Что мне делать?

То, что вы решили. Мой отец, моя жена и мой ребенок. Это тяжкий груз, который я взвалил на твои плечи. Его голос внезапно зазвучал неуверенно.

Я сделаю что смогу, сказал я ему, поскольку боялся обещать больше.

Я верю в тебя. Он помолчал. Ты это чувствуешь?

Что?

Тут кто-то другой, он пытается вломиться в наше сознание и подслушать наш разговор. Кто-то из выводка шпионских гадюк Галена.

Не думаю, что это возможно.

Гален нашел способ и выучил этому своих последователей. Не связывайся со мной больше.

Я ощутил что-то похожее на то, как он прервал наш контакт в последний раз, чтобы спасти силу Шрюда, но гораздо грубее. Резкий удар Силы Верити оттолкнул кого-то от нас. Мне показалось, что я почувствовал напряжение, которого ему это стоило. Наша связь оборвалась.

Он исчез так же внезапно, как я нашел его. Я попытался нащупать контакт, но не смог. Слова Верити о шпионе, который подслушивал нас, потрясли меня. Но чувство триумфа было сильнее страха. Я работал Силой. За нами шпионили. Я работал Силой один, без чужой помощи. Но что они слышали? Я отодвинул кресло от стола и посидел ещё немного, раздумывая. Применять Силу было легко. Я все ещё не знал, как я это сделал, но это было легко. Я чувствовал себя как ребенок, который сложил головоломку, но не может вспомнить точной последовательности движений. Я немедленно захотел попытаться ещё раз, но тут же запретил себе это. У меня были другие неотложные дела, гораздо более важные. Я вскочил и выбежал из кабинета, чуть не споткнувшись о Джастина. Он сидел, вытянув ноги, прислонившись спиной к стене. Казалось, он был пьян. Но я знал, в чем дело. Он был оглушен ударом, который нанес ему Верити. Я быстро взял себя в руки и посмотрел на него. Я знал, что должен убить шпиона. Яд, который я так давно приготовил для Волзеда, все ещё лежал в пакетике в моем рукаве. Я мог запихать этот пакетик ему в горло. Но это не был быстродействующий яд. Словно угадав мои мысли, Джастин отполз в сторону, держась за стену.

Ещё мгновение я смотрел на него, мучительно стараясь сохранять спокойствие. Я обещал Чейду ничего не предпринимать, не посоветовавшись с ним. Верити не просил меня найти и убить шпиона. У него была такая возможность. Я не мог решать сам. Это был один из самых трудных поступков в моей жизни, но я заставил себя отойти от Джастина. Полдюжины шагов по коридору, и я внезапно услышал, как он выпалил:

— Я знаю, что ты делал.

Я обернулся.

— О чем ты говоришь? — спросил я тихим голосом.

Сердце мое колотилось. Я надеялся, что он вынудит меня убить его. Страшно было внезапно понять, как сильно я этого хотел. Он побелел, но не отступил. Он напоминал хвастливого ребенка.

— Ты вообразил, будто ты сам король. Ты смеешься надо мной, издеваешься у меня за спиной! Не думай, что я этого не знаю! — Цепляясь за стену, он поднимался на ноги. — Но ты не такой уж великий. Один раз ты воспользовался Силой и возомнил, что уже мастер, но твоя Сила воняет собачьей магией! Не думай, что ты всегда будешь расхаживать, как индюк! С тобой будет покончено! И скоро!

Волк проснулся во мне, взывая к немедленному отмщению. Я сдержался.

— Ты смел шпионить за моим разговором с принцем Верити, Джастин? Я не предполагал, что у тебя хватит смелости.

— Ты знаешь, что я делал это, бастард. Я не боюсь тебя, и мне не нужно от тебя прятаться! Я многое смею, бастард. Гораздо больше, чем ты можешь представить.

Его поза показывала, что с каждой секундой он боится меня все меньше.

— Но не в том случае, если я заподозрю предательство и измену. Разве будущий король Верити не был объявлен мертвым, о присягнувший ему маг из круга Силы? Тем не менее ты шпионишь за мной, когда я связываюсь с ним Силой, и ничему не удивляешься?

Мгновение Джастин стоял, словно пораженный громом. Потом он обрел мужество.

— Говори что хочешь, бастард. Никто тебе не поверит, а мы будем это отрицать.

— Помолчи наконец! — заявила Сирен.

Она шла по коридору, как корабль под всеми парусами. Я не отошел в сторону и вынудил её протискиваться мимо меня. Она схватила Джастина за руку и потащила его за собой.

— Молчание — это только ещё одна форма лжи, Сирен.

Она продолжала тащить Джастина и удалялась от меня.

— Ты знаешь, что Верити все ещё жив! Думаешь, он никогда не вернется? Думаешь, тебе не придется отвечать за ту ложь, в которой вы живете?

Они завернули за угол и ушли. Я проклинал себя за то, что так бесстыдно кричал вслух о вещах, которые следовало скрывать. Но случившееся разожгло во мне злость. Я покинул кабинет Верити и крадучись обошел замок. В кухне царила ужасная кутерьма, и у поварихи не было для меня времени. Она только успела спросить, слышал ли я о том, что перед огнем у главного очага нашли змею. Я сказал, что она, конечно, спряталась от мороза в куче дров и её принесли вместе с поленьями. Тепло вернуло её к жизни. Сара покачала головой и заметила, что никогда не слышала ни о чем подобном и что это не к добру. Она рассказала мне о Рябом у колодца, но, по её версии, он пил из ведра, а вода, бежавшая по его подбородку, была красная, как кровь. Повариха заставила кухонных мальчиков носить на кухню воду только из колодца в прачечной. Она не хочет, чтобы кто-нибудь свалился мертвым прямо на кухне.

На этой веселой ноте я покинул кухню, прихватив несколько пирожных, которые стащил с подноса. Но далеко уйти мне не удалось. Меня остановил юный паж.

— Фитц Чивэл, сын Чивэла? — осторожно обратился он ко мне.

Его высокие скулы говорили о том, что он, вероятно, из Бернса, и, вглядевшись, я увидел вышитый на его заплатанном камзоле желтый цветок, который был знаком этого герцогства. Для мальчика его роста он был чрезвычайно худ. Я важно кивнул.

— Мой господин, герцог Браунди из Бернса, просит, чтобы вы пришли к нему так скоро, как сможете. — Он тщательно выговорил эти слова. Вряд ли он долго прослужил пажом.

— Я могу сейчас.

— Тогда я провожу вас к нему?

— Я сам найду дорогу. Вот. Мне не следует брать это с собой наверх. — Я вручил ему пирожные, и он с сомнением взял их.

— Мне сохранить это для вас, господин? — спросил он серьезно, и я был поражен тем, как мальчик ценит еду.

— Лучше съешь их сам, а если они тебе понравятся, сходи на кухню и скажи об этом нашей поварихе Саре.

Какая бы суматоха ни царила на кухне, я знал, что комплимент от тощего мальчика обеспечит ему по меньшей мере миску рагу. Лицо пажа просветлело, и, бросив: «Да, господин», он поспешил прочь. Половина пирожного уже была у него во рту.

Гостевые комнаты находились по другую сторону Большого зала, напротив покоев короля. Они считались менее удобными главным образом потому, что выходили окнами на скалы, а не на море, поэтому в них было темнее. Но во всех других отношениях они были ничуть не хуже остальных комнат.

Когда я в последний раз заходил в одну из них, она была прилично меблирована. Теперь же бернские гвардейцы впустили меня в гостиную, в которой сиротливо стояли всего три стула и кособокий стол в середине. Фейт официально приветствовала меня и пошла к герцогу Браунди, чтобы сообщить ему о моем приходе. Гобелены и занавеси, которые прежде украшали каменные стены и оживляли комнату, исчезли. Теперь тут было не веселее, чем в тюремной камере, если не считать огня в очаге. Я стоял в центре комнаты и ждал герцога Браунди. Он вышел из своей спальни и приветствовал меня. Он предложил мне сесть, и мы перетащили два стула поближе к огню. На столе следовало бы находиться хлебам и печеньям, там должны были быть чайник, кружки и приготовленные для чая травы и бутылки с вином, как это всегда было принято в Оленьем замке. Мне сделалось больно оттого, что ничего этого теперь не было. Фейт держалась в стороне и наблюдала за нами, как охотящийся ястреб. Я не мог не задуматься, где же Целерити.

Мы с Браунди быстро обменялись любезностями, после чего он ринулся вперед, как ломовая лошадь в сугроб.

— Я понимаю, что король Шрюд болен. Слишком болен, чтобы повидать кого-то из своих герцогов. Регал, разумеется, занят приготовлениями к завтрашней церемонии. — Сарказм его был тягучим, как густые сливки. — Поэтому я хотел навестить её величество королеву Кетриккен, — тяжеловесно заявил он. — Как вы знаете, она была весьма любезна со мной в прошлом. Но у её дверей мне сказали, что она нездорова и не принимает посетителей. Я слышал, что она ждала ребенка и теперь из-за своего неразумия, которое толкнуло её поехать защищать Страж Вод, потеряла его. Это так?

Я набрал в грудь воздуха, подбирая надлежащие слова.

— Наш король, как вы и сказали, серьезно болен. Я не думаю, что вы увидите его до церемонии. Наша королева также нездорова, но я уверен, что, если бы ей доложили о вашем приходе, вы были бы приняты. Она не потеряла ребенка и ездила в Ладную Бухту по той же причине, по которой одарила вас опалами: королева боялась, что, если не предпримет ничего она, этого не сделает и никто другой. Кроме того, её ребенку ничто не угрожало в Ладной Бухте, она упала с лестницы здесь, в замке. И ребенок не пострадал, хотя наша королева сильно ушиблась.

— Понятно. — Браунди снова сел в свое кресло и на некоторое время задумался.

Молчание затянулось, я ждал. Наконец он наклонился вперед и подал мне знак сделать то же самое. Когда наши головы сблизились, он тихо спросил:

— Фитц Чивэл, вы амбициозный человек?

Этот момент наступил. Король Шрюд предсказывал это много лет назад, а Чейд — сравнительно недавно. Я не ответил, но Браунди продолжал так, словно каждое слово было камнем, который приходилось отесывать, прежде чем вручить мне.

— Наследник трона Видящих ещё не родился. Не думаете же вы, что, когда Регал объявит себя будущим королем, он будет долго ждать трона? Мы — не думаем. Я говорю также от имени герцогов Риппона и Шокса. Король Шрюд болен и стар. Он лишь зовется королем. Мы уже почувствовали, каким правителем будет Регал. Что с нами случится, пока ребенок Верити не достигнет зрелого возраста? Впрочем, я не жду, что этот ребенок родится, не говоря уж о том, что он получит трон. — Герцог прочистил горло и прямо посмотрел на меня.

Фейт стояла у дверей, как будто охраняя нас. Я по-прежнему отмалчивался.

— Вы человек, которого мы знаем, сын человека, которого мы знали. Вы похожи на него, и у вас почти то же имя. У вас столько же прав назвать себя королем, как у многих, кто носил корону.

«Это не искушение, — сказал я себе. — Я просто выслушал его, вот и все. Пока что он не сказал ничего такого, что заставляло бы меня предать своего короля». Браунди поискал слово, потом поднял голову и встретился со мной глазами.

— Времена трудные.

— Это так, — тихо согласился я.

Он посмотрел на свои руки. Это были натруженные руки, в мелких шрамах и мозолях. Его рубашка была выстирана и починена, но это не была новая одежда, сшитая специально к этому дню. Возможно, времена были трудными в Оленьем замке, но в Бернсе они были гораздо труднее. И тогда Браунди тихо сказал это:

— Если вы считаете для себя возможным противостоять Регалу, объявите себя будущим королем вместо него. Бернс, Риппон и Шокс поддержат вас. Я верю, что королева Кетриккен поддержит вас тоже и что герцогство Бакк последует за ней. — Он снова посмотрел на меня. — Мы много говорили об этом. Мы верим, что у ребенка Верити будет больше шансов вступить на трон, если регентом будете вы, а не Регал.

Так. Шрюда они уже сбросили со счетов.

— А почему не пойти за Кетриккен? — спросил я осторожно.

Он посмотрел в огонь.

— Трудно об этом говорить, особенно после того, как она показала себя. Но она рождена в другой стране, и в некотором роде мы не знаем её. Нельзя сказать, что мы сомневаемся в ней. Это не так. И мы не хотим предавать её. Она королева, и королевой останется, а её ребенок унаследует трон. Но сейчас нам нужны и будущий король, и королева.

Демоны нашептывали мне вопрос: «А если я не захочу отдать власть, когда ребенок достигнет нужного возраста, что тогда?» Им пришлось бы что-то ответить мне на это. Ещё мгновение я сидел неподвижно и молчал. Я почти чувствовал приливы вероятностей, бурлившие вокруг меня. Было ли это тем, о чем всегда говорил шут, — одним из туманных перекрестков, на которых я часто оказывался?

— Изменяющий, — тихо усмехнулся я.

— Простите? — Браунди наклонился ближе.

— Чивэл Рыцарственный, — сказал я. — Как вы верно заметили, я ношу его имя. Почти его, герцог Бернса. Вы находитесь в трудном положении. Я знаю, что вы рисковали, решившись на этот разговор, и я буду так же прям с вами. Я человек с амбициями. Но я не пойду против моего короля. — Я набрал в грудь воздуха и посмотрел в огонь.

Впервые я по-настоящему понял, что будет значить для Бернса, Риппона и Шокса внезапное исчезновение Шрюда и Кетриккен. Прибрежные герцогства превратятся в неуправляемый корабль в бурном море. Браунди почти признался, что они не пойдут за Регалом. Но сейчас мне нечего было им предложить. Если бы я прошептал ему, что Верити жив, назавтра они бы поднялись, чтобы опротестовать права Регала. Предупреждение о том, что Шрюд и Кетриккен могут исчезнуть, не даст им никакой уверенности, но слишком много людей не будут удивлены, если это случится. Когда король и королева будут в безопасности в Горном Королевстве, тогда, возможно, Прибрежным герцогствам можно будет рассказать все. Но это произойдет через много недель. Я пытался придумать, в чем можно заверить его сейчас.

— Я понимаю, чего вам стоило сделать мне это предложение, и как человек я с вами, — сказал я, осторожно подбирая слова, чтобы не сделаться изменником. — Королю Шрюду я присягнул. Королеве Кетриккен и наследнику, который должен родиться, я предан. Я предвижу черные дни, и Прибрежные герцогства должны вместе выступить против пиратов. У нас нет времени беспокоиться о том, что принц Регал будет делать внутри страны. Пусть он едет в Тредфорд. Наша жизнь здесь, и здесь мы должны сражаться и выстоять.

Сказав это, я ощутил, как что-то изменилось во мне. Словно я сбросил плащ или, как насекомое, вылез из своего кокона. Регал оставлял меня здесь, в Оленьем замке. Он решил бросить меня навстречу трудностям и опасностям, вместе с теми, кто был мне более всех дорог. Пусть. Если король и королева Кетриккен окажутся далеко отсюда, в горах, я не стану больше бояться Регала. Молли нет, она для меня потеряна. Что говорил Баррич некоторое время назад? Если я не вижу её, это не означает, что она не видит меня. Что ж, тогда пусть видит — я могу действовать. Даже один восставший человек может что-то изменить. Пейшенс и Лейси будут в большей безопасности под моим покровительством, чем внутри страны в качестве заложников Регала. Мысли путались. Могу ли я захватить Олений замок и сохранить его в целости до возвращения Верити? Кто поддержит меня? Баррича не будет. Я не могу рассчитывать на его влияние. Но и жадно лакающие пиво солдаты из Внутренних герцогств тоже уйдут. Останутся только воины гарнизона, которые не дадут разрушить холодную скалу этого замка. Некоторые из них видели, как я рос, другие учились владеть мечом в одно время со мной. Я знал гвардию Кетриккен, а старые солдаты, которые все ещё носят цвета короля Шрюда, знают меня. Я принадлежал им, прежде чем стал принадлежать королю Шрюду. Вспомнят ли они об этом?

Несмотря на тепло, идущее от огня, меня охватила дрожь. Будь я волком, шерсть у меня на загривке встала бы дыбом. Искра во мне разгоралась.

— Я не король. И не принц. Я всего лишь бастард, но я люблю Бакк. Я не хочу, чтобы проливалась кровь, и не хочу противостоять Регалу. У нас нет на это времени, и я не стану убивать людей Шести Герцогств. Пусть Регал бежит внутрь страны. Когда он и собаки, которые нюхают его след, уйдут, я буду принадлежать вам. И все в Бакке, кого я смогу поднять.

Слова были произнесены, обязательство дано. «Измена, предатель», — шептал тихий голос внутри меня. Но сердце мое верило в справедливость того, что я сделал. Чейд может смотреть на это иначе. Но в то мгновение я знал единственный способ заявить о себе Чейду и Кетриккен — огласить, что я с теми, кто против Регала. Тем не менее я хотел быть уверен, что Браунди правильно понимает меня. Я пристально смотрел в его озабоченные глаза.

— Такова моя цель, герцог Браунди из Бернса. Я ясно говорю это и ничего не скрываю. Я вижу, как объединенные Шесть Герцогств — страна со свободным от пиратов побережьем — коронуют Кетриккен. Я хочу услышать от вас, что это также и ваша цель.

— Клянусь, что это так, Фитц Чивэл, сын Чивэла.

К моему ужасу, покрытый боевыми шрамами старик взял мои руки в свои и возложил себе на лоб в древнем жесте приносящего присягу вассала. Все, что я смог сделать, это не оторвать их от его лба. «Преданность Верити», — напомнил я себе. Вот как я начал это, и я должен постараться, чтобы так оно и шло.

— Я поговорю с остальными, — тихо продолжал Браунди. — Я скажу им, чего вы хотите. По правде говоря, нам тоже не нужно кровопролитие. Пусть щенок бежит, поджав хвост, внутрь страны. А здесь останутся волки.

Мои волосы встали дыбом от выбранных им слов.

— Мы будем присутствовать на его церемонии. Мы даже поклянемся ещё раз в верности королю династии Видящих. Но не он этот король. Он никогда им не будет. Насколько я понимаю, он уедет на следующий день после церемонии. Мы отпустим его, хотя по традиции новый будущий король должен встать перед своими герцогами и выслушать их советы. Может быть, мы задержимся на день или два после отъезда Регала. По крайней мере, Олений замок должен стать вашим, прежде чем мы уйдем. Мы позаботимся об этом. Нам нужно многое обсудить, например расположение наших кораблей. Ведь на верфях есть другие суда, правда?

Я коротко кивнул, и Браунди улыбнулся с волчьим удовлетворением.

— Мы проследим, чтобы их спустили на воду. Регал вывез из Оленьего замка все запасы, это известно каждому. Нам предстоит позаботиться о том, чтобы пополнить ваши склады. Фермерам и овцеводам Бакка придется понять, что они должны отдать припрятанное, если хотят, чтобы солдаты охраняли их побережье. Это будет трудная зима для всех нас, но тощие волки самые свирепые, как говорят.

А мы тощие, брат. О, мы тощие.

Ужасное предчувствие охватило меня. Что я сделал? Мне придется найти способ поговорить с Кетриккен до её отъезда, чтобы как-то заверить её, что я не предатель. Я свяжусь Силой с Верити, как только смогу. Поймет ли он? Он должен. Он всегда умел заглядывать в глубины моего сердца. Конечно, он увидит, чего я хочу. А король Шрюд? Давным-давно, покупая мою верность, он сказал: «Если какой-нибудь мужчина или женщина когда-нибудь захочет обратить тебя против меня, предлагая тебе больше, чем я, — приходи, расскажи мне об этом, и я обдумаю твои слова». «Отдали бы вы мне Олений замок, старый король?» — подумал я.

Я заметил, что Браунди замолчал.

— Не бойтесь, Фитц Чивэл, — сказал он. — Не сомневайтесь в правильности вашего выбора, или все мы пропали. Если ваша рука не поднимется, чтобы потребовать Олений замок, кто-то другой сделает это за вас. Мы не можем покинуть замок, никого не оставив у руля. Будьте довольны, что это выпало вам, — так, как довольны этим мы. Регал уходит туда, куда никто из нас не может последовать за ним. Он бежит внутрь страны, чтобы спрятаться под кровать своей матери. Мы должны сами постоять за себя. Все приметы и предзнаменования указывают нам на это. Говорят, что люди видели Рябого, пьющего кровь из колодца Оленьего замка, а у очага в Большом зале свернулась змея, которая посмела укусить ребенка. Сам я, когда ехал к югу, видел молодого орла, которого мучили вороны. Но как только я подумал, что ему следует броситься в море, чтобы спастись, он взмыл вверх и схватил ворону, которая собиралась кинуться на него. Он швырнул её в воду, а остальные вороны разлетелись в стороны, крича и хлопая крыльями. Это знамения, Фитц Чивэл. Мы были бы глупцами, если бы не обратили на них внимания.

Я скептически относился к предзнаменованиям, и все же меня пробил озноб. Браунди перевел взгляд на дверь во внутренние комнаты. Там стояла Целерити. Темные короткие волосы обрамляли её гордое лицо, а глаза сверкали голубизной.

— Дочь. Ты сделала хороший выбор, — сказал ей старик. — Когда-то я не понимал, чем тебе так приглянулся писарь. Может быть, сейчас я понял это.

Он поманил её в комнату, и она вошла, зашелестев юбками. Она встала около своего отца, смело глядя на меня. В первый раз я заметил, что эта застенчивая девушка обладает железной волей. Это расстроило меня.

— Я просил вас подождать, и вы подождали, — сказал мне герцог Браунди. — В этом вы показали себя человеком чести. Сегодня я доказал вам свою преданность. Примете ли вы обещание моей дочери стать вашей женой?

На краю какой пропасти я балансировал! Я встретил взгляд Целерити. У неё не было сомнений. Если бы я никогда не знал Молли, я бы нашел дочь герцога прекрасной. Но теперь, когда я смотрел на неё, я видел только то, чем она не была. Я не мог предложить ей руку и сердце — тем более в такое время. Я решил быть твердым и обратился к отцу Целерити:

— Вы оказываете мне большую честь, сир. Но, герцог Браунди, вы сказали правду. Времена тяжелые. С вами ваша дочь в безопасности. Рядом со мной этого не будет. То, что мы сегодня здесь обсуждали, многие назовут изменой. Люди станут говорить, что я просил руки вашей дочери, чтобы привязать вас ко мне. Или что вы отдали мне вашу дочь по той же причине. Я не хочу этого. — Я заставил себя снова посмотреть на Целерити. — Дочь Браунди в большей безопасности, чем жена Фитца Чивэла. Пока мое положение не станет более определенным, я ни с кем не могу связать свою жизнь. Мое уважение к вам велико, леди Целерити. Я не герцог и даже не лорд. Как я и сказал, я только незаконный сын принца. Пока я не смогу добиться чего-то большего, я не буду искать жену и не буду свататься ни к одной женщине.

Целерити явно была разочарована. Но её отец медленно кивнул.

— Я вижу мудрость ваших слов. Дочь моя, боюсь, видит в них только промедление. — Он посмотрел на огорченную Целерити и нежно улыбнулся. — Когда-нибудь она поймет, что люди, которые хотят защитить её, любят её. — Он окинул меня беглым взглядом, как будто я был породистой лошадью. — Я верю, — тихо сказал он, — что Бакк выстоит. И что ребенок Верити унаследует трон.

Я оставил его. Эти слова эхом отзывались в моем сознании. Снова и снова я говорил себе, что не сделал ничего плохого. Если я не подниму руку, чтобы потребовать Олений замок, это сделает другой.


— Кто? — сердито спросил меня Чейд через несколько часов.

Я сидел, глядя себе под ноги.

— Не знаю. Но они бы нашли кого-нибудь, кто с гораздо большей вероятностью учинил кровопролитие. Он начал бы действовать на церемонии и не дал бы нам спасти Кетриккен и Шрюда.

— Если Прибрежные герцогства так близки к восстанию, как видно из твоего доклада, мы, возможно, должны пересмотреть свой план.

Я чихнул. В комнате все ещё пахло горькой корой.

— Браунди говорил со мной не о восстании, а о преданности законному королю. И именно на это я ответил. У меня нет никакого желания захватывать трон, Чейд. Я только хочу сохранить его для законного наследника.

— Я знаю, — ответил он быстро, — иначе я бы пошел прямо к королю Шрюду с этим… безумием. Я не знаю, как это назвать. Это не измена, и однако…

— Я не изменник, — страстно сказал я.

— Нет? Тогда позволь задать тебе вопрос. Если вопреки нашим усилиям спасти Шрюда и Кетриккен или, не дай бог, по нашей вине они оба погибнут, а Верити никогда не вернется? Что тогда? Ты тоже будешь стремиться передать трон законному королю?

— Регалу?

— По линии преемственности — да.

— Он не король, Чейд. Он избалованный принц и всегда таким останется. Во мне столько же крови Видящих, сколько в нем.

— Но то же самое можно будет сказать о ребенке Кетриккен, когда придет время. Видишь, на какой опасный путь мы вступаем, когда пытаемся встать выше, чем нам полагается? Мы присягнули династии Видящих. И не одному королю Шрюду или другому мудрому королю, а всей династии. Даже если королем будет Регал.

— Ты станешь служить Регалу?

— Я видел, как и более глупые принцы с годами становились мудрыми. То, что ты замышляешь, приведет нас к гражданской войне. Фарроу и Тилт…

— …Не заинтересованы ни в какой войне. Они будут только рады избавиться от нас и Прибрежных герцогств. Регал всегда так говорил.

— И наверное, он считает, что это на самом деле так. Но когда он обнаружит, что негде покупать хороший шелк и что баржи с вином из Удачного больше не плывут по реке в Бакк, он передумает. Регал захочет вернуть портовые города, и он это сделает.

— Так как мне следовало поступить?

Чейд сел напротив меня, зажав худые руки между коленями.

— Я не знаю. Браунди, конечно, в отчаянии. Если бы ты надменно отказал ему и упрекнул его в измене… Что ж, он знал бы, как поступить с тобой. Ведь он не замедлил разделаться с Вераго, когда решил, что она угрожает Видящим. Это уже слишком для бедного старого убийцы. Нам нужен король.

— Да.

— Сможешь ты снова связаться с Верити?

— Я боюсь. Я не знаю, как закрыться от Джастина и Сирен. Или Уилла. — Я вздохнул. — Тем не менее я попытаюсь. Верити, конечно, узнает, если они прорвутся… — У меня появилась ещё одна мысль. — Чейд, завтра ночью, когда будешь уводить Кетриккен, тебе придется рассказать ей о том, что произошло, и заверить её в моей преданности.

— О! Это сильно облегчит ей бегство в горы. Нет. Не завтра ночью. Я прослежу, чтобы эта весть дошла до неё, когда она будет в безопасности. А ты должен дотянуться до Верити, но будь осторожен, за тобой не должны шпионить. Ты уверен, что наши планы им неизвестны?

Мне пришлось покачать головой.

— Но надеюсь, что нет. Я все рассказал Верити, когда связывался с ним Силой. Только в самом конце он сказал, что кто-то пытается подслушать нас.

— Тебе, наверное, следовало убить Джастина, — задумчиво проговорил Чейд и рассмеялся, увидев мое обескураженное лицо. — Нет-нет, не беспокойся. Я не собираюсь упрекать тебя за то, что ты удержался от этого. Если бы ты был так же осмотрителен в разговоре с Браунди! Одного намека на то, что существует такой план, было бы достаточно для Регала, чтобы повесить тебя. Он безжалостен и глуп и мог бы попытаться повесить и своих герцогов. Нет! Давай даже не думать об этом. Залы Оленьего замка были бы залиты кровью. Если бы ты нашел возможность прекратить эту беседу прежде, чем Браунди успел сделать тебе такое предложение! Впрочем, как ты сказал, они могли бы найти кого-нибудь другого. Хорошо. Мы не можем приделать старые головы на молодые плечи. К сожалению, Регал слишком легко может снести твою юную голову с юных плеч. — Чейд со вздохом опустился на колени и подбросил в огонь ещё одно полено. — Готово ли все остальное? — спросил он внезапно.

Я был только рад переменить тему.

— Все, что было возможно. Баррич будет ждать в ольховой роще у логова старого лиса.

Чейд закатил глаза:

— А как я его найду? Спрошу пробегающего мимо лиса?

Я улыбнулся, сам того не желая.

— Вроде того. Где ты выведешь Кетриккен и короля из замка?

Некоторое время он упрямо молчал. Эта старая лисица по-прежнему не хотела обнаруживать свой тайный ход. Наконец он сказал:

— Мы выйдем из амбара с зерном, третьего от конюшни.

Я медленно кивнул.

— Серый волк встретит вас. Бесшумно следуйте за ним, и он покажет вам путь за стены замка, так что не придется идти через ворота.

Чейд уставился на меня. Я ждал. Приговора, отвращения или любопытства. Но старый убийца слишком долго учился скрывать свои чувства.

— Мы будем глупцами, если не используем все оружие, которое у нас есть. Он… опасен?

— Не более, чем я. Не нужно брать с собой отраву для волков или предлагать ему баранину, чтобы вам разрешили пройти. — Я знал фольклор не хуже Чейда. — Просто покажитесь ему, и он выведет вас наружу и проводит к роще, где будет ждать Баррич.

— Это долгий путь? — спросил Чейд, и я понял, что он беспокоится о короле.

— Не слишком долгий, но и не короткий. А снег там глубокий и нерасчищенный. Будет нелегко пролезть через брешь в стене, но это можно сделать. Я мог бы попросить Баррича встретить вас у стены, но не хочу привлекать лишнего внимания. Может быть, вам поможет шут?

— Похоже, ему придется. Нельзя вовлекать никого другого в этот заговор. Наше положение становится все более и более неопределенным.

Я склонил голову, соглашаясь с ним.

— А ты? — осмелился спросить я.

— Моя работа выполнена. Шут помогал мне. Он раздобыл одежду и деньги для своего короля. Шрюд неохотно согласился с нашим планом. Несмотря ни на что, Фитц, Регал его сын, его любимый младший сын. Он знает, как безжалостен Регал, но все же ему трудно поверить, что принц может покуситься на его жизнь. Признать, что Регал хочет убить его, — для Шрюда это значит признать, что он ошибался относительно своего сына. Бежать из Оленьего замка для него ещё хуже. Тем самым он признает не только то, что Регал восстал против него, но и то, что ему остается только бегство. Он никогда не был трусом. Теперь ему больно при мысли, что он вынужден спасаться от того, кто должен быть более всех верен ему. Тем не менее это придется сделать. Мне удалось уговорить его, я упирал прежде всего на то, что ребенок Кетриккен без его поддержки не сможет претендовать на трон. — Чейд вздохнул. — Почти все готово. Я позаботился о запасе лекарств и упаковал вещи.

— Шут понимает, что не может ехать с королем?

Чейд потер лоб.

— Он собирается последовать за ним через несколько дней. Его невозможно отговорить. Все, что я смог, это заставить его путешествовать отдельно.

— Значит, я должен убрать свидетелей из комнаты короля, чтобы ты мог забрать его.

— Да, — безрадостно заметил Чейд. — Все хорошо спланировано и готово к выполнению, если не считать этой самой важной детали.

И мы вместе уставились в огонь.

Глава 29

БЕГСТВО И ПЛЕН

Разногласия между Прибрежными и Внутренними герцогствами уходят своими корнями в далекое прошлое. Четыре Прибрежных герцогства — Бернс, Бакк, Риппон и Шокс — были единым королевством задолго до образования Шести Герцогств. Когда король Уилдер убедился, что покорение Халцедонового Края не принесет выгоды, он обратил свой взор внутрь страны. Фарроу с его разбросанными кочевыми племенами легко пал под натиском организованных армий. Густонаселенный Тилт завоевать было труднее, он сдался, только когда прежний король этого края обнаружил, что его страна окружена, а торговые пути перерезаны.

И прежнее королевство Тилта, и край, который впоследствии стал известен как Фарроу, на протяжении жизни целого поколения считались просто покоренными землями. И их природные богатства расточительно эксплуатировались ради Прибрежных герцогств. Королева Мунифайсенс, внучка Уилдера, была достаточно умна для того, чтобы увидеть порожденное этим недовольство внутренних областей. Она проявила огромную терпимость и мудрость, возвысив старейшин племен Фарроу и прежних властителей Тилта до положения придворной знати. Она использовала браки и передачу земельных владений, чтобы выковать союз между прибрежными и внутренними народами. Она первая назвала свое королевство Шестью Герцогствами. Но все её политические маневры не могли снять противоречий между географическими и экономическими интересами таких разных краев. Климат, народ и обычаи Внутренних и Прибрежных герцогств сильно различались.

Во время царствования Шрюда разногласия между двумя регионами обострились. Его старшие сыновья, Верити и Чивэл, были детьми королевы Констанции, аристократки из Шокса, имеющей родственников также среди знати Бернса. Сердце её принадлежало народу побережья. Вторая жена Шрюда, королева Дизайер, была из Фарроу, но её родословная прослеживалась до основателей королевской семьи Тилта и отдаленного родства с Видящими. Поэтому многие утверждали, что в её сыне Регале больше королевской крови, чем у любого из его сводных братьев, а значит, он имеет больше прав на трон.

С исчезновением будущего короля Верити, появлением слухов о его смерти и очевидным угасанием короля Шрюда прибрежным герцогам стало ясно, что власть и титул перейдут к принцу Регалу, происходившему из внутренних земель. Они предпочли сделать ставку на будущего ребенка Верити и предусмотрительно старались сохранить и сплотить прибрежные государства. Поскольку над Прибрежными герцогствами нависла угроза пиратов и «перековки», это действительно был для них единственный разумный выход.


Церемония присвоения принцу титула будущего короля была слишком длинной. Людей собрали задолго до начала, чтобы дать Регалу возможность торжественно пройти сквозь наши ряды и проследовать к высокому сиденью с дремлющим королем Шрюдом. Королева Кетриккен, бледная как восковая свеча, стояла слева за спиной Шрюда. Регал позаботился о том, чтобы король был облачен в мантию и имел при себе все королевские регалии, но Кетриккен отказалась от предложения Регала одеться попышнее. Она выглядела слишком буднично в скромном пурпурном платье, перепоясанном выше её округляющегося живота. Простой золотой обруч охватывал её коротко остриженные волосы. Если бы не этот знак отличия у неё на голове, она могла бы сойти за служанку, собирающуюся прислуживать Шрюду. Я знал, что она считает себя скорее «жертвенной», чем королевой. Простота наряда делала её чужестранкой в глазах королевского двора.

Шут тоже присутствовал на церемонии. На нем был сильно поношенный черно-белый шутовской костюм, и снова в руках он держал скипетр с Крысиком. Лицо свое шут раскрасил черными и белыми полосками, и я гадал, сделал ли он это, чтобы скрыть свои синяки, или просто в тон костюму. Он появился незадолго до прихода Регала и явно устроил спектакль, прогуливаясь по проходу между рядами и легкомысленно благословляя присутствующих Крысиком. После этого он сделал собравшимся реверанс и грациозно плюхнулся к ногам короля. Стражники двинулись, чтобы перехватить его, но путь им преградили ухмыляющиеся и вытягивающие шеи люди. Когда шут дошел до возвышения и уселся, король рассеянно протянул руку и взъерошил его редкие волосы, и таким образом ему было разрешено оставаться на месте. Люди обменивались улыбками или хмурили брови, глядя на устроенное шутом представление. Все зависело от того, насколько человек стремился выразить свою верность Регалу. Что до меня, то я боялся, что это его последняя шутка.

Замок напоминал бурлящий котел. Моя вера в то, что Браунди — человек, умеющий держать язык за зубами, была поколеблена. То одни, то другие придворные кивали мне или ловили мой взгляд. Я боялся, что это заметят подручные Регала, поэтому старался как можно больше находиться в своей комнате и провел большую часть дня в башне Верити, где тщетно пытался связаться с ним Силой. Я выбрал это место в надежде представить себе его образ, но потерпел неудачу. Я мучительно боялся услышать шаги Уилла или почувствовать прикосновение Джастина или Сирен к моему разуму.

Я окончательно убедился, что с Силой ничего не выйдет, и долго сидел и ломал голову над неразрешимой загадкой, как очистить комнату короля от стражников. Снаружи доносился шум бури, и когда я открыл окно, внезапный порыв ветра чуть не отбросил меня в другой конец комнаты. Большая часть обитателей Оленьего замка считали такую погоду самой подходящей для церемонии. Шторм должен был удержать пиратов от новых набегов. Я смотрел на покрытую снегом дорогу. От дождя на ней образовалась наледь, и она стала предательски скользкой. Трудно было вообразить, как Баррич поедет по ней ночью с королевой и королем Шрюдом в носилках. Не могу сказать, что сам мечтал бы о такой поездке.

В замке была умело создана загадочная и пугающая атмосфера. Теперь к истории о Рябом и змеям в очаге добавились рассказы о событиях в кухнях. Тесто для хлеба сегодня не поднялось, а молоко свернулось в бочонках даже до того, как с него сняли сливки. Повариха Сара в отчаянии заявила, что ничего подобного в её владениях сроду не бывало. Скисшее молоко побоялись отдать даже свиньям, настолько велика была уверенность в том, что оно проклято. Все эти передряги прибавили хлопот кухонным слугам, и без того перегруженным работой, и поварам, которые должны были кормить многочисленных гостей, прибывших на церемонию. Я мог бы поручиться, что настроение во всем замке могут легко испортить огорченные повара. В солдатской столовой порции были уменьшены, тушеное мясо оказалось пересоленным, а пиво отчего-то помутнело. Герцог Тилта пожаловался на то, что в его комнату подали уксус вместо вина. В ответ на это герцог Бернса заметил, что даже капля уксуса порадовала бы его как единственный знак гостеприимства хозяев. Это замечание дошло до ушей мастерицы Хести, и она сурово выбранила горничных и слуг, не сумевших обеспечить гостей всем необходимым. Младшие слуги жаловались, что им велели свести затраты на гостей до минимума, но отдавшего такое распоряжение найти не удалось.

Весь день все шло кувырком, так что я испытал только облегчение, когда заперся в башне Верити.

Но я не смел пропустить церемонию и поэтому стоял в неудобной рубашке со слишком пышными рукавами и в колючих гамашах и терпеливо ждал выхода Регала. Голова моя была забита неразрешенными головоломками и вопросами. Я беспокоился о том, где Баррич стащил лошадей и паланкин. Сейчас уже темно. Наверное, он сидит на улице, в такую-то бурю, в жалком укрытии ольховой рощи. Баррич, безусловно, спрячет лошадей, но это вряд ли спасет их от непрерывного дождя со снегом. Он назвал мне имя кузнеца, к которому были отведены Уголек и Крепыш. Мне придется как-то исхитриться, чтобы найти способ еженедельно платить этому человеку и следить, что за ними хорошо ухаживают. Баррич заставил меня пообещать, что я не доверю это дело никому другому. Сможет ли королева остаться одна в своей комнате? Как устроить, чтобы Чейд тайно увел короля Шрюда?

Удивленный ропот оторвал меня от моих размышлений. Я взглянул туда, куда, по-видимому, смотрели все. У помоста что-то быстро замигало, и через мгновение одна из белых свечей загорелась синим светом. Потом ещё одна выплюнула искру, и появилось синее пламя. Снова раздался шум, но капризные свечи уже успокоились и начали гореть хорошо и ровно. Кетриккен и король Шрюд, очевидно, не заметили никакого беспорядка, но шут сел и с укором потряс Крысиком над свечами.

Наконец появился Регал, одетый в красный бархат и белый шелк. Маленькая горничная шла перед ним, размахивая курильницей с сандалом. Регал улыбнулся всем и лениво двинулся к трону. Многим он приветственно кивал. Я уверен, что все прошло не так хорошо, как Регал планировал. Король Шрюд проснулся и удивленно посмотрел на свиток, который подали ему для прочтения. Наконец Кетриккен взяла свиток из его дрожащих рук, и старый король улыбнулся ей, а она прочитала вслух слова, которые, должно быть, пронзили её сердце. Это был подробный перечень детей короля Шрюда, включая умершую в детстве дочь, по порядку их рождения, а потом по порядку их смертей, и все это вело к Регалу как к единственному выжившему законному наследнику.

Она не запнулась на имени Верити и быстро произнесла: «Погиб от несчастного случая во время путешествия в Горное Королевство». О ребенке, которого она носила, упомянуто не было. Он считался наследником, но не будущим королем и не мог получить этот титул, пока ему не исполнится шестнадцать лет.

Кетриккен достала из сундука Верити простой серебряный обруч с синим драгоценным камнем, служивший короной будущему королю, и подвеску из золота и изумрудов в форме прыгающего оленя. Все это она передала королю Шрюду, который в недоумении взглянул на неё. Он не пошевельнулся, чтобы возложить корону на Регала. Наконец Регал протянул руку, и Шрюд позволил ему забрать обруч. И тогда Регал сам надел его на голову и прицепил подвеску. Перед нами стоял новый будущий король Шести Герцогств.

Свечи снова начали мигать синим светом, когда герцоги стали пробираться вперед, чтобы присягнуть Дому Видящих. Регал пытался не обращать на это внимания до тех пор, пока бормотание людей не стало таким громким, что чуть не заглушило клятву герцога Рема из Тилта. Тогда Регал повернулся и потушил свечу. Я не мог не восхититься его выдержкой, особенно когда посинела вторая свеча и он был вынужден погасить и её. Внезапно факел, стоявший у главной двери, выкинул несколько языков синего пламени, и в зале отвратительно запахло дымом. Все взгляды устремились туда, и факел вдруг погас. Регал выжидал, но я видел, как сжались его челюсти и запульсировала маленькая жилка на лбу.

Я не знал, как Регал собирался завершить церемонию, но после происшествия со свечами и факелом он скоренько подвел её к финалу. По его короткому сигналу внезапно заиграли менестрели. Раскрылись двери, и слуги внесли доски для столов, а мальчики спешили следом с козлами, чтобы их установить. По крайней мере, для этого праздника Регал не пожалел ничего, и все с удовольствием отдали должное прекрасно приготовленному мясу и пирожным. Если хлеба и не хватало, никто не подумал на это жаловаться. В Малом зале были расставлены столы для знати. Я увидел, как Кетриккен медленно повела туда короля Шрюда. Шут и Розмари шли за ними. Придворным более низкого ранга подали простое, но обильное угощение и предоставили место для танцев.

Я собирался как следует поесть на празднике, но меня слишком часто хлопали по плечу, а женщины ловили мой взгляд. Прибрежные герцоги устроились за Высоким столом, чтобы преломить хлеб с Регалом и скрепить их новые отношения. Мне говорили, что все три герцога будут знать о моем согласии. Но я получал свидетельства того, что об этом известно и многим менее важным людям, и очень волновался. Целерити не пыталась открыто искать моего общества, но заставляла меня нервничать, потому что, как преданная собака, всюду следовала за мной. Поворачиваясь, я всякий раз обнаруживал её на расстоянии десяти шагов от меня. Она явно хотела, чтобы я заговорил с ней, но у меня не находилось подходящих слов. Я едва выдержал, когда захудалый аристократ из Шокса поинтересовался моим мнением о том, стоит ли выслать корабль в Ложную бухту, ведь это так далеко к югу.

Сердце мое упало, когда я внезапно осознал свою ошибку. Никто из них не боялся Регала. Они не чувствовали никакой опасности и видели в нем только избалованного мальчишку, который хотел получить титул, чтобы носить корону и красивую одежду. Они считали, что, раз он уедет, можно не обращать на него внимания. Но я знал, на что был способен Регал в его стремлении к власти. Ради исполнения своих глупых прихотей он пойдет на все, будучи уверенным, что ему это сойдет с рук. Он покидает Олений замок, потому что ему не нужны остающиеся здесь развалины. Но если он узнает о моих замыслах, то ни перед чем не остановится. Меня бросят здесь, как бездомную собаку, на растерзание пиратам. Если бы я не был очень осторожен, они бы убили меня.

Дважды я пытался ускользнуть, но оба раза меня останавливали люди, желавшие тихо поговорить со мной в уголке. Наконец я сказал, что у меня болит голова, и открыто заявил, что собираюсь лечь в постель. Мне пришлось смириться с тем, что по меньшей мере дюжина человек устремились ко мне, чтобы пожелать спокойной ночи, прежде чем я уйду. Когда я решил, что наконец свободен, Целерити застенчиво коснулась меня рукой и пожелала мне приятных сновидений таким несчастным голосом, что я понял, как обидел её. Думаю, это смутило меня больше, чем что-либо другое в этот вечер. Я поблагодарил её и осмелился поцеловать кончики её пальцев. Свет, снова вспыхнувший в её глазах, пристыдил меня. Я бежал.

Взбираясь наверх, я думал, как Верити или мой отец могли выносить такое. Если бы когда-нибудь я мечтал быть настоящим принцем, а не бастардом, то в эту ночь отказался бы от своей мечты. С тяжелым сердцем я понял, что такой будет моя жизнь до возвращения Верити. Иллюзия власти теперь прилипла ко мне. И слишком у многих от этого закружилась бы голова.

В своей комнате я с огромным облегчением переоделся в обычную одежду. В рукаве моей рубашки все ещё был зашит пакетик яда для Волзеда. «Возможно, это принесет мне счастье», — подумал я горько. Я покинул мою комнату, после чего совершил свой самый глупый поступок в этот вечер. Я пошел в комнату Молли. Коридор был пуст, его слабо освещали два факела. Я постучал в её дверь. Ответа не было. Я осторожно попробовал замок, но он не был заперт. Дверь распахнулась от моего прикосновения.

Темнота. Пустота. В маленьком очаге не было огня. Я нашел огарок свечи и зажег его от факела. Потом вернулся в её комнату и закрыл дверь. Там я стоял, пока опустошение в моей душе не стало наконец реальностью. Все это было слишком похоже на Молли. Аккуратная кровать, выметенный очаг и маленькая горка дров, заботливо приготовленных для следующего обитателя. Кувшин, перевернутый в тазу, чтобы не запылился. Ни ленточки, ни свечи, ни даже кусочка фитиля. Я сел в кресло перед холодным очагом, открыл сундук для одежды и заглянул внутрь. Ничего. Но это были не её кресло, не её очаг и не её сундук. Это были предметы, к которым она прикасалась в то недолгое время, пока жила здесь.

Молли не было.

Она не вернется.

Я постарался взять себя в руки и не думать о ней. В этой пустой комнате у меня словно пелена упала с глаз. Я ощутил презрение к себе. Я хотел бы, чтобы того поцелуя, который я запечатлел на кончиках пальцев Целерити, не было. Бальзам для раненой гордости девушки или попытка привязать к себе её и её отца? Я уже не знал, что это было и как это можно расценить. И то и другое было плохо, если я хоть немного верил в любовь, в которой клялся Молли. Один этот поступок был доказательством того, что я виноват во всем, в чем она меня обвиняла. Я всегда буду ставить Видящих выше её. Молли причинила мне боль, покинув меня. Но, говоря с ней о свадьбе, я водил её за нос и лишил её гордости и веры в меня. Это она будет вечно носить с собой. Она будет думать, что её обманул и использовал эгоистичный лживый мальчишка, у которого даже не хватило смелости сразиться за неё.

Может ли опустошение быть источником мужества? Или это было просто безрассудство и жажда самоуничтожения? Я смело пошел вниз и прямиком направился в комнаты короля. Два факела у его дверей плевались синими искрами, когда я проходил мимо. «Это уже чересчур, Чейд», — подумал я. Интересно, все ли свечи и факелы в замке он обработал? Я отдернул занавеску и вошел. Никого не было. Ни в гостиной, ни в спальне короля. Его покои представляли собой жалкое зрелище. Все ценное было вывезено и отправлено вверх по реке. Здесь больше нечего было красть, иначе Регал оставил бы сторожа у дверей. Странно, но королевская спальня напомнила мне комнату Молли. Тут остались кое-какие вещи — постель, одежда и тому подобное, — но это не была больше спальня моего короля. Я подошел к столу; на этом самом месте я стоял, когда был маленьким мальчиком. Тогда еженедельно Шрюд Проницательный во время завтрака допытывался, как идет моя учеба, и напоминал мне в каждом разговоре, что я его подданный, а он мой король. Теперь этот человек исчез. Вырван отсюда. Король Шрюд покинул эту комнату, когда клинки и рассыпанные свитки заменили курильницы и липкие чашки чая. Сегодня я увезу больного старика.

Я услышал шаги и проклял свое легкомыслие. Скользнув за занавеску, я притаился. Из гостиной донесся гул голосов. Волзед. Второй, насмешливый голос принадлежал шуту. Я тихонько выбрался из своего убежища и осторожно выглянул из спальни. Кетриккен сидела на диване подле короля и тихо разговаривала с ним. Она казалась усталой. У неё под глазами были черные круги, но она улыбалась королю. Я был рад услышать, как он бормочет, отвечая на её вопросы. Волзед сидел на корточках перед камином и с чрезмерным тщанием подкидывал в огонь поленья. По другую сторону очага прикорнула Розмари, новое платьице легло складками, укрывая её. Она сонно зевнула, потом вздохнула и выпрямилась. Я пожалел её. После долгой церемонии я чувствовал себя точно так же. Шут стоял за креслом короля. Внезапно он повернулся и посмотрел прямо на меня, как будто занавески совсем не было. Больше я никого в комнате не увидел.

Шут быстро повернулся к Волзеду:

— Да, дуйте, сир Волзед, дуйте как следует. Возможно, нам и вовсе не потребуется огонь, потому что тепло вашего дыхания выгонит из комнаты весь холод.

Волзед не поднялся с колен, но злобно оглянулся на шута.

— Не поленись, принеси мне ещё дров. Ни одно из этих поленьев не загорается. Дерево не горит! Мне нужна горячая вода для снотворного.

— Поленись? Ты хочешь, чтобы я превратился в полено? Я не деревянный, мой добрый Волзед. И гореть я не буду, как бы ты ни пыхтел и ни дул на меня. Стража! Эй, стража! Идите и приносите с собой дрова, если хотите!

Шут вскочил со своего места за спиной короля и прыгнул к занавеске, разыграв целое представление, как будто это была настоящая дверь. Наконец он высунул голову в коридор и снова громко позвал стражников. Потом вернулся на место с удрученным видом.

— Ни стражей, ни поленьев. Бедный Волзед. — Он мрачно рассматривал лекаря, который теперь стоял перед огнем на четвереньках. — Может быть, если бы ты повернулся и подул на огонь задом, пламя бы затанцевало веселее. Носом к корме, чтоб создать сквозняк, храбрый Волзед.

Одна из свечей вспыхнула голубыми искрами. Все, даже шут, вздрогнули от её шипения. Волзед вскочил на ноги. Я не подумал бы, что он суеверен, но в его глазах было почти безумие. Это предзнаменование ему явно не нравилось.

— Огонь просто не хочет гореть. — Он испуганно разинул рот, как бы осознав значение своих слов.

— Мы заколдованы, — кротко промолвил шут.

Маленькая Розмари у очага испуганно подтянула колени к подбородку и широко раскрыла глаза. Сон мигом слетел с неё.

— Почему нету стражи? — сердито вскинулся Волзед. Он подошел к импровизированной двери и выглянул в коридор. — Факелы горят синим светом, все до одного! — выдохнул он.

Он отшатнулся и в ужасе огляделся.

— Розмари! Беги и приведи стражу! Они сказали, что скоро придут. Эти мерзавцы поленились даже…

Розмари замотала головой, отказываясь двинуться с места. Она крепко обхватила свои колени.

— Стражники поленились? Вот это да! Ну и переплет! Будут ли гореть поленья-стражники?

— Прекрати свою болтовню, — огрызнулся Волзед. — Пойди приведи стражников.

— Пойди приведи? Сперва он думает, что я полено, а теперь, что я его маленькая собачка. Пойди и принеси дрова? Палочку, ты хочешь сказать? Где палочка? — И шут начал лаять, как собачка, и забегал по комнате, словно искал палочку.

— Пойди… приведи стражников! — взвыл Волзед.

Королева заговорила спокойно:

— Шут. Волзед. Вы утомили нас вашим кривляньем. Волзед, ты пугаешь Розмари. Сходи за стражниками сам, если ты так уж хочешь, чтобы они здесь были. Что до меня, я просто хочу покоя. Я устала. Скоро мне придется уйти.

— Моя королева! Что-то ужасное должно случиться этой ночью, — настаивал Волзед. Он беспокойно оглядывался. — Я не такой человек, которого могут испугать дурные предзнаменования, но в последнее время их было слишком много, чтобы не обращать на них внимания. Я должен привести стражу, раз уж у шута не хватает на это мужества.

— Он кричит, и рыдает, и требует, чтобы пришли стражники и охраняли его от вражеской поленницы, которая не хочет гореть, а мне не хватает мужества? Мне?

— Шут, пожалуйста, тише. — Мольба королевы казалась искренней. — Волзед, сходи-ка не за стражниками, а просто за другими дровами. Наш король не хочет суматохи, ему нужен отдых. Теперь иди. Иди.

Волзед мялся у двери, явно не желая один выходить в коридор. Шут с трудом сдерживал смех.

— Может быть, мне пойти с тобой и подержать тебя за руку, храбрый Волзед?

Это наконец заставило лекаря выбежать из комнаты. Когда шум шагов затих, шут снова посмотрел в направлении моего убежища. Он явно звал меня.

— Моя королева, — сказал я тихо, и быстрый вздох был единственным знаком того, что я испугал её, незаметно появившись из спальни короля. — Если вы хотели отдохнуть, мы с шутом могли бы отвести короля в постель. Я знаю, что вы устали и собирались пораньше лечь этим вечером.

Розмари глядела на меня круглыми глазами.

— Может быть, ты прав, — сказала Кетриккен, поднимаясь с удивительной живостью. — Пойдем, Розмари. Спокойной ночи, мой король.

Она вышла из комнаты, Розмари кинулась следом. Девочка несколько раз оборачивалась, чтобы посмотреть на нас. Как только занавеска закрылась за ними, я оказался рядом с королем.

— Мой король, пора, — сказал я тихо. — Я постою на страже, пока вы будете уходить. Вы хотите что-нибудь взять с собой?

Он сглотнул, потом сфокусировал взгляд на мне.

— Нет. Здесь нет ничего. Ничего, что я хотел бы взять, и ничего, что могло бы заставить меня остаться, — он закрыл глаза и заговорил тише: — Я изменил решение, Фитц. Я думаю, мне лучше остаться здесь и умереть этой ночью в собственной постели.

Шут и я на мгновение потеряли дар речи.

— Ах, нет! — тихо воскликнул шут.

А я сказал:

— Мой король, вы просто устали.

— Но все, что меня ждёт, это ещё большая усталость. — Король, к которому я слегка прикоснулся, когда мы вместе применяли Силу, выглянул на мгновение из разбитого болью тела. — Мое тело изменяет мне. Мой сын изменяет мне. Он знает, что его брат жив, что корона, которую он надел, не принадлежит ему по праву. Я не представлял, что он… я полагал, в конце концов он одумается… — Слезы наполнили его старческие глаза.

Я хотел спасти своего короля от вероломного принца. Мне следовало знать, что невозможно спасти отца от предательства сына. Он протянул мне руку, руку, которая из мускулистой длани бойца превратилась в тощую пожелтевшую клешню.

— Я хочу попрощаться с Верити. Я хотел бы, чтобы он узнал от меня, что я ничего этого не поддерживал. Дайте мне хотя бы показать свою веру в сына, который всегда верил в меня. — Он указал на пол у своих ног. — Подойди, Фитц. Отведи меня к нему.

Нельзя было не внять этому приказу. Я не медлил. Я подошел и опустился перед ним на колени. Шут стоял за его спиной, слезы прокладывали серые дорожки на его черно-белом гриме.

— Нет, — прошептал он настойчиво. — Мой король, встаньте, пойдемте в убежище. Там вы сможете все обдумать. Вы не должны решать это сейчас.

Шрюд не обратил на него внимания. Я почувствовал, как рука короля опустилась на мое плечо. Я открыл ему свою Силу, горестно удивляясь тому, что это, по крайней мере, я научился делать по собственному желанию. Мы бросились вместе в черную реку Силы. Мы повернулись в этом течении, и я ждал, чтобы он дал нам направление. Вместо этого он внезапно обнял меня.

Сын моего сына, кровь моей крови, по-своему я любил тебя.

Мой король.

Мой юный убийца. Что я из тебя сделал? Как я исковеркал свою собственную плоть. Ты не знаешь, как ты ещё молод. Сын Чивэла, ещё не поздно снова выпрямиться. Подними голову. Смотри вперед.

Всю жизнь я пытался стать тем, чем он хотел. Теперь его слова наполнили меня смущением. Я чувствовал, как его силы иссякают.

Верити, прошептал я, чтобы напомнить ему.

Я почувствовал, как он ищет, и поддержал его в этих поисках. Я ощутил присутствие Верити, а потом внезапное истощение короля. Я как будто нырнул за тонущим в глубокой воде. Я поймал его сознание и притянул к себе, но это было все равно что схватить тень. Он был мальчиком в моих руках. Он был испуган и сражался, сам не зная с чем.

Потом его не стало.

Как лопнувший пузырь.

Я считал, что ощутил хрупкость жизни, когда держал на руках мертвого ребенка. Теперь я знал это. Здесь, а потом не здесь. Даже затушенная свеча оставляет след дыма. Мой король просто исчез.

Но я был не один.

Я думаю, каждый ребенок хоть раз кидался к мертвой птичке в лесу и тут же с ужасом отшатывался, испугавшись деловитого копошения червей. Блохи лучше всего размножаются, а клещи благоденствуют на умирающей собаке. Джастин и Сирен, как пиявки, отрывающиеся от умирающей рыбы, пытались вцепиться в меня. Вот источник их возросшей силы и быстрого дряхления короля. Вот туман, застилавший его сознание и наполнявший его дни усталостью. Гален, их господин, охотился за Верити. Но он упустил свою добычу и встретил собственную смерть. Как долго эти двое были связаны с королем, сколько времени они сосали из него Силу? Я никогда не узнаю. Им было известно все, что он передавал Силой через меня Верити. Многое внезапно стало ясным для меня, но было слишком поздно. Они сомкнули свои челюсти, и я не знал, как ускользнуть. Я чувствовал, что они впились в меня. Знал, что они тянут мою Силу и что, не имея никакой причины отказаться от этого, они в несколько мгновений убьют меня.

Верити? — крикнул я, но у меня осталось слишком мало сил. Я не мог дотянуться до него.

Прочь от него, шавки!

Я услышал знакомое рычание, а потом Ночной Волк толкнул их через меня. Я не думал, что это сработает, но, как и раньше, он обрушил на них оружие Дара через канал, открытый Силой. Дар и Сила — это разные вещи. Они так же не схожи, как чтение и пение или плавание и езда верхом. Однако, будучи соединенными со мной Силой, Сирен и Джастин, очевидно, становились восприимчивыми к этой, другой магии. Я почувствовал, как они отскочили от меня, но теперь они оба противостояли атаке Ночного Волка. Он не мог сразить их обоих.

Встань и беги! Беги от тех, с кем не можешь драться.

Это было мудрое предложение. Страх заставил меня вернуться в собственное тело, и я поднял стены, отгораживаясь от прикосновения Силы. Потом я открыл глаза. Я лежал на полу в кабинете короля и тяжело дышал. Рядом со мной шут упал на тело короля и безумно рыдал. Я чувствовал легкое касание щупальцев Силы. Я ушел в себя ещё глубже и яростно закрылся, как меня научил Верити. И все-таки я чувствовал их присутствие, как будто призрачные пальцы рвали мою одежду и касались моей кожи. Это наполнило меня отвращением.

— Ты убил его, ты убил его! Ты убил моего короля, ты, грязный предатель! — завизжал шут.

— Нет! Это был не я! — Я с трудом выговаривал слова.

К моему ужасу, в дверях появился Волзед и безумными глазами уставился на нас. Потом он поднял голову и закричал. Он выронил охапку дров. И шут и я повернулись. В дверях спальни короля стоял Рябой. Даже зная, что это Чейд, я на мгновение ощутил леденящий страх, от которого волосы встали дыбом. Он был одет в изорванный саван, измазанный землей и плесенью. Его седые волосы грязными прядями свисали на лицо. Он натер кожу пеплом, чтобы сильнее выступали синеватобагровые шрамы. Медленно подняв руку, он указал на Волзеда. Тот завопил и бросился прочь. Его крики эхом разносились по замку.

— Что здесь происходит? — спросил Чейд, как только Волзед убежал.

Он шагнул к брату и положил длинные тонкие пальцы на горло короля.

Я знал, что он обнаружит, и с трудом поднялся на ноги.

— Он мертв. Я НЕ УБИВАЛ ЕГО! — Мой крик прервал рыдания шута. Пальцы Силы настойчиво тыкались в меня. — Я иду убить тех, кто это сделал. Шуту угрожает опасность. Королева у тебя?

Глаза Чейда широко раскрылись. Он смотрел на меня так, словно никогда прежде не видел. Все свечи в комнате внезапно затрепетали и стали выбрасывать маленькие синие язычки.

— Отвези её в безопасное место, — приказал я своему учителю. — И проследи, чтобы шут поехал с ней. Если он останется здесь, то умрет. Регал не пощадит никого, кто сегодня был в этой комнате.

— Нет! Я не оставлю его! — Глаза шута были широко открытыми и пустыми. Как у безумца.

— Как хочешь, но уведи его, Чейд. От этого зависит его жизнь! — Я схватил шута за плечи и сильно потряс. Его голова раскачивалась взад и вперед на тонкой шее. — Отправляйся с Чейдом и молчи. Молчи, если хочешь, чтобы смерть твоего короля была отомщена. Потому что это я должен сделать… — Внезапная дрожь охватила меня, и мир зашатался, почернев по краям. — Эльфийская кора… — прохрипел я. — Принеси мне кору и беги.

Я толкнул шута в руки Чейда, и старик заключил его в свои железные объятия. Это было все равно что видеть его в объятиях смерти. Они вышли из комнаты. Чейд толкал рыдающего шута. Через мгновение я уловил слабый скрежет камня о камень и понял, что они ушли. Я опустился на колени, не смог удержаться и упал. Я лежал рядом с моим мертвым королем. Его остывающая рука упала с ручки кресла и легла мне на голову.

— Не время для бесполезных слез, — громко сказал я пустой комнате.

Но это не помогло. Тьма застилала мне глаза. Пальцы Силы тыкались в мои стены, царапая укрепления, пробуя каждый камень. Я оттолкнул их, но они немедленно вернулись. То, как Чейд посмотрел на меня, внезапно заставило меня усомниться в том, что он вернется. Спокойно. Я набрал в грудь воздуха.

Ночной Волк. Отведи их к логову лиса. Я показал ему тот сарай, из которого они должны были выйти, и куда им следовало идти. Больше я ничего не смог.

Брат мой?

Проводи их, сердце мое.

Я слабо оттолкнул его и почувствовал, что он ушел. Глупые слезы все ещё текли по лицу. Я пытался успокоиться. Моя рука упала на запястье короля. Я открыл глаза и постарался сосредоточиться. Его нож. Не украшенный драгоценностями кинжал, а простой нож, который человек носит за поясом. Я вздохнул, потом вытянул его из ножен, положил клинок на колени и посмотрел на него. Честное оружие, истертое от многих лет службы. Ручку из оленьего рога, по всей вероятности, когда-то покрывала резьба, но со временем она стала гладкой. Я легко пробежал по ней пальцами и обнаружил то, чего уже не могли увидеть мои глаза. Знак Ходд. Мастер-оружейник сделала это для своего короля. И он хорошо пользовался им. Воспоминания забрезжили в моей голове.

«Мы — орудия», — говорил мне Чейд. Я был орудием, которое он выковал для короля. Король смотрел на меня и недоумевал. Что я сделал с тобой? Я знал ответ. Я был королевским убийцей. Во всех значениях этих слов. Но я постараюсь ещё один, последний раз поработать для него.

Кто-то сел на корточки подле меня. Чейд. Я повернул голову и взглянул на него.

— Семена карриса, — сказал он мне. — Нет времени готовить чай. Пойдем. Дай я отведу и тебя в убежище.

— Нет.

Я взял маленькую лепешку семян карриса, растертых с медом, положил её целиком в рот и жевал, разгрызая семечки, чтобы забрать их силу.

— Иди, — сказал я ему. — У меня есть дело, и у тебя тоже. Баррич ждёт. Поторопись, пока ещё можно уйти от погони. А я задержу их.

Он отпустил меня.

— До свидания, мальчик, — сказал он хрипло, потом наклонился и поцеловал меня в лоб.

Это было прощание. Он не думал, что я останусь в живых.

Я тоже.

Он покинул меня, и, прежде чем я услышал скрежет камня о камень, я ощутил действие семян карриса. Я ел их и раньше, на празднике Встречи Весны, когда это делают все. Немножко семян на сахарном печенье — и на сердце становится весело и легко. Баррич предупреждал меня, что некоторые нечестные лошадники добавляют в зерно своим подопечным масло карриса, чтобы они победили на скачках или чтобы выдать больную лошадь за здоровую на ярмарке. Он говорил, что такие лошади часто никогда не могут оправиться. Если вообще выживают. Я знал, что Чейд иногда пользуется каррисом, и видел, что он падает как камень, когда действие семян кончается. Тем не менее я не медлил. Может быть, я быстро сдался, может быть, Баррич был прав относительно меня. Экстаз Силы или невыносимый азарт охоты. Смеялся я над самоуничтожением или хотел его? Я недолго об этом тревожился. Семена карриса сделали свое дело. Сила моя удесятерилась, и я парил, как орел в вышине. Я вскочил на ноги и направился к двери. Потом вернулся и опустился на колени перед моим королем, поднял его нож, прижал ко лбу и поклялся на нем:

— Этот клинок послужит вашему отмщению.

Я поцеловал руку Шрюда и оставил его у огня.

Если рассыпающиеся синими искрами свечи просто действовали на нервы, то синий свет факелов в коридоре казался потусторонним. Я как бы смотрел вниз, сквозь неподвижную глубокую воду. Я ринулся по коридору, хихикая про себя. Внизу уже шумели, и визг Волзеда перекрывал вопли остальных.

— Синее пламя и Рябой! — верещал он.

Прошло не так много времени, как я думал, а теперь оно замедлилось для меня. Легкий, как ветер, я несся дальше по коридору. Я нашел дверь, которая открывалась, и скользнул внутрь. Я ждал. Им потребовалась целая вечность, чтобы подняться, и ещё больше времени, чтобы пройти мимо моей двери. Я позволил им добраться до комнаты короля и, услышав тревожные крики, выскочил из своего убежища и помчался вниз по ступенькам.

Кто-то кричал мне вслед, но никто не пытался меня догнать. Я оказался внизу прежде, чем услышал, как кто-то наконец отдал приказ схватить меня. Я громко засмеялся. Если бы они могли! Олений замок был полон окольных путей, особенно для мальчика, который в нем вырос. Я знал, куда иду, но не шел туда прямо. Как лисица, я пробежал через Большой зал, миновал булыжники прачечных и, испугав повариху, пролетел через её кухню. И все время, все время бледные пальцы Силы ощупывали меня, не подозревая, что я приближаюсь. «Я иду к вам, голубчики».

Гален, родившийся и выросший в Фарроу, всегда ненавидел море. Он боялся его, и поэтому окна его комнат выходили на горы. Я слышат, что, когда он умер, одна комната стала своеобразным храмом для его круга. Сирен заняла спальню Галена, но сохранила в неприкосновенности гостиную, в которой собирались его ученики. Я никогда не был в его комнатах, но дорогу туда знал. Как стрела я взлетел по ступеням, промчался по коридору мимо слившейся в объятии парочки и остановился у тяжелой двери, окованной железом. Но крепкая дверь была не заперта как следует и легко распахнулась при моем прикосновении.

Стулья окружали высокий стол, в центре которого горела толстая свеча. «Чтобы было легче сосредоточиться», — подумал я. Только два кресла были заняты. Джастин и Сирен сидели бок о бок, сомкнув руки, закрыв глаза и откинув головы в муках Силы. Уилла не было. Я надеялся найти здесь и его. Одно мгновение я смотрел на их лица. Они блестели от пота, и я был польщен тем, что им приходится тратить столько сил, чтобы пробить мои стены. На их губах были легкие улыбки. Они сопротивлялись экстазу Силы, пытаясь сосредоточиться на объекте и не впасть в эйфорию в ходе преследования. Я не стал медлить.

— Сюрприз! — сказал я тихо.

Я резко оттянул назад голову Сирен и полоснул клинком по её обнаженному горлу. Она дернулась, и я позволил ей упасть на пол. Крови было довольно много.

Джастин с воплем вскочил на ноги, и я приготовился отразить его атаку. Однако он обманул меня. С криком он кинулся прочь. Я помчался за ним с ножом в руке. Он верещал, как свинья, и бежал невероятно быстро. Никаких лисьих фокусов, он несся прямиком в Большой зал и всю дорогу визжал. Я бежал и смеялся. Невероятно, но это так, я не могу этого отрицать. Неужели Джастин думал, что Регал поднимет меч, чтобы защитить его? Неужели он, убийца моего короля, надеялся, будто в целом мире найдется хоть что-то, что может помешать мне отомстить?

В Большом зале играли музыканты и танцевали люди, но появление Джастина положило этому конец. Я почти догнал его, когда он врезался в один из накрытых столов. Люди стояли, потрясенные его появлением, когда я бросился на него и повалил. Я успел вонзить нож несколько раз, прежде чем кто-нибудь понял, что следует вмешаться. Когда выросшие в Фарроу стражники Регала кинулись на меня, я швырнул в них корчащееся тело Джастина и вскочил на стол. Я держал нож, с которого капала кровь.

— Нож короля! — сказал я им и показал его людям. — Я отомстил за смерть короля. Вот и все!

— Он сошел с ума! — крикнул кто-то. — Смерть Верити свела его с ума!

— Шрюд! — воскликнул я в ярости. — Король Шрюд пал жертвой предательства этой ночью!

Гвардейцы Регала толпой повалили к моему столу. Я не думал, что их так много. Груда еды и осколков упала на пол. Люди кричали. Одни проталкивались вперед, чтобы яснее видеть происходящее. Другие в ужасе пятились. Ходд гордилась бы мною. С ножом короля в руке я сдерживал натиск троих с короткими мечами. Я танцевал, прыгал и крутился. Я был слишком быстр для них, и раны, которые они мне наносили, не причиняли мне боли. Двоих мне удалось ранить только благодаря своей дерзости — им и в голову не могло прийти, что осмелюсь приблизиться к ним на расстояние удара.

Кто-то в толпе закричал:

— К оружию! Сюда! Они убивают Фитца Чивэла!

Началась схватка, но я не видел, кто в ней участвует. Я ударил одного из гвардейцев по руке, и он выронил свой клинок.

— Шрюд! — заголосил кто-то, перекрывая шум. — Король Шрюд убит!

Ещё больше людей оказалось втянутыми в драку. Рухнул ещё один стол, и раздались крики. Потом в комнату ворвались гвардейцы замка. Я услышал голос Керфа, перекрывающий общий шум.

— Разнимите их! Остановите это! Не дайте им проливать кровь в залах короля.

Напавших на меня окружили, я поймал сосредоточенный взгляд Блейда, одного из наших гвардейцев. Он закричал:

— Это Фитц Чивэл! Они пытаются убить бастарда!

— Разнимите их! Разоружите их!

Керф столкнулся с одним из стражников Регала, и тот упал. Гвардейцы Бакка выбивали клинки уличных стражников Регала, они требовали, чтобы мечи были вложены в ножны. У меня появилась возможность передохнуть, и я увидел, что дрались очень многие, и не только гвардейцы. Кулачный бой разгорелся и среди гостей. Похоже, простая драка перерастала в бунт. Внезапно Блейд отбросил двоих, напавших на меня. Он прыгнул вперед и встал передо мной.

— Блейд! — восторженно приветствовал его я, приняв за союзника. Потом, заметив, что он принял оборонительную позицию, сказал: — Ты же знаешь, что я не подниму против тебя оружие.

— Я хорошо знаю это, парень, — ответил он мне грустно и бросился вперед, чтобы сжать меня медвежьей хваткой.

Не знаю, кто и чем ударил меня по затылку.

Глава 30

ТЕМНИЦЫ

Есть много признаков, которые свидетельствуют о том, что мальчик-псарь применяет Дар и развращает собак, чтобы использовать их в собственных целях. Если мальчик мало общается с товарищами, будьте настороже. Если собаки волнуются, когда мальчика нет, или скулят после того, как он ушел, будьте бдительны. А когда кобель прекращает вынюхивать суку во время гона или сворачивает с кровавого следа и послушно ложится по приказу мальчика, не остается никаких сомнений. Мальчика должно повесить, по возможности над водой, вдали от псарни, а тело его сжечь. Каждую собаку, которую он дрессирован, нужно утопить, так же как и всех её щенков. Собака, узнавшая Дар, никогда не будет бояться или уважать никакого другого хозяина и, безусловно, станет злобной и неуправляемой, если её отнимут у Одаренного. Мальчику, обладающему этой магией, нельзя поручить наказание неуправляемой собаки, и он не сможет пережить, если связанная с ним собака будет продана или использована как приманка для медведя, какой бы старой она ни была. Одаренный мальчик обратит собак против хозяина и никогда не будет по-настоящему предан своему господину — а только связанной с ним Даром собаке.


Иногда я просыпался. Из всех жестоких шуток, которые в последнее время сыграла со мной судьба, это пробуждение было самой жестокой. Я лежал неподвижно и перебирал в уме свои многочисленные горести. Я обессилел от ярости, вызванной семенами карриса, изнемог от моей битвы Силой с Джастином и Сирен. Меня несколько раз серьезно ранили мечом в правую руку и один раз в левое бедро, причем я совершенно не мог вспомнить, как это случилось. Ни одна из ран не была перевязана. Мой рукав и штаны присохли к коже. Тот, кто лишил меня сознания ударом по голове, для верности нанес мне ещё несколько ударов. Но все было в порядке. Я повторил себе это несколько раз, пытаясь не обращать внимания на дрожь в руке и ноге. Я открыл глаза. Я находился в маленькой каменной комнате. В углу стоял горшок. Решив наконец, что могу двигаться, я вытянул шею и увидел дверь с маленьким зарешеченным окном. В него проникал слабый луч света от мерцающего факела. О! Да. Подземные темницы. Мое любопытство было удовлетворено, я закрыл глаза и заснул. Нос к хвосту. Я отдыхал в глубоком логове, заметенном снегом. Иллюзия безопасности, которую создал для меня Ночной Волк. Я был так слаб, что даже его мысли казались мне туманными.

Безопасно. Это все, что он смог мне передать.

Я снова проснулся. По-видимому, прошло довольно много времени, поскольку меня теперь мучила жажда. В остальном все было по-прежнему. В этот раз я заметил, что скамейка, на которой я лежал, тоже сделана из камня. Тюфяком для меня служила моя одежда.

— Эй? — позвал я. — Стража!

Ответа не было. Моя голова кружилась. Через некоторое время я не мог вспомнить, кричал ли я в действительности или только собирался с силами, чтобы закричать. Вскоре силы совсем меня оставили. Я снова заснул.

Меня разбудил сердитый голос Пейшенс. Тот, с кем она спорила, был не очень-то разговорчив и не сдавался.

— Это смешно. Что я могу сделать?

В ответ — ни звука.

— Но я знала его с тех пор, как он был ребенком.

За дверью замолчали. Потом послышалось:

— Он ранен. Ничего не случится, если я посмотрю на его раны.

Снова воцарилось молчание.

Через некоторое время я решил, что могу немного пошевелиться. У меня было множество синяков и царапин. Вероятно, я приобрел их во время путешествия из Большого зала сюда. Когда я двигался, одежда бередила мои раны, но я решил, что смогу это перенести. Для такой маленькой комнаты путь от кровати до двери оказался очень длинным. Но я собрался с силами и сумел выглянуть из маленького зарешеченного окна. Я увидел только каменную стену противоположной стороны коридора. Я схватился за решетку здоровой рукой.

— Пейшенс? — прохрипел я.

— Фитц? О Фитц, с тобой все хорошо?

Ну и вопрос. Я начал смеяться, но закашлялся и вскоре ощутил во рту вкус крови. Я не знал, что сказать. Мне было отнюдь не хорошо, но Пейшенс не должна слишком уж интересоваться мной. Даже моему помутненному рассудку это было ясно.

— Я в порядке, — прокаркал я наконец.

— О Фитц, король умер! — крикнула она из коридора. Она торопилась рассказать мне все. — А королева Кетриккен исчезла, и будущий король Регал говорит, что всему виной ты. А ещё говорят…

— Леди Пейшенс, вам лучше уйти, — прервал её страж.

Она не обратила на него внимания.

— …ты сошел с ума от горя из-за смерти Верити и убил короля, Сирен и Джастина, и никто не знает, что ты сделал с королевой, и никто не может…

— Вам нельзя разговаривать с пленником, мэм, — настаивал стражник, но она продолжала:

— …найти шута. Волзед сказал, что видел, как ты и шут ссорились над телом короля, а потом явился Рябой, чтобы унести его душу. Волзед лишился рассудка. А Регал ещё обвиняет тебя в какой-то гадкой магии и в том, что у тебя душа зверя. Он говорит, что ты таким образом убил короля. И…

— Мэм, вам лучше уйти, или мне придется распорядиться, чтобы вас увели.

— Тогда сделай это, — сказала Пейшенс. — Только попробуй. Только посмей попытаться. Лейси, этот человек докучает мне. А, ты хочешь коснуться меня? Меня, которая была королевой Чивэла? Ну, Лейси, не делай ему больно, он всего лишь мальчик. Невоспитанный, конечно, но все-таки мальчик.

— Леди Пейшенс, я умоляю вас.

Тон стражника изменился.

— Ты все равно не можешь вытащить меня отсюда, не покидая своего поста. Ты думаешь, я так глупа, что не вижу этого? Что ты будешь делать? Обнажишь свой меч против двух старых женщин?

— Честер! Где ты? — взвыл часовой. — Будь ты проклят, Честер! — В его голосе было отчаяние. Вероятно, тот пьет холодное пиво и ест горячее мясо наверху, в караульной, подумал я и почувствовал головокружение.

— Честер? — Голос стражника раздавался все тише и тише. Он действительно оказался настолько глуп, что оставил леди Пейшенс одну и ушел искать своего товарища.

Через мгновение я услышал легкий стук её туфель за моей дверью. Она прикоснулась к моей руке, сжимавшей решетку. Пейшенс не хватало роста, чтобы заглянуть в окно, а коридор был таким узким, что она не могла отступить назад и дать мне посмотреть на неё. Но прикосновение её руки было прекрасным, как луч солнечного света.

— Скажешь, когда он будет возвращаться, Лейси, — распорядилась она и обратилась ко мне: — Как ты на самом деле? — Она говорила тихо, чтобы её мог слышать только я.

— Хочу пить. Есть. Холодно. Больно. — Не имело смысла лгать ей. — Что происходит в замке?

— Полный хаос. Солдаты из гарнизона подавили бунт в Большом зале, но потом снаружи произошла драка между приверженцами Регала и нашими гвардейцами. Гвардия королевы Кетриккен пыталась разнять их, и офицеры снова успокоили солдат. Но напряжение осталось. Дрались не только солдаты. У многих гостей синяки, кое-кто до сих пор хромает. К счастью, никто не получил серьезных увечий. Говорят, хуже всех пришлось Блейду. Его свалили, когда он пытался отбить тебя у людей из Фарроу. У него повреждены ребра, подбиты оба глаза и сломана рука. Но Баррич говорит, что все будет в порядке. А герцоги ощетинились друг на друга, как собаки.

— Баррич? — хрипло спросил я.

— Его не втянули в драку, — ответила она успокаивающе. — С ним все хорошо, если не считать хандры и того, что он взрывается по любому поводу. Но для него, я полагаю, это нормально.

Сердце мое колотилось. Баррич! Почему он не ушел? Я не смел больше спрашивать. Ещё один лишний вопрос — и Пейшенс начнет догадываться.

— Так. А Регал? — спросил я.

Она фыркнула.

— Мне кажется, Регала раздражает только то, что у него больше нет причин покидать Олений замок. Раньше, как ты знаешь, он должен был увезти внутрь страны короля Шрюда и Кетриккен, чтобы они были в безопасности. И поэтому грабил дворец, чтобы у них были с собой вещи, к которым они привыкли. Теперь у него нет такого оправдания, и прибрежные герцоги потребовали, чтобы он сам защитил замок или по крайней мере оставил бы здесь кого-нибудь по их выбору. Он предложил кандидатуру своего кузена, лорда Брайта из Фарроу, но прибрежные герцоги не любят его. Теперь, когда Регал скоропостижно оказался королем, не думаю, что он получает от своего положения столько радости, как ему мечталось.

— Значит, коронация произошла? — От прилива крови у меня заболели уши. Я стоял, вцепившись в прутья. «Не теряй сознания, — говорил я себе. — Стража скоро вернется. Это единственная возможность узнать, что происходит».

— Мы все были слишком заняты похоронами короля, а потом поисками королевы. Когда Шрюда нашли мертвым, нас послали разбудить её, но двери были заперты, и никто не отвечал на наш стук. Наконец Регал снова вызвал своих людей с топорами. Внутренняя дверь тоже была закрыта и заперта. Но королева исчезла. Для всех нас это необъяснимая загадка.

— Что говорит об этом Регал? — В голове у меня начало проясняться. О, как же все болело!

— Почти ничего. Если не считать того, что, по его словам, она и её ребенок, безусловно, мертвы и это твоих рук дело. Он обвиняет тебя в звериной магии и говорит, что ты убил короля своим Даром. Все требуют доказательств, а он отвечает только: «Скоро, скоро».

Никакого упоминания о том, что все дороги перекрыты в поисках Кетриккен. Я надеялся, что его шпионы не пронюхают о главной цели нашего заговора. Но, предостерег я себя, если Регал послал поисковые отряды, вряд ли им было приказано привести её назад целой и невредимой.

— Что делает Уилл? — спросил я.

— Уилл?

— Уилл. Сын Хостлера. Член круга.

— Ах этот. Я его не видела.

— А…

На меня накатила новая волна головокружения. Внезапно я потерял способность рассуждать. Необходимо было задать ещё вопросы, но я не знал, что именно следует спросить. Баррич остался здесь, но королева и шут исчезли. Что случилось? Не было никакого способа выведать это у Пейшенс.

— Кому-нибудь ещё известно, что вы здесь? — с трудом проговорил я. Конечно, если бы Баррич знал, он отправил бы мне весточку.

— Конечно нет! Это не так просто было устроить, Фитц. Лейси пришлось подсыпать рвотный порошок в еду Честера, чтобы на карауле остался только один стражник. Потом нам надо было проследить, чтобы и он ушел… О! Лейси сказала дать тебе вот это. Она умница. — Её рука исчезла, а затем она просунула сквозь решетку одно, а за ним ещё два маленьких яблочка. Они упали на пол, прежде чем я успел подхватить их. Я подавил желание немедленно вонзиться в них зубами.

— Что говорят обо мне? — спросил я тихо.

Мгновение она молчала.

— Большинство людей говорит, что ты сошел с ума. Некоторые считают, что тебя околдовал Рябой. Ходят слухи, что ты собирался возглавить восстание и убил Сирен и Джастина, так как они об этом узнали. Другие, немногие, соглашаются с тем, что Регал прав относительно звериной магии. Это говорит главным образом Волзед. Он уверяет, что свечи не горели синим светом в комнате короля до тех пор, пока ты не вошел туда. И он утверждает, будто шут кричал, что ты убил короля. Но шута тоже нет. Было столько дурных предзнаменований, и сейчас столько страхов… — Голос её затих.

— Я не убивал короля, — сказал я еле слышно. — Это сделали Джастин и Сирен. Вот почему я заколол их кинжалом короля.

— Стражники возвращаются! — прошептала Лейси.

Пейшенс не обратила на это внимания.

— Но Джастин и Сирен даже не были…

— Некогда объяснять. Это было сделано при помощи Силы. Но они сделали это, Пейшенс. Клянусь. — Я помолчал. — А что меня ждёт?

— Это ещё не решено.

— У нас нет времени для лжи во спасение.

Я услышал, как она сглотнула.

— Регал хочет тебя повесить. Он убил бы тебя сразу, если бы Блейд не сдерживал его стражников, пока не подавили бунт. Тогда все прибрежные герцоги заступились за тебя. Леди Грейс из Риппона напомнила Регалу, что ни один Видящий не может быть убит мечом или повешен. Он не хотел признавать, что ты королевской крови, но слишком многие подняли крик, когда он стал отрицать это. Теперь он клянется, что ты владеешь Даром, а всех Одаренных надо вешать.

— Леди Пейшенс! Теперь вам следует уйти. Уходите, а не то меня повесят — Стражник вернулся, по-видимому, с Честером, потому что по каменному полу стучали две пары сапог. Они спешили вниз, в подземелье. Пейшенс отпустила мои пальцы.

— Я сделаю для тебя все, что смогу, — прошептала она. Она так старалась ничем не выдать своего страха, но голос её дрогнул.

И она исчезла, как сойка, бранясь со стражником всю дорогу, пока он провожал её наверх. В одно мгновение я нагнулся и подобрал яблоки. Они были маленькими и завяли, оттого что хранились в кладовой всю зиму, но я нашел их восхитительными. Я съел даже косточки. Та влага, которую они содержали, не могла утолить моей жажды. Я сидел на скамейке, обхватив голову руками, и заставлял себя думать, но это было очень трудно. Мой разум не подчинялся мне. Я попытался оторвать рубашку от ран на руке, но бросил это занятие. Пока они не гноятся, лучше оставить их в покое, чтобы не было кровотечения. Я собрался с силами и снова дошел до двери.

— Стража! — прокаркал я. Они не обращали на меня внимания. — Я хочу пить и есть.

Где ты?

Ночной Волк ответил на мою просьбу.

Там, куда тебе не пробраться, мой друг. Как ты поживаешь?

Хорошо. Но я скучаю без тебя. Ты спал так глубоко, я даже думал, что ты умер.

Я и сам так думал. Этой ночью. Ты проводил их до лошадей?

Проводил. И они уехали. Сердце Стаи сказал им, что я — полукровка, которую ты приручил. Как будто я дворняга, обученная разным трюкам.

Он хотел защитить меня, а не оскорбить тебя. Почему Сердце Стаи не пошел с ними?

Я не знаю. Что мы будем делать теперь?

Ждать.

— Стража! — снова позвал я изо всех сил. Получилось довольно тихо.

— Отойди от двери.

Стражник стоял прямо около моей темницы. Я был так занят Ночным Волком, что не слышал, как он подошел. Я был совершенно не в себе.

Железная панель внизу двери скользнула вверх, и сквозь образовавшееся отверстие мне просунули горшок с водой и ломоть хлеба. Панель опустилась.

— Спасибо.

Ответа не последовало. Я взял хлеб и воду и тщательно исследовал их. Вода была затхлой, но не было заметно никаких следов яда. Я разломил ломоть хлеба на маленькие кусочки и стал искать следы отравы. Хлеб зачерствел, но он не был отравлен, во всяком случае никаким известным мне способом. И кто-то откусил половину. Я моментально проглотил хлеб и выпил воду, снова сел на скамью и попытался выбрать наименее болезненную позу. Камера была сухой, но холодной. Этот холод был свойствен любому неиспользуемому помещению в Оленьем замке во время холодной зимы. Теперь я знал, где нахожусь. Эти камеры были недалеко от винных погребов. Я знал, что могу кричать до тех пор, пока из легких не пойдет кровь и никто, кроме моих стражников, не услышит меня. Я исследовал это место, ещё когда был мальчиком. В Оленьем замке редко сажали людей в темницу, и ещё реже к ним приставляли стражу. Правосудие вершилось быстро — пленников почти никогда не держали дольше нескольких часов. Нарушение закона обычно каралось или смертной казнью, или долгой тяжелой работой. Я подозревал, что теперь, когда королем стал Регал, камеры будут пустовать гораздо реже.

Я попытался заснуть, но сон не шел ко мне. Я вертелся на холодном камне и думал. Некоторое время я пытался убедить себя в том, что, если королеве удалось уйти, я победил. В конце концов, победить — это получить то, чего ты хотел, верно? Но я неожиданно понял, что думаю только о смерти короля Шрюда. Как лопнувший пузырь. Будет ли это для меня так же быстро, если меня повесят, или я буду долго биться в петле?

Я постарался отвлечься от этих приятных мыслей и стал размышлять о том, сколько времени придется Верити вести гражданскую войну с Регалом, прежде чем он сможет снова обозначить Шесть Герцогств на карте. Если, конечно, Верити вернется и избавит побережье от красных кораблей. Я думал, кто же будет претендовать на роль правителя в Оленьем замке, когда Регал уедет внутрь страны (а я был уверен, что он это сделает). По словам Пейшенс, прибрежные герцоги не захотели, чтобы им стал лорд Брайт. В Бакке было несколько менее значительных аристократов, но я решил, что ни у одного из них не хватит мужества прибрать власть к рукам. Возможно, один из трех прибрежных герцогов захочет завладеть замком. Нет. Ни у кого из них в данный момент не было сил ни для чего, кроме охраны собственных границ. Пока Регал остается в королевской твердыне, каждому придется бороться за себя. В конце концов, после смерти Шрюда и в отсутствие королевы он стал законным королем. Ведь никто не знает, что Верити жив. Примут ли Прибрежные герцогства Регала как короля? Поддержат ли они Верити, когда он вернется, или будут презирать человека, покинувшего их ради глупых фантазий?

Время шло медленно. Мне не давали ни еды, ни воды, пока я не просил, а иногда и вовсе не давали, так что определить, сколько дней я провел в камере, было невозможно. Когда я бодрствовал, то был пленником моих горестных мыслей. Я попытался дотянуться Силой до Верити, но от этого усилия в глазах у меня потемнело, а потом долгое время болела голова. У меня не было сил на вторую попытку. Меня постоянно мучил голод. Он стал таким же резким, как холод подвала. Я слышал, как дважды стражники прогоняли Пейшенс и отказывались передать мне еду и бинты, которые она принесла. Я не звал её. Я хотел, чтобы она сдалась и отказалась от меня. Передышка наступала, только когда я спал и охотился во сне с Ночным Волком. Я пытался с его помощью выяснить, что происходит в замке. Но он обращал внимание только на то, что было важно для волка, и я разделял с ним его ценности. Время не состояло из дней и ночей, а текло от убийства до убийства. Мясо, которое я делил с ним, не могло поддержать мою физическую силу, но тем не менее я жадно заглатывал его и испытывал странное удовлетворение. Ощущения волка подсказали мне, что погода изменилась, и я проснулся как-то утром, зная, что занимается ясный зимний день. Подходящая погода для пиратов. Прибрежные герцоги не смогут больше задерживаться в Оленьем замке, если они до сих пор здесь. Как бы в подтверждение моих мыслей снаружи раздались голоса и стук сапог по каменному полу. Голос Регала, сдавленный от ярости, успокаивающие ответы стражников. Впервые с тех пор, как я проснулся в темнице, послышался поворот ключа в замке и дверь распахнулась. Три герцога и изменник принц смотрели на меня. Я с трудом поднялся на ноги. За спинами лордов стояла шеренга солдат, вооруженных пиками, как будто для того, чтобы удерживать на расстоянии бешеного зверя. Стражник с обнаженным мечом застыл у дверей между Регалом и мной. Нельзя было сказать, что принц недооценивал мою ненависть.

— Видите, — заявил Регал, — он жив и здоров. Я с ним не покончил. Но знайте, что я имею на это право. Он убил человека, моего слугу, прямо в Большом зале. И женщину в её комнате. Я имею право на его жизнь за одни эти преступления.

— Будущий король Регал. Вы обвиняете Фитца Чивэла в том, что он убил короля Шрюда, использовав Дар, — заявил Браунди. — Я никогда не слышал, что такое возможно. Но если это так, его судьбу должен решать Совет, потому что сперва он убил короля. Придется собрать Совет, чтобы выяснить, виновен он или нет, и вынести приговор.

Регал раздраженно вздохнул.

— Тогда я созову Совет. Так и сделаем. С этим надо покончить. Смешно откладывать мою коронацию из-за казни убийцы.

— Мой лорд, смерть короля никогда не бывает смешной, — тихо заметил герцог Шемши из Шокса. — И мы разберемся с одним королем, прежде чем приобретем нового, будущий король Регал.

— Мой отец мертв и похоронен. Как ещё вы можете с ним разобраться? — Регал становился безрассудным. В его возражении не было ничего от скорби или уважения.

— Мы узнаем, как он умер и от чьей руки, — ответил герцог Браунди из Бернса. — Ваш человек утверждает, что короля убил Фитц Чивэл. Вы, будущий король Регал, согласны с ним. Более того, вы говорите, что Фитц воспользовался Даром, чтобы сделать это. Между тем многие из нас верят, что Фитц Чивэл был необыкновенно предан своему королю и никогда не совершил бы такого преступления. И сам он сказал, что это сделали владеющие Силой.

В первый раз герцог Браунди посмотрел на меня. Я встретил его взгляд и заговорил с ним так, словно мы были одни в комнате.

— Джастин и Сирен убили его, — сказал я тихо. — Своей изменой они убили моего короля.

— Молчать! — заорал Регал.

Он поднял руку как бы для удара. Я не дрогнул.

— И потому я убил их, — продолжал я, глядя только на Браунди. — Ножом короля. Иначе зачем бы я выбрал такое оружие?

— Безумцам свойственны странные поступки, — заметил герцог Келвар из Риппона, в то время как Регал задыхался от ярости.

Я спокойно встретил взгляд Келвара. В последний раз я разговаривал с ним за его столом в Страже Вод.

— Я не безумен, — заверил я его. — И был не более безумен в ту ночь, когда сражался под стенами Стража Вод.

— Может быть, и так, — задумчиво согласился Келвар. — Все говорят, что он впадает в неистовство, когда сражается.

В глазах Регала появился блеск.

— А также говорят, что после сражения у него была кровь на губах. Он просто становится одним из животных, с которыми вырос. Он практикует Дар.

Наступила гробовая тишина. Герцоги обменялись взглядами, и когда Шемши посмотрел на меня, в его глазах было отвращение. Браунди ответил Регалу:

— Вы подводите его к смертному приговору. У вас есть свидетель?

— Который видел кровь на его губах? Несколько.

Браунди покачал головой.

— Каждый может выйти из битвы с окровавленным лицом. Топор — это не самое легкое оружие. Я могу это засвидетельствовать. Для обвинения потребуется нечто большее.

— Тогда давайте созовем Совет, — нетерпеливо потребовал Регал. — Послушаете, что скажет Волзед о том, как и от чьей руки умер мой отец.

Три герцога снова обменялись взглядами. Потом их взоры устремились на меня. Они размышляли. Теперь герцог Браунди был главным на побережье. Я убедился в этом, когда он заговорил.

— Будущий король Регал. Извольте говорить ясно. Вы обвиняете Фитца Чивэла, сына Чивэла, в том, что он применил звериную магию для убийства короля Шрюда. Это, безусловно, смертный приговор. Мы просим, чтобы вы доказали нам не только то, что он владеет Даром, но и то, что он использовал его, чтобы причинить вред другому. Все мы были свидетелями тому, что на теле короля не было никаких следов, никаких знаков смертельной схватки. Если бы вы не подняли крик об измене, мы могли бы счесть, что он умер от старости. Некоторые, однако, говорят, что вы только искали повод, чтобы избавиться от Фитца Чивэла. Я знаю, что вам известно об этих разговорах. Я говорю это открыто, чтобы дать вам возможность опровергнуть слухи. — Браунди помолчал, как бы споря с самим собой. Он ещё раз посмотрел на правителей других герцогств. Когда ни Келвар, ни Шемши не выказали никаких признаков несогласия, он откашлялся и продолжил: — У нас есть предложение, будущий король Регал. Докажите нам, сир, что Фитц Чивэл владеет Даром и что он убил таким образом короля Шрюда, и мы позволим умертвить его по вашему желанию. Мы будем свидетелями вашей коронации как короля Шести Герцогств. В дальнейшем мы примем лорда Брайта в качестве вашего представителя в Оленьем замке и не станем возражать, если вы увезете ваш двор в Тредфорд.

В глазах Регала отразился триумф. Потом его сменило подозрение.

— А если, герцог Браунди, мои доказательства не удовлетворят вас?

— Тогда Фитц Чивэл останется в живых, — спокойно заявил Браунди. — И вы передадите ему управление Оленьим замком и его вооруженными силами.

И все три прибрежных герцога посмотрели на Регала.

— Это измена и предательство! — прошипел он.

Рука Шемши дернулась к мечу. Келвар покраснел, но ничего не сказал. Напряженность в шеренге солдат достигла предела. Только Браунди оставался неподвижным.

— Мой лорд, у вас есть ещё обвинения? — спросил он. — Но мы снова потребуем, чтобы они были доказаны. Вашу коронацию придется отложить.

Мгновение все сверлили друг друга глазами, потом Регал заговорил, сбавив тон:

— Я сказал не подумав, мои герцоги. Это тяжелое время для меня. Внезапная смерть моего отца, моего брата, исчезновение нашей королевы… право же, этого достаточно, чтобы любой человек мог сделать поспешные заключения. Я… Очень хорошо. Я подчинюсь… условиям, которые вы ставите передо мной. Я докажу, что Фитц Чивэл наделен Даром, или освобожу его. Это вас удовлетворит?

— Нет, мой будущий король, — тихо возразил Браунди. — Это не те условия, о которых мы говорили. Если Фитц Чивэл невиновен, он останется командовать Оленьим замком. Если вы докажете его виновность, правителем станет Брайт.

— А смерть Джастина и Сирен, ценных членов круга Силы? Мы знаем, что эти обвинения мы можем предъявить ему. Это он признает. — Взгляд, который Регал бросил на меня, должен был убить меня на месте.

Как глубоко он сожалел, наверное, что обвинил меня в убийстве Шрюда. Если бы Регал не поддержал дикие высказывания Волзеда, он мог бы потребовать, чтобы меня утопили за убийство Джастина. Все бы засвидетельствовали, что это было делом моих рук. По странной иронии судьбы именно его попытки очернить меня могли спасти меня от смерти.

— У вас будет возможность доказать, что он владеет Даром и причастен к смерти вашего отца. Только за эти преступления вы сможете его повесить. Что до остального… Он утверждает, что двое ваших слуг были убийцами короля. Но если он невиновен, мы требуем признать, что те, кого он убил, должны были умереть.

— Это невыносимо, — рявкнул Регал.

— Мой лорд, таковы наши условия, — спокойно ответил Браунди.

— А что, если я не соглашусь? — выпалил Регал.

Браунди пожал плечами.

— Небеса чисты, мой лорд. Это погода для пиратов. Те из нас, кто живет на берегу, должны возвратиться в собственные замки. Без решения всего Совета вы не можете короноваться и назначить человека, который управлял бы Оленьим замком в ваше отсутствие. Вам придется провести зиму здесь, мой лорд, и вместе с нами противостоять пиратам.

— Вы загнали меня в угол своими жалкими законами только для того, чтобы я подчинился вашей воле. Король я вам или нет? — спросил Регал грубо.

— Вы не наш король, — твердо ответил Браунди. — Вы только наш будущий король. И, вполне вероятно, останетесь таковым, пока этот вопрос не будет разрешен.

Нетрудно было догадаться, как отнесся ко всему этому Регал.

— Что ж, хорошо, — сказал он невыразительно и слишком быстро. — Полагаю, я должен подчиниться этой… этим унизительным условиям. Помните, что это было ваше решение, а не мое.

Он повернулся и посмотрел на меня. Тогда я понял, что он не сдержит своего слова, понял, что умру в этом подвале. Это болезненное и внезапное осознание скорой смерти помутило мой взгляд и заставило меня покачнуться. Я почувствовал, что моя жизнь висит на волоске. Холод охватил меня.

— Тогда договорились, — сказал Браунди.

Он снова взглянул на меня и нахмурился. Что-то из того, что я чувствовал, видимо, отразилось на моем лице, потому что он быстро спросил:

— Фитц Чивэл, с вами хорошо обращаются? Вас кормят?

Спрашивая, он расстегнул брошь на своем плече. Его плащ был сильно поношен, но соткан из чистой шерсти, так что, когда герцог бросил его мне, тяжесть плаща заставила меня прислониться к стене. Я благодарно схватил плащ.

— Вода. Хлеб, — сказал я тихо и погладил теплую шерстяную ткань. — Спасибо вам, — проговорил я ещё тише.

— Многие и этого не имеют, — огрызнулся Регал. — Сейчас тяжелое время, — добавил он не к месту. Те, к кому он обращался, знали об этом гораздо лучше, чем он.

Браунди некоторое время смотрел на меня. Я не сказал ничего. Наконец герцог холодно спросил Регала:

— Разве у вас нет даже соломы, на которой он мог бы спать?

Регал ответил ему злобным взглядом. Браунди не испугался.

— Нам потребуются доказательства его вины, будущий король Регал. Только тогда мы согласимся на его казнь. А пока доказательств нет, вам придется хорошо содержать его.

— Дайте ему хотя бы походный рацион, — посоветовал Келвар. — Никто не упрекнет вас в том, что вы его перекармливаете. Он нам нужен живой. Его или повесят, или он будет командовать Оленьим замком.

Регал скрестил руки на груди и ничего не ответил. Я знал, что получу только воду и хлеб. Я был уверен, что он попытался бы отобрать у меня плащ Браунди, если бы не знал, что я буду за него драться. Дернув подбородком, Регал сделал стражникам знак запереть мою дверь. Когда посетители вышли и дверь захлопнулась, я бросился к решетке и схватился за прутья, чтобы посмотреть им вслед. Мне хотелось позвать их, вернуть, сказать им, что Регал не оставит меня в живых, что он найдет способ убить меня в темнице. Но я этого не сделал. И они бы мне не поверили. Они все ещё не принимали Регала всерьез. Если бы они знали принца так же хорошо, как я, то поняли бы, что ничто в мире не может заставить его принять их условия. Он убьет меня. Я был полностью в его власти, и ничто не помешает ему покончить со мной.

На деревянных ногах я отошел от двери и вернулся к своей скамье. Скорее машинально я завернулся в плащ Браунди, но холод, сковавший меня сейчас, не могла прогнать никакая шерсть. Как волна прилива захлестывает прибрежную пещеру, так предчувствие близкой смерти внезапно наполнило меня. Снова я подумал, что могу потерять сознание. Я пытался выкинуть из головы мысли о том, как именно Регал убьет меня. Было так много способов. Я подозревал, что он попытается выбить из меня признание. Если бы у него было достаточно времени, он мог бы преуспеть в этом. От этой мысли мне стало нехорошо. Я пытался заставить себя отогнать ясное сознание того, что умру мучительно. Со странным облегчением я подумал, что могу обмануть его. В моем окровавленном рукаве все ещё оставался крошечный пакетик с ядом, который я так давно приготовил для Волзеда. Если бы смерть от него была не такой ужасной, я бы принял яд немедленно. Но когда я составлял его, то думал не о быстром и безболезненном конце, а о мучительных судорогах и долгой лихорадке. Позже, решил я, он может все же стать предпочтительней того, что уготовит мне Регал. Но сейчас в этом не было облегчения. Я лег на скамейку и как следует закутался в плащ Браунди. Я надеялся, что это не был единственный плащ герцога. Вероятно, это было последнее доброе дело, которое сделано для меня. Я не заснул. Я бежал, намеренно погружаясь в мир моего волка.

Я вынырнул из человеческого сна, в котором Чейд читал мне нотацию за невнимательность. Я сделался очень маленьким под плащом Браунди. Свет факела сочился в мое подземелье. Я не мог сказать, какое это было время суток, но думал, что глубокая ночь. Я попытался снова заснуть. Голос Чейда просил меня о чем-то…

Я медленно сел. Этот голос, безусловно, принадлежал Чейду. Он стал звучать слабее, когда я сел. Я снова лег. Теперь он звучал громче, но я все ещё не мог разобрать слов. Нет. Я медленно встал и начал двигаться по своей камере-от стены к стене. Был один угол, в котором голос был слышен лучше всего, но я все равно не мог разобрать слов.

— Я не могу понять тебя, — сказал я в пустоту.

Чейд замолк. Потом он заговорил снова, с вопросительной интонацией.

— Я не могу понять тебя! — повторил я громче.

Голос зазвучал снова. Чейд говорил возбужденно, но так же тихо.

— Я не могу понять! — закричал я в отчаянии.

За дверью раздались шаги.

— Фитц Чивэл! — Стражница была маленького роста, поэтому не могла заглянуть внутрь.

— Что? — спросил я сонно.

— Что ты кричал?

— Что? О, дурной сон.

Шаги удалились. Я слышал, как она смеялась вместе с другими стражниками и говорила:

— Трудно представить, какой сон может быть для него хуже, чем пробуждение.

У неё был акцент уроженки Внутренних герцогств. Я был согласен со стражницей.

Я снова вернулся на свою скамью и лег. Голоса я больше не слышал. Некоторое время я не мог снова заснуть и думал о том, что же Чейд так отчаянно пытался сказать мне. Я сомневался, что это могли быть хорошие новости, но не мог вообразить плохих. Я должен умереть здесь. Что ж, пусть, раз я помог королеве бежать. Интересно, как далеко она уже уехала. Я вспомнил о шуте и подумал, как трудно ему будет противостоять опасностям зимнего путешествия. Я не стал гадать, почему не поехал Баррич. Вместо этого я представил себе Молли. Вероятно, я задремал, потому что вдруг увидел её. Она поднималась по тропинке, на плечах её было коромысло с ведрами. Она выглядела бледной, больной и усталой. На холме стоял полуразвалившийся дом, у стен его лежал снег, крыша была покрыта камышом. Молли остановилась, поставила ведра у двери и посмотрела на море. Она нахмурилась, потому что погода была хорошей. Легкий ветер взъерошил её густые волосы, совсем как раньше это делал я, и ласково коснулся её теплой шеи и подбородка. Её глаза внезапно расширились. Потом наполнились слезами.

— Нет, — сказала она вслух. — Нет, я не буду о тебе думать. Нет.

Она взяла ведра и вошла в дом, плотно закрыв за собой дверь. Ветер подул сильнее и унес меня прочь.

Сила.

Я окунулся в него, нырнул и позволил ему забрать мою боль. Я подумал о том, чтобы нырнуть глубже, вниз, в главное течение, где он мог совсем унести меня от меня самого и от всех моих жалких горестей. Я шевельнул руками в этом течении, быстром и резком, как водоворот. Оно затягивало меня.

На твоем месте я бы держался от этого подальше.

Да?

Я ждал, пока Верити обдумает мою ситуацию.

Нет, ответил он мрачно и вздохнул. Мне следовало бы догадаться, насколько все плохо. Видимо, чтобы сломать твои стены и ты мог работать Силой, требуется большая боль, болезнь или сильнейшее принуждение.

Он долго молчал, и мы хранили безмолвие. Думали одновременно ни о чем и обо всем.

Так. Мой отец мертв. Джастин и Сирен. Мне следовало бы давно догадаться. Его усталость и угасающий дух — знаки, что они слишком часто пользовались его Силой. Я подозреваю, что это происходило долго. Возможно, началось ещё до того, как Гален… умер. Только он мог задумать такое, не говоря уже о том, чтобы изобрести способ сделать это. Что за отвратительный способ использовать Силу! И они шпионили за нами?

Да. Я не знаю, что именно им стало известно. И есть ещё один человек, которого надо бояться. Уилл.

Будь я трижды проклят! Какой же я идиот! Посмотри-ка, Фитц, мы должны были понять. Корабли, которые сначала так хорошо работали для нас, а потом перестали. Как только они узнали, что мы с тобой задумали, они нашли способ изолировать нас. Круг принадлежал Регалу с самого начала. Таким образом, сообщения мы получали с опозданием, а то и не получали вовсе. Помощь всегда посылали слишком поздно или не посылали вообще. Он полон ненависти, как клещ полон крови. И он победил.

Не совсем, мой король.

Я заставил себя не думать о Кетриккен, которая благополучно двигалась в горы. И я повторил:

У них все ещё остается Уилл. И Барл, и Каррод. Мы должны быть осторожны, мой принц. На меня пахнуло теплом.

Я буду. Но ты знаешь глубину моей благодарности. Возможно, мы заплатили страшную цену, но то, что мы обрели, стоит этого. Для меня, по крайней мере.

Для меня тоже. Я чувствовал в нем усталость и покорность. Вы сдаетесь?

Ещё нет. Но мое будущее, как и твое, не кажется особенно светлым. Все, кто был со мной, мертвы или бежали. Я пойду дальше. Но я не знаю, сколько ещё мне идти и что я должен делать, если попаду туда. И я так сильно устал. Так просто было бы сдаться.

Я знал, что Верити легко читает мои мысли, но должен был дотянуться до него, чтобы прочесть все то, что он мне не передавал. Я ощутил страшный холод, окружавший его, и рассмотрел рану, от которой ему было больно дышать. Почувствовал его одиночество, горе от того, что его спутники умерли так далеко от дома.

«Хода, — подумал я, и моя скорбь вторила скорби Верити, — Чарим».

Ушли навсегда.

Но было, было что-то, что он не мог передать. Попытка, покачивание на краю, давление, подергивание, очень похожее на подергивание Силы, которое я ощущал от Сирен и Джастина. Я попытался протиснуться глубже, чтобы получше рассмотреть это, но он не пустил меня.

Некоторые опасности становятся ещё более грозными, если стоишь с ними лицом к лицу, предупредил он меня. Это одна из них. Но я уверен, что именно этой дорогой мне следует идти, если я хочу найти Элдерлингов.

— Заключенный!

Я резко оторвался от Верити. Ключ повернулся в замке моей двери, и она распахнулась. В дверях стояла девушка. Рядом с ней был Регал, его рука лежала на её плече. Два стражника, оба, судя по покрою их одежды, уроженцы Внутренних герцогств, прикрывали их сзади. Один наклонился вперед и сунул в камеру факел. Я отшатнулся, не желая того, и сел, мигая от непривычного света.

— Это он? — мягко спросил Регал девушку.

Она в страхе взглянула на меня. Я тоже смотрел на неё, пытаясь понять, почему она кажется мне знакомой.

— Да, сир, лорд, принц, король, сир. Это он. Я пошла к колодцу в то утро. Нужно было принести воды, иначе ребенок умер бы. И было совсем тихо. Во всей Ладной Бухте. Так что я пошла к колодцу, рано утром. Потихоньку, как сквозь туман, сир. А там этот волк, прямо у колодца. И он встает и смотрит на меня. А потом ветер разогнал туман, и вот уже волка нет, а вместо него человек. Вот этот человек, сир, ваше величество, король. — Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

Теперь я вспомнил её. В то утро после битвы в Ладной Бухте у стен Стража Вод. Ночной Волк и я остановились отдохнуть у колодца. Я вспомнил, как он разбудил меня, когда бежал при приближении девушки.

— Ты храбрая девушка, — похвалил её Регал и похлопал по плечу. — Стражник, проводи её на кухню и проследи, чтобы её как следует накормили и уложили спать. Нет, оставь мне факел.

Они вышли за дверь, и стражник плотно закрыл её за собой. Я услышал удаляющиеся шаги, но свет за дверью остался. После того как шаги затихли, Регал заговорил:

— Что ж, бастард, похоже, игра окончена. Подозреваю, твои защитники быстро бросят тебя, как только поймут, что ты такое. Есть и другие свидетели. Те, кто скажет о волчьих следах и людях, умерших от укусов, в тех местах, где ты сражался в Ладной Бухте. Есть даже двое из гарнизона Оленьего замка, которые поклянутся, что, когда ты дрался с «перекованными», на некоторых телах были следы зубов и когтей. — Он удовлетворенно вздохнул.

Я слышал, как он вставляет факел в кольцо на стене. Затем он снова подошел к двери и посмотрел на меня сквозь решетку. Я встал и взглянул на него сверху вниз. Он отступил назад. Я ощутил прилив жалкого удовлетворения. Это вывело его из себя.

— Ты был так доверчив! Так глуп! Ты вернулся с гор, хромая, с поджатым хвостом, и думал, что тебе хватит милости Верити, чтобы остаться в живых. Ты и эти твои дурацкие заговоры! Я знаю все. Все, бастард! Все твои тихие разговоры с нашей прелестной королевой! Этот подкуп в саду на башне, чтобы настроить Браунди против меня, её планы бежать из замка. «Возьмите теплые вещи, — сказал ты ей. — Король поедет с вами!» — Он встал на цыпочки, чтобы убедиться в том, что я вижу его улыбку. — Она не получила ничего, бастард. Ни короля, ни теплых вещей, которые она упаковала. — Он помолчал. — Ни даже лошади, — он выделил последние слова, как будто приберегал их под конец.

Он жадно следил за моим лицом.

Внезапно я понял, что был трижды дураком. Розмари! Милое сонное дитя, вечно дремлющее в углу. Такая тюха, что никто не мог доверить ей никакого поручения. Такая маленькая, что о её присутствии вообще забывали. Тем не менее мне следовало бы обо всем догадаться. Я был не старше её, когда Чейд начал учить меня нашему делу. Мне стало плохо, и это, по-видимому, отразилось на моем лице. Я не мог вспомнить, что говорил и чего не говорил в её присутствии. Я не мог знать, какие секреты поверяла Кетриккен этой маленькой темной кудрявой головке. Каким разговорам с Верити была девочка свидетелем, что слышала от Пейшенс? Королева и шут покинули двор, это я знал наверняка. Удалось ли им выбраться из замка живыми? Регал ухмылялся, безмерно довольный собой. Запертая дверь между нами была единственным, что заставляло меня держать обещание, данное Шрюду.

Регал ушел, все ещё улыбаясь.

Он раздобыл доказательства тому, что я обладаю Даром. Девушка из Ладной Бухты была решающим звеном в его цепи. Теперь ему оставалось только пыткой выбить из меня признание в том, что я убил Шрюда. У него была уйма времени. Сколько бы времени на это ни потребовалось, оно у него было.

Я опустился на пол. Верити прав. Регал победил.

Глава 31

Ничто не могло удовлетворить Упрямую Принцессу, кроме обещания, что она поедет на охоту на Пегом Жеребце. Все леди предупреждали её, но она отвернулась и не слушала их. Все лорды предостерегали её, но она смеялась над их страхами. Даже старший конюший осмелился сказать ей: «Леди принцесса, этого жеребца следует убить и сжечь, потому что его обучал Хитрый Парень, владеющий Даром, и только ему он верен». Но Упрямая Принцесса разгневалась и заявила: «Разве это не мои конюшни и не мои лошади? Разве я не могу сама выбрать, на каком из моих жеребцов мне ехать?» Тогда все замолчали, боясь её гнева, и она распорядилась, чтобы Пегого Жеребца оседлали для охоты. Они ехали вперед, и собаки лаяли, а разноцветные одежды трепетали на ветру. И Пегий Жеребец слушался её, и они умчались так далеко, что никто из других охотников не мог их видеть. Когда они оказались за высокими деревьями, Пегий Жеребец унес Упрямую Принцессу туда, где только эхо собачьего лая разносилось над горами. Наконец она остановилась у ручья, чтобы попить воды, и, о боже, когда она повернулась, Пегий Жеребец исчез, а на его месте стоял Хитрый Парень, владеющий Даром, такой же пестрый, как его жеребец. Потом он был с ней, как жеребец бывает с кобылой, и она понесла от него. И когда те, кто помогал ей рожать, увидели ребенка с пестрым лицом, они затряслись от страха. Когда сама Упрямая Принцесса увидела его, она закричала и испустила дух от стыда за то, что родила ребенка Хитрого Парня, владеющего Даром. Так что Принц Полукровка был рожден в страхе и позоре — страх и позор он принес с собой в мир.

Легенда о Принце Полукровке

ПЫТКА

Тени от решетки стали танцевать в свете оставленного Регалом факела. Некоторое время я наблюдал за ними, без мыслей, без надежд. Приближение моей собственной смерти оглушило меня. Постепенно мой разум снова начал работать, хотя и беспорядочно. Это то, что пытался сказать мне Чейд? «Без своей лошади». Что знал Регал о лошадях? Знал ли он направление? Или цель? Как удалось Барричу избежать разоблачения? И удалось ли? Не встречусь ли я с ним в комнате пыток? Может, Регал считает, что Пейшенс тоже замешана? Если да, то решит ли он просто бросить её в Оленьем замке или отомстит более изощренно? Когда они придут за мной, следует ли мне сопротивляться?

Нет. Я пойду с достоинством. Нет. Я голыми руками убью столько его выкормленных внутренними герцогами шавок, сколько смогу. Нет. Я пойду тихо и буду ждать случая убить Регала. Я знаю, что он будет смотреть, как я умираю. Как же мое обещание Шрюду не убивать никого из его семьи? Оно больше не связывает меня. Не связывает? Никто не может спасти меня. Я даже не хочу знать, будет ли действовать Чейд и может ли Пейшенс вообще что-нибудь сделать. После того как Регал пыткой вырвет у меня признание… сохранит ли он мне жизнь, чтобы потом повесить и четвертовать на глазах у всех? Конечно. Зачем отказывать себе в таком удовольствии. Придет ли Пейшенс смотреть, как я умираю? Я надеялся, что нет. Может быть, Лейси сможет удержать её. Я загубил свою жизнь, пожертвовал всем — и напрасно. По крайней мере, я убил Сирен и Джастина. А стоило ли? Бежала ли вообще моя королева или она все ещё прячется где-то за стенами замка? Может быть, это пытался сказать мне Чейд? Нет. Мое сознание барахталось и пробивалось сквозь мысли, как крыса, упавшая в дождевую бочку. Мне хотелось поговорить с кем-нибудь, с кем угодно. Я заставлял себя успокоиться и наконец нашел за что ухватиться. Ночной Волк. Ночной Волк сказал, что он отвел их к Барричу.

Брат мой? Я стал искать Ночного Волка.

Я здесь. Я всегда здесь.

Расскажи мне о той ночи.

Какой ночи?

Той ночи, когда ты отвел людей из замка к Сердцу Стаи.

А…

Я чувствовал его напряжение. Его обычаи были обычаями волка. Что сделано, то сделано. Он не строил никаких планов, идущих дальше следующей охоты. Не помнил почти ничего о событиях, которые произошли месяц или год назад, если только они напрямую не касались его собственного выживания. Так, он помнил клетку, из которой я забрал его, но забывал о том, где охотился четыре ночи назад. Главное он хранил в памяти: хорошо измятую лапами заячью тропу, ручей, который не замерзает, но конкретные детали, например сколько кроликов он убил три дня назад, ускользали от него навсегда. Я задержал дыхание, мечтая, чтобы он дал мне надежду.

Я ответ их всех к Сердцу Стаи. Жаль, что тебя нет рядом. У меня в губе игла дикобраза. Я не могу её вырвать лапой. Мне больно.

Как ты ухитрился всадить себе в губу иглу дикобраза?

Я не мог не улыбнуться. Он прекрасно знал, что этого нельзя делать, но не мог удержаться и не напасть на это толстое неуклюжее существо.

Это не смешно.

Я знаю.

Это в самом деле было не смешно. Игла — коварная штука. Она будет уходить все глубже, и губа может загноиться. Это помешает Ночному Волку охотиться. Я постарался переключиться на то, чтобы помочь ему. Пока я не сделаю этого, он не сможет сосредоточиться ни на чем другом.

Сердце Стаи вытащит её, если ты его как следует попросишь. Ты можешь доверять ему.

Он толкнул меня, когда я заговорил с ним, но потом сам говорил со мной.

Да?

Он с трудом формулировал свою мысль.

В ту ночь. Когда я вел их к нему. Он сказал мне: «Приведи их ко мне, сюда. А не в логово лиса».

Нарисуй мне место, куда вы пошли.

Это было для него сложнее. Но, постаравшись, он вспомнил обочину дороги, метель и Баррича, сидящего верхом на Крепыше и ведущего Уголек в поводу. Я увидел Женщину и Лишенного Запаха, когда волк подумал о них. Чейда Ночной Волк помнил хорошо, главным образом из-за жирной говяжьей кости, преподнесенной ему при расставании.

Они разговаривали друг с другом?

Слишком много. Я оставит их, когда они тявкали друг на друга.

Как я ни пытался заставить его вспомнить что-то ещё, больше ничего добиться не смог. Но и этого было достаточно. Я понял, что планы круто изменились в последнюю минуту. Странно. Я с готовностью отдал бы свою жизнь за Кетриккен, но в конечном счете не был уверен, что безропотно предоставил бы ей свою лошадь. Потом я вспомнил, что, по всей вероятности, никогда больше не поеду на лошади, если не считать той, что отвезет меня к Дереву Казней. По крайней мере, Уголек досталась человеку, которого я любил. И Крепыш. Почему эти две лошади? И только эти две? Может быть, Баррич не мог вывести из конюшни других? Может быть, поэтому он не уехал?

От иглы больно, напомнил мне Ночной Волк. Я не могу есть из-за боли.

Я хотел бы помочь тебе, но не могу. Ты должен попросить Сердце Стаи.

Разве ты не можешь попросить его? Тебя он не толкает.

Я улыбнулся. Толкнул однажды. Этого было достаточно; я получил урок. Но если ты пойдешь к нему просить помощи, он не толкнет тебя.

Разве ты не можешь попросить его помочь мне?

Я не могу говорить с ним так, как разговариваем мы с тобой. И он слишком далеко от меня, чтобы лаять ему.

Тогда я попробую, с сомнением сказал Ночной Волк.

Я отпустил его. Я подумал, не нужно ли попытаться заставить его понять, что со мной случилось, но решил этого не делать. Он ничем не мог помочь; это только расстроит его. Ночной Волк скажет Барричу, что я послал его. Баррич будет знать, что я ещё жив. А больше мне нечего ему сообщать.

Время тянулось бесконечно. Я измерял его всеми возможными способами. Факел, оставленный Регалом, догорел. Стражник сменился. Кто-то пришел и просунул под дверь еду и воду. Я не просил об этом. Я подумал, не значит ли это, что с тех пор, как я ел последний раз, прошло очень много времени. Стража снова сменилась. На сей раз это была болтливая парочка, мужчина и женщина. Но они говорили негромко, и я слышал только бормотание и смех. Что-то вроде грубого флирта, решил я.

Дружелюбная болтовня внезапно смолкла. Её заменило тихое бормотание очень уважительным тоном. В животе у меня похолодело. Я встал и подкрался к двери, выглянул через решетку.

Он двигался по коридору, как тень. Бесшумно. Не скрываясь. Не прячась. У него не было необходимости беспокоиться о маскировке. Никогда прежде я не видел, чтобы Силу использовали таким образом. Я почувствовал, как волосы у меня на затылке встали дыбом, когда Уилл остановился за дверью и посмотрел на меня. Он не говорил, а я не смел. Даже просто глядя на него, я слишком открывался его Силе. Тем не менее я боялся отвести взгляд. Сила мерцала вокруг него — как аура настороженности. Я свернулся глубоко внутри себя, туже и туже стягивая все, что я чувствовал или думал, воздвигая свои стены, но каким-то образом знал, что даже эти стены многое говорят ему обо мне. Даже моя защита давала этому человеку способ прочитать мои мысли. Мой рот и горло пересохли от страха, когда на меня обрушились вопросы. Что же было настолько важным для Регала, что он послал туда Уилла, вместо того чтобы использовать его для защиты короны?

Белый корабль.

Ответ пришел ко мне из глубин моего сознания, основанный на связи, такой глубокой, что я не мог докопаться до неё. Но я в этом не сомневался. Я смотрел на Уилла, обдумывая, что может быть общего у него с белым кораблем. Он нахмурился. Я почувствовал, как усилилось напряжение между нами, давление его Силы на мои стены. Он не царапался и не толкал меня, как Сирен и Джастин. Скорее я сравнил бы это со встречей клинков, когда каждый из бойцов испытывает силу своего противника. Я старался уравновесить себя с ним, зная, что, если хоть на одно мгновение не удержу его, он проскользнет мимо моей защиты и вскроет мою душу. Его глаза расширились, и я удивился, увидев промелькнувшее в них выражение неуверенности. Но за этим последовала улыбка, такая же приветливая, как оскал акулы.

— Ах, — выдохнул он.

Уилл казался довольным. Он отступил от моей двери и потянулся, как ленивый кот.

— Они недооценивали тебя. Я не сделаю этой ошибки. Я прекрасно знаю, какую выгоду можно извлечь из того, что твой соперник недооценивает тебя.

Потом он ушел, не внезапно, не медленно, а так, как дым рассеивается на ветру. Здесь — и уже нет. Я вернулся к своей скамье и сел, глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы унять внутреннюю дрожь. Я чувствовал, что, по крайней мере на этот раз, выдержал. Я прислонился спиной к холодной каменной стене и посмотрел на дверь.

Полузакрытые глаза Уилла сверлили меня. Я вскочил так внезапно, что засохшая рана на моей ноге открылась. Я снова посмотрел на дверь. Ничего. Его не было. С бьющимся сердцем я заставил себя подойти к крошечному окну и выглянуть. Там не было никого. Он ушел. Но я не мог заставить себя поверить в это.

Я поплелся обратно к своей скамье и уселся, завернувшись в плащ Браунди. Я уставился на окошко, надеясь найти хоть какое-то движение, изменение в призрачном свете факела стражников, что указало бы на присутствие Уилла, но не заметил ничего. Мне хотелось воспользоваться Даром и Силой, чтобы узнать, не могу ли я почувствовать его там. Но я не смел. Я не мог открыться, не оставив пути другому попасть в мое сознание.

Я возвел защиту своих мыслей и через несколько мгновений переставил её. Чем больше я пытался успокоиться, тем больше паниковал. Я боялся физической пытки. Кислый пот страха струился по моим ребрам и по моему лицу, когда я думал о том, что может сделать со мной Уилл, если пройдет сквозь мои стены защиты. Как только он заберется в мою голову, я буду стоять перед всеми герцогами и подробно рассказывать, как убил короля Шрюда. Регал все-таки изобрел для меня нечто худшее, чем просто смерть. Я умру как сознавшийся трус и предатель. Я буду ползать в ногах Регала и на глазах у всех молить о пощаде.

Кажется, прошла ночь. Я не мог спать, только дремал и просыпался, вздрогнув, от видения глаз в моем окошке. Я не смел даже искать Ночного Волка и надеялся, что он не будет пытаться найти меня. Я очнулся от дремоты, когда услышал шаги в коридоре. Глаза мои слипались, голова болела от бессонной ночи, а мышцы сводило от напряжения. Я оставался на скамье, сберегая всю силу, которая у меня была.

Дверь распахнулась. Стражник сунул в камеру факел, потом осторожно вошел за ним. Следом шли ещё два стражника.

— Ты! Встать! — пролаял тот, который нес факел.

Упрямиться было бессмысленно. Я встал, позволив плащу Браунди упасть на скамейку. Вожак сделал короткое движение, и я повалился между двумя стражниками. Снаружи ждали ещё четверо. Регал не хотел рисковать. Я не знал никого из них. Все они носили цвета гвардии Регала. Я не дал им никакого повода применить силу. Они провели меня по коридору, мимо пустого сторожевого поста, в большую комнату, которая когда-то служила караулкой. В ней не было никакой мебели, если не считать удобного кресла. Во всех стенных кольцах горели факелы, и в комнате было слишком светло для моих привыкших к темноте глаз. Стражники оставили меня стоять в центре комнаты и присоединились к другим, выстроившимся вдоль стен. Скорее привычка, чем надежда, заставила меня оценить ситуацию. Я насчитал четырнадцать стражников. Конечно, этого было слишком много даже для меня. Обе двери в комнату были закрыты. Мы ждали.

Ожидание в ярко освещенной комнате в окружении враждебных людей можно рассматривать как форму пытки. Я пытался стоять спокойно и незаметно переминался с ноги на ногу. И очень скоро устал. Я был напуган тем, как быстро голод и несвобода лишили меня сил. Я почувствовал почти облегчение, когда дверь наконец открылась. Вошли Регал с Уиллом, который в чем-то тихо убеждал его.

— …Не нужно. Ещё ночь или две, это все, чего я прошу.

— Я предпочитаю это, — едко сказал Регал.

Уилл склонил голову в молчаливом согласии. Регал сел, а Уилл встал слева за его плечом. Некоторое время Регал оценивающе оглядывал меня, потом небрежно откинулся в кресле. Он склонил голову набок и выдохнул через нос, а потом поднял палец, указывая на одного из стражников:

— Болт. Ты. Никаких переломов. Когда мы добьемся своего, он должен выглядеть прилично. Ты понимаешь.

Болт быстро кивнул. Он скинул свой плащ и стащил с себя рубаху. Остальные стражники безжалостно наблюдали. Мне вспомнился давнишний разговор с Чейдом. Он сказал тогда: «Можно дольше держаться под пыткой, если фокусируешься на том, что будешь говорить, а не на том, чего не будешь. Я слышал о людях, повторявших одну и ту же фразу снова и снова спустя долгое время после того, как они уже не могли слышать вопросы. Фокусируясь на том, что ты будешь говорить, ты уменьшаешь вероятность сказать то, чего не хочешь».

Но его теоретический совет не мог мне помочь. Регал, по-видимому, не собирался задавать никаких вопросов.

Болт был выше и тяжелее меня. Безусловно, его рацион был гораздо богаче, чем просто хлеб и вода. Он потянулся и размялся, как будто мы собирались драться за кошелек на Зимнем празднике. Я стоял и смотрел на него. Он встретил мой взгляд и улыбнулся мне безгубой улыбкой. Я смотрел, как он натягивает пару кожаных рукавиц. Он подготовился. Потом он поклонился Регалу, и Регал кивнул.

Что это?

Молчи! — приказал я Ночному Волку.

Но когда Болт целеустремленно шагнул ко мне, я почувствовал, как моя верхняя губа приподнимается в оскале. Я уклонился от его первого удара, шагнул вперед, чтобы ударить самому, и отодвинулся, когда он ударил снова. Отчаяние придало мне сил. Я не предполагал, что получу возможность защищаться, я думал, что меня свяжут и подвергнут пытке. Конечно, для этого у них ещё будет время. «Не думать об этом». Я никогда не был хорош в такой драке. «Об этом тоже не думать». Кулак Болта обжег мою скулу. «Будь осторожен, будь осторожен». Я искушал его открыться, защищаясь, когда волна Силы ударила меня. Голова моя закружилась от бешеной атаки Уилла, и следующие три удара Болта без усилий попали в цель. Челюсть, грудь и скула. Все быстро и сильно. Хватка опытного человека. Улыбка профессионала, которому это нравилось.

Потом время для меня остановилось. Я не мог одновременно защищаться и от Уилла, и от избивающего меня Болта. Я рассудил, если только это может быть названо рассуждением, что у моего тела есть собственная защита против физической боли. Я могу потерять сознание или умереть. Смерть — это единственная победа, на которую я могу рассчитывать. Так что я решил защищать мое сознание, а не тело. Я хотел бы уйти от воспоминаний об этом избиении. Я как мог уворачивался от ударов, вынуждал Болта гоняться за мной, не сводил с него глаз и закрывался от его ударов, но только если это не отвлекало меня от натиска Уилла. Я слышал, как стражники насмехаются над моей предполагаемой трусостью, потому что я едва сопротивлялся. Когда один из ударов Болта заставил меня отлететь к окружавшим нас солдатам, они пинками отбросили меня назад.

Мне было не до стратегии. Покачнувшись, я бешено размахнулся, но те несколько ударов, которые попали в цель, не причинили Болту особого вреда. Я стремился освободиться, дать выход своей ярости и просто броситься на Болта и молотить его двумя руками. Но тогда я бы открылся для Уилла. Я должен оставаться холодным и сдержанным. По мере усиления давления Уилла Болт стал действовать не торопясь. Постепенно у меня осталось только две возможности: я мог прикрывать руками или голову, или тело. Он просто менял цели. Ужас был в том, что этот человек сдерживался: бил только для того, чтобы причинить боль и легкие повреждения. Я опустил руки и встретил взгляд Уилла. Я ощутил короткое удовлетворение, увидев, что по его лицу ручьями стекает пот. В это мгновение кулак Болта обрушился на мой нос. Блейд однажды описывал мне звук, с которым его нос сломался в драке. Слова не могут передать этого. Отвратительный звук в сочетании с невероятной болью. Боль была такой пронзительной, что внезапно превратилась в единственную, которую я чувствовал. Я потерял сознание.

Я не знаю, сколько времени прошло. Я трепетал на краю сознания, парил там. Кто-то хлопнул меня по спине. Он осмотрел меня и выпрямился.

— Нос сломан, — объявил он.

— Болт, я велел ничего не ломать, — сердился Регал. — Я должен продемонстрировать его целым. Принесите мне вина, — раздраженно приказал он кому-то.

— Сию секунду, король Регал. — Человек нагнулся, крепко схватил меня за нос и выпрямил его.

Это грубое лечение было больнее самого перелома, и я снова потерял сознание. Я оставался в забытьи и некоторое время слышал гул голосов, прежде чем непрерывный звук разделился на слова, а слова обрели смысл. Регал спрашивал:

— Так что он должен был сделать? И почему он этого не сделал?

— Я знаю только то, что мне говорили Сирен и Джастин, ваше величество. — У Уилла был усталый голос. — Они говорили, что он устает от Силы, и Джастин смог пробиться в него, когда он был в этом состоянии. Потом бастард… каким-то образом ответил ему. Джастину показалось, что на него напал огромный волк. Сирен подтвердила, что она видела следы когтей на Джастине, но что они очень быстро побледнели, когда его отпустили.

Я слышал, как скрипнуло кресло, когда Регал откинулся в нем.

— Хорошо. Заставь его сделать это. Я хочу сам увидеть Дар. — Он помолчал. — Или ты недостаточно силен? Может, мне следовало оставить в резерве Джастина?

— Я сильнее, чем был Джастин, ваше величество, — спокойно заметил Уилл. — Но Фитц знает о моих намерениях. Атаки Джастина он не ожидал. — Он добавил ещё тише: — Он гораздо сильнее, чем мне говорили.

— Так разберись с ним, — приказал Регал с отвращением.

Значит, Регал хочет увидеть Дар? Я набрал в грудь воздуха и собрал те немногие силы, которые во мне оставались. Я постарался сосредоточить мою ярость на Регале, я хотел толкнуть его так сильно, чтобы он пробил собой каменную стену. Но из этого ничего не вышло. Я был слишком измучен болью, для того чтобы сконцентрироваться. Мои собственные стены предали меня. Регал только вздрогнул, а потом посмотрел на меня более пристально.

— Пришел в себя, — заметил он и поднял палец. — Можешь забрать его. Но осторожнее с носом. Оставь его лицо в покое. Хватит и остального.

Болт поднял меня на ноги, с тем чтобы тут же снова свалить на пол. Я устал от этого задолго до него. Это причиняло мне не меньше боли, чем его кулаки. Мои ноги, по-видимому, не хотели держать меня, и я не в силах был поднять руки, чтобы защититься. Я сворачивался в комок, становясь все меньше и меньше, прячась, пока сильная физическая боль не вынуждала меня снова прийти в себя и страдать. Обычно перед тем, как потерять сознание, я чувствовал ещё одну вещь: восторг Регала. Он не хотел связывать меня и причинять мне боль. Он хотел смотреть, как я сражаюсь, видеть, что я пытаюсь отбиться и не могу. Кроме того, он наблюдал за своими стражниками, отмечая, кто из них отводил глаза от этого развлечения. Он использовал меня, чтобы проверить их. Я заставил себя не обращать внимания на то, что он получает удовольствие от моей боли. Все, что на самом деле имело значение, это держать поднятыми свои стены защиты и не допускать Уилла в свое сознание. Это была битва, которую я должен был выиграть.

Когда я в четвертый раз пришел в себя, я лежал на полу в своей камере. Меня разбудил ужасный хрип. Это был звук моего дыхания. Я оставался там, куда меня швырнули. Через некоторое время я поднял руку и стянул со скамьи плащ Браунди. Он упал и прикрыл мои ноги. Я лежал неподвижно ещё некоторое время. Стражники Регала послушались его. Ничего больше не было сломано. Все болело. Все, что они мне дали, это боль. Я не мог от этого умереть. В горле у меня пересохло. Мне стоило громадных усилий поднять горшок с водой. От моих первых попыток защитить себя руки распухли и болели. Я тщетно пытался удержать горшок, чтобы его край не бил меня по губам. Наконец я умудрился выпить. Вода придала мне сил, и я острее стал чувствовать боль. Хлеб тоже лежал передо мной. Я сунул кусочек в оставшуюся воду, а потом сосал размокший хлеб. У него был привкус крови. Первые удары Болта по голове расшатали зубы и разбили губы. Мой нос мне казался только точкой пульсирующей боли. Я не смог заставить себя прикоснуться к нему пальцами. Никакого удовольствия еда не приносила — только освобождение от голода, снедавшего меня в союзе с болью. Через некоторое время я сел. Я натянул на себя плащ и начал обдумывать то, что знал. Регал будет избивать меня, пока я не продемонстрирую ему Дар в атаке, которую смогут засвидетельствовать его стражники, или пока мои стены не опустятся и Уилл не сможет залезть в мое сознание и заставить меня признаться. Я думал, каким способом он хотел бы добиться своего. В том, что он победит, я уже не сомневался. Мой единственный путь из этой камеры лежал через смерть. Выбор. Заставить их избить меня до смерти, прежде чем я воспользуюсь Даром или рухнет мой барьер перед Уиллом, либо принять яд, который я сделал для Волзеда. От него я умру, это точно. В моем ослабленном состоянии это будет, вероятно, быстрее, чем я планировал для слуги. Тем не менее такая смерть будет болезненной. Отвратительно болезненной. Я с трудом отвернул мой окровавленный рукав. Маленький карман был зашит ниткой, которая должна была освободиться при легком натяжении, но кровь склеила его. Я осторожно потянул. Нельзя рассыпать порошок. Мне придется подождать, пока принесут ещё воды, чтобы выпить его. Иначе я просто начну давиться и меня вырвет горькой пудрой. Я все ещё трудился над карманом, когда услышал голоса в коридоре. Казалось нечестным, что они пришли ко мне так скоро. Я прислушался. Это был не Регал. Но любой, кто спустится сюда, будет что-то делать со мной. Глубокий голос, бессвязно болтающий что-то. Стражники отвечали быстро и враждебно. Ещё один голос, уговаривающий и убеждающий. Снова бессвязный, все громче и с явным вызовом. Потом крик:

— Ты умрешь, Фитц! Тебя повесят над водой, твое тело сожгут! — Голос Баррича. Странная смесь ярости, угрозы и боли.

— Уберите его отсюда. — Одна из стражниц теперь говорила громко и ясно. Она явно приехала из Внутренних герцогств.

— Сейчас, сейчас. — Я узнал этот голос. Это Блейд. — Он просто малость перепил, вот и все. Вечная его беда. А этот парень был его помощником в конюшнях, много лет. Все говорят, что Баррич должен был знать об этом. Знал, видать, и ничего не сделал.

— Да, — сердито подтвердил Баррич, — теперь я без работы, ублюдок! Нет для меня больше герба оленя. Что ж, клянусь задницей Эля, мне на это наплевать. Лошадей нет. Лучшие проклятые лошади, которых я обучил, увезены внутрь страны, отданы дуракам. Собак нет, ястребов нет! Все, что осталось, это клячи да мулы! Нет ни одной лошади, которую я согласился бы взять!

Голос приближался. В нем было бешенство. Я подполз к двери и вцепился в прутья. Сторожевой пост был слишком далеко, но мне были видны тени на стене. Баррич пытался пройти по коридору, в то время как стражники и Блейд тащили его назад.

— Подождите! Минутку подождите! — пьяно протестовал Баррич. — Ну поглядите! Я только хочу поговорить с ним.

Группа людей ввалилась в коридор и снова остановилась. Стражники стояли между Барричем и моей дверью. Блейд вцепился в руку Баррича. У него ещё не прошли синяки от драки, одна рука болталась на перевязи. Ему было не по силам остановить Баррича.

— Хочу получить свое, прежде чем Регал получит свое! Вот и все. Вот и все. — Голос Баррича был низким и невнятным от вина. — Ну только на минутку! Что это изменит, в конце концов. Он все равно что медведь. Гляньте, я вам отплачу, поглядите-ка сюда!

Стражники обменялись взглядами.

— А, Блейд, у тебя осталась ещё монетка?

Баррич рылся в кошельке, потом фыркнул с отвращением и перевернул его над раскрытой ладонью. Монеты дождем посыпались из кошелька.

— Вот, вот. — Раздался звон монет, катящихся по каменному полу коридора, и Баррич широко развел руки в щедром жесте.

— Эй, он не то хотел. Баррич, нельзя подкупать стражников. Тебя тоже бросят в темницу.

Блейд быстро наклонился, извиняясь и поспешно собирая рассыпанные монеты. Стражники наклонились вместе с ним, и я видел, как одна из рук пропутешествовала от паза к карману. Внезапно в моем окне появилось лицо Баррича. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза у зарешеченного окна. Горе и ярость были на его лице. Его глаза покраснели от выпитого, от него несло перегаром. Ткань его рубашки расползлась там, откуда быт вырван герб с оленем. Он свирепо смотрел на меня, потом его глаза в ужасе расширились. В это мгновение мне показалось, что нечто вроде понимания и прощания пролетело между нами. Потом он отошел назад и плюнул мне в лицо.

— Вот тебе! — прорычал он. — Это за мою жизнь, которую ты отнял у меня! За все дни и часы, которые я истратил на тебя. Лучше бы ты был убит и умер среди зверей! Они собираются повесить тебя, парень! Регал строит над водой виселицы, как велит древняя мудрость! Они повесят тебя, разрежут и сожгут до костей! Ничего не останется для похорон! Они боятся, что собаки снова выкопают тебя! Тебе это понравится, парень? Грязная кость, которую какая-нибудь собака потом выроет! Лучше тебе просто лечь и умереть прямо на месте!

Я отшатнулся от него, когда он плюнул. Теперь я, покачиваясь, отошел от двери, а он вцепился в решетку и смотрел на меня. Глаза его были широко раскрыты. В них горело безумие.

— Говорят, ты силен в Даре? Почему бы тебе не превратиться в крысу и не выбраться отсюда, а? — Он прижал лоб к прутьям и уставился на меня. Затем сказал: — Это лучше, чем висеть, щенок! Превратись в зверя и беги, поджав хвост! Если можешь. Я слышал, ты можешь! Говорят, ты умеешь превращаться в волка. Что ж, если не умеешь, тебя повесят. Повесят за шею, и ты будешь задыхаться и брыкаться. — Голос его затих. Его темные глаза впились в мои. Они были влажными от вина. — Лучше лечь и умереть прямо здесь, чем висеть. — Внезапно ярость охватила его. — Может, я помогу тебе лечь и умереть, — пригрозил он, скрипя зубами. — Лучше тебе умереть по-моему, чем по-Регалову. — Он начал хватать прутья, трясти дверь, пытаясь сорвать замок.

Стражники немедленно бросились на него. Они тащили его и ругали. А он не обращал на них внимания. Старый Блейд подпрыгивал за ними, повторяя:

— Оставь это. Пойдем, Баррич! Ты сказал, что хотел, а теперь пойдем, пока не вышло беды.

Стражники не могли одолеть его, но Баррич внезапно сдался и опустил руки. Это застало стражников врасплох, и оба они откатились назад. Я вцепился в зарешеченное окно.

— Баррич! — Очень трудно было заставить губы шевелиться. — Я не хотел причинить тебе боль! Прости меня, — я вздохнул, пытаясь найти слова, чтобы ушла хотя бы часть страдания из его глаз. — Никто не должен винить тебя! Ты сделал со мной все, что мог!

Он покачал головой, на лице его отразилась боль.

— Ляг и умри, мальчик, просто ляг и умри! — Он повернулся и пошел прочь.

Блейд пятился, без конца извиняясь перед двумя возбужденными стражниками, которые следовали за ним по коридору. Я смотрел, как они уходят, как Баррич бредет шатаясь, в то время как Блейд успокаивает стражников.

Я стер плевок с распухшего лица и медленно вернулся на каменную скамью. Я долго сидел, вспоминая. С самого начала он предостерегал меня от Дара. Первую собаку, к которой я привязался, щенка по имени Востронос, Баррич безжалостно забрал у меня. Я дрался с ним за этого пса. Толкнул его всей силой, которая у меня была, а он просто отбросил Востроноса на меня. Много лет после этого я даже не пытался толкать никого так сильно. А когда Баррич смягчился и решил не обращать внимания на мою связь с волком, это плохо кончилось для него. Дар. Все это время Баррич предостерегал меня, и все это время я был слишком уверен в том, что знаю что делаю.

Ты знал.

Ночной Волк! Я смог различить его в моем сознании. Сделать что-то большее у меня не было сил.

Пойдем со мной. Пойдем, и мы будем охотиться. Пойдем, и я уведу тебя далеко от всего этого.

Возможно, через некоторое время. Я был не в состоянии общаться с ним.

Я долго сидел неподвижно. Душевная мука от стычки с Барричем была почти такой же сильной, как боль от избиения. Я пытался вспомнить хотя бы одного человека, которого я не предал и не разочаровал. Я посмотрел вниз, на плащ Браунди. Мне было холодно и хотелось завернуться в него, но не было сил его поднять. Камушек на полу рядом с ним привлек мое внимание. Он озадачил меня. Я смотрел на этот пол достаточно долго, чтобы знать, что на нем не было никаких камушков.

Любопытству свойственно не давать человеку покоя. Наконец я наклонился и поднял плащ и камушек вместе с ним. Потребовалось некоторое время, чтобы закутаться в плащ. Потом я изучил мой камушек. Но это был не камушек. Предмет был темным и мокрым. Комочек чего-то? Листья. Пилюля из скомканных листьев. Пилюля, ударившая мой подбородок, когда Баррич плюнул в меня?

Я осторожно поднес её к свету, проникавшему сквозь зарешеченное окно. Что-то белое обвязывало внешний лист. Я снял это. То был белый конец иглы дикобраза, черный зазубренный конец которой скреплял листовую обертку. Развернув её, я обнаружил липкий коричневый комок. Я поднес его к носу и осторожно обнюхал. Смесь трав, но одной больше всего. Я узнал этот тошнотворный запах. Каррим. Горная трава. Могущественное обезболивающее и успокаивающее. То, что употребляется иногда, чтобы милосердно лишить человека жизни. Кетриккен воспользовалась им, когда пыталась убить меня в горах.

Пойдем со мной.

Не сейчас.

Это был прощальный дар Баррича? Удар милосердия? Я задумался над тем, что он сказал. Лучше просто лечь и умереть. И это говорит человек, учивший меня, что битва не кончена, пока ты не выиграл её? Противоречие было слишком острым.

Сердце Стаи говорит, что ты должен пойти со мной. Сейчас. Сегодня. Ляг, говорит он. Будь костью для собак, чтобы потом они могли выкопать тебя. Я чувствовал усилие, которое требовалось Ночному Волку, чтобы передать это сообщение.

Я молчал, раздумывая.

Он вынул иглу из моей губы, брат. Я думаю, мы можем доверять ему. Пойдем со мной. Теперь. Сегодня.

Три вещи лежали в моей руке. Лист. Игла. Пилюля. Я снова завернул пилюлю в лист и скрепил его иглой.

Я не понимаю, чего он от меня хочет, пожаловался я.

Ляг и лежи неподвижно. Останови себя и иди со мной, у меня внутри. Последовала долгая пауза, во время которой Ночной Волк что-то обдумывал. Ешь то, что он дал тебе, только если придется. Только если ты не можешь прийти ко мне сам.

Я не понимаю, что он решил сделать. Но как и ты, я полагаю, что мы можем доверять ему.

Превозмогая страшную усталость, я заставил себя сесть и начал выщипывать шов у себя в рукаве. Когда потайной карман наконец раскрылся, я вытащил крошечный бумажный пакетик с порошком и сунул на его место обернутую в лист пилюлю. Карман я скрепил иглой. Потом посмотрел на бумажный пакет в моей ладони. Что-то забрезжило в моей голове, но я отказался сосредоточиваться на этом. Я держал яд в руке. Потом закутался в плащ Браунди и медленно лег на скамейку. Я знал, что должен бодрствовать на случай, если придет Уилл. Я потерял всякую надежду и слишком устал.

Я с тобой, Ночной Волк.

Мы бежали по хрустящему белому снегу в ночной мир волка.

Глава 32

КАЗНЬ

Главный конюший Баррич был известен как человек, исключительно хорошо умеющий обращаться с лошадьми, отличный псарь и сокольничий. Искусство, с которым он обходился с животными, стало легендарным даже при его жизни. Он начал свою службу обычным солдатом. Говорят, что он вышел из народа, осевшего в Шоксе. Некоторые утверждают, что его бабушка была из рабынь и выкупила себе свободу у своего хозяина из Удачного благодаря какой-то необычайной услуге. Когда Баррич был солдатом, его свирепость в бою привлекла к нему внимание молодого принца Чивэла. Рассказывают, что впервые Баррич предстал перед своим принцем для дисциплинарного взыскания в связи с дракой в таверне. Некоторое время он служил Чивэлу как соперник на тренировках с оружием, но принц обнаружил его дар обращения с животными и поручил ему солдатских лошадей. Вскоре Баррич начал ухаживать за собаками и ястребами Чивэла и постепенно стал надзирать за всеми конюшнями Оленьего замка. Его знания и опыт лекаря пригодились и для пользования овец и свиней, а также домашней птицы. Никто не превзошел его в понимании животных.

На охоте Баррич повредил ногу и оставался хромым до конца жизни. По-видимому, хромота смягчила его свирепый нрав, которым он славился в молодые годы. Как бы то ни было, справедливо также, что до конца своих дней он оставался человеком, которому немногие по своей воле отваживались встать поперек дороги. Его травяные настои прекратили мор овец в герцогстве Бернс, последовавший за годами кровавой чумы. Он спас стада от полного уничтожения и, кроме того, не допустил распространения эпидемии на животных герцогства Бакк.


Чистая ночь под сияющими звездами. Целое здоровое тело, легкими прыжками несущееся по снежному склону. За нами снег каскадами падал с кустов. Мы убивали, и мы ели. Голод был удовлетворен. Ночь была смелой, открытой и холодной. Никакая клетка не сдерживала нас, никакой человек не бил нас. Вместе мы вкушали полноту нашей свободы. Мы шли туда, где течение реки было таким быстрым, что она почти никогда не замерзала, и лакали ледяную воду. Ночной Волк отряхнулся и глубоко вздохнул.

Наступает утро.

Я знаю. Я не хочу об этом думать. Утро, когда кончатся сны и наступит реальность.

Ты должен пойти со мной.

Ночной Волк, я уже с тобой.

Нет, ты должен совсем уйти. Ты должен отпустить.

Это он говорил мне по меньшей мере уже двадцать раз. Я не мог ошибиться в его мыслях. Ею настойчивость была ясной, его целеустремленность изумляла меня. Это было не похоже на Ночного Волка — так твердо держаться за идею, которая не имела никакого отношения к еде. Это решили они с Барричем. Я должен пойти с ним.

Я не мог понять, чего он от меня хочет. Снова и снова я объяснял ему, что попал в западню, в клетку, так же как он некогда был заперт в зверинце. Мое сознание могло пойти с ним, по крайней мере на некоторое время, но я не могу пойти с ним так, как он настаивает. Но каждый раз он говорил, что понимает это, но я не понимаю его. И мы снова возвращались к началу.

Я почувствовал, что он пытается быть терпеливым.

Ты должен пойти со мной, сейчас. Насовсем. Прежде чем они придут тебя будить.

Я не могу. Мое тело заперто в клетке.

Оставь его! — сказал он свирепо. — Отпусти!

Что?

Оставь его, отпусти его, иди со мной.

Что ты хочешь сказать? Мне умереть? Съесть яд?

Только если придется. Но сделай это сейчас, быстро, пока они снова не стали бить тебя. Оставь его. Пойдем со мной. Оставь его. Ты делал это прежде. Помнишь?

Усилие, которое от меня потребовалось, заставило меня острее ощутить нашу связь. Где-то далеко я окоченел от холода и мучился от боли. Где-то далеко каждый вздох раздирал болью мои легкие. Я ушел от этого в сильное здоровое тело волка.

Это правильно, это правильно. Просто оставь его. Сейчас. Просто отпусти.

Внезапно я понял, чего он добивается. Я не знал точно, как это сделать, и не был уверен, что смогу. Действительно, однажды я отбросил свое тело и оставил его на попечение волка только для того, чтобы через много часов проснуться рядом с Молли. Но я не до конца понимал, как это тогда получилось. И это было совсем по-другому. Я оставил волка сторожить меня, а сам ушел в небытие. На этот раз он хотел, чтобы я освободил свое сознание от собственного тела. Чтобы я по своей воле разорвал связь между ними. Даже если бы я понял, как это сделать, я не знал, так ли уж хочу этого.

«Просто ляг и умри», — сказал мне Баррич.

Да, это правильно. Умри, если не можешь иначе, но иди со мной.

Внезапно я решился. Доверие. Довериться Барричу, довериться волку. Что я терял?

Я набрал в грудь побольше воздуха и сжался в своем теле, как будто перед прыжком в холодную воду.

Нет. Нет, просто отпусти.

Я отпускаю. Я отпускаю.

Я пытался нащупать связь между мной и моим телом. Я замедлил дыхание и приказал своему сердцу биться медленнее. Я отказался от боли, холода и неподвижности. Я нырнул глубоко в себя самого, прочь от всего этого.

Нет! Нет! — в отчаянии взвыл Ночной Волк. Ко мне, иди ко мне! Отпусти это. Иди ко мне!

Но раздался шорох шагов и гул голосов. Дрожь охватила меня, и против воли я поплотнее закутался в плащ Браунди. Один мой глаз был приоткрыт. Я увидел то же мрачное подземелье, то же зарешеченное окно. Во мне гнездилась глубокая холодная боль, что-то более коварное, чем простой голод. Они не сломали костей, но что-то внутри меня было разорвано. Я знал это.

Ты снова в клетке! — закричал Ночной Волк. Оставь это. Оставь свое тело и иди ко мне!

Слишком поздно, прошептал я. Убегай, убегай. Не дели этого со мной.

Разве мы не стая? — донесся до меня скорбный волчий вой.

Они были у моей двери. Она уже открывалась. Страх охватил меня, и я затрясся. Я чуть не поднес ко рту свою пилюлю и не сжевал её немедленно. Но вместо этого я сжал в кулаке крошечный бумажный пакетик, решив забыть о нем.

Тот же человек с факелом, те же два стражника. И та же команда:

— Ты, встать!

Я отбросил в сторону плащ Браунди. Один из стражников ещё сохранил достаточно человечности, чтобы побледнеть от того, что он увидел. Другие двое были крепкими. И когда я не смог пошевелиться достаточно быстро для них, один стражник схватил меня за руку и рывком поднял на ноги. Я невольно вскрикнул от боли, и это заставило меня задрожать от страха. Если я не смог сдержать крик, как мне выстоять под давлением Уилла?

Они вытащили меня из погреба и повели вниз по коридору. Я не говорю, что я шел. Все мое тело окостенело за ночь. Раны на бедре и правой руке открылись и болели. Боль теперь была как воздух. Я двигался сквозь неё, вдыхал и выдыхал её. В караулке меня вытолкнули в середину, кто-то ударил меня, и я упал. Я лежал на полу на боку. Я не видел никакого смысла в том, чтобы попытаться сесть; у меня не было достоинства, которое следовало бы сохранять. Пусть лучше они думают, что я не могу стоять. Лежа, я соберу все остатки сил, которые можно назвать моими собственными. Медленно, с трудом я очистил свое сознание и начал возводить защиту. Снова и снова сквозь туман боли я проверял стены Силы, которые поднял, укрепляя их и прячась за ними. Стены вокруг моего разума, вот что я должен был охранять, а совсем не жалкую плоть. В комнате вокруг меня люди выстроились вдоль стен. Они хихикали и тихо разговаривали друг с другом. Я едва замечал их. Моим миром были мои стены и моя боль.

Раздался скрип, и из открытой двери повеяло сквозняком. Вошел Регал. Уилл шел вслед за ним, беспечно излучая Силу. Я чувствовал его так, как не чувствовал никогда прежде ни одного человека. Даже не глядя на него, я ощущал форму и жар горевшей внутри его Силы. Регал думал, что это всего лишь орудие. Я посмел испытать крошечное удовлетворение, зная, что принц не представляет себе всей опасности этого орудия.

Регал занял свое кресло. Кто-то принес маленький стол. Я слышал, как открылась бутылка, и до меня донесся запах вина. Боль сделала мои чувства необычайно сильными. Я слышал, как Регал пьет. Я отказывался признать, как сильно мне хотелось пить.

— Ты только посмотри на него. Мы не зашли слишком далеко, Уилл?

Что-то в игривом и восторженном тоне Регала дало мне понять, что сегодня он отдал должное не только вину. Может быть, дым? Так рано? Волк сказал, рассвет… Регал никогда не вставал на рассвете. Что-то было не так с моим ощущением времени. Уилл медленно двинулся ко мне и навис надо мной. Я не пытался пошевелиться, чтобы увидеть его лицо, и крепко вцепился в свой скудный запас сил. Он резко толкнул меня ногой, и я застонал против воли. Почти в то же мгновение он обрушил свою Силу. Здесь, по крайней мере, я держался твердо. Уилл резко втянул воздух носом и с силой выдохнул. Потом повернулся к Регалу.

— Ваше величество, вы без риска сокрушили его тело. Это не будет видно даже через месяц. Но внутри он по-прежнему сопротивляется. Боль может отвлечь его от охраны сознания, но не уменьшит его Силу. Я не думаю, что таким образом вы его сломаете.

— Я не просил у тебя этого, Уилл, — резко отозвался Регал. Я слышал, как он пошевелился, устраиваясь поудобнее. — Ах, это слишком долго. Мои герцоги становятся нетерпеливыми. Нужно сломить его волю сегодня.

Он задумался, потом спросил Уилла:

— Ты сказал, мы сокрушили его тело? Что же ты предлагаешь в качестве следующего шага?

— Оставьте его наедине со мной. Я могу получить у него то, чего вы хотите.

— Нет, — спокойно отказал Регал. — Я знаю, чего ты хочешь от него, Уилл. Для тебя он толстенный мех с вином, полный Силы, который ты хотел бы осушить. Может быть, когда-нибудь ты его и получишь. Но не сейчас. Я хочу, чтобы он встал перед герцогами и признал себя изменником. Более того, я хочу, чтобы он ползал передо мной и молил о пощаде. Я заставлю его разоблачить всех тех, кто предал меня. Он сам должен обвинить их. Никто не усомнится в его словах, когда он назовет их предателями. Пусть герцог Браунди увидит, как обвиняют его собственную дочь, пусть весь двор услышит, что леди Пейшенс, которая так громко кричит о правосудии, сама изменила короне. А для него… эта девка-свечница, эта Молли.

Сердце мое затрепыхалось.

— Я ещё не нашел её, мой лорд, — сказал Уилл.

— Молчать! — загремел Регал, почти как король Шрюд. — Не придавай ему этим мужества. Её не нужно находить, чтобы он смог объявить её предательницей. Мы можем отыскать её, когда у нас будет время. Он пойдет на смерть, зная, что она последует за ним. Я очищу Олений замок от навозной кучи предательства, от всех, кто посмел изменить мне! — Он поднял свою чашу, словно клялся самому себе, и осушил её.

Он говорит, подумал я про себя, почти так же, как говорила королева Дизайер. Одновременно хвастливо и трусливо, и капризные хныкающие нотки слышны в его голосе. Он будет бояться всех, кто ему неподвластен. А на следующий день испугается тех, кого он держит в руках, и испугает ещё больше. Регал с грохотом поставил свою чашу и откинулся в кресле.

— Что ж, будем продолжать, да? Келфри, подними его.

Келфри был опытным человеком и не получал удовольствия от своей работы. Он не церемонился, но вел себя не грубее, чем это было необходимо. Он встал за моей спиной и держал меня за плечи. По-видимому, Ходд не обучала его. Я знал, что если резко откину голову назад, то могу сломать ему нос и, возможно, выбить часть зубов. Но это было для меня не намного легче, чем стоять прямо. Я согнул руки перед животом, отстраняясь от боли и собирая силы. Через мгновение я поднял голову и посмотрел на Регала. Я пробежал языком по деснам, чтобы отлепить губы от зубов, и заговорил:

— Ты убил собственного отца.

Регал окаменел в своем кресле. Человек, державший меня, напрягся. Я повис на его руках.

— Сирен и Джастин сделали это, но приказал ты, — сказал я тихо.

Регал встал.

— Но не прежде того, как мы связались Силой с Верити. — От этого усилия я покачнулся, — Верити жив, и он знает все.

Регал шел ко мне, а Уилл следовал прямо за ним. Я перевел взгляд на Уилла и постарался говорить угрожающе.

— Он знает и о тебе, Уилл…

Стражник держал меня, в то время как Регал нанес удар тыльной стороной руки. Один раз. Ещё один удар, и я почувствовал, как распухшая кожа на моем лице лопнула. Регал отвел кулак. Я взял себя в руки, отбросил всю боль, сосредоточился и приготовился.

— Осторожнее! — закричал Уилл и прыгнул, чтобы отпихнуть Регала от меня.

Я слишком сильно хотел умереть, и он Силой уловил мое желание. Когда Регал покачнулся, я вырвался из рук стражника, увернулся от удара Регала и начал действовать. Одной рукой я схватил сзади шею Регала, с тем чтобы другой своей рукой притянуть к себе его лицо. Я намеревался втереть яд в его нос и рот, безумно надеясь, что он вдохнет достаточно, чтобы умереть. Уилл испортил все. Мои распухшие пальцы не смогли сжать шею Регала достаточно сильно, и Уилл оттолкнул его в сторону. Когда плечо Уилла столкнулось с моей грудью, я дотянулся до его лица и втер разорванную бумагу и белый порошок в его нос, рот и глаза. Большая часть порошка разлетелась легким облачком по караульной. Я увидел, как он охнул от горечи, а потом мы оба упали под натиском стражников Регала. Меня били до тех пор, пока отчаянные крики Регала: «Не убивайте его! Не убивайте его!» не остановили их. Я почувствовал, как они отпускают меня и вытаскивают из-под меня Уилла, но ничего не мог сделать. Кровь струилась по моему лицу, слезы смешивались с ней. Мой последний шанс! Я даже не убил Уилла. О, он будет болеть несколько дней, но вряд ли умрет. Даже сейчас я слышал, как он что-то бормочет.

— Тогда отведите его к лекарю! — услышал я команду Регала. — Посмотрите, может ли он выяснить, что с ним такое. Кто-нибудь из вас бил его по голове?

Я думал, что он говорит обо мне, пока не услышал, как выносят Уилла. Или я втер в него отравы больше, чем думал, или кто-то ударил его по голове. Может быть, он охнул, когда порошок попал в его легкие. Я не имел ни малейшего представления, каков может быть эффект. Когда я почувствовал, что давление Силы слабеет, это было облегчением, почти таким же прекрасным, как если боль отступила. Я осторожно освободил от него свою защиту. Это было так, словно я сбросил тяжелый груз. Ещё одна мысль обрадовала меня. Они не знают. Никто не видел эту бумажку. Это все случилось слишком быстро. Они могут даже не подумать о яде, пока не будет уже слишком поздно.

— Бастард мертв? — злобно спросил Регал. — Если это так, клянусь, вас всех повесят.

Кто-то поспешно наклонился надо мной и положил пальцы на пульсирующую жилку на моей шее.

— Он жив, — прохрипел солдат почти злобно.

В один прекрасный день Регал научится не угрожать собственным гвардейцам. Я надеялся, что он научится этому, получив стрелу в спину. В следующее мгновение кто-то вылил на меня ведро холодной воды. Шок обострил мою боль. Мне удалось раскрыть только один глаз. Первое, что я увидел, была вода и кровь на полу. Если вся эта кровь была моей, дела мои неважнецки. Я смутно пытался думать о том, чья ещё она может быть. Сознание мое работало плохо. Время, казалось, двигалось прыжками. Регал стоял надо мной, яростный и взъерошенный, а через мгновение снова сидел в кресле. Туда-сюда. Свет и темнота. И снова свет. Кто-то стоял рядом со мной на коленях и опытными руками ощупывал меня. Баррич? Нет. Это был давний сон. У этого человека были голубые глаза и резкий носовой акцент жителя Фарроу.

— У него сильное кровотечение, король Регал, но мы можем это остановить.

Кто-то надавил на мою бровь. К моим потрескавшимся губам поднесли чашку разведенного водой вина и влили его мне в рот. Я поперхнулся.

— Вы видите, он жив. Я бы оставил его на сегодня, ваше величество. Сомневаюсь, что он будет в состоянии отвечать на какие-нибудь вопросы до завтра. Он просто потеряет сознание, — спокойно высказал свое мнение профессионал. Кто бы он ни был, он снова положил меня на пол и ушел.

Спазм сотряс меня. Скоро будет припадок. Хорошо, что Уилл ушел. Не думаю, что я смог бы удерживать стены моей защиты во время припадка.

— Унесите его, — приказал Регал разочарованно. — Сегодня я просто зря потратил время. — Ножки его кресла царапнули по полу, когда он вставал. Я слышал стук его сапог, когда он выходил из комнаты.

Кто-то схватил меня за ворот рубашки и рывком поставил на ноги. Я не мог даже кричать от боли.

— Глупый кусок дерьма! — зарычал он. — Ты уж лучше не помирай! Я не собираюсь получать кнут из-за тебя.

— Вот уж это угроза, Верт! — бросил кто-то насмешливо. — А что ты с ним сделаешь, если он все-таки помрет?

— Заткнись! Это твою задницу обдерут до костей, так же как и мою. Давай вытащим его отсюда и вычистим все это.


Подземелье. Пустая стена. Они оставили меня на полу, лицом от двери. Почему-то это показалось мне несправедливым. Мне придется совершить тяжкую работу и перевернуться только для того, чтобы посмотреть, не оставили ли они мне воды. Нет, это слишком сложно.

Теперь ты идешь?

Я правда хочу, Ночной Волк. Но я не знаю как.

Изменяющий, Изменяющий, брат мой! Изменяющий.

Что это?

Ты молчал так долго. Теперь ты идешь?

Я… молчал?

Да. Я думал, ты умер. Я не мог достать тебя.

Припадок, наверное. Я не знал, что это случилось. Но теперь я здесь, Ночной Волк. Теперь я здесь.

Тогда иди ко мне. Спеши, пока не умер.

Сейчас. Давай постараемся.

Я пытался придумать причину, чтобы этого не делать. Я знал, что должна быть причина, но не мог вспомнить. Изменяющий, сказал он. Мой собственный Волк называет меня так же, как шут или Чейд. Хорошо. Время изменить все для Регала. Самое меньшее, что я мог сделать, это убедиться в том, что умру до того, как Регал сломает меня. Если я должен пойти ко дну, то сделаю это один. Я не впутаю в это никого другого. Я надеялся, что герцоги захотят осмотреть мое тело.

Понадобилось много времени, чтобы поднять руку к груди. Мои губы потрескались и распухли. Зубы в деснах болели. Но я поднес к губам рукав рубашки и нашел крошечный комочек пилюли. Я раскусил её и стал сосать. Через мгновение сок каррима наполнил мой рот. Это не было неприятно. Острый вкус. По мере того как трава притупила боль у меня во рту, я смог жевать рубашку сильнее. Как это ни глупо, я старался беречься от иглы дикобраза. Я не хотел, чтобы она вонзилась мне в губу.

Это и правда больно.

Я знаю, Ночной Волк.

Иди ко мне.

Я стараюсь. Дай мне время.

Как человек покидает свое тело? Я пытался думать о себе только как о Ночном Волке. Тонкий нюх. Лежу на боку, старательно выгрызаю комки снега, налипшие между пальцами. Я ощутил запах снега и собственных лап, когда вылизывал их. Я поднял глаза. Наступал вечер. Скоро будет хорошее время для охоты. Я встал, отряхнулся.

Правильно, подбодрил меня Ночной Волк.

Но все ещё оставалась нить. Смутное ощущение окостенелой боли в теле на холодном каменном полу. От одной мысли об этом оно стало более реальным. Судорога пробежала по телу, сотрясая кости и зубы. Наступал припадок, на этот раз сильный.

Внезапно все стало очень просто. Такой простой выбор. Покинуть то тело взамен на это. Оно все равно уже плохо работает. Застряло в клетке. Нет смысла сохранять его. Нет смысла вообще быть человеком.

Я здесь.

Я знаю. Давай охотиться.

И мы стали охотиться.

Глава 33

ДНИ ВОЛКА

Упражнения для концентрации очень просты. Перестаньте думать о том, что собираетесь сделать. Перестаньте думать о том, что вы только что сделали. Перестаньте думать о том, чтобы не думать об этих вещах. Тогда вы найдете Сейчас. Время, которое длится вечность, и на самом деле единственное существующее время. Тогда, в этом месте, у вас наконец будет время быть самим собой.


Есть чистота в жизни, когда ты только охотишься, спишь и ешь. В конце концов, ничего кроме этого по-настоящему никому и не нужно. Мы бежим одни, мы, волки, и ни в чем не нуждаемся. Нам не нужна оленина, когда есть кролик, и мы не завидуем воронам, которые приходят подбирать наши объедки. Иногда мы вспоминаем другое время и другую жизнь. Когда это так, мы не понимаем, что же в ней было такого важного. Мы не убиваем того, кого не можем съесть, и не едим того, кого не можем убить. Сумерки и рассветы — лучшая пора для охоты, а прочее время годится для сна. Все остальное не имеет значения.

Для волков, как и для собак, жизнь течет быстрее, чем для людей, если мерить её днями и сменой времен года. Но в два года щенок волка делает все то, что человек умеет в двадцать. Он достигает полного роста и силы, он учится всему, что необходимо ему, чтобы стать охотником, найти себе пару или стать вожаком. Свеча его жизни горит быстрее и ярче, чем у человека. В десять лет он делает все то, на что человеку требуется в пять или в шесть раз больше времени. Год волка — это десять лет человека. Время щедро, когда живешь в настоящем. Итак, мы знали ночи и дни, голод и насыщение. Простые удовольствия и сюрпризы. Поймать мышь, подбросить её и проглотить, щелкнув зубами. Так хорошо! Испугать кролика, преследовать его, когда он уворачивается и кружит, а потом внезапно набрать скорость и схватить в вихре снега. Встряхнуть его, сломав шею, а потом лениво есть, вспоров брюхо и обнюхав горячие внутренности, наслаждаясь жирным мясом и хрумкая тонкой хребтиной. Насыщение и сон. И пробуждение для новой охоты.

Гнаться за оленихой по замерзшему пруду, знать, что не можешь убить её, но наслаждаться охотой. Она бежит, а мы кружим, кружим, кружим, и она стучит копытами по льду и выбирается на землю, слишком уставшая, чтобы убежать от зубов, рвущих её сухожилия, и клыков, смыкающихся на её горле. Есть до отвала, не один, а два раза обгладывая кости. Приходит шторм и вынуждает нас уйти в логово. Спать, уютно устроившись, укрыв нос хвостом, пока ветер сыплет снаружи ледяным дождем и снегом. Проснуться при бледном свете, пробивающемся сквозь отверстие в снегу. Выбраться наружу, чтобы понюхать чистый холодный день, который подходит к концу. На оленихе все ещё есть мясо, замерзшее, сладкое и вкусное, готовое, чтобы его вырыли из-под снега. Что может быть более удовлетворяющим, чем мысль о ждущем тебя мясе?

Приди.

Мы останавливаемся. Нет. Мясо ждёт. Мы рысью бежим дальше.

Иди же. Иди ко мне. У меня есть для тебя мясо.

У нас уже есть мясо. И ближе.

Ночной Волк. Изменяющий. Сердце Стаи зовет вас.

Мы снова останавливаемся. Отряхиваемся. Это неудобно. А что нам Сердце Стаи? Он не стая. Тогда он толкает нас. Мясо ближе. Решено. Мы идем на край пруда. Здесь. Где-то здесь. Ага. Рыть снег и найти её. Вороны наблюдают за нами, ждут, когда мы закончим.

Ночной Волк. Изменяющий. Идите. Идите же. Скоро будет слишком поздно.

Мясо замерзло, хрустящее и красное. Поворачиваем голову и грызем зубами. Ворона слетает с дерева и приземляется на снегу, поблизости. Хоп, хоп. Она наклоняет голову набок. Для развлечения мы рычим на неё, и она взлетает. Наше мясо. Все наше. Дни и ночи мяса.

Идите. Пожалуйста. Идите. Пожалуйста. Идите быстро, идите сейчас. Вернитесь к нам. Вы нам нужны. Идите. Идите.

Он не уходит. Мы прижимаем уши, но все равно слышим его.

Идите, идите, идите. Его скулеж мешает нам есть мясо.

Довольно. Пока что мы съели достаточно. Мы пойдем к нему, только чтобы успокоить его.

Это хорошо. Идите, идите ко мне.

Мы идем, бежим рысью сквозь сгущающуюся темноту. Кролик внезапно выпрыгивает откуда-то и бежит по снегу. Стоит? Нет. Полное брюхо. Пойдем. Переходим человеческую дорогу, открытую пустую полосу под ночным небом. Мы быстро пересекаем её, бежим через окаймляющий её лес.

Идите ко мне. Идите. Ночной Волк, Изменяющий, я зову вас. Идите ко мне.

Лес кончается. Перед нами голый склон горы, а за ним чистое пустое поле, ничем не защищенное под ночным небом. Слишком открытое. На покрытом корочкой снегу нет следов, но у подножия холма люди. Двое. Сердце Стаи копает, а другой наблюдает за ним. Сердце Стаи копает быстро и с трудом. Его дыхание дымится в ночи. Другой светит фонарем. Слишком яркий свет, от которого хочется отвести глаза. Сердце Стаи перестает копать. Он смотрит на нас.

Идите, говорит он. Идите.

Он прыгает в яму, которую выкопал. Там черная земля, замерзшие комья на чистом снегу. Он приземляется со звуком, похожим на удар оленьих рогов по дереву. Он разгибается, и мы слышим, как что-то рвется. Он пользуется инструментом, который стучит. Мы садимся и наблюдаем за ним и оборачиваем хвост вокруг передних лап, чтобы согреть их. Это имеет к нам отношение? Мы сыты. Мы могли бы идти спать. Он настойчиво смотрит на нас сквозь ночь.

Подождите. Ещё немного. Подождите.

Он рычит на другого, и тот подносит свет к яме. Сердце Стаи сгибает спину, а другой протягивает руку, чтобы помочь ему. Они вытаскивают что-то из ямы. От этого запаха у нас шерсть на загривке встает дыбом. Мы поворачиваемся и хотим бежать, мы кружим, мы не можем уйти. Там страх, там опасность, угроза боли, одиночества, конца.

Идите сюда. Спускайтесь вниз, к нам, спускайтесь вниз. Вы нужны сейчас. Время пришло.

Не пришло. Время сейчас, время везде. Мы нужны тебе, но, может быть, мы не хотим, чтобы мы были нужны. У нас есть мясо, и теплое логово, и даже достаточно мяса для следующего раза. У нас полное брюхо и теплое логово, что ещё может быть нам нужно? Однако… Мы подойдем ближе. Мы обнюхаем это, мы увидим, что это такое, почему оно угрожает нам и манит. Животом к снегу, низко опустив хвост, мы осторожно спускаемся с холма.

Сердце Стаи сидит на снегу и держит это. Он делает знак второму, и тот отступает назад, назад, забирая с собой свой свет. Ближе. Теперь за нами гора, голая, опасная. Надо бежать в укрытие, если нам будут угрожать. Но ничто не двигается. Здесь только Сердце Стаи и то, что он держит. Оно пахнет засохшей кровью. Сердце Стаи трясет его как будто для того, чтобы оторвать кусок мяса. Потом он трет его, двигая руками так, как зубы суки чешут шерсть щенка, чтобы избавить его от блох. Мы знаем запах этого. Мы подходим ближе, ближе. Остался всего прыжок.

Что ты хочешь? — спрашиваем мы у него.

Вернись.

Мы пришли.

Вернись сюда, Изменяющий. Он настойчив. Вернись сюда.

Он поднимает руку и протягивает ладонь. Он берет голову, лежащую на его плече, и поворачивает её, чтобы показать нам лицо. Мы не знаем его.

Это?

Это. Это твое, Изменяющий.

Это плохо пахнет. Это испорченное мясо, мы не хотим его. У пруда есть мясо гораздо лучше.

Иди сюда. Иди ближе.

Нам это не по нутру. Мы не подойдем ближе. Он смотрит на нас и хватает нас взглядом. Он двигается к нам и несет это с собой. Оно болтается у него на руках.

Спокойно. Спокойно. Это твое. Изменяющий. Подойди ближе.

Мы рычим, но он не отводит глаз. Мы съеживаемся, поджимаем хвост, хотим уйти, но он силен. Он берет руку этого и кладет на нашу голову. Он держит нас за шкирку, чтобы успокоить.

Вернись. Ты должен вернуться. Он так настойчив.

Мы припадаем к земле, вонзаем когти в снег. Мы горбим спину, пытаемся уйти, пытаемся сделать шаг назад. Он все ещё держит нас за загривок. Мы собираем силу, чтобы вырваться.

Отпусти его, Ночной Волк. Он не твой. Он смотрит на нас слишком пристально.

Он и не твой тоже, говорит Ночной Волк.

Чей же я тогда?

Мгновение колебания, балансирование между двумя мирами, двумя реальностями, двумя телами. Потом волк разворачивается и бежит по снегу с поджатым хвостом, убегает один. Это слишком странно для него. На горе он останавливается, чтобы поднять нос к небу и завыть. Завыть от несправедливости всего этого.


У меня нет собственных воспоминаний об этом замерзшем кладбище. Я помню что-то вроде сна. Мне было страшно холодно, я закоченел, у меня все затекло, и резкий вкус бренди горел не только у меня во рту, но и во всем теле. Баррич и Чейд не оставляли меня в покое. Они не обращали внимания на то, как больно они мне делают, они только растирали мои руки и ноги, не думая о синяках и ранах. И каждый раз, когда я закрывал глаза, Баррич сжимал меня и тряс, как тряпку.

— Оставайся со мной, Фитц, — все время повторял он. — Оставайся со мной. Давай, мальчик. Ты не умер, ты не умер.

Потом внезапно он прижал меня к себе, его борода колола меня, и его горячие слезы упали на мое лицо. Он раскачивал меня взад и вперед, сидя на снегу, на краю моей могилы.

— Ты не умер, сынок. Ты не умер.

Эпилог

Баррич слышал эту сказку от своей бабушки. Сказка об одаренной Даром, которая могла покидать свое тело на день или два, а потом возвращаться. И Баррич рассказал это Чейду, а Чейд смешал яды, которые должны были привести меня на край смерти. Они сказали мне, что я не умер, что мое тело просто окостенело и выглядело как мертвое.

Я не верю в это.

Итак, я снова стал жить в человеческом теле. Хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что я был человеком, и иногда я все ещё в этом сомневаюсь.

Я не подвожу итог своей жизни. Моя жизнь Фитца Чивэла лежит в дымящихся развалинах за моей спиной. Во всем мире только Баррич и Чейд знают, что я не умер. Из тех, кто знал меня, не многие вспоминают обо мне с улыбкой. Регал убил меня всеми способами, которые имели для меня какое-то значение как для человека. Чтобы появиться перед кем-нибудь из тех, кто любил меня, чтобы встать перед ними в человеческом обличье, мне пришлось бы дать им доказательство магии, которой я запятнал себя.

Я умер в своем подземелье через день или два после того, как меня избили в последний раз. Герцоги были разгневаны моей смертью, но у Регала было достаточно свидетелей того, что я использовал Дар, и он оправдался. Я верю, что его стражники спаслись от порки, подтвердив, что я атаковал Уилла Даром и потому он так долго болел. Они сказали, что им пришлось бить меня, чтобы разорвать хватку моего Дара. Перед таким количеством свидетелей герцоги не только отступились от меня, но и присутствовали при коронации Регала и назначении лорда Брайта наместником Оленьего замка и всего побережья Бакка. Пейшенс умолила их не сжигать моего тела. Леди Грейс тоже прислала словечко в мою защиту, чем очень разгневала своего мужа. Но я думаю, что Регал отдал мое тело не из-за какого-то уважения к ним, а только потому, что я умер раньше времени. Я не дал ему разыграть спектакль, который он спланировал. Он не мог полностью отомстить и потерял ко мне интерес. Он оставил Олений замок и уехал в Тредфорд. Пейшенс забрала мое тело, чтобы похоронить.

К этой жизни пробудил меня Баррич, к жизни, в которой не осталось для меня ничего. Ничего, кроме моего короля. Шесть Герцогств падут в ближайшие месяцы, пираты захватят наши бухты почти без боя, наши люди будут изгнаны из своих домов или порабощены, а островитяне обоснуются здесь. «Перековка» пойдет с размахом. Но как и мой принц Верити, я отмахнулся от всего этого и отправился внутрь страны. Он пошел туда, чтобы быть королем, а я последовал за моей королевой в поисках моего короля. Это были тяжелые дни.

Тем не менее даже сейчас, когда боль давит на меня и никакие травы не могут утихомирить её, размышляя о теле, которое заключает мой дух, я вспоминаю дни, проведенные мною в теле волка, и вспоминаю их не как несколько коротких дней, а как большую часть жизни. В этом воспоминании есть утешение и искушение.

Пойдем охотиться со мной, шепчет голос в моем сердце. Оставь эту боль, и пусть твоя жизнь снова будет твоей собственной. Есть место, где всегда Сейчас, а выбор прост, и ты всегда делаешь его сам.

У волков нет королей.

Книга III Странствия убийцы

Это было горькое время для населения Бакка. Покинутые своим королем и охраняемые только горсткой полуголодных солдат, простые люди остались без руля и ветрил в штормовом море. То, что не украли пираты, забрали люди лорда Брайта в качестве налогов. Дороги наводнили грабители. Мелкие фермеры и их жены потеряли всякую надежду пережить зиму и бежали с побережья, чтобы стать нищими, разбойниками или шлюхами во внутренних городах. Торговля прекратилась, потому что посланные с товарами корабли практически не возвращались.

Он покинул Баккип после своей коронации так скоро, как только смог. Короновавший самого себя, король Шести Герцогств, принц Регал Видящий, в сущности, бросил Прибрежные Герцогства на произвол судьбы. Он забрал из Баккипа и значительной части герцогства Бакк все деньги, которые смог выжать. Табуны и стада распроданы, а лучшие животные увезены внутрь страны, в новую резиденцию Регала в Тредфорде. Мебель и библиотека были также разграблены — часть пошла на обустройство нового гнездышка, часть подарена или продана Внутренним Герцогствам. Амбары, винные погреба, оружейные — все было вывезено.

После исчезновения Кетриккен, что само по себе было беспрецедентным, король Регал оказался в крайне затруднительном положении. Ребенок, которого вынашивала Кетриккен, должен был стать претендентом на престол. Но королева исчезла при крайне подозрительных обстоятельствах.

Фитс слишком долго был для всех «мальчиком»: конюшим, помощником-убийцей, любимчиком, пажом. Завтра каждый пойдет своим путем. Он устал, устал обижать людей, которых любил. Когда, наконец, он сможет быть только самим собой? Завтра он будет свободен, чтобы следовать велению своего сердца без постороннего вмешательства. Свободен, чтобы убить Регала. Месть. Но в итоге он отправляется в горы на поиски короля Верити. И не сосчитать сколько раз он попадает в опасные ситуации, оказывается в руках врагов и на волосок от смерти.

Пролог

ПАМЯТЬ И ЗАБВЕНИЕ

Каждое утро я просыпаюсь с пятнами чернил на руках. Порой я обнаруживаю, что сижу, уткнувшись лицом в стол с грудами бумаг и свитков. Мой мальчик, когда приносит завтрак, иногда упрекает меня за то, что я так и не лег в постель накануне. А порой он лишь молча смотрит мне в глаза. Я не пытаюсь объяснить ему свои поступки. Для юного сердца это останется тайной. Со временем он все поймет сам.

Теперь я знаю: у каждого человека должна быть цель в жизни. Чтобы понять это, мне потребовалось два десятка лет. Впрочем, уж в этом-то я не одинок. Тем не менее урок, раз выученный, запечатлелся в моей памяти навсегда. И теперь, когда у меня осталась лишь моя боль, я нашел себе цель, обратившись к делу, о котором давно просили и леди Пейшенс и писец Федврен. Я взялся за перо, пытаясь изложить связную историю Шести Герцогств, но обнаружил, что не могу подолгу сосредоточиваться на одной теме и поэтому развлекаюсь маленькими отступлениями. Я пишу о моей теории магии, о политике, размышляю о других культурах. Когда мне становится совсем плохо и мысли начинают путаться, я работаю над переводами или делаю четкие копии старых документов. Я стараюсь занять свои руки и тем самым отвлечься от гнетущих мыслей.

Моя работа служит мне, как составление карт некогда служило Верити. Когда человек поглощен важным делом, он забывает и пагубную зависимость, и страдания, которые приносит отказ от неё. Он может погрузиться в работу и забыть о себе. Или, напротив, в его памяти всплывет множество воспоминаний. Слишком часто я замечал, что вместо истории герцогств излагаю историю Фитца Чивэла. Потому что воспоминания оставляют меня наедине с тем, кем я когда-то был, и тем, кем я стал.

Удивительно, сколько подробностей всплывает в памяти человека, глубоко погруженного в изложение каких-либо событий. Не все мои воспоминания причиняют боль. У меня были друзья, и они оказались гораздо надежнее, чем я мог предположить. Я познал любовь и радость, которые испытывали силу моего духа точно так же, как боль и горести. И все же, я думаю, на мою долю выпало намного больше страданий, чем на долю других. Не многие могут вспомнить собственную смерть в темнице или внутренность гроба, погребенного под снегом. Сознание уходит от деталей таких событий. Одно дело просто вспоминать, что Регал убил меня. Другое — сосредоточиваться на подробностях дней и ночей, в течение которых он морил меня голодом, а потом приказывал избивать до смерти. Когда я это вспоминаю, то, несмотря на все прошедшие годы, сердце мое леденеет. Я почти вижу глаза человека и слышу звук, с которым его кулак сломал мой нос. Во сне я все ещё возвращаюсь в темницу и снова сражаюсь за то, чтобы остаться на ногах, стараюсь не думать о том, что хочу совершить последнюю попытку убить Регала. Я снова ощущаю его удар, рассекший кожу и оставивший на моем лице шрам, который я ношу до сих пор.

Я никогда не прощу себе, что, приняв смертельный яд, позволил Регалу почувствовать себя победителем.

Но самую сильную боль причиняют мне воспоминания о тех, кого я потерял навсегда. Когда Регал убил меня, я умер. Никто больше не знал меня как Фитца Чивэла, я никогда не восстанавливал связей с друзьями из Баккипа, которых знал с шестилетнего возраста. Я никогда больше не бывал в Оленьем замке, не прислуживал леди Пейшенс и не сидел на камнях очага у ног Чейда. Ниточки жизней, переплетенные некогда с моими, оказались разорваны. Некоторые из близких мне людей умерли, некоторые женились; рождались и взрослели дети — но ничего из этого я не видел. Хотя прошло много лет и я уже не тот здоровый молодой человек, каким был когда-то, многие из моих прежних друзей живы. Иногда мне все ещё хочется посмотреть на них и коснуться их рук, чтобы избавиться от многолетнего одиночества.

Я не могу.

Все эти годы их жизни потеряны для меня, так же как и все будущие. Я потерял их в тот период — немногим больше месяца, но показавшийся мне бесконечным, — когда был заключен в темнице, а потом в гробу. Мой король умер у меня на руках, но я не видел, как он был похоронен. Я не присутствовал на совете после моей смерти, где меня признали виновным в использовании магии Дара и заслуживающим той участи, которая меня постигла. Пейшенс пришла к Регалу и потребовала, чтобы он отдал ей мое тело. Жена моего отца, некогда так потрясенная тем, что он зачал бастарда до их свадьбы, забрала меня из подвала. Её руки омыли мое тело для погребения, распрямили суставы и завернули его в саван. Странно, но эксцентричная леди Пейшенс так бережно перевязала мои раны, будто я все ещё был жив. Она распорядилась вырыть мне могилу и проследила за тем, как в неё опустили гроб. Она и Лейси, её служанка, оплакивали меня, когда все остальные — кто из страха, кто из отвращения к моему преступлению — меня покинули.

Тем не менее она ничего не узнала о том, как Баррич и Чейд, мой учитель-убийца, несколькими ночами позже пришли к месту погребения, разрыли снег и сбили комья земли с крышки моего гроба. Один лишь Чейд видел, как Баррич вытащил мое тело, а потом использовал Дар и вызвал волка, которому было доверено хранить мою душу. Они вырвали её у волка и заточили назад, в мое разбитое тело. Они вернули мне человеческий облик, заставили вспомнить, что значит иметь короля и быть связанным клятвой. До сего дня я не знаю, благодарен ли им за это. Может быть, как считает шут, у них не было выбора. Может быть, нельзя говорить ни о благодарности, ни об упреках, а только о могущественных силах, которые неумолимо распоряжаются нашими судьбами.

Глава 1

РОЖДЕНИЕ В МОГИЛЕ

В Калсиде держат рабов. В этой стране они выполняют тяжелую работу. Это шахтеры, рабочие на мехах, гребцы на галерах, мусорщики, пахари и проститутки. Как ни странно, рабы также нянчат и учат детей, готовят обеды и великолепно строят корабли. Своей высокой цивилизацией — от великих библиотек Джепа до легендарных фонтанов и купален Синджона — Калсида обязана рабам.

Торговцы Удачного являются главным источником рабов. В свое время невольниками становились захваченные на войне пленные, и до сих пор в Калсиде официально утверждают, что это так. Однако в последние годы войны уже не могут обеспечить нужное количество образованных рабов. Поэтому торговцам живым товаром приходится изыскивать другие способы их приобретения, в связи с чем часто говорят о дерзком пиратстве в заливе Купцов. Впрочем, рабовладельцы в Калсиде не очень интересуются тем, откуда рабы поступают, лишь бы они были здоровы.

В Шести Герцогствах рабство так и не прижилось. Человек, совершивший преступление, обязан служить тому, кому нанес ущерб, но не до конца жизни, а определенный срок. И в глазах людей он является не рабом, а лишь человеком, выплачивающим долг. Если преступление слишком ужасно, чтобы его можно было искупить трудом, виновный расплачивается жизнью. По законам Шести Герцогств невозможно обратить человека в рабство либо же привести с собой рабов из другой страны и, поселившись здесь, оставить их в неволе. По этой причине многие рабы из Калсиды, обретя тем или иным путем свободу, часто ищут прибежища в Шести Герцогствах.

Они приносят с собой традиции и фольклор своей далекой родины. Одна такая история, которую я запомнил, рассказывает о девушке, наделенной Даром, что на языке Калсиды называется «веччи». Она хотела оставить дом своих родителей, чтобы последовать за возлюбленным и стать его женой. Но родители сочли, что он недостоин её руки, и отказались дать разрешение на брак. Они не позволили ей уйти, а девушка была слишком послушной дочерью, чтобы перечить воле родителей. И в то же время она была слишком пылко влюблена, чтобы жить без своего избранника. Она слегла и вскоре умерла от горя. Родители похоронили её, рыдая и упрекая себя за то, что не позволили ей последовать велению своего сердца. Но втайне от них девушка была связана Даром с медведицей. И когда девушка умерла, медведица удержала её дух, чтобы он не покинул этот мир. Через три ночи после того, как девушку похоронили, медведица раскопала могилу и вернула дух девушки в её тело. Девушка восстала из гроба другим человеком, не имеющим никакого долга перед родителями. Она оставила разбитый гроб и ушла искать возлюбленного. У этой истории грустный конец, потому что, пробыв несколько дней после смерти медведицей, девушка так и не смогла снова стать человеком и её избранник отказался от неё.

Но у Баррича не было другого способа освободить меня из тюрьмы принца Регала. Зная о моей связи через Дар с Ночным Волком, он заставил меня принять яд.


Комната была слишком жаркой. И слишком маленькой. Я тяжело и часто дышал, но это не приносило облегчения. Встав из-за стола, я подошел к ведру с водой в углу, снял крышку и напился. Сердце Стаи поднял глаза и оскалился:

— Пользуйся чашкой, Фитц.

Я не сводил с него глаз. Вода бежала по моему подбородку.

— Вытри лицо.

Сердце Стаи посмотрел на собственные руки. На них был жир. Он втирал этот жир в какие-то ленты. Я принюхался и облизал губы:

— Есть хочу.

— Сядь и закончи работу. Тогда мы поедим.

Я попытался понять, чего он хочет от меня. Он показал рукой на стол, и я вспомнил. Много кожаных лент на моем конце стола. Я вернулся и сел на твердый стул.

— Я хочу есть сейчас, — объяснил я.

Сердце Стаи посмотрел на меня, и это был не взгляд, а оскал, хоть он и не показал зубов. Сердце Стаи умеет скалиться глазами. Я вздохнул. Жир у него на руках пах очень хорошо. Я сглотнул, потом посмотрел на кожаные ленты и кусочки металла, лежавшие на столе передо мной. Я не знал, что с ними делать. Сердце Стаи положил свои ленты и вытер руки тряпкой. Он подошел и остановился рядом со мной, так что я должен был повернуться, чтобы видеть его.

— Вот, — сказал он, коснувшись кожи передо мной. — Ты чинил это здесь.

Он стоял надо мной, пока я не взял кожу. Я нагнулся и понюхал её, а он ударил меня по плечу.

— Не делай этого!

Мои губы приподнялись, но я не оскалился. Если на него скалиться, он делается очень-очень сердитым. Некоторое время я держал ленты. Потом получилось так, как будто мои руки вспомнили что-то, чего уже не помнил мой разум. Я смотрел, как мои пальцы работают с кожей. Когда дело было сделано, я поднял сбрую и сильно потянул, чтобы показать, что она выдержит, даже если лошадь откинет голову.

— Но здесь нет лошади, — вспомнил я. — Лошадей больше нет.

Брат!

Я иду.

Я встал со стула и пошел к двери.

— Вернись и сядь, — велел Сердце Стаи.

Ночной Волк ждёт , сказал я ему.

Потом я подумал, что он не может меня слышать. То есть он смог бы, если бы попробовал, но он не хотел пробовать. Я знал, что, если я снова заговорю с ним так, он толкнет меня. Он не разрешает мне общаться таким образом с Ночным Волком. Он даже толкает Ночного Волка, если тот слишком много разговаривает со мной. Это кажется очень странным.

— Ночной Волк ждёт, — сказал я вслух.

— Я знаю.

— Сейчас хорошее время для охоты.

— И ещё лучшее время, чтобы оставаться здесь. У меня есть для тебя еда.

— Мы с Ночным Волком можем найти свежее мясо.

Я проглотил слюну, подумав об этом. Разорванный кролик, ещё теплое, дымящееся зимней ночью мясо — вот чего я хотел.

— Ночному Волку придется охотиться одному этой ночью, — сказал Сердце Стаи.

Он подошел к окну и чуть-чуть приоткрыл ставни. Холодный воздух ворвался внутрь. Я чуял Ночного Волка, а ещё дальше — снежную кошку. Ночной Волк заскулил.

— Уходи! — приказал ему Сердце Стаи. — Уходи сейчас же, иди охотиться. У меня здесь не хватит еды для тебя.

Ночной Волк скрылся в тень, подальше от света, который падал из окна. Но он не отошел далеко. Он ждал меня, но я знал, что он не станет ждать долго. Как и я, он был голоден.

Сердце Стаи подошел к огню, от которого в комнате было слишком жарко. Там стоял котел, и Сердце Стаи отодвинул его от огня и снял крышку. Оттуда вырвался пар, а вместе с ним запахи. Зерно и корни, и немного мяса, совсем вываренного. Но я был так голоден, что принюхался и начал скулить. Сердце Стаи снова оскалился, поэтому я вернулся на твердый стул, сел и стал ждать.

Ожидание заняло очень много времени. Сначала он убрал со стола всю кожу и повесил её на крюк. Потом унес горшок с жиром и принес горячий котелок. Затем поставил две миски и две чашки и наполнил чашки водой. Он положил на стол нож и две ложки. После этого достал из буфета хлеб и маленький горшок с джемом. Он поставил передо мной миску с рагу, но я знал, что прикасаться к еде нельзя. Я не должен есть, пока он не отрежет кусок хлеба и не даст мне. Держать хлеб можно, но откусить от него нельзя, пока Сердце Стаи тоже не усядется за стол со своим хлебом и рагу.

— Возьми ложку, — напомнил он мне.

Потом он медленно опустился на стул, прямо напротив меня.

Я держал ложку и хлеб и ждал, ждал, ждал, не отводя от него глаз, но не мог удержаться, чтобы не шевелить ртом. Это рассердило его. Я тут же закрыл рот. Наконец он сказал:

— Теперь поедим.

Но ожидание на этом не закончилось. Мне было позволено откусить один раз. Это надо было разжевать и проглотить, прежде чем я возьму ещё, а иначе Сердце Стаи ударил бы меня, и я мог подцепить ровно столько рагу, сколько помещалось в ложке. Я поднял чашку и попил из неё. Он улыбнулся мне:

— Хорошо, Фитц. Хороший мальчик.

Я улыбнулся в ответ, но потом откусил слишком большой кусок хлеба, и Сердце Стаи нахмурился. Я старался жевать медленно, но был очень голоден, а еда стояла прямо передо мной, и я не понимал, почему он не может позволить мне просто быстро проглотить её. Я ел очень долго. Он нарочно сделал рагу очень горячим, чтобы я обжег рот, если возьму слишком много. Некоторое время я думал об этом. Потом сказал:

— Ты нарочно сделал еду слишком горячей. Чтобы я обжегся, если буду есть её быстро.

Он снова медленно улыбнулся и кивнул мне. Я все равно закончил есть раньше его. Я должен был сидеть на твердом стуле, пока он не доест.

— Что ж, Фитц… — произнес он наконец. — Неплохой денек выдался, а, мальчик?

Я смотрел на него.

— Скажи что-нибудь в ответ, — велел он.

— Что? — спросил я.

— Что угодно.

— Что угодно.

Он сердито посмотрел на меня, и мне захотелось оскалиться, потому что я сделал то, что он велел. Через некоторое время он встал, достал бутылку, потом налил что-то в свою чашку и протянул её мне.

— Хочешь немного?

Я отпрянул. Даже запах этого напитка жег мои ноздри.

— Ты так и не ответил, — напомнил он.

— Нет. Это плохая вода.

— Нет. Это плохой бренди. Черносмородиновый бренди, очень дешевый. Я терпеть его не мог, а ты любил.

Я фыркнул:

— Мы никогда не любили его.

Он поставил бутылку и чашку на стол, встал, пошел к окну и снова открыл его.

— Иди охотиться, я сказал!

Я почувствовал, как Ночной Волк подпрыгнул и убежал. Ночной Волк боится Сердца Стаи, так же как и я. Один раз я напал на Сердце Стаи. Я долго болел, но потом поправился и хотел пойти на охоту, а он не пускал меня. Он стоял перед дверью, и я прыгнул на него. Удар его кулака сбил меня с ног. Он не сильнее меня, но злее и умнее. И знает много способов, как заставить подчиниться себе, и большинство из них болезненные. Я лежал на спине, а мое горло было открыто его зубам долгое, долгое время. Каждый раз, когда я шевелился, он бил меня. Ночной Волк рычал снаружи, но не слишком близко к двери и не пытался проникнуть внутрь. Когда я заскулил, прося пощады, Сердце Стаи ударил меня снова.

— Молчи! — приказал он.

Когда я замолчал, он сказал мне:

— Ты младше. Я старше и знаю больше. Я дерусь лучше тебя и охочусь лучше тебя. Я во всем выше тебя. Ты будешь делать все, что я захочу, все, что я тебе прикажу. Ты понял?

Да, сказал я ему. Да, да. Это стая. Я понял, я понял.

Но он снова ударил меня и держал на полу, показывая зубы, пока я не сказал ему вслух:

— Да. Я понял.

Когда Сердце Стаи вернулся к столу, он налил бренди в мою чашку и поставил её перед моим носом. Я фыркнул.

— Попробуй это, — убеждал он меня, — хоть чуть-чуть. Раньше тебе нравилось. Ты пил это в городе, когда был моложе и не должен был ходить в таверны без меня. А потом жевал мяту и думал, я не узнаю, что ты делал.

Я покачал головой:

— Я бы не сделал того, чего ты мне не велел. Я понимал.

Он издал звук, как будто подавился, и чихнул.

— О, раньше ты очень часто делал то, чего я тебе не велел. Очень часто.

Я снова покачал головой:

— Не помню.

— Пока нет. Но вспомнишь. — Он снова указал на бренди. — Попробуй. Самую малость. Это может тебе понравиться.

И поскольку он велел мне, я попробовал. Бренди обжег мой рот и нос, и я долго не мог избавиться от его вкуса. Я вылил то, что оставалось в чашке.

— Что ж. То-то Пейшенс была бы довольна! — только и сказал Сердце Стаи.

А потом он заставил меня взять тряпку и убрать то, что я разлил, вымыть тарелки и вытереть их досуха.


Иногда я дрожал и летел вниз. Причины этому не было. Сердце Стаи пытался удержать меня. Иногда эта дрожь заставляла меня заснуть, а когда я просыпался, у меня все болело, и грудь и спина. Иногда я прикусывал язык. Мне это не нравилось, и это пугало Ночного Волка.

А иногда с Ночным Волком и со мной бывал кто-то ещё. Он вторгался в наши мысли. Очень, очень маленький, но он был с нами, и мне это не нравилось. Я никогда не хотел быть ни с кем, кроме Ночного Волка. Он знал это и старался стать таким крошечным, что большую часть времени я его не замечал.


Позже пришел человек.

— Идет человек, — сказал я Сердцу Стаи.

Огонь почти погас, и мы сидели в полумраке. За окном тоже было темно, и лучшее время для охоты уже миновало. Скоро Сердце Стаи велит нам спать.

Он не ответил мне, быстро бесшумно встал и взял большой нож, который всегда лежал на столе. Сделав мне знак отойти в угол с его дороги, он подошел к двери и стал ждать. Я слышал, как снаружи человек идет по снегу. Потом я почуял его.

— Это Седой, — сказал я. — Чейд.

Тогда он очень быстро открыл дверь, и Седой вошел. Я чихнул от его запахов. Порошок из сухих листьев, вот чем он всегда пах, и разными дымами. Седой был худым и старым, но Сердце Стаи всегда вел себя с ним так, как будто Чейд был вожаком. Сердце Стаи подкинул в огонь дров, и в комнате сразу стало светлее и жарче. Седой откинул капюшон и некоторое время смотрел на меня своими светлыми глазами, как будто чего-то ждал. Потом он заговорил с Сердцем Стаи:

— Как он? Лучше?

Сердце Стаи пошевелил плечами:

— Когда он унюхал вас, то назвал ваше имя. Целую неделю не было припадков, а три дня назад он занимался починкой сбруи. И хорошо поработал.

— Не пытается больше жевать кожу?

— Нет. По крайней мере, когда я слежу за ним. Кроме того, это работа, которую он знает очень хорошо, и она может пробудить в нем какие-нибудь воспоминания. — Сердце Стаи коротко хохотнул. — На худой конец, починкой сбруи можно неплохо заработать.

Седой подошел к огню и протянул к нему руки, которые были все в пятнах. Сердце Стаи достал бутылку, и они налили бренди в чашки. Он заставил меня держать чашку с бренди, но не приказывал пробовать его. Они говорили долго-долго о вещах, которые не имели никакого отношения к еде, сну или охоте. Седой слышал что-то о некой женщине. Это может объединить герцогства, утверждал он. Сердце Стаи сказал:

— Не буду говорить об этом в присутствии Фитца. Я обещал.

Седой спросил его, неужели он думает, что я понимаю. А Сердце Стаи ответил, что это не важно, он дал слово. Я хотел спать, но они заставили меня сидеть с ними. Когда старик собрался уходить, Сердце Стаи сказал:

— Для вас очень опасно приходить сюда. И такой долгий путь! Вы сможете добраться до дома?

Седой улыбнулся:

— У меня есть свои пути, Баррич.

Я тоже улыбнулся, вспомнив, что он всегда гордился своими тайнами.


В один прекрасный день Сердце Стаи ушел и оставил меня одного. Он не стал привязывать меня, а только сказал:

— Здесь немного овса. Если захочешь есть, пока меня не будет, тебе придется вспомнить, как его приготовить. Если ты выйдешь, даже если ты только откроешь дверь или окно, я узнаю об этом. И убью тебя. Ты понял?

— Да.

Похоже, он очень сердится на меня, но я не мог вспомнить, чтобы я делал что-то такое, чего он не велел. Он открыл ящик и достал из него вещи. По большей части это были металлические кружки. Монеты. Одну вещицу я помнил. Она была блестящая и изогнутая, как месяц. И она пахла кровью, когда досталась мне. Я сражался за неё с другим, но не помню, что хотел её получить. Тем не менее я сражался и победил. Теперь она мне не нужна. Он поднял её, чтобы посмотреть, потом положил в кошелек. Мне было все равно, когда он её унес.

Я очень-очень проголодался, пока его не было. Когда он вернулся, мой нос почуял незнакомый запах. Запах женщины. Несильный и смешанный с запахами луга. Но это был приятный запах, и от него чего-то хотелось — чего-то, что не было едой, водой или охотой. Я подошел к Сердцу Стаи и принюхался, но он этого не заметил. Он сварил кашу, и мы поели. А потом он сидел у огня и был очень, очень грустный. Я достал бутылку с бренди и принес её ему вместе с чашкой. Он взял их у меня, но не улыбнулся.

— Может быть, завтра я научу тебя прислуживать, — сказал он, — может быть, хоть этому ты научишься.

После этого он выпил весь бренди из бутылки и открыл вторую, а я сидел и смотрел на него. Когда он лег спать, я взял его плащ с остатками запаха, положил его на пол и лег, и нюхал, пока не заснул.

Мне привиделся сон, но в нем не было смысла. Снилась женщина, которая пахла как плащ Баррича, и я не хотел, чтобы она уходила. Это была моя женщина, но, когда она ушла, я за ней не побежал. Больше я ничего не смог вспомнить. Но я пытался, и от этого было так же плохо, как когда хочется есть или пить.


Он держал меня в комнате долгое, долгое время, и все, чего я хотел, это выйти. Но потом пошел дождь, очень сильный, такой сильный, что почти весь снег растаял. Внезапно мне показалось, что я не хочу выходить.

— Баррич, — сказал я, и он быстро посмотрел на меня.

Я подумал, что сейчас он меня укусит, так стремительно он повернулся. Я постарался не съежиться, потому что он иногда сердился, когда я сжимался в комок.

— Что, Фитц? — спросил он, и его голос был ласковым.

— Я хочу есть. Сейчас.

Он дал мне мяса, вареного, зато большой кусок. Я ел его с жадностью, а Сердце Стаи смотрел на меня, но не прикрикнул и не стукнул меня за это.


Под бородой мое лицо чесалось. В конце концов я пошел, встал перед Барричем и начал скрести лицо перед ним.

— Мне это не нравится, — сказал я ему.

Он выглядел удивленным, но дал мне горячую воду, мыло и острый нож, потом протянул круглое стекло с человеком внутри. Я смотрел туда очень долго и задрожал. Его глаза были как у Баррича, только ещё темнее. Не волчьи глаза. Его шкура была тоже как у Баррича, но на подбородке торчали неровные и грубые волосы. Я потрогал свою бороду и увидел свои пальцы на лице этого человека. Это было странно.

— Брейся, но будь осторожен, — предупредил Баррич.

Я не мог вспомнить, как это делается. Запах мыла, горячая вода на моем лице. Но острое-острое лезвие оставляло маленькие порезы, которые жгли кожу и кровоточили. Я посмотрел на человека в круглом стекле и вдруг подумал: «Фитц. Почти как Фитц».

— У меня идет кровь, — сообщил я Барричу.

Он засмеялся:

— У тебя всегда шла кровь после бритья. Вечно ты куда-то спешишь.

Он отобрал у меня нож.

— Сиди тихо, — сказал он мне. — Ты пропустил некоторые места.

Я сидел очень тихо, и он не порезал меня. Было трудно сидеть неподвижно, когда он подошел ко мне так близко. Закончив, он приподнял мой подбородок и пристально посмотрел на меня.

— Фитц, — сказал он и улыбнулся, но потом улыбка погасла, потому что я просто смотрел на него.

Он дал мне щетку.

— Тут нет лошади, чтобы чистить, — удивился я.

Сердце Стаи вдруг стал почти довольным.

— Причешись, — сказал он и взъерошил мои волосы.

Он заставил меня приглаживать их, пока они не легли ровно. В некоторых местах к моей голове было больно прикоснуться. Баррич нахмурился, когда увидел, что я вздрагиваю. Он забрал щетку и велел стоять смирно, пока смотрел и ощупывал мою голову.

— Ублюдок! — выругался он и, когда я сжался, добавил: — Не ты.

Он молча покачал головой и потрепал меня по плечу.

— Боль уйдет со временем.

Он показал мне, как зачесать волосы назад, и завязал их кожаным шнурком. Они уже были достаточно длинные.

— Так-то лучше, — сказал он. — Теперь ты стал похож на человека.


Я проснулся, извиваясь и повизгивая. Сердце Стаи подошел ко мне:

— Что случилось, Фитц? С тобой все в порядке?

— Он забрал меня у моей матери! — плакал я. — Он забрал меня у неё! Я был слишком молод, чтобы уходить от неё.

— Я знаю, знаю, но это было давно. Теперь ты здесь и в безопасности. — Он выглядел почти испуганным.

— Он пустил дым в логово, — продолжал я, — убил мою мать и братьев и взял их шкуры.

Лицо его изменилось, и голос больше не был добрым:

— Нет, Фитц, это была не твоя мать. Это был сон волка. Ночного Волка. Это могло случиться с Ночным Волком. Но не с тобой.

— Нет, случилось! — Я рассердился. — Случилось! И я чувствовал то же самое. То же самое!

Я слез с кровати и стал ходить по комнате, и ходил долго, долго, но потом все же успокоился. Баррич сидел и смотрел на меня. Он выпил очень много бренди, пока я ходил.


Однажды весной я стоял и смотрел в окно. Мир казался ожившим и новым. Я потянулся и услышал, как мои кости щелкают.

— Хорошее утро, чтобы прокатиться верхом.

Я повернулся и посмотрел на Баррича, который мешал кашу в котле над огнем. Он подошел и встал рядом со мной.

— В горах все ещё зима, — промолвил он тихо. — Интересно, добралась ли Кетриккен до дома?

— Если нет, это не вина Уголек, — заметил я.

И вдруг внутри меня что-то перевернулось, и мне стало так больно, что я не мог отдышаться. Я пытался понять, что же это, но оно убегало от меня, и я не мог догнать его, но знал, что должен за этим охотиться. Это было все равно что охотиться на медведя. Когда я подошел к этому ближе, оно пошло мне навстречу и попыталось причинить мне боль, но что-то заставляло меня идти. Я глубоко вздохнул и оттолкнул это и ещё раз вздохнул. Баррич рядом со мной не двигался и молчал. Он ждал.

Брат, ты волк. Вернись, беги от этого, оно причинит тебе боль, предупредил Ночной Волк.

Я отпрыгнул.

Тогда Баррич стал топать по комнате и сыпать проклятиями. Каша сгорела. Нам все равно пришлось съесть её. Ничего другого не было.


Баррич без конца приставал ко мне.

— Ты помнишь? — то и дело спрашивал он.

Он не оставлял меня в покое, называя мне имена и пытаясь заставить сказать, кто это такие. Иногда я кое-что знал.

— Женщина, — сообщил я ему, когда он назвал Пейшенс. — Женщина в комнате с травой.

Я старался, но он все равно сердился на меня. Если я спал по ночам, то видел сны. Сны о дрожащем свете на каменной стене и о глазах в маленьком окне. Эти сны давили на меня и не давали дышать. Если мне удавалось набрать в грудь достаточно воздуха, чтобы закричать, я просыпался. Иногда для этого нужно было много времени. Баррич тоже просыпался и хватал со стола большой нож.

— В чем дело? В чем дело? — спрашивал он, но я не мог ему рассказать.

Безопаснее было спать днем, снаружи, вдыхая запах травы и земли. Тогда сны о каменных стенах не мучили меня. Вместо этого приходила женщина, которая нежно прижималась ко мне. Она пахла так же, как полевые цветы, а на губах у неё был вкус меда. Боль от этих снов настигала меня, когда я просыпался, зная, что она исчезла навеки, что другой забрал её у меня. По ночам я сидел и смотрел в огонь. Я пытался не думать о холодных каменных стенах, о плачущих темных глазах и о сладости губ, которую унесли горькие слова. Я не спал. Я не смел даже лечь. Баррич не заставлял меня.


Однажды вернулся Чейд. Он отрастил длинную бороду и стал носить шляпу с широкими полями, как у бродяг, но я все равно узнал его. Баррича не было дома, когда он появился, но я впустил его. Я не знал, почему он пришел.

— Хочешь бренди? — спросил я, решив, что он пришел за этим.

Он пристально посмотрел на меня и едва не улыбнулся.

— Фитц, — сказал он и заглянул мне в лицо. — Как поживаешь?

Я не знал ответа на этот вопрос и поэтому только смотрел на него. Через некоторое время он поставил чайник и развязал свой сверток. Там были чай со специями, немного сыра и копченой рыбы. Он взял наши пакеты с травами и положил их на стол, потом вынул кожаный кошелек, в котором лежал желтый кристалл величиной с его ладонь. На дне пакета была большая мелкая миска, покрытая изнутри синей глазурью. Он поставил её на стол и стал наполнять чистой водой. Тут вернулся Баррич. Я понял, что Баррич ходил на рыбалку. Он принес связку из шести маленьких рыбок. Это была речная рыба, не морская. Рыбешки были скользкими и блестящими, и он уже выпотрошил их.

— Ты оставляешь его одного? — спросил Чейд Баррича, после того как они поприветствовали друг друга.

— Приходится. Надо где-то брать еду.

— Так что ты доверяешь ему теперь?

Баррич отвел глаза:

— Я выдрессировал уйму животных. Заставить кого-то выполнять приказы — это совсем не то же самое, что научить человека быть достойным доверия.

Баррич поджарил рыбу, и мы стали есть. Ещё у нас был сыр и чай. Потом я мыл тарелки и сковородку, а они сидели и разговаривали.

— Я хочу попробовать травы, — сказал Чейд Барричу, — или воду, или кристалл. Что-нибудь. Что угодно. Я начинаю думать, что на самом деле он… не в себе.

— Это не так, — тихо заверил его Баррич. — Дайте ему время. Я не думаю, что травы помогут ему. До того как он… переменился, он слишком увлекался травами. После них он всегда был или болен, или слишком уж заряжен энергией. Если он не предавался отчаянию, то был совершенно изможден битвой или своими обязанностями человека короля и приближенного принца Верити. А потом, вместо того чтобы отдыхать, он пил эльфийскую кору. Он совсем забыл, что можно просто расслабиться и дать своему организму восстановиться. В ту последнюю ночь вы дали ему семена карриса, правда ведь? Фоксглоу говорила, что никогда не видела ничего подобного. Я думаю, больше людей пришло бы к нему на помощь, если бы они не были так напуганы тем, как он себя ведет. Бедный Блейд решил, что мальчик спятил. Он так и не простил себя за то, что повалил его. Эх, если бы он знал, что мальчик на самом деле жив!

— Не было времени выбирать и раздумывать. Я дал ему то, что было под рукой. И не предполагал, что он взбесится от семян карриса.

— Вы могли отказать ему, — тихо сказал Баррич.

— Это бы его не остановило. Он все равно пошел бы, в полном изнеможении, и его бы немедленно убили.

Я подошел, и сел у очага. Баррич не следил за мной. Я лег, перекатился на спину и потянулся. Это было приятно. Я закрыл глаза и почувствовал на своей спине тепло очага.

— Встань и сядь на табуретку, Фитц, — сказал Баррич.

Я вздохнул, но подчинился. Баррич возобновил разговор:

— Его нужно постоянно подогревать, как на медленном огне. Ему нужно время, чтобы сделать это самому. Он вспоминает. Иногда. А потом отгоняет это. Не думаю, что он хочет вспоминать, Чейд, что на самом деле хочет снова стать Фитцем Чивэлом. Может быть, ему понравилось быть волком. Возможно, так сильно, что он никогда больше к нам не вернется.

— Он должен вернуться, — тихо сказал Чейд. — Мы нуждаемся в нем.

Баррич выпрямился. Его ноги лежали на связке хвороста, но теперь он поставил их на пол и наклонился к Чейду:

— Вы получили известие?

— Не я. Пейшенс, надо полагать. Иногда это очень противно — быть крысой за стеной.

— Так что вы слышали?

— Только Пейшенс и Лейси, которые говорили о шерсти.

— И что из того?

— Им нужна была шерсть, чтобы соткать очень мягкую ткань — для новорожденного или совсем маленького ребенка. «Он родится в конце Сбора Урожая, но сейчас в горах начало зимы, так что пусть ткань будет плотной», — сказала Пейшенс. Возможно, речь шла о ребенке Кетриккен.

Баррич казался ошеломленным:

— Пейшенс знает о Кетриккен?

Чейд рассмеялся:

— Понятия не имею. Кто может сказать, что знают женщины? Пейшенс изменилась в последнее время. Она прибрала к рукам стражу Оленьего замка, а лорд Брайт даже ничего не заметил. Наверное, нам следовало поставить её в известность о нашем плане с самого начала. А может быть, и нет.

— Мне было бы легче, если б мы сказали ей. — Баррич не отрывал взгляда от огня.

Чейд покачал головой:

— Мне очень жаль, но Пейшенс должна была верить, что ты отказался от Фитца, потому что он использовал Дар. Регал мог бы что-нибудь заподозрить, если бы ты пришел за телом Чивэла. Регал должен был считать, что она единственный человек, которому хотелось его похоронить.

— Теперь она ненавидит меня. Она говорит, что я не имею представления ни о преданности, ни о мужестве. — Баррич смотрел на свои руки. В его голосе слышалось напряжение. — Я знаю, что Пейшенс разлюбила меня много лет назад, когда отдала сердце Чивэлу. Это я принял. Он был достоин её. И я отошел в сторону, не пытаясь вернуть её. И я смог смириться с тем, что она меня не любит, потому что чувствовал её уважение ко мне как к мужчине. А теперь она презирает меня. Я… — Он покачал головой и крепко зажмурился.

Мгновение все молчали. Потом Баррич медленно выпрямился и повернулся к Чейду. Его голос звучал ровно, когда он спросил:

— Итак, вы думаете, Пейшенс знает, что Кетриккен добралась до гор?

— Это бы меня не удивило. Официального сообщения, разумеется, не было. Регал послал весть королю Эйоду и потребовал сообщить, там ли Кетриккен, но Эйод ответил только, что она королева Шести Герцогств и её действия никак не касаются Горного Королевства. Регал так разозлился, что распорядился полностью прекратить торговлю с горцами. Но Пейшенс, по-видимому, многое знает о том, что происходит за пределами замка. Возможно, она слышала и о том, что случилось в Горном Королевстве. Что до меня, то я очень хотел бы знать, как она собирается отправить в Джампи одеяльце. Это долгий и тяжелый путь.

Баррич долго молчал. Потом он сказал:

— Мне следовало бы найти способ отправиться с Кетриккен и шутом. Но у меня было только две лошади, и запасов хватило бы только для двоих. Я не мог достать больше. Вот и вышло, что они пошли одни. — Он посмотрел в огонь и, помолчав немного, спросил: — Что-нибудь слышно о будущем короле Верити?

Чейд медленно покачал головой.

— О королеВерити, — мягко напомнил он Барричу. — Если бы он был здесь! — Старик устремил взгляд в одному ему ведомую даль и тихо проговорил: — Если бы все было в порядке, думаю, он был бы уже здесь. Ещё несколько таких мягких дней, как этот, и во всех бухтах будут стоять красные корабли. Я больше не верю в то, что Верити вернется.

— Тогда Регал истинный король, — кисло проговорил Баррич. — По крайней мере до тех пор, пока не родится и не подрастет ребенок Кетриккен. И если он потребует корону, жди гражданской войны. Если только к тому времени ещё останутся Шесть Герцогств, чтобы сражаться за власть над ними. Верити… Лучше бы он не ходил на поиски Элдерлингов. Тогда у нас была бы хоть какая-то защита от пиратов. А теперь Верити нет, а весна уже на носу, и между нами и красными кораблями нет ничего…

Верити. Я содрогнулся от холода. И отогнал этот холод. Он вернулся, но я снова прогнал его. Нельзя подпускать его к себе. Через несколько мгновений я перевел дух.

— …Значит, только вода? — спросил Чейд Баррича, и я понял, что они разговаривали, а я не слушал.

Баррич пожал плечами:

— Чему это повредит? Он вообще когда-нибудь видел что-то в воде?

— Я никогда не испытывал его. Но подозреваю, что он мог бы, если бы попробовал. Он владеет Даром и Силой. Наверное, может и гадать…

— Если человек может делать что-то, это вовсе не значит, что он будет это делать.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Чейд пожал плечами.

— Возможно, мое ремесло не позволяет мне быть таким разборчивым, как ты, — проговорил он напряженным голосом.

Через мгновение Баррич сказал:

— Прошу прощения, господин. Все мы служим нашему королю в меру своих способностей.

Чейд кивнул. Потом он улыбнулся и убрал со стола все, кроме миски с водой и нескольких свечей.

— Иди сюда, — тихо сказал он мне, и я вернулся к столу.

Он посадил меня в свое кресло и поставил передо мной миску.

— Посмотри на воду и расскажи мне, что увидишь.

Я видел воду в миске. Я видел голубое дно. Ни один из моих ответов Чейда не обрадовал. Он просил меня посмотреть ещё раз, но я видел те же самые вещи. Он несколько раз передвигал свечи и каждый раз просил посмотреть ещё. Наконец он сказал Барричу:

— Что ж, теперь, по крайней мере, он отвечает, когда с ним разговариваешь.

Баррич кивнул, но выглядел разочарованным.

— Да. Может быть, со временем… — сказал он.

Я понял, что они закончили со мной, и расслабился.

Чейд спросил, можно ли переночевать у нас. Баррич сказал: «Конечно». Потом он принес бренди и налил две чашки. Чейд подвинул к столу мою табуретку и опустился на неё. Я сидел молча и ждал, но они снова начали разговаривать друг с другом.

— А мне? — не выдержал я.

Они замолчали и посмотрели на меня.

— Что тебе? — спросил Баррич.

— Мне не дадут бренди?

Они переглянулись, и Баррич осторожно спросил:

— Ты хочешь? Я думал, он тебе не нравится.

— Да, он мне не нравится. Никогда не нравился. — Я немного подумал. — Но он дешевый.

Баррич уставился на меня. Чейд слегка улыбнулся, глядя на свои руки. Потом Баррич достал ещё одну чашку и плеснул мне немного. Некоторое время они сидели и смотрели на меня, но я ничего не делал. Наконец они продолжили свой разговор. Я сделал глоток бренди. Он, как всегда, обжег мне рот и нос, но внутри стало тепло. Я знал, что больше не хочу. Потом подумал, что хочу, и выпил ещё немного. Это было так же неприятно, как что-то, что силой заставляла меня выпить Пейшенс. Нет. Я отогнал это воспоминание и поставил чашку.

Баррич не глядел на меня, продолжая разговаривать с Чейдом.

— Когда охотишься за оленем, часто можно подойти очень близко, если притвориться, что не видишь его. Он будет стоять неподвижно и смотреть на тебя и даже ухом не шевельнет, пока ты не уставишься прямо на него.

Он взял бутылку и подлил мне бренди. Я фыркнул и почувствовал, как в моей голове возникла чья-то мысль. Я окликнул:

Ночной Волк!

Брат мой? Я сплю, Изменяющий. Ещё не время охотиться.

Баррич яростно зыркнул на меня. Я прекратил.

Я знал, что не хочу больше бренди. Но кто-то другой думал, что я хочу. Он заставил меня поднять чашку, просто чтобы подержать её. Я взболтал жидкость. Верити обычно взбалтывал так вино и смотрел на него. Я уставился в темную чашку.

Фитц.

Я поставил чашку, встал и прошелся по комнате. Мне хотелось выйти наружу, но Баррич не выпускал меня одного и вообще не выпускал по ночам. Так что я походил ещё немного, вернулся к своему стулу и снова сел. Чашка с бренди никуда не делась. Через некоторое время я поднял её, просто чтобы избавиться от желания поднять. Но когда она оказалась в моих руках, кто-то, который во мне, изменил мое желание и заставил меня подумать о том, что бренди нужно выпить, и о том, как тепло от него будет у меня внутри. Просто выпить, а неприятный вкус быстро пройдет, останется только тепло.

Мне не нравилось, что он делает, и я начинал сердиться.

Всего один маленький глоток. Голос в моей голове звучал успокаивающе. Просто чтобы расслабиться, Фитц. Огонь такой теплый. Ты поел. Баррич защитит тебя. Чейд тоже здесь. Тебе не нужно все время быть настороже. Просто ещё один глоток. Ещё глоток.

Нет.

Отпей чуть-чуть. Просто смочи рот.

Я сделал глоток только для того, чтобы он перестал заставлять меня хотеть этого, но он не перестал, и я глотнул ещё раз, набрал полный рот и проглотил. Сопротивляться было все труднее и труднее. Он утомил меня. И Баррич подлил мне бренди.

Фитц. Скажи: «Верити жив». Вот и все. Скажи только это.

Нет.

Разве от бренди у тебя в животе не стало теплее? Выпей ещё капельку.

— Я знаю, что вы пытаетесь сделать. Вы хотите, чтобы я напился и не мог сопротивляться вам. Я вас не пущу. — Мое лицо было мокрым от пота.

Барич и Чейд оба уставились на меня.

— Он никогда не напивался до такого состояния, — заметил Баррич. — По крайней мере, в моем присутствии.

По-видимому, они сочли это интересным.

Скажи это. Скажи: «Верити жив». А потом я отпущу тебя, обещаю. Только скажи это. Хотя бы раз. Хотя бы шепотом. Скажи это. Скажи.

Посмотрев на стол, я тихо промолвил:

— Верити жив.

— О? — Голос Баррича звучал слишком спокойно.

Он быстро наклонился, чтобы подлить в мою чашку бренди, но бутылка была пуста. Тогда он налил мне из своей чашки.

Внезапно мне захотелось выпить, самому захотелось. Я поднял чашку и выпил все. Потом встал и сказал:

— Верити жив. Ему холодно, но он жив. И это все, что я должен сказать.

Я подошел к двери, отпер замок и вышел. Они не пытались меня остановить.


Баррич был прав. Все это преследовало меня, как песня, которую слышишь слишком часто и не можешь выкинуть из головы. Оно все время оставалось в моем сознании и окрашивало все мои сны, давило на меня и не давало мне покоя. Весна перешла в лето. Старые воспоминания стали накладываться на свежие. Мои жизни начали соединяться. В этих соединениях были складки и дыры, но становилось все труднее и труднее отказываться от воспоминаний. Имена снова обрели значение. Пейшенс, Лейси, Целерити и Уголек теперь были не просто словами. Они звонили, как колокола, воспоминаниями и чувствами.

— Молли, — сказал я себе вслух в конце концов.

Баррич внезапно посмотрел на меня и чуть не выронил тонкие силки, сплетенные из кишок. Я услышал, как он задержал дыхание, как будто хотел заговорить со мной, но сдерживался, ожидая, что я скажу что-нибудь ещё. Но я молчал, закрыв лицо руками, мечтая о забвении.

Я проводил много времени, стоя у окна и глядя на луг. Смотреть там было не на что. Но Баррич не окликал меня и не заставлял вернуться к работе, как сделал бы раньше. Однажды, глядя на буйную траву, я спросил его:

— Что мы будем делать, когда сюда придут овцеводы? Где мы тогда будем жить?

— Подумай об этом. — Он растянул на полу кроличью шкурку и тщательно выскабливал её. — Они не придут. Нет больше скота, который надо вести на летние пастбища. Хорошие стада ушли внутрь страны вместе с Регалом. Он ограбил Баккип и вывез все, что мог. Готов биться об заклад, что все овцы, оставшиеся в Баккипе, за зиму превратились в баранину.

— Наверное, — согласился я.

И потом что-то обожгло мою память, что-то более ужасное, чем все, что я знал, но не хотел вспоминать. Это было то, чего я не знал, бесчисленные вопросы, которые некогда остались без ответа.

Я отправился прогуляться по лугу и дошел до реки. Её болотистые берега заросли рогозом. Я собрал зеленые ростки, чтобы добавить их в кашу. Теперь я снова знал названия растений. Я не хотел этого, но знал, какое из них может убить человека и как приготовить яд. Все старые знания были со мной, ожидая, что я воспользуюсь ими, хочется мне того или нет.

Когда я вернулся, Баррич готовил кашу. Я положил зелень на стол и набрал в котелок воды из бочки. Помыв и очистив ростки, я наконец спросил:

— Что случилось? Той ночью?

Он очень медленно повернулся и посмотрел на меня, как будто я был оленем, которого можно спугнуть внезапным движением.

— Той ночью?

— Той ночью, когда король Шрюд и Кетриккен должны были бежать. Почему ты не приготовил лошадей и носилки?

— О! Та ночь. — Баррич вздохнул, словно я разбередил старую рану. Он говорил очень медленно и спокойно, боясь испугать меня. — Они следили за нами, Фитц. Все время. Регал знал все. Я не мог утащить ни зернышка из конюшни в тот день, не говоря уж о трех лошадях, носилках и муле. Повсюду были гвардейцы из Фарроу, которые делали вид, что просто пришли проверить пустые конюшни. Я побоялся прийти и сказать тебе. Так что в конце концов я дождался начала праздника, когда Регал решил, что победил. Тогда я выскользнул и пошел за теми двумя лошадьми, которых мог забрать в любой момент, — за Крепышом и Уголек. Я спрятал их в кузнице на тот случай, если Регалу вздумается продать и их тоже. Еду я стянул из караульной. Больше мне ничего в голову не пришло.

— И королева Кетриккен и шут уехали?

Эти двое постоянно вертелись у меня на языке. Я вовсе не хотел думать о них и вспоминать. Когда я в последний раз видел шута, он плакал и обвинял меня в убийстве короля. Я настоял на том, чтобы он бежал из дворца ради спасения его жизни. Не самое хорошее прощание с тем, кого я считал лучшим другом.

— Да. — Баррич отнес котелок с кашей на стол и оставил там, чтобы она упревала. — Чейд и волк отвели их ко мне. Я хотел поехать с ними, но не мог. Я только задержал бы их — моя нога… Я знал, что не смогу долго идти вровень с лошадьми, а двоих ездоков сразу в такую погоду ни одна лошадь не выдержала бы. Мне пришлось просто отправить их одних. — Он помолчал, а когда заговорил, его голос был глубже волчьего рыка. — Если я когда-нибудь узнаю, кто предал нас Регалу…

— Я предал.

Его глаза впились в мои, на его лице отразились ужас и недоверие. Я посмотрел на свои руки. Они начинали дрожать.

— Я был глупцом. Это была моя вина. Маленькая горничная королевы, Розмари. Все время рядом, все время под ногами. Похоже, она была шпионкой Регала. И слышала, как я сказал королеве, чтобы она была готова и что король Шрюд поедет с ней, слышала, как я велел Кетриккен тепло одеться. Регалу не составило труда догадаться, что та собирается бежать из Баккипа. Он понимал, что ей понадобятся лошади. А может быть, Розмари не только шпионила. Возможно, это именно она отнесла старой женщине корзинку с отравленными снадобьями. Может быть, это она смазала жиром лестницу, по которой, как она знала, скоро будет спускаться её королева. — Я заставил себя поднять голову и встретил убитый взгляд Баррича. — А то, чего не подслушала Розмари, доложили Джастин и Сирен. Они впились в короля, высасывая из него Силу, и имели доступ ко всем мыслям, которые он посылал Верити или получал от него. Когда они узнали, что я делал, будучи человеком короля, они начали шпионить и за мной. Я не знал, что такое возможно. Но Гален нашел способ и обучил ему своих учеников. Помнишь Уилла, сына Хостлера? Члена круга Силы? Он лучше всех преуспел в этом. Он мог заставить человека поверить даже в то, что его нет там, где он находится…

Я покачал головой, устав даже от легкого прикосновения к моим страшным воспоминаниям об Уилле. Это воскресило тени подземелья, о котором я до сих пор отказывался вспоминать. Я подумал, убил ли я его. Вряд ли. Скорее всего, он вдохнул недостаточно яда. Я поднял глаза и увидел, что Баррич пристально наблюдает за мной.

— В ту ночь, в самый последний момент, король отказался ехать, — тихо сказал я ему. — До тех пор я думал о Регале только как о предателе. Я забыл, что Шрюд всегда будет видеть в нем сына. Регал присвоил корону Верити, отлично зная, что его брат жив… Когда король Шрюд понял, что Регал на это способен, он не захотел жить дальше. Он просил меня выполнить долг человека короля и одолжить ему мою Силу, чтобы попрощаться с Верити. Но Сирен и Джастин ждали. — Я помолчал. Новые куски головоломки занимали свое место. — Мне следовало знать, что все получилось слишком легко. Никаких стражей в покоях короля. Почему? Потому что Регал не нуждался в них — Сирен и Джастин цепко держали Шрюда. Регал покончил со своим отцом. Он получил титул будущего короля, и больше ему ничего не было нужно от Шрюда. И они опустошили короля, лишив его Силы, убили его, не дав даже попрощаться с Верити. Наверное, Регал велел им проследить за тем, чтобы король больше не связывался Силой с сыном. Так что после этого я убил Сирен и Джастина. Так же как они убили моего короля. Я не дал им шанса защититься и не испытывал ни малейшей жалости.

— Тише, тише… — Баррич быстро подошел, положил руки мне на плечи и силком усадил в кресло. — Ты дрожишь, как будто у тебя сейчас будет припадок. Спокойнее.

Я не мог говорить.

— Вот об этом мы с Чейдом так и не догадались, — сказал мне Баррич. — Мы подозревали всех. Даже шута. Некоторое время мы боялись, что поручили Кетриккен предателю.

— Как вы могли подумать такое? Шут любил короля Шрюда, как никто другой.

— Мы не могли вычислить больше никого, кто знал бы все наши планы, — просто сказал Баррич.

— Не шут был повинен в нашем поражении, а я, — проговорил я, и это, полагаю, было то мгновение, когда я полностью стал самим собой. Я произнес вслух непроизносимое, осознав самую страшную реальность: я предал их всех. — Шут предупреждал меня. Он сказал, что я буду Смертью Королей, если не научусь оставлять вещи в покое. Чейд предупреждал меня. Он пытался заставить меня обещать не приводить в движение никаких колес. Но я не послушался. Так что мои действия убили моего короля. Если бы я не помогал ему Силой, он не был бы так открыт своим убийцам. Я раскрыл его, когда искал Верити, но вместо принца в его сознании оказались эти два клеща. Королевский убийца. О, сколько смыслов у этих слов! Мне остается только кусать локти. Если бы не я, у Регала не было бы никакой причины убивать короля…

— Фитц. — Голос Баррича был твердым. — Регалу никогда не нужна была причина, чтобы убить своего отца. Наоборот, ему требовалось множество веских причин, чтобы оставить его в живых. И ты ничего не мог с этим поделать. — Внезапно он нахмурился. — Почему они убили его именно тогда? Почему они не подождали, пока у них в руках не окажется и королева?

Я улыбнулся ему:

— Ты спас её. Регал думал, что она у него в руках. Они считали, что остановили нас, не дав тебе забрать лошадей из конюшен. Регал даже хвастался этим, когда я был в подземелье, говорил, что ей пришлось уйти пешком, без зимней одежды.

— Кетриккен и шут взяли вещи, приготовленные для Шрюда, и двух лучших лошадей, которые когда-либо выходили из конюшен Оленьего замка. Бьюсь об заклад, что они благополучно добрались до гор, мальчик. Уголек и Крепыш наверняка уже пасутся на горных пастбищах.

Это было жалкое утешение. В эту ночь я вышел и долго бегал с волком, и Баррич не упрекал меня. Но мы не могли носиться быстро и умчаться достаточно далеко, и кровь, пролитая нами в ту ночь, была не той кровью, которой я жаждал, а горячее свежее мясо не могло заполнить пустоту внутри меня.


Итак, я вспомнил свою жизнь и то, кем я был. Мало-помалу мы с Барричем снова стали разговаривать открыто, как друзья. Он перестал командовать мной и насмешливо об этом сожалел. Мы вспоминали, как раньше вели себя друг с другом, как смеялись вместе и спорили. Но когда все между нами утряслось, мы оба ещё острее почувствовали, чего лишились.

Днем Баррич явно скучал, потому что работы было мало. Ещё недавно он распоряжался конюшнями Оленьего замка и всеми лошадьми, собаками и ястребами, обитающими в них. Я видел, как он хватается за любое дело, чтобы убить время, и понимал, как сильно он тоскует по животным, за которыми ухаживал так долго. Что до меня, то мне не хватало замка, но больше всего я скучал по Молли. Я придумывал длинные беседы, которые вел бы с ней, собирал душистые луговые цветы, потому что они пахли как она, и вспоминал по ночам, как её руки касались моего лица.

Но об этом мы с Барричем не говорили. Мы складывали наши осколки мозаики, чтобы вместе собрать из них единое целое. Баррич рыбачил и охотился, и у нас были шкуры, которые надо было скоблить, рубашки, которые надо было стирать и чинить, и вода, которую нужно было приносить. Это была жизнь. Однажды Баррич попробовал заговорить со мной о том, как он пришел ко мне в темницу и принес яд. Его руки дрожали, когда он рассказывал, как ему трудно было уйти и оставить меня в подземелье. Я не мог позволить ему продолжать.

— Пойдем ловить рыбу, — внезапно предложил я.

Он глубоко вздохнул и кивнул.

В тот день мы больше не разговаривали. Но все мои мысли были о том, как меня заключили в тюрьму, морили голодом и избивали до смерти. Время от времени, когда Баррич смотрел на меня, мне казалось, что он видит только шрамы. Я сбрил бороду, стараясь не касаться отметины на щеке, и обнаружил белую прядь волос надо лбом, там, где кожа на голове была рассечена. Мы никогда не говорили об этом, и я отказывался об этом думать. Но ни один человек не может пройти через нечто подобное, не изменившись.

Мне начали сниться сны, жуткие и яркие, как явь, — леденящие мгновения огня, обжигающего клинка, безнадежного ужаса. Я просыпался, волосы мои слипались от холодного пота, меня тошнило от страха. Ничего не оставалось от этих снов, когда я садился в темноте, не было даже тончайшей ниточки, дернув за которую я мог бы размотать их. Только боль, страх, ярость, крушение надежд. Но больше всего — страх. Сокрушительный страх, заставлявший меня дрожать и жадно хватать ртом воздух. Глаза мои слезились, тошнота подступала к горлу. Когда я в первый раз сел в постели с бессловесным криком, Баррич скатился с кровати и положил руку мне на плечо, собираясь спросить, все ли со мной в порядке. Я отбросил его в сторону с такой силой, что он врезался в стол и чуть не упал. Страх перешел в мгновенную вспышку ярости, оттого что он был слишком далеко и я не мог его достать. В это мгновение я отвергал и презирал себя настолько сильно, что хотел уничтожить все, что было мной или касалось меня. Я свирепо оттолкнул весь мир, почти вытеснив собственный разум.

Брат, брат, брат! — отчаянно скулил волк внутри меня, и Баррич, шатаясь, отступил назад с нечленораздельным криком.

Через мгновение я сглотнул и пробормотал:

— Сон… Всего лишь сон. Прости. Я ещё не проснулся. Просто ночной кошмар.

— Я понимаю, — сказал Баррич отрывисто. Помолчав, он уже мягче повторил: — Я понимаю, — и вернулся в свою постель.

Я знал, что он понял только, что не может ничем помочь мне в этом. Кошмары приходили не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы я боялся ложиться в постель. Баррич делал вид, что спит, но я знал, что он бодрствует и лежит молча, пока я выдерживаю свои ночные битвы. Я даже не запоминал эти сны, только выворачивающий душу ужас, который они приносили мне. Я чувствовал страх и раньше. Часто. Я испытывал его, когда сражался с «перекованными», бился с пиратами красных кораблей, когда выступил против Сирен. Тот страх предостерегал, понуждал к действию, заставлял делать все возможное, чтобы остаться в живых. Но нынешний ночной страх был ужасом, лишавшим мужества, оставлявшим единственную надежду — что придет смерть и положит конец мучениям. Я был сломлен и готов на все, лишь бы прекратить эту муку.

Ничем нельзя облегчить такой страх, также как и стыд, который приходит после него. Я пробовал ярость, я пробовал ненависть. Ни слезы, ни бренди не могли смягчить его. Страх преследовал меня, как отвратительный запах, и окрашивал все мои воспоминания, затуманивая мое представление о том, кто я есть. Ни одно мгновение радости, страсти или мужества, которое я мог вспомнить, теперь уже не представлялось таким, каким оно было, потому что внутренний голос всегда предательски добавлял: «Да, так было когда-то, но потом пришел страх, и теперь страх — это ты». Этот изнуряющий ужас постоянно терзал меня. С болезненной уверенностью я знал, что, если меня прижмут, я превращусь в ничто. Я больше не был Фитцем Чивэлом. Я был тем, что осталось после того, как страх изгнал меня из собственного тела.


На второй день после того, как у Баррича кончился бренди, я сказал ему:

— Со мной ничего не случится, если ты сходишь в Баккип.

— У нас нет денег, чтобы купить еды, и не осталось ничего, что можно было бы продать, — ответил он сухо, как будто в этом была моя вина.

Он сидел у огня, зажав кисти рук между колен. Они дрожали, правда совсем немного.

— Нам придется справляться самим, — сказал Баррич. — Здесь много дичи. Если мы не сможем прокормиться, значит, заслуживаем голодной смерти.

— А с тобой будет все в порядке? — ровно спросил я.

Он посмотрел на меня, прищурившись:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что бренди кончился, — сказал я так же прямо.

— А ты полагаешь, что я уже не могу обойтись без него? — Он начинал сердиться.

Он вообще стал гораздо более раздражительным после того, как у нас закончилось спиртное.

Я едва заметно пожал плечами.

— Я просто спросил. Вот и все. — Я не смотрел на Баррича и сидел спокойно, надеясь, что он не взорвется.

Но после недолгой паузы он снова заговорил, очень тихо:

— Думаю, нам обоим придется это выяснить.

Я ждал довольно долго. Потом спросил:

— Что мы будем делать?

Он раздраженно взглянул на меня:

— Я сказал тебе. Охотиться, чтобы прокормить себя. Уж это ты вполне способен понять!

Я отвел взгляд и коротко кивнул:

— Я понял. Я имел в виду… после этого.

— Что ж… Некоторое время мы протянем таким образом. Рано или поздно мы захотим того, чего не сможем достать сами. Кое-что для нас сможет раздобыть Чейд, если у него будет возможность. Олений замок обглодан до кости. Мне придется пойти в город и наняться на работу. Но пока…

— Нет, — сказал я тихо. — Я имел в виду… мы не сможем вечно здесь прятаться, Баррич. Что будет потом?

На этот раз была его очередь помолчать. Наконец он сказал:

— Я ещё не думал об этом. Сперва это было просто место, где тебя можно спрятать, пока ты не поправишься. Потом некоторое время казалось, что ты никогда…

— Но теперь я здоров. — Я помедлил. — Пейшенс…

— Считает, что ты мертв, — перебил меня Баррич, возможно, немного грубее, чем намеревался. — Только мы с Чейдом знаем правду. Пока мы не вытащили тебя из гроба, мы ни в чем не были уверены. Что, если бы доза оказалась слишком большой, если бы ты действительно умер от неё или просто замерз в могиле? Я видел, что они сделали с тобой.

Он замолчал и несколько мгновений затравленно смотрел на меня. Потом слегка покачал головой.

— Я не думал, что ты сможешь выжить после побоев, а потом ещё и отравления… Так что мы не хотели давать никому ложной надежды. А потом, когда мы тебя вытащили… — Он снова потряс головой. — Ты был весь изранен… Ран было так много… Я не знаю, что заставило Пейшенс промыть и перевязать раны мертвеца, но если бы она этого не сделала… А потом… это был не ты. После первых нескольких недель я был в ужасе от того, что мы сделали с тобой. Мне казалось, что мы просто запихнули душу волка в человеческое тело.

Он снова посмотрел на меня, словно не веря собственным воспоминаниям.

— Ты пытался вцепиться мне в горло. В первый же день, едва встав на ноги, ты хотел убежать. Я не пустил тебя, и ты бросился на меня. Я не мог показать Пейшенс это рычащее и кусающееся существо, не говоря уж о том…

— Ты думаешь, Молли…

Баррич отвел глаза.

— Вероятно, она слышала, что ты умер. — Через некоторое время он, замявшись, добавил: — Кто-то зажег свечу на твоей могиле. Снег был расчищен и восковой огарок все ещё стоял там, когда я пришел выкапывать тебя.

— Как собака кость.

— Я очень боялся, что ты не поймешь.

— Я и не понял. Я просто поверил слову Ночного Волка.

Это было все, что я мог выдержать на тот момент. Мне хотелось прекратить этот разговор. Но Баррич был неумолим.

— Если ты вернешься в замок или в город, они убьют тебя. Они повесят тебя над водой и сожгут твое тело. Или расчленят его. Во всяком случае, люди захотят быть уверенными, что на этот раз ты останешься мертвым.

— Они так ненавидят меня?

— Ненавидят тебя? Нет. Они даже любят тебя — те, кто тебя знал. Но если вдруг человек, который умер и был похоронен, начнет снова разгуливать среди живых, его начинают бояться. Такого ты не сможешь объяснить. Дар никому не по душе. Когда человека обвиняют в том, что он одарен, и он умирает, и его хоронят — что ж… Но для того чтобы они хорошо думали о тебе, ты должен оставаться мертвым. А если ты появишься в городе, это сочтут доказательством правоты Регала — ты воспользовался звериной магией, чтобы убить короля. И им придется снова умертвить тебя. Но на этот раз более тщательно. — Баррич внезапно встал и заходил по комнате. — Будь оно проклято, но я не прочь пропустить глоточек.

— Я тоже.


Десятью днями позже появился Чейд. Старый убийца шел медленно, опираясь на посох, а за плечами у него был тяжелый куль. День был теплый, и Чейд откинул капюшон плаща. Его длинные седые волосы развевались на ветру, и он отрастил бороду так, чтобы она закрывала большую часть лица. На первый взгляд его можно было принять за медника или лудильщика. Просто покрытый шрамами старик, и уж никак не Рябой, предвестник несчастий. Баррича не было — он отправился на рыбалку, а рыбачить он любил в одиночестве.

Ночной Волк пришел погреться на солнышке у нашего порога, но исчез в лесу за хижиной, едва учуял запах Чейда.

Некоторое время я наблюдал, как он идет. Эта зима состарила его, прибавив морщин лицу и седины волосам. Но он шел легче, чем раньше, словно одиночество укрепило его. Наконец я шагнул навстречу Чейду, чувствуя внезапную неловкость и растерянность. Подняв глаза и увидев меня, он остановился. Я продолжал двигаться к нему.

— Мальчик? — осторожно спросил он, когда я приблизился.

Я кивнул и улыбнулся. Ответная улыбка, появившаяся на его лице, пристыдила меня. Он бросил свой посох, обнял меня, а потом прижался ко мне щекой, как будто я был ребенком.

— О Фитц, Фитц, мой мальчик! — проговорил он, и в голосе его было огромное облегчение. — Я думал, мы потеряли тебя. Я думал, мы сделали что-то гораздо более ужасное, чем если бы просто дали тебе умереть.

Его старые руки, обнимавшие меня, были сильными и крепкими.

Я любил старика, поэтому не сказал ему, что так оно и было.

Глава 2

РАССТАВАНИЕ

Короновав самого себя, король Шести Герцогств, принц Регал Видящий, в сущности, бросил Прибрежные герцогства на произвол судьбы. Он забрал из Оленьего замка и значительной части герцогства Бакк все деньги, которые смог выжать. Все табуны и стада были распроданы, а лучшие животные увезены внутрь страны, в новую резиденцию Регала в Тредфорде. Мебель и библиотека были также разграблены — часть пошла на обустройство нового гнездышка, часть подарена или продана Внутренним герцогствам. Амбары, винные погреба, оружейные — все было опустошено.

План Регала, по его словам, состоял в том, чтобы перевезти дряхлеющего, больного короля Шрюда и овдовевшую беременную будущую королеву Кетриккен в Тредфорд, где они будут в безопасности от красных кораблей, терзавших Прибрежные герцогства. Этот план также служил оправданием для вывоза из Оленьего замка мебели и ценностей. Но со смертью Шрюда и исчезновением Кетриккен даже этот неубедительный предлог отпал. Тем не менее Регал покинул замок после своей коронации так скоро, как только смог. Когда Совет лордов усомнился в правильности его решения, он сказал, что Прибрежные герцогства только навязывают королевству войну и бесконечные траты, что они всегда были клещом, сосущим Внутренние герцогства, и что он желает островитянам получить удовольствие от захвата такого скалистого и пустынного места. Позже Регал, разумеется, отрицал эти слова.

После исчезновения Кетриккен, что само по себе было беспрецедентным, король Регал оказался в крайне затруднительном положении. Ребенок, которого вынашивала Кетриккен, должен был стать претендентом на престол. Но королева исчезла при крайне подозрительных обстоятельствах. Не все были уверены в том, что это не подстроено самим Регалом. С другой стороны, даже если бы королева оставалась в Оленьем замке, ребенок не мог получить титула будущего короля в течение ближайших семнадцати лет. Регал был очень озабочен тем, чтобы как можно быстрее присвоить себе королевский титул, но по закону ему было необходимо для этого признание всех шести герцогств. Он купил корону уступками прибрежным герцогам. Главной из них было обещание оставить в Оленьем замке достаточно людей для защиты побережья.

Командование древним замком было передано племяннику Регала, наследнику герцога Фарроу. Лорд Брайт в свои двадцать пять лет уже устал ждать перехода власти в Фарроу в его руки. Он горячо желал принять на себя управление Оленьим замком и Бакком, но у него было мало опыта. Регал уехал внутрь страны, в замок Тредфорд на Винной реке в Фарроу, а юный лорд Брайт остался в старой королевской резиденции с отрядом избранных гвардейцев Фарроу. Нет сведений о том, чтобы Регал оставил ему какие-нибудь запасы или денежные фонды, так что молодой человек вынужден был выжимать необходимое из купцов Баккипа и уже разоренных фермеров и овцеводов герцогства Бакк. Хотя нет никаких свидетельств того, что он дурно относился к населению Бакка или других Прибрежных герцогств, у него не было и никакой привязанности к ним. Кроме того, в Оленьем замке в это время оставалась горстка менее значительной знати. Большинство землевладельцев Бакка находились в собственных замках, делая все возможное, чтобы защитить местных жителей. Самой примечательной из оставшихся в Оленьем замке была леди Пейшенс, которая носила титул будущей королевы до того, как её муж Чивэл отрекся от трона в пользу своего младшего брата Верити. Крепость охраняли солдаты замка, личная стража королевы Кетриккен и те немногие, кто когда-то охранял короля Шрюда. Боевой дух солдат оставлял желать лучшего, потому что платили им мало и редко, а рационы все время уменьшались. Лорд Брайт привез в Олений замок личную гвардию и, естественно, оказывал своим людям предпочтение перед солдатами Бакка. Ситуация усугублялась неразберихой в иерархии командования. Войска Бакка, по-видимому, должны были подчиняться капитану Кеффелю из Фарроу, командиру гвардии лорда Брайта. На самом деле Фоксглоу из стражи королевы, Керф из гвардии Оленьего замка и старый Ред из охраны короля Шрюда объединились и держали собственный совет. Если они и отчитывались перед кем-то регулярно, то это была леди Пейшенс. Со временем солдаты Бакка стали говорить о ней как о Госпоже Оленьего замка.

Даже после коронации Регал боялся, что лишится титула. Он разослал гонцов во все стороны, чтобы найти какие-либо сведения о местонахождении королевы Кетриккен и нерожденного наследника. Его подозрения о том, что она может искать защиты у своего отца, заставили Регала потребовать у короля Эйода её возвращения. Когда Эйод ответил, что дела королевы Шести Герцогств не интересуют народ гор, Регал в ярости порвал связи с Горным Королевством, прекратив торговлю и попытавшись запретить даже обычным путешественникам пересекать границу. В это же время по наущению Регала начали циркулировать слухи, что отец ребенка, которого носит Кетриккен, вовсе не Верити, а значит, у него не будет никаких прав на корону Шести Герцогств.

Это было горькое время для жителей Бакка. Покинутые королем и охраняемые только горсткой полуголодных солдат, простые люди остались без руля и ветрил в штормовом море. То, что не украли пираты, забрали люди лорда Брайта в счет уплаты налогов. Дороги наводнили грабители, потому что, когда честный человек не может заработать себе на жизнь, у него попросту нет другого выхода. Мелкие фермеры и их жены потеряли всякую надежду пережить зиму и бежали с побережья, чтобы стать нищими, разбойниками или шлюхами во внутренних городах. Торговля прекратилась, потому что посланные с товарами корабли практически никогда не возвращались.


Чейд и я сидели на скамейке перед хижиной и беседовали. Мы не касались моего возвращения в этот мир, не обсуждали важные вещи или значительные события прошлого и текущую политическую ситуацию. Мы говорили о мелочах, связывавших нас, как будто я попросту возвратился из долгого путешествия. Проныра, ласка, стал стареть; минувшей зимой у него начали болеть суставы, и даже наступление весны не придало ему сил. Чейд боялся, что он не протянет и года. Чейд наконец наловчился сушить листья так, чтобы они не плесневели, но обнаружилось, что у сушеной травы меньше силы. Мы оба скучали по имбирным пряникам поварихи Сары. Чейд спросил, не хотел бы я забрать что-нибудь из своей комнаты; по приказу Регала её обыскали, так что выглядит она ужасно, но вряд ли оттуда многое украли. Я спросил его, помнит ли он гобелен, на котором король Вайздом беседует с Элдерлингами. Чейд ответил, что да, помнит, но он слишком большой, чтобы тащить его в лес. Я взглянул на старика с таким огорчением, что он немедленно смягчился и пообещал найти какой-нибудь способ доставить гобелен. Я улыбнулся:

— Это была шутка, Чейд. Ничего, кроме кошмаров по ночам, у меня с этим гобеленом не связано. Нет. В моей комнате нет ничего, что я хотел бы забрать.

Чейд посмотрел на меня с грустью.

— Ты оставил позади жизнь, имея при себе только ту одежду, которая на тебе надета, и серьгу в ухе — и ничего больше тебе не нужно? Тебе это не кажется странным?

Я посидел немного, размышляя. Меч, подаренный мне Верити? Серебряное кольцо — память о Руриске, — которое мне дал король Эйод? Булавка леди Грейс? Морская свирель Пейшенс тоже была в моей комнате — я надеялся, что Пейшенс забрала её. Мои краски и бумаги… Маленький ящичек, который я вырезал, чтобы держать в нем яды… У нас с Молли не было никаких памятных вещей. Она никогда не позволяла мне делать ей подарки, а я даже не думал о том, чтобы стащить ленточку из её волос. Если бы я это сделал…

— Нет. Может быть, лучше разом порвать с этим. Хотя ты забыл ещё кое-что. — Я отвернул воротник моей грубой рубашки, чтобы показать ему крошечный рубин, гнездящийся в серебре. — Булавка, которую мне дал король Шрюд, чтобы отметить меня как своего человека. Она все ещё со мной.

Пейшенс скрепила булавкой мой саван, когда готовила тело к погребению. Я отбросил эту мысль.

— Не понимаю, почему стражники Регала не ограбили покойника. Полагаю, у Одаренных такая ужасная репутация, что они боялись тебя мертвого не меньше, чем живого.

Я протянул руку, чтобы пощупать сломанную переносицу.

— Ну, не так уж они меня и боялись…

Чейд криво улыбнулся:

— Переживаешь из-за носа, да? А по-моему, это даже придает тебе некоторый шарм.

Я прищурился:

— В самом деле?

— Нет. Я просто очень вежливый. На самом деле все не так плохо. Это выглядит почти так, словно кто-то пытался вправить его.

Я содрогнулся от этого пронзительного воспоминания.

— Не хочу думать об этом, — честно признался я.

Боль за меня внезапно омрачила лицо Чейда, и я отвел глаза, не в силах выносить его жалость. Воспоминания об избиении, которое я перенес, было легче выдержать, если притворяться, что никто другой о нем не знает. Я стыдился того, что Регал сделал со мной.

Прислонившись затылком к пропитанной солнцем деревянной стене хижины, я глубоко вздохнул:

— Так. И что произошло там, где продолжается какая-то жизнь?

Чейд откашлялся, принимая перемену темы.

— А что ты знаешь?

— Не многое. Кетриккен и шут уехали, и Пейшенс, возможно, получила сообщение, что будущая королева благополучно добралась до гор. Регал рассорился с Эйодом и перекрыл торговые пути. Что Верити все ещё жив, но никто не получал от него вестей.

— О! — Чейд выпрямился. — Слух о Кетриккен… Ты помнишь это с той ночи, когда мы говорили с Барричем?

Я не смотрел на него.

— Так, как вспоминается давний сон. Причудливые цвета, странные события… Вроде бы я слышал, что вы говорите об этом.

— А то, что касается Верити? — От внезапной напряженности в его голосе по моему хребту пробежал холод ужаса.

— Он связался со мной Силой в ту ночь, — сказал я тихо. — Я передал вам тогда, что он жив.

— Проклятье!!! — Чейд вскочил на ноги и в возбуждении запрыгал вокруг меня. Я никогда не видел ничего подобного и следил за ним, охваченный изумлением и страхом. — Баррич и я не придали никакого значения твоим словам! О, мы были рады услышать это от тебя! И когда ты убежал, он сказал: «Пусть мальчик идет. Это все, что он может сделать сегодня. Он помнит своего принца». Мы так и решили. Проклятье и проклятье! — Он внезапно остановился и ткнул в меня пальцем. — Докладывай. Расскажи мне все.

Я стал нащупывать то, что помнил. Это было трудно, как будто я видел это глазами волка.

— Ему было холодно, он или устал, или ранен. Весь какой-то замедленный. Он пытался пробиться ко мне, а я отталкивал его, и ему пришлось настоять на том, чтобы я выпил, — хотел приблизиться ко мне, полагаю…

— Где он был?

— Я не знаю. Снег. Лес. Не думаю, что он понимал, где находится.

Зеленые глаза Чейда впились в меня.

— А вообще ты можешь связаться с ним? Можешь сказать мне, что сейчас он все ещё жив?

Я покачал головой. Сердце мое сильно билось.

— Можешь ты сейчас связаться с ним Силой? — настаивал он.

Я снова покачал головой. Мой живот свело от напряжения. Разочарование Чейда росло с каждым отрицательным ответом.

— Черт возьми, Фитц, ты должен!

— Я не хочу! — закричал я и вскочил на ноги.

Убегай! Быстро!

Так я и сделал. Внезапно это оказалось очень просто. Я бежал от Чейда и хижины, как будто за мной гнался сам дьявол. Чейд звал меня, но я отказывался слышать его. Я бежал, и как только оказался под защитой деревьев, Ночной Волк присоединился ко мне.

Не сюда. Там Сердце Стаи, предупредил он меня.

И мы пошли в гору, в заросли куманики — Ночной Волк укрывался там в штормовые ночи.

Что это было? В чем опасность? — спросил Ночной Волк.

Он хотел, чтобы я вернулся, признался я через некоторое время. Я не знал, как изложить это понятно для Ночного Волка. Он хотел… чтобы я перестал быть волком.

Внезапно холод пробрал меня до костей. Объясняя суть дела Ночному Волку, я оказался пред лицом истины. Выбор был прост: быть волком, без прошлого, без будущего, и жить только сегодняшним днем — или человеком, раздираемым мыслями о минувшем, по чьим жилам вместе с кровью течет страх. Я мог ходить на двух ногах и жить со стыдом, сжимаясь от страха, или бегать на четырех и забывать, забывать, пока даже Молли не станет всего лишь давним приятным запахом. Я сидел в гуще куманики, рука моя легко лежала на спине Ночного Волка, я смотрел на то, что мог видеть только я. Смеркалось, и наступали сумерки. Мое решение возникало так же медленно и неотвратимо, как подбирающаяся темнота. Мое сердце громко стучало, протестуя, но у меня не было больше выбора. Я решился.

В полной темноте я осторожно подкрался к дому. Странно было снова вернуться сюда волком, ощутить поднимающийся дым от очага как нечто принадлежащее людям и моргать, глядя сквозь ставни на горящий огонь. Потом я неохотно освободил свое сознание от Ночного Волка.

Ты не хочешь охотиться со мной?

Я больше всего хотел бы охотиться с тобой. Но этой ночью я не могу.

Почему?

Я не ответил. Острие решения было слишком тонким, чтобы я смел испытывать его, говоря о нем. Я отошел к краю леса, стряхнул с одежды листья и грязь, пригладил волосы и завязал их в хвост. Я надеялся, что не испачкал лицо. Расправив плечи, я заставил себя снова подойти к хижине, открыл дверь и вошел. Я чувствовал себя ужасно уязвимым. Они делились сведениями обо мне, оба знали почти все мои тайны. Как я мог сохранять чувство собственного достоинства, когда ощущал, что превратился в жалкую, истрепанную тряпку? Как мог я ожидать, что со мной будут обращаться как с человеком? И вместе с тем я не винил их ни в чем. Они пытались спасти меня. От меня самого, это правда, но тем не менее спасти. И не их вина, что то, что они спасли, вряд ли им понравится.

Они сидели за столом, когда я вошел. Если бы я убежал так несколько недель назад, Баррич вскочил бы, чтобы встряхнуть меня за шиворот. Я знал, что теперь это время прошло, но от воспоминания во мне появилась настороженность, которую я не смог полностью скрыть. Как бы то ни было, на его лице было только облегчение, а Чейд смотрел на меня с участием и раскаянием.

— Я не хотел так давить на тебя, — искренне сказал он, прежде чем я успел заговорить.

— Ты этого и не сделал, — тихо ответил я. — Ты просто ткнул в точку, на которую я сам давил сильнее всего. Иногда человек не знает, как сильно ранен, пока кто-нибудь другой не дотронется до больного места.

Я придвинул свой стул и сел. После многих недель простой и невкусной пищи я был почти потрясен, увидев сыр, мед и вино из самбука. Кроме того, на столе лежали буханка хлеба и пойманная Барричем форель. Некоторое время мы просто ели, почти не разговаривая. Это, казалось, ослабило напряженность. Но как только остатки трапезы были убраны со стола, напряжение вернулось.

— Теперь я понял твой вопрос, — внезапно сказал Баррич. Мы с Чейдом удивленно посмотрели на него. — Несколько дней назад ты спросил меня, что мы будем делать дальше. Пойми, я считал Верити погибшим. Кетриккен вынашивает его ребенка, но теперь она в горах, в безопасности. Я ничем не могу ей помочь. А если бы попытался, мог бы привлечь к ней внимание. Нет, лучше ей оставаться в укрытии, с людьми своего отца. Когда её ребенок будет достаточно взрослым, чтобы заявить о своих правах на трон… Что ж, если я доживу до той поры, то сделаю для него что смогу. А сейчас я считал свою службу королю законченной. Так что, когда ты спрашивал меня, я думал, что пришло время позаботиться о себе.

— А теперь? — тихо спросил я.

— Если Верити все ещё жив, трон захватил предатель. Я присягнул служить своему королю. Как и Чейд. Как и ты. — Они пристально смотрели на меня.

Убегай снова.

Я не могу.

— Не я. Тот Фитц умер, — сказал я быстро.

Баррич посмотрел на меня так, словно я его ударил, но Чейд тихо спросил:

— Тогда почему же он все ещё носит булавку короля Шрюда?

Я протянул руку к своему воротнику и вытащил её. «Вот, — хотел я сказать, — возьми булавку и все, что с ней связано. Я покончил с этим. У меня больше нет для этого мужества». Но я молчал.

— Вина? — предложил Чейд, но не мне.

— Прохладно сегодня. Я лучше приготовлю чай, — откликнулся Баррич.

Чейд кивнул. Я сидел и смотрел на красную с серебром булавку. Я помнил руки моего короля, втыкающие её в ворот мальчишеской рубашки. «Вот. Теперь ты мой», — сказал он тогда. Но он мертв. Освобождает ли это меня от данного обещания? И от его последних слов: «Что я сделал с тобой?» Я выкинул из головы эти вопросы. Гораздо важнее было то, чем я стал. Тем ли, что сделал из меня Регал, или я ещё могу избежать этой участи?

— Регал сказал мне как-то, — задумчиво промолвил я, — что мне стоит немного поскрести мое имя, и обнаружится безымянный мальчишка с псарни. Хотел бы я быть им.

— Правда? — спросил Баррич. — Я помню время, когда ты думал иначе. Кто ты, если не человек короля, Фитц? Что ты? Куда ты пойдешь?

Куда бы я пошел, если бы был свободен? К Молли, кричало мое сердце. Я поспешил отбросить эту мысль, чтобы она не завладела мной. Нет. Я потерял Молли ещё раньше, чем жизнь. Я раздумывал над своим пустым, горьким одиночеством. На самом деле было только одно место, куда я мог пойти. Я собрал мою волю, поднял глаза и открыто встретил взгляд Баррича.

— Я уйду. Куда-нибудь, куда угодно. В Калсиду, в Удачный. Я умею обращаться с животными, я неплохой писец. Я сумею выжить.

— Не сомневаюсь. Но выживание — это не жизнь, — заметил Баррич.

— А что — жизнь? — спросил я, внезапно не на шутку рассердившись.

Почему нужно все так усложнять? Вопросы и мысли вдруг хлынули из меня, как гной из воспалившейся раны:

— Ты бы хотел, чтобы я был верен своему королю и пожертвовал ради него всем, как это сделал ты? Предал бы женщину, которую люблю, и последовал за ним, как собака у ноги? А когда король бросил тебя, что ты сделал? Ты проглотил это, ты вырастил его бастарда. Потом у тебя отняли все — конюшни, лошадей, собак, людей, которыми ты распоряжался. Короли, которым ты присягал, не оставили тебе ничего, даже крыши над головой. И что же? Ты вцепился в бастарда. Ты вытащил меня из гроба и силой заставил жить. Жизнью, которую я ненавижу, жизнью, которой не хочу! — Я пытался прожечь его гневным взглядом.

Баррич смотрел на меня, не находя слов. Я хотел остановиться, но не мог — что-то толкало меня. Ярость была приятной, как очищающий огонь. Я сжал руки в кулаки и потребовал ответа:

— Почему ты всегда со мной? Зачем постоянно ставишь меня на ноги, если меня немедленно сбивают опять? Зачем? Чтобы я был должен тебе? Чтобы иметь право распоряжаться моей судьбой, потому что не хватает мужества жить собственной жизнью? Все, чего ты хочешь, — это сделать меня таким, как ты: человеком, жизнь которого принадлежит королю. Неужели ты не видишь, что жизнь — это нечто большее, чем необходимость отдавать все ради кого-то другого?

Я встретил его взгляд, а потом отвел глаза, чтобы не видеть боли и потрясения, которые были в них.

— Нет, — сказал я вяло, немного отдышавшись, — ты не видишь, не можешь знать, даже представить, что отнял у меня. Мне следовало умереть, но ты не позволил. У тебя всегда прекрасные намерения, и ты всегда веришь — все, что ты делаешь, правильно, какую бы боль это мне ни причиняло. Но кто дал тебе такое право? Кто решил, что ты можешь поступать так со мной?

В комнате не было слышно ни звука, кроме моего раздраженного голоса. Чейд застыл, а выражение лица Баррича только приводило меня в ещё большую ярость. Я видел, как он пытается взять себя в руки. Он собрал свою гордость и достоинство и тихо произнес:

— Твой отец поручил мне это, Фитц. Я сделал все, что мог, для тебя, мальчик. Последнее, что сказал мне мой принц… Чивэл сказал мне: «Вырасти его как следует». И я…

— Отдал десять лет своей жизни, чтобы вырастить чужого незаконного сына, — перебил я его со злобным сарказмом. — Заботился обо мне, потому что на самом деле больше ни на что не способен. Всю свою жизнь, Баррич, ты присматривал за кем-то другим, ставил кого-то другого на первое место, принося себя в жертву ради чьего-то блага. Преданный, как собака. Разве это жизнь? Разве ты никогда не думал о том, чтобы стать собственным человеком, а не человеком короля и принимать собственные решения? Или мысли об этом толкают тебя к горлышку бутылки? — Мой голос поднялся до крика.

Я гневно смотрел на Барича, грудь моя вздымалась и опускалась, пока я выдыхал свою ярость. Ещё мальчиком я часто обещал себе, что когда-нибудь он заплатит мне за каждый подзатыльник, за мои мучения, когда я должен был чистить стойла, в то время как еле стоял на ногах от усталости. Этими словами я десятикратно выполнил свои обещания. Глаза Баррича расширились, он не мог говорить от боли. Я видел, как он пытался восстановить дыхание. В его глазах было такое потрясение, как будто я внезапно ударил его ножом. Я не знал, откуда взялись эти слова, но было уже слишком поздно пытаться вернуть их. Я не мог зачеркнуть сказанного одним лишь словом «прости». Это бы ничего не изменило.

Я надеялся, что он ударит меня и это принесет нам обоим облегчение. Он неуверенно встал, ножки стула царапнули по деревянному полу. Стул перевернулся и с грохотом упал. Баррич, ходивший так прямо и уверенно, выпив уйму бренди, шатался как пьяный, когда шел к двери и выходил в ночь. Я просто сидел, чувствуя, как что-то во мне останавливается. Я надеялся, что это мое сердце.

Мгновение царила полная тишина. Долгое мгновение.

Потом Чейд вздохнул.

— Почему? — спросил он через некоторое время.

— Не знаю.

Я хорошо умел лгать. Чейд сам научил меня.

Я смотрел в огонь. В какой-то миг мне хотелось попытаться все ему объяснить. Но потом я решил, что не стоит этого делать. Я замялся и промямлил:

— Может быть, я хотел освободиться от него. От всего, что он сделал для меня, даже против моего желания. Он должен прекратить делать для меня то, за что я никогда не смогу отплатить. То, что ни один человек не должен делать для другого, жертвы, которые не следует приносить. Я никому больше не хочу быть обязанным, и ему в том числе.

Когда Чейд заговорил, голос его был ровным. Его руки с длинными пальцами лежали на коленях спокойно, почти расслабленно. Но зеленые глаза приобрели цвет медной зелени, и в них билась ярость.

— Все время с тех пор, как ты вернулся из Горного Королевства, ты вел себя так, как будто нарывался на драку. С кем угодно. Когда в детстве ты бывал мрачным или сердитым, я относил это на счет того, что ты был мальчишкой с суждениями и разочарованиями подростка. Но с гор ты вернулся со… злобой. Ты как будто бросал вызов всему миру — убейте меня, если сможете. Дело не только в том, что ты встал Регалу поперек дороги. Ты все время мчался туда, где тебя ждала наибольшая опасность. Это понимал не только Баррич. Оглянись на свое прошлое. Каждый раз, когда я видел тебя, передо мной был Фитц, который сражался со всем миром, будь то кулачный бой или настоящая битва, а ты — пьяный как сапожник и забинтованный или вялый как веревка и выпрашивающий эльфийскую кору. Когда ты был спокойным и разумным? Когда ты веселился с друзьями? Если ты не бросал вызов врагам, ты отталкивал друзей. Что произошло между тобой и шутом? Где теперь Молли? Только что ты выставил Баррича. Кто следующий?

— Думаю, ты. — Эти слова вылетели против моей воли. Я не хотел произносить их, но не смог удержать. Время пришло.

— Ты уже далеко продвинулся по этому пути, пока говорил с Барричем.

— Я знаю, — сказал я резко и встретил его взгляд. — Уже очень давно ничего из того, что я делаю, не нравится тебе. И Барричу. И всем остальным. Похоже, я вообще разучился принимать правильные решения.

— Трудно не согласиться, — безжалостно кивнул Чейд.

Уголек моей ярости снова разгорелся в пламя.

— Может быть, это потому, что мне никогда не давали возможности принять собственное решение? Может быть, я слишком долго был для всех «мальчиком»? Конюшим Баррича, твоим помощником-убийцей, любимчиком Верити, пажом Пейшенс? Когда я наконец смогу быть только самим собой? — Этот вопрос я задал свирепо.

— А когда этого не было? — с такой же ненавистью спросил Чейд. — Ты только это и делал с тех пор, как вернулся с гор. Ты пошел к Верити и сказал, что не желаешь больше убивать, как раз тогда, когда нам нужна была тихая работа. Пейшенс пыталась оградить тебя от встреч с Молли, но ты снова поступил по-своему и тем самым превратил её в мишень. Ты втянул Пейшенс в заговор, так что ей стала грозить серьезная опасность. Ты привязался к волку вопреки тому, что Баррич запретил тебе использовать Дар. Ты подвергал сомнению все мои решения, касающиеся здоровья короля Шрюда. Твоей предпоследней глупостью в Оленьем замке было согласие принять участие в заговоре против короны. Мы ни разу за минувшие сто лет не были так близки к гражданской войне.

— А моя последняя глупость? — спросил я с горьким любопытством.

— Убийство Джастина и Сирен, — спокойно ответил он.

— Они уничтожили моего короля, Чейд, — заметил я ледяным тоном. — Убили его прямо у меня на руках. Что я должен был сделать?

Он встал. Теперь он возвышался надо мной, как это было раньше.

— После стольких лет учебы у меня, с многолетней привычкой к тихой работе, ты несся по замку с обнаженным ножом, чтобы перерезать глотку одному и заколоть другого в Большом зале, на глазах у собравшейся знати… Мой великолепный помощник-убийца! Другого способа ты не мог придумать?

— Я был в ярости!

— Вот именно! — проревел он в ответ. — Ты был в ярости! Так что это из-за тебя мы потеряли Баккип! У тебя было доверие прибрежных герцогов, а ты решил выставить себя перед ними сумасшедшим! У них не осталось ни капли веры в династию Видящих.

— Несколько минут назад ты ругал меня за то, что я завоевал доверие этих герцогов!

— Нет. Я упрекал тебя за то, что ты согласился возглавить заговор. Не следовало позволять им предлагать тебе управление Оленьим замком. Если бы ты вел себя правильно, эта мысль никогда не пришла бы им в голову. Снова, снова и снова ты забывал свое место. Ты не принц, ты убийца. Ты не игрок, ты игральная кость. А когда ты делаешь собственные ходы, то разрушаешь общую стратегию и ставишь под угрозу каждую пешку на доске.

Не суметь придумать ответ — это не то же самое, что согласиться с собеседником. Я яростно сверкал глазами, а Чейд просто стоял рядом, глядя на меня сверху вниз. Под критическим взглядом его зеленых глаз ярость внезапно покинула меня, оставив только горечь. Тайное подземное течение страха унесло мою решимость. Я не мог, у меня не было сил что-то сделать. Через некоторое время я услышал свой мрачный голос:

— Хорошо. Очень хорошо. Ты и Баррич правы, как всегда. Я обещаю, что не буду больше думать. Только подчиняться. Что вы хотите от меня?

— Нет…

— Что нет?

Чейд покачал головой:

— Сегодня мне стало совершенно ясно, что я никогда больше не должен рассчитывать на тебя. Ты больше не получишь от меня никаких распоряжений, и я не раскрою тебе своих планов. Это время прошло.

Я не чувствовал твердости в его голосе. Он отвернулся, устремив взгляд вдаль. Когда он снова заговорил, это был уже не мой учитель, а Чейд.

— Я люблю тебя, мальчик, и не хочу отнимать этого у тебя. Но ты неуправляем. А то, что нам предстоит, опасно и без твоего неистовства.

— Так что вы собираетесь предпринять? — спросил я против воли.

Его глаза встретились с моими, и он снова медленно покачал головой. Сохраняя эту тайну, Чейд разорвал связующую нас нить. Внезапно я почувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Я ошеломленно смотрел, как он поднимает свой мешок и плащ.

— Уже стемнело, — заметил я. — Путь в Олений замок нелегок даже днем. Останься по крайней мере на ночь, Чейд.

— Не могу. Ты будешь только ковырять эту ссору, как струп, пока она снова не начнет кровоточить. Было сказано уже достаточно тяжелых слов. Лучше я уйду сейчас.

И он ушел.

Я сидел один и смотрел, как горит огонь. Я зашел слишком далеко с ними обоими, гораздо дальше, чем намеревался. Я хотел разойтись с ними, а вместо этого отравил всякую память о себе. Но дело было сделано, и поправить ничего нельзя. Я встал и начал собирать вещи. На это ушло очень мало времени. Я связал их в узел, обернув моим зимним плащом. Я подумал, чем вызваны мои действия: детской обидой или внезапной решительностью? И есть ли между этим разница? Я сидел перед очагом, сжимая свой узел, и надеялся, что Баррич вернется, прежде чем я уйду. Мне хотелось, чтобы он видел, как я сожалею, чтобы знал, что я раскаиваюсь. Я заставил себя осторожно поразмыслить над этим. Потом я развязал свой узел, положил перед очагом одеяло и растянулся на нем. С тех пор как Баррич спас меня от смерти, он всегда спал между мной и дверью. Может быть, для того, чтобы удержать меня. В некоторые ночи казалось, что, кроме него, ничего не стояло между мной и тьмой. Теперь его не было, и я чувствовал, что остался один в целом мире.

У тебя всегда есть я.

Я знаю. А у тебя я.

Я пытался, но не смог вложить хоть немного тепла в эти слова. Я выплеснул все чувства, которые во мне были, и теперь ощущал себя опустошенным и усталым. Мне так много ещё надо было сделать.

Седой разговаривает с Сердцем Стаи. Мне послушать?

Нет. Их слова принадлежат им.

Внезапно мне стало больно оттого, что они вместе, в то время как я один. Тем не менее это меня утешило. Может быть, Баррич уговорит Чейда переночевать у нас. Может быть, Чейд немного смягчит действие яда, который я выплеснул на Баррича. Я сидел и смотрел в огонь и вовсе не гордился собой.

В ночи бывает мертвая точка — это самое холодное, самое темное время, когда мир уже забыл о вечере, но ещё ничего не узнал о рассвете. Время, когда слишком рано вставать и нет смысла ложиться. Тогда и вошел Баррич.

Я не спал, но не пошевелился. Это его не обмануло.

— Чейд ушел, — сказал он тихо.

Я слышал, как он поднимает упавший стул. Он сел на него и начал стягивать сапоги. Я не чувствовал в нем ни враждебности, ни злобы. Как будто я никогда и не произносил тех слов. Или как будто ярость и боль сделали его немым.

— Слишком темно для такой дальней дороги, — сказал я в пламя. Я говорил осторожно, боясь разрушить чары молчания.

— Я знаю. Но у него есть маленький фонарь. Он сказал, что не может остаться, потому что боится изменить свое решение отпустить тебя.

То, чего я с такой яростью добивался, теперь казалось чуть ли не предательством. Страх во мне стал расти, подтачивая мою решимость. Внезапно я в панике сел и сделал долгий судорожный вдох.

— Баррич. То, что я сказал тебе сегодня… Я был зол, я…

— Прямо в яблочко. — Звук, который он издал, мог бы быть смехом, не будь в нем столько горечи.

— Только в том смысле, что люди, которые знают друг друга, как мы с тобой, всегда понимают, как причинить другому самую сильную боль, — взмолился я.

— Это так. Но возможно, этой собаке нужен хозяин.

Насмешка в голосе Баррича была более ядовитой, чем весь яд, который выплюнул в него я. Я не мог говорить. Он сел, бросил сапоги на пол, потом посмотрел на меня.

— Я не хотел сделать тебя похожим на меня, Фитц. Такого я не пожелал бы ни одному человеку. Я хотел, чтобы ты был похож на отца. Но иногда мне казалось — что бы я ни делал, ты хочешь только кроить свою жизнь по моей.

Некоторое время он смотрел на угли, потом тихо, нараспев заговорил, словно рассказывал сказку засыпающему ребенку:

— Я родился в Калсиде. В маленьком прибрежном городе, где на подветренной стороне бухты был рыболовный и торговый порт. Отец умер ещё до моего рождения — море забрало его, и я жил с матерью и бабушкой. Моя мать стирала, чтобы прокормить нас, а бабушка присматривала за мной, но она была очень старая и часто болела. — Я скорее слышал, чем видел, его горькую улыбку. — Жизнь в рабстве не награждает женщину хорошим здоровьем. Она любила меня и делала, что могла. Но у неё не хватало сил, чтобы противостоять моей воле, а я не был мальчиком, который стал бы сидеть дома и играть в тихие игры. Так что ещё ребенком я привязался к единственному сильному существу в моем мире, которое было заинтересовано во мне. Уличный пес. Чесоточный и весь в шрамах. Его единственной ценностью была жизнь. Он был безгранично предан мне, а я — ему. Его мир и его привычки были моим миром и моими привычками: брать все, что захочешь, ни на секунду не усомнившись в собственной правоте. Уверен, ты знаешь, что я имею в виду. Соседи думали, что я немой, моя мать — что я полоумный. Ну а бабушка, не сомневаюсь, кое-что подозревала. Она пыталась прогнать собаку, но, как и у тебя, у меня было собственное мнение по этому вопросу. Думаю, мне было около восьми, когда мой пес попал под телегу и погиб. Он пытался стащить кусок бекона.

Баррич встал со своего кресла и пошел к одеялу. Он забрал у меня Востроноса, когда я был младше. Я тогда решил, что щенок умер. Пес Баррича, связанный с ним Даром, погиб у него на глазах. Это мало чем отличалось от того, чтобы умереть самому.

— И что ты сделал? — спросил я тихо.

Я слышал, как он стелет постель и ложится.

— Я научился говорить, — произнес он через некоторое время. — Моя бабушка помогла мне пережить смерть Хлыста. В некотором роде после этого я перенес свою привязанность к нему на неё. Не то чтобы я забыл уроки Хлыста. Я стал вором, и очень хорошим. И заработок, который приносило мне это ремесло, немного облегчил жизнь моей матери и бабушки, хотя они никогда не подозревали, чем я занимался. Лет через десять по Калсиде прошлась кровавая чума и унесла их обеих, так что я остался один и пошел в солдаты.

Я изумленно слушал. Все эти годы Баррич держал свои тайны при себе. Алкоголь никогда не развязывал ему язык, а только делал его ещё молчаливее. Теперь слова лились из него потоком, смывая долгие годы моего жгучего любопытства и подозрений. Я терялся в догадках, почему сегодня его потянуло на откровенность. Его голос был единственным звуком в полутемной комнате.

— Сперва я сражался за одного мелкого калсидийского вождя, Джекто. Я не знал, да и не хотел знать, почему мы воюем и насколько это справедливо. — Баррич тихо фыркнул. — Как я говорил тебе, выживание — не жизнь. Я заслужил репутацию жестокого человека. Никто не ждёт, что мальчишка будет драться со звериной свирепостью и коварством. А для меня это был единственный способ выжить среди людей, которые служили со мной. Но в один прекрасный день нас разбили наголову. Несколько месяцев, даже почти год, я на собственном опыте учился бабушкиной ненависти к рабству. Когда я бежал, я сделал то, о чем она всегда мечтала. Я отправился в Шесть Герцогств, где нет рабов и рабовладельцев. Тогда герцогом Шокса был Гризл. Некоторое время я служил в его гвардии. Жизнь сложилась так, что я начал ухаживать за войсковыми лошадьми. Мне это понравилось. В сравнении с подонками, которые служили у Джекто, гвардейцы Гризла были почти благовоспитанными людьми, но я все равно предпочитал их обществу компанию лошадей.

Когда военная кампания в Песчаных пределах закончилась успехом, герцог Гризл взял меня домой, в собственные конюшни. Там я связался с молодым жеребцом Неко. Я ухаживал за ним, но он не был моим. Гризл ездил на нем на охоту. А иногда они использовали его как племенного. Но Гризл не был мягким человеком. Он заставлял Неко драться с другими жеребцами — так некоторые люди стравливают для развлечения собак или петухов. Кобыла в охоте, и её должен получить лучший жеребец. А я… я был связан с ним Даром. И не разделял его жизнь и свою. И так я вырос и стал мужчиной. По крайней мере внешне.

Баррич молчал некоторое время. Больше объяснять мне было не нужно. Потом он вздохнул и продолжил.

— Герцог Гризл продал Неко и шесть кобыл, и я ушел с ними вверх по побережью, в Риппон. — Он откашлялся. — Что-то вроде лошадиной чумы поразило его конюшни, и Неко умер, не проболев и дня. Двух кобыл мне удалось спасти, и только необходимость выхаживать их удержала меня от самоубийства. Но после этого я потерял себя и уже не годился ни для чего, кроме выпивки. В стойлах осталось так мало животных, что конюшня уже не заслуживала своего названия. Так что меня отпустили, и я, конечно, снова пошел в солдаты, на этот раз к молодому принцу по имени Чивэл. Он приехал в Риппон, чтобы уладить пограничный спор между герцогствами Шокс и Риппон. Я не знаю, почему его сержант взял меня. Это был первоклассный отряд, личная гвардия принца. Я был слишком никудышным человеком для них и тем более — слишком плохим солдатом. В первый месяц моей службы у Чивэла меня дважды вызывали к нему для дисциплинарных взысканий. За драку. Подобно жеребцу или собаке, я думал, что это единственный способ занять достойное место среди других. В первый раз, когда я предстал перед принцем окровавленный и все ещё сопротивляющийся, то был потрясен тем, что мы с ним ровесники. Почти все в его войсках были старше меня, и я ожидал увидеть мужчину средних лет. Я встретил взгляд Чивэла, и что-то вроде понимания пронеслось между нами — как будто мы оба увидели… чем могли бы стать в других обстоятельствах. Но это не сделало его снисходительным. Я потерял свой заработок и получил дополнительные обязанности. Когда я провинился во второй раз, все ожидали, что Чивэл выгонит меня. Я снова стоял перед принцем, готовый возненавидеть его, а он просто смотрел на меня, склонив голову набок, как собака, когда она слышит шум где-то вдалеке. Он снова лишил меня жалованья и загрузил работой. Но не выгнал. Теперь все ожидали, что я дезертирую. Не могу сказать, почему я этого не сделал. Зачем быть солдатом без жалованья и с кучей обязанностей?

Баррич снова прочистил горло. Я слышал, как он поудобнее устраивается в постели. Некоторое время он молчал, потом наконец продолжил, почти неохотно:

— В третий раз меня притащили к принцу за драку в таверне. Городской стражник швырнул меня на колени перед Чивэлом окровавленного, пьяного, все ещё рвущегося в бой. К тому времени мои товарищи гвардейцы не хотели иметь со мной ничего общего. Мой сержант презирал меня, а с рядовыми я не сумел завести дружбу. Так что городские стражники меня арестовали, доставили к Чивэлу и сказали, что я уложил двоих и отбивался палкой ещё от пятерых, пока не явились они.

Чивэл отпустил их, вручив кошелек, который должен был возместить убытки владельцу таверны. Он сидел за столом, какая-то незаконченная работа лежала перед ним. Не говоря ни слова, он встал и толкнул стол в угол комнаты. Потом снял рубашку и взял пику. Я думал, он собирается избить меня до смерти. Вместо этого он бросил мне другую пику и сказал: «Хорошо. Теперь покажи мне, как ты отбивался от пяти человек». И толкнул меня пикой. — Баррич откашлялся. — Я устал и был полупьян, но не сразу успокоился. Наконец ему повезло. Он вырубил меня. Когда я пришел в себя, у собаки снова появился хозяин. Другого сорта. Я знаю, ты слышал от людей, что Чивэл был холодным, сдержанным и корректным до такой степени, что это трудно выносить. Но это не так. Он был таким, каким, по его представлениям, обязан быть мужчина. Более того, он верил, что мужчина должен всей душой стремиться стать таким. Он взял вороватого грязного мерзавца и… — Баррич умолк, у него перехватило дыхание. — На следующий день Чивэл поднял меня до рассвета. Упражнения с мечом продолжались до тех пор, пока мы оба не стали валиться с ног от усталости. До того дня меня никто толком не учил. Мне просто дали пику и послали убивать. Он же учил меня сражаться мечом по всем правилам. Ему никогда не нравился топор, но я любил это оружие. Так что Чивэл научил меня всему, что знал о владении топором, и устроил так, чтобы я мог заниматься у мастера. Остаток дня он держал меня при себе. Как собаку. Не знаю почему. Может быть, ему не хватало общения с ровесниками. Может быть, он скучал по Верити. Может быть… я не знаю. Сперва он научил меня считать, потом читать. Он поручил мне ухаживать сначала за его лошадью, затем за его собаками и ястребом, а после этого предоставил в мое полное распоряжение всех лошадей и мулов. Но не только работе научил он меня. Чистоте. Честности. Порядочности. То есть тому, что пытались внушить мне моя мать и бабушка. Он показал это мне как истинно мужские добродетели и научил меня быть человеком, а не зверем в человеческом обличье. Он заставил меня понять, что все это не просто правила поведения, а способ существования, что это и есть жизнь, а не выживание.

Баррич замолчал. Я слышал, как он встал. Он подошел к столу и взял бутылку самбукового вина, которую оставил Чейд. Я смотрел, как он крутит её в руках. Потом он поставил её, сел на один из стульев и уставился в огонь.

— Чейд сказал, что завтра я должен оставить тебя, — произнес он тихо и посмотрел на меня. — Думаю, он прав.

Я сел. Тени от угасающего огня играли на его лице. Я не мог прочитать выражение его глаз.

— Чейд сказал, что ты слишком долго был мальчиком — моим, Чейда, Верити, даже Пейшенс. Мы слишком много за тобой присматривали. Он считает, что, когда тебе приходится принимать мужские решения, ты делаешь это по-детски, хотя из добрых намерений. Но одних намерений недостаточно.

— Он говорит, что считал меня мальчиком, когда посылал убивать людей? — усомнился я.

— Ты хоть немного меня слушал? Я убивал людей, будучи мальчишкой. Это не сделало меня мужчиной. Как и тебя.

— Так что мне делать? — горько усмехнулся я. — Идти искать принца, который даст мне образование?

— Вот. Видишь? Ответ мальчика. Ты не понимаешь и поэтому становишься сердитым. И ядовитым. Ты задал мне вопрос, но уже знаешь, что тебе не понравится ответ.

— А именно?

— Я мог бы сказать, что у тебя есть пути гораздо хуже, чем отправиться на поиски принца. Но я не собираюсь ничего советовать. Чейд просил меня не делать этого, и я думаю, что он прав. Но не потому, что я боюсь, будто твои решения будут глупыми. Нет, они будут не глупее, чем мои, когда я был в твоем возрасте. Полагаю, ты будешь выбирать по-звериному. Жить одним только «сейчас», никогда не думая о завтрашнем дне или о том, что было вчера. Я знаю, ты понимаешь, о чем я говорю. Ты перестал вести жизнь волка, потому что я вынудил тебя к этому. Теперь я оставлю тебя одного, чтобы ты окончательно решил, хочешь ты жить как волк или как человек.

Он встретил мой взгляд. В его глазах было слишком много понимания. Мне почудилось, что он действительно знает, какой я сделал выбор. Эта мысль испугала меня, и я оттолкнул её. Я отгородился от Баррича плечом, почти надеясь, что мне удастся снова разозлиться на него. Но Баррич молчал.

Наконец я взглянул на него. Он смотрел в огонь. Мне потребовалось много времени, чтобы проглотить свою гордость и спросить:

— И что ты собираешься делать?

— Я тебе сказал. Я ухожу завтра.

Ещё труднее было задать следующий вопрос:

— Куда ты пойдешь?

Он неуверенно откашлялся.

— У меня есть друг. Это женщина. Ей может понадобиться мужская сила. Нужно починить крышу её дома, заняться огородом… На некоторое время я останусь с ней.

— Женщина? — спросил я, подняв бровь.

Голос Баррича был невыразительным.

— Ничего такого. Она просто друг. Ты, наверное, скажешь, что я опять нашел за кем присматривать. Может, и так. Может быть, пора мне начать помогать тем, кто в этом нуждается.

Теперь я смотрел в огонь.

— Баррич… Ты мне действительно нужен. Я был на краю пропасти, а ты вернул меня и сделал из меня человека.

Он фыркнул:

— Если бы я поступал с тобой правильно с самого начала, то ты никогда не оказался бы на краю.

— Вместо этого я отправился бы в могилу.

— Да? Регал не смог бы обвинить тебя в Одаренности.

— Он нашел бы какой-нибудь повод убить меня. А может быть, ему бы просто подвернулся удобный случай. На самом деле ему не нужна причина, чтобы делать то, что он хочет.

— Возможно. А возможно, и нет.

Мы сидели и смотрели, как умирает пламя. Я поднял руку к уху и повозился с застежкой на серьге.

— Я хочу отдать это тебе.

— Я бы предпочел, чтобы она осталась у тебя. Носи её. — Баррич почти просил, и это звучало странно. — Я не знаю, что означает для тебя эта серьга. Но как бы то ни было, я не заслужил её. У меня нет на неё права.

— То, что она символизирует, нельзя заработать. Я просто даю это тебе. Будешь ты её носить или нет, все равно возьми с собой.

Все-таки я оставил серьгу болтаться в ухе. Тонкая серебряная сеть с синим камешком внутри. Когда-то Баррич дал её моему отцу, а Пейшенс, ничего не зная о её значении, передала серьгу мне. Я не знал, почему Баррич хочет, чтобы я носил её, он ничего не сказал мне, а я не стал спрашивать. Он встал и вернулся к постели, и я услышал, как он лег.

Я ждал от него вопросов, и мне было больно оттого, что он ни о чем не спросил. Тогда я все равно ответил.

— Не имею представления, что буду делать, — сказал я в темноте. — Всю мою жизнь у меня была работа и учителя, перед которыми надо было отчитываться. Теперь, когда ничего этого нет… странное чувство.

Некоторое время я думал, что Баррич вообще не собирается отвечать. Потом он вдруг сказал:

— Это мне знакомо.

Я посмотрел на потемневший потолок.

— Я думал о Молли. Часто. Ты знаешь, где она?

— Да.

Он ничего не добавил, и я понял, что больше спрашивать не надо.

— Я знаю, что мудрее всего дать ей уйти. Пусть она верит, что я мертв. Надеюсь, что тот, к кому она ушла, кто бы он ни был, будет заботиться о ней лучше, чем я. Надеюсь, он любит её, как она заслуживает.

Баррич зашевелился под одеялом.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он настороженно.

Это было труднее выговорить, чем я думал.

— Когда она уходила от меня в тот день, то сказала, что у неё есть кто-то другой. Его она любит так же, как я люблю своего короля, и ставит превыше всего и всех в своей жизни. — К горлу внезапно подступили рыдания. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. — Пейшенс была права, — сказал я.

— Да, — согласился Баррич.

— Мне некого винить, кроме себя. Как только я узнал, что Молли в безопасности, мне следовало позволить ей идти собственным путем. Она заслуживает человека, который может отдать ей все свое время и всю свою преданность…

— Да, заслуживает, — безжалостно кивнул Баррич. — И позор, что ты не понял этого, прежде чем сошелся с ней.

Одно дело самому признавать свою вину. Совсем другое — когда твой друг не только соглашается с этим, но ещё и указывает, как велика эта вина. Я ничего не отрицал и не стал спрашивать, откуда он это знает. Если ему сообщила Молли, я не хотел знать, что ещё она сказала. Если он догадался сам, я не хотел услышать, что догадаться было нетрудно. Меня захлестнула такая волна ярости, что я едва не зарычал. Я прикусил язык и прислушался к своим чувствам. Меня грызли вина и стыд за то, что я заставил Молли испытывать боль и сомневаться в самой себе. И все же я был уверен в том, что моими поступками руководило сердце.

Когда я овладел голосом, то сказал:

— Я никогда не буду жалеть о том, что любил её. Только о том, что не смог сделать её своей женой в глазах всех — а в моем сердце она была ею.

На это Баррич ничего не ответил, но через некоторое время разделяющее нас молчание стало оглушительным. И оно не давало мне уснуть. Наконец я снова заговорил:

— Так… Полагаю, завтра каждый из нас пойдет своим путем.

— Пожалуй, — ответил Баррич. Через некоторое время он добавил: — Удачи тебе. — Его слова прозвучали искренне, как будто он понимал, сколько удачи мне понадобится.

Я закрыл глаза. Я так устал, так устал… Устал обижать людей, которых любил. Но больше этому не бывать. Завтра Баррич уйдет, и я буду свободен. Свободен, чтобы следовать велению моего сердца без постороннего вмешательства.

Свободен, чтобы убить Регала.

Глава 3

ПОИСКИ

Сила — традиционная магия рода Видящих. Хотя, по-видимому, она сильнее у людей королевской крови, склонность к ней нередко можно обнаружить в боковых ветвях династии или в людях, чьими предками были как островитяне, так и жители Шести Герцогств. Эта магия дает возможность обладающему ею мысленно связываться с теми, кто находится далеко от него. Она может использоваться самыми разными способами. При помощи простейшей формы Силы можно передавать сообщения и влиять на мысли врагов (или друзей), чтобы склонить их к определенным действиям. У неё есть и недостатки: она требует огромного количества энергии и вызывает болезненную привязанность, доставляя практикующим её то, что часто ошибочно называют удовольствием. Скорее это что-то вроде эйфории, которая возрастает в зависимости от силы и продолжительности работы Силой. Она может заманить мага в ловушку привыкания и постепенно высосать из него всю умственную и физическую силу, так что взрослый человек превратится в большого неразумного ребенка.


Баррич ушел на следующее утро. Когда я проснулся, он уже встал, оделся и ходил по хижине, собираясь в дорогу. Это не заняло у него много времени. Он забрал свою одежду и инструменты, но оставил мне львиную долю нашей провизии. Прошлой ночью мы не пили, но утром разговаривали так тихо и двигались так осторожно, как будто мучились тяжелым похмельем. Мы медлили с ответами друг другу, пока мне не показалось, что лучше бы нам не разговаривать вовсе. Мне хотелось бормотать извинения, умолять его остаться — словом, делать все, что угодно, лишь бы избежать такого конца нашей дружбы. В то же время я хотел, чтобы он ушел, чтобы все это кончилось и наступило завтра — рассветет новый день, и я буду один. Я держался за свое решение, как хватаются за острый клинок ножа. Подозреваю, что Баррич чувствовал нечто в этом роде, потому что иногда останавливался и смотрел на меня, как будто собирался заговорить. Тогда наши глаза встречались, но в конце концов один из нас отводил взгляд в сторону. Мы многого так и не успели высказать.

Баррич собрался в путь ужасающе быстро. Он взвалил на плечи сумку, взял посох. Я стоял и смотрел на него, удивляясь тому, как непривычно видеть его отправляющимся в дорогу пешком. Солнце раннего лета, лившееся в открытую дверь, высвечивало человека, лучшие годы которого уже миновали. Белая прядь волос на месте шрама предвещала седину, уже проступающую в его бороде. Он был силен и крепок, но его юность, без сомнения, давно осталось в прошлом. Дни своего расцвета он провел, ухаживая за мной.

— Хорошо, — сказал он грубо. — Прощай, Фитц. И удачи тебе.

— И тебе удачи, Баррич. — Я быстро пересек комнату и обнял его, пока он не успел отступить.

Он тоже обнял меня, быстро сжал, так что чуть не сломал мне ребра, а потом отвел волосы с моего лба.

— Пойди причешись. Ты похож на дикаря. — Он выдавил из себя улыбку, потом отвернулся и пошел прочь.

Я стоял и смотрел, как он уходит, думая, что он не оглянется, но у дальнего пастбища Баррич обернулся и помахал рукой. Я помахал в ответ. Потом он исчез в тени деревьев. Некоторое время я сидел на ступеньке, вспоминая о том времени, когда в первый раз встретился с ним. Если я буду придерживаться своего плана, могут пройти годы, прежде чем я увижу Баррича снова. Если вообще увижу. С тех пор как мне исполнилось шесть лет, он многое определял в моей жизни. Я всегда мог рассчитывать на его силу, даже когда не хотел помощи. Теперь он ушел. Как и Чейд, как Молли, как Верити, как Пейшенс… Я вспоминал все, что сказал ему минувшей ночью, и содрогался от стыда. Это было необходимо, убеждал я себя. Но слишком многое вырвалось из древних обид, так долго копившихся в моей душе. Я не собирался вспоминать их, просто хотел прогнать Баррича, а получилось, что причинил ему боль. Я заронил в его сердце сомнения, и отныне он, как и Молли, не сможет избавиться от них. И, ранив гордость Баррича, я уничтожил остатки уважения, которое все ещё испытывал ко мне Чейд. Полагаю, в глубине души я надеялся, что в один прекрасный день смогу вернуться к ним и наши жизни снова переплетутся. Теперь я знал, что этого не будет.

— Кончено, — сказал я себе тихо. — Та жизнь кончена. Отпусти её.

Теперь я был свободен от них обоих, свободен от их ограничений, их представлений о чести и долге, их ожиданий. Мне никогда больше не придется смотреть им в глаза и отчитываться за свои поступки. Я волен сделать то, для чего у меня ещё сохранилось мужество, то единственное, что может помочь мне оставить позади мою старую жизнь.

Я убью Регала.

Это казалось мне честным. Ведь он же первым убил меня. Но меня мучил призрак данного королю Шрюду обещания, что я никогда не нанесу вреда ни одному члену его семьи. Воспоминание неотступно преследовало меня. Я успокаивал себя тем, что Регал убил человека, который дал это обещание, так же как и того, кому оно было дано. Того Фитца больше нет. Я уже никогда не предстану перед старым королем Шрюдом, чтобы доложить ему о результатах своей миссии, не буду стоять на коленях рядом с ним как человек короля, чтобы одалживать Силу Верити. Леди Пейшенс никогда не будет нагружать меня дюжиной бессмысленных поручений, которые для неё имели чрезвычайную важность. Я умер для неё, как и для Молли.

Слезы жгли мне глаза, пока я бередил свои раны. Молли ушла ещё до того, как Регал убил меня, но я считал, что за эту потерю тоже должен ответить он. У меня не осталось ничего, кроме той крохи жизни, которую Баррич и Чейд сохранили для меня, и я буду мстить. Регал умрет на моих глазах и будет знать, что это я убил его. Это не будет тихим убийством — никакого незаметного яда. Я сам приведу Смерть к Регалу. Я ударю его, как стрела, как нож, летящий прямо в цель, не обремененный страхами за тех, кто окружает меня. А если я потерплю поражение — что ж… Я уже мертв, все, что было для меня важно, умерло. Моя попытка не принесет никому боли. Умереть, убив Регала, — эта игра стоит свеч. Я буду защищать свою жизнь только до тех пор, пока не получу жизнь Регала. То, что случится потом, не имеет никакого значения.

Ночной Волк пошевелился, обеспокоенный чем-то в моих мыслях.

Ты когда-нибудь думал о том, что будет со мной, если ты умрешь? — спросил Ночной Волк.

Я крепко зажмурился. Я предвидел такой вопрос.

А что будет с нами, если я буду жить как добыча?

Ночной Волк понял.

Мы — охотники. Ни один из нас не рожден быть добычей.

Я не могу быть охотником, когда все время боюсь, что стану добычей. Поэтому я должен охотиться за ним и не дать ему охотиться за мной.

Он принял мои планы слишком спокойно. Я попытался объяснить ему, что я намерен сделать. Я не хотел, чтобы он слепо следовал за мной.

Я собираюсь убить Регала. И его круг Силы. Я хочу убить их за все то, что они сделали со мной, и за то, что отняли у меня.

Регал? Это мясо мы не сможем съесть. Я не понимаю охоты на человека.

Я скомбинировал в своей голове образ Регала с образом торговца животными, который держал волка в клетке, когда он был щенком, и бил его обитой медью дубиной. Ночной Волк обдумал это.

Когда я ушел, у меня хватило ума держаться от него подальше. Охотиться за чем-то подобным так же разумно, как нападать на дикобраза.

Я не могу оставить его в покое, Ночной Волк.

Я понимаю. С дикобразами то же самое.

Для него моя ненависть к Регалу была то же, что его слабость к дикобразам. Я обнаружил, что теперь и сам отношусь к поставленной цели с меньшей невозмутимостью. Уже заявив о ней, я не мог даже подумать о том, чтобы отказаться от своего решения. Слова, сорвавшиеся у меня с языка прошлой ночью, вернулись как немой упрек. Как насчет стремления жить для себя, которое я так красочно расписал Барричу? Что ж, я проявлял нерешительность и, возможно, буду проявлять её в дальнейшем, если только выживу, связывая все эти концы. Не то чтобы я не мог жить собственной жизнью. Я просто не в силах был вынести мысли о том, что Регал, который захватил трон Верити, считает, будто одержал надо мной верх. «Месть, простая и прямая», — сказал я себе. Если я хочу когда-нибудь избавиться от страха и позора, я должен это сделать.

Теперь можешь войти, предложил я.

Зачем бы это?

Мне не нужно было поворачиваться, чтобы увидеть, что Ночной Волк уже входит в хижину. Он сел рядом со мной и огляделся.

Пфф! Ну и вонь у тебя в логове! Неудивительно, что у тебя нос так плохо работает!

Он осторожно прошел в глубь хижины и крадучись начал исследовать её. Я сидел на пороге и смотрел на него. Прошло довольно много времени с тех пор, как я смотрел на него вот так, со стороны, а не как на продолжение меня самого. Ночной Волк уже совсем вырос и был в расцвете своей силы. Посторонний человек мог бы сказать, что он просто серый волк. Мне казалось, что его шкура принимает самые разные оттенки, какие только могут быть у волка, он был темноглазым, с темной мордой и мощным загривком. На плечах и спине выделялась жесткая черная ость. У него были огромные лапы, которые становились ещё больше, когда он бежал по снежному насту. Его хвост был выразительнее, чем лица многих женщин. Зубы легко могли разгрызть оленью ногу. Он двигался, так изумительно экономя силы, как это делают только чрезвычайно здоровые животные. Весь его облик был целительным бальзамом для моего сердца. Когда его любопытство по большей части было удовлетворено, он подошел и сел рядом со мной. Через несколько мгновений он растянулся на солнце и закрыл глаза.

Посторожишь?

— Конечно посторожу, — заверил я его вслух.

Он повел ушами при звуке моих слов, а потом погрузился в сон, полный воздуха и солнца. Я тихо встал. Сборы были недолгими. Два одеяла и плащ. Одна смена белья, теплые шерстяные вещи, малопригодные для летнего путешествия, щетка, нож и точильный камень. Кремень. Рогатка. Несколько маленьких выделанных кож. Шнур из сухожилий. Ручной топорик. Зеркальце Баррича. Котелок и несколько ложек — последние недавно выстругал Баррич. Был ещё небольшой мешок с провизией и немного муки. Оставшийся мед. Бутылка самбукового вина. Не так уж много для начала столь рискованного предприятия. Мне предстояло долгое пешее путешествие в Тредфорд. Мне надо было выдержать его, прежде чем я смогу придумать, как пройти мимо гвардейцев Регала и круга Силы и убить его. Я тщательно размышлял. Лето не дошло ещё до середины. У меня достаточно времени, чтобы собрать и высушить травы, накоптить рыбы и мяса в дорогу. У меня была одежда и другие нужные вещи, но со временем мне понадобятся деньги. Я сказал Чейду и Барричу, что смогу заработать на жизнь благодаря моему умению обращаться с животными и искусству писца. Может быть, все это поможет мне дойти до Тредфорда.

Путешествие могло бы быть легче, если бы я оставался Фитцем Чивэлом. Я знал лодочника, занимавшегося речными перевозками, и мог бы заработать на проезд до Тредфорда. Но тот Фитц Чивэл умер. Он не мог просто искать работу в доках. Я вообще не мог прийти в доки — из страха, что меня узнают. Я поднял руку к лицу, вспоминая то, что показывало мне зеркало Баррича. Белая прядь в волосах напоминала, в каком месте солдаты Регала рассекли кожу. Я ощупал новую форму своего носа. Кроме того, на правой щеке, под глазом, там, где кулак Регала разбил мне лицо, был большой шрам. Никто не вспомнит Фитца, глядя на человека с такими шрамами. Я могу отпустить бороду. А если к тому же сбрею волосы на лбу, как делают писцы, то, возможно, этого будет достаточно, чтобы обмануть взгляд случайного знакомого. Но лучше не рисковать и не встречаться с теми, кто знал меня хорошо.

Я пойду пешком. Мне никогда ещё не приходилось столько ходить.

Почему мы не можем просто остаться здесь? — сонно спросил Ночной Волк. Ловить рыбу в реке, охотиться в лесах за хижиной. Что нам ещё нужно? Зачем нам куда-то идти?

Я должен. Я должен сделать это, чтобы снова стать человеком.

Ты действительно веришь в то, что хочешь снова стать человеком?

Я чувствовал, что он не верит мне, но не возражает против моей попытки. Он лениво потянулся, вставая, растопырив пальцы передних лап.

Куда мы идем?

В Тредфорд. Туда, где Регал. Далекое путешествие вверх по реке.

Там есть волки?

Вряд ли в самом городе. Но в Фарроу волки есть. И в Бакке тоже, только не здесь.

Кроме нас, заметил он и добавил: Я хотел бы найти волков там, куда мы пойдем.

Потом он вытянулся и снова заснул. Вот что значит быть волком. Он не будет беспокоиться до тех пор, пока мы не тронемся в путь. Тогда он просто пойдет за мной и вверит свою жизнь нашим способностям. Но я уже был слишком человеком для того, чтобы поступать так, как он.

Я начал собирать провизию на следующий день. Несмотря на возражения Ночного Волка, я убивал больше добычи, чем нам требовалось для еды. И когда охота была успешной, я не позволял ему объедаться, а оставлял часть мяса и коптил его. Баррич без конца заставлял меня чинить упряжь, и благодаря его урокам я достаточно хорошо умел обращаться с кожей, чтобы сделать себе мягкие летние сапоги. Старые сапоги я хорошенько смазал жиром и убрал до зимы. Днем, когда Ночной Волк дремал на солнце, я собирал травы. Некоторые из них были обычными лечебными, которые я хотел иметь под рукой: ивовая кора от лихорадки, малиновый корень от кашля, подорожник от нагноения, крапива, чтобы остановить кровь, и тому подобное. Остальные были не столь безобидными. Я сделал маленький кедровый ящичек и наполнил его. Я собрал и заготовил яды, как учил меня Чейд: водяной болиголов, бледная поганка, паслен, сердцевина стебля бузины, вороний глаз и сердечная схватка. Я старался выбирать те, которые не имели вкуса и запаха и которые можно было использовать в виде мелких порошков или прозрачных жидкостей. Кроме того, я собрал эльфийской коры — могущественного стимулятора, которым пользовался Чейд, чтобы помочь Верити во время работы Силой. Регал будет окружен и защищен кругом Силы. Больше всего я боялся Уилла, но и остальных не стоило недооценивать. Я помнил Барла большим сильным мальчиком, а Каррод был очень популярен среди девушек замка благодаря хорошим манерам. Но эти дни давно прошли. Я видел, что работа Силой сделала с Уиллом. Прошло много времени с тех пор, как я встречался с Карродом и Барлом, так что я не мог ничего сказать о них. Все они были обучены владению Силой, и, хотя мой природный талант когда-то был гораздо сильнее, я на своей шкуре убедился, что они знали способы использования Силы, которых не понимал даже Верити. Если они атакуют меня и я выживу, мне потребуется эльфийская кора для восстановления сил.

Я сделал сумку достаточно большую, чтобы в неё помещался ящичек с ядами, но в остальном похожую на те, что носят писцы. Это должно было стать ещё одним штрихом к портрету человека, которым я решил притвориться. При виде этой сумки случайный знакомый сразу примет меня за писца и не станет приглядываться. Перья для письма я выдрал у гуся, пойманного на охоте. Я приготовил костяные трубочки с затычками, чтобы хранить в них порошки для красок. Волк с неохотой все же позволил мне выдрать у него клок шерсти для грубых кистей. Более тонкие кисти я попытался сделать из шерсти кроликов, но они получились неважными. Это было плохо. Люди считают, что у настоящего писца должны быть чернила, кисти и перья. Я с грустью признал правоту Пейшенс, утверждавшей, что почерк у меня хороший, но считать себя писцом я все-таки не могу. Я надеялся, что моих запасов будет достаточно для любой работы, которую я смогу найти по дороге в Тредфорд.

И вот все необходимое было собрано. Я знал, что должен поскорее отправиться в путь, чтобы использовать для путешествия летнюю погоду. Я жаждал отмщения, и тем не менее мне не хотелось оставлять эту хижину и эту жизнь. Впервые на моей памяти я вставал, когда просыпался, и ел, когда был голоден. У меня не было никакой работы, кроме той, которую я задавал себе сам. Конечно, не повредило бы ещё немного пожить так и поправить здоровье. Впрочем, синяки, полученные мною в темнице, давно прошли, и о том времени теперь напоминали только всевозможные шрамы, да ещё порой по утрам я чувствовал странную скованность. Иногда, когда я прыгал или слишком резко поворачивал голову, мое тело пронзала боль. После особенно напряженной охоты я часто дрожал и опасался приступа судорог. Я подумал и решил, что будет разумнее отправляться в путь после того, как здоровье восстановится полностью.

И мы на некоторое время задержались. Погода была хорошая, мы удачно охотились. С течением дней ко мне вернулось былое владение собственным телом. Нет, мне не удалось вновь превратиться в того крепкого воина, каким я был год назад, но теперь я мог бежать вровень с моим волком во время ночной охоты. Когда я прыгал, чтобы убить, мои движения были точными и уверенными. Тело налилось силой. Я оставил позади прежние страдания, помня о них, но не сосредоточиваясь на прошлом. Кошмары, терзавшие меня, постепенно проходили, я избавлялся от них, как Ночной Волк от остатков зимней шубы. Я никогда не знал такой простой жизни. Я наконец был в мире с самим собой.

Но ничто в мире не длится вечно. Пришел сон, чтобы разбудить меня. Мы с Ночным Волком поднялись до рассвета, охотились и вместе убили пару кроликов. Холм был испещрен их норами, так что охота ради пропитания быстро перешла в дурацкую игру с прыжками и раскопками. Уже рассвело, когда мы перестали играть. Мы скатились со склона в пестрые тени берез, снова поели и задремали. И тогда что-то — возможно, неровный свет, падавший на мое лицо, — вызвало этот сон.

Я снова был в Оленьем замке. Я лежал в старой караульной, распростертый на холодном каменном полу, а вокруг стояли полные злобы люди. Пол под моей щекой был липко-скользким от стынущей крови. Пока я тяжело дышал, раскрыв рот, её запах и вкус слились, чтобы наполнить всего меня. Они снова пришли за мной — не только человек в кожаных перчатках, но и Уилл, ускользающий невидимый Уилл, бесшумно просачивающийся сквозь мои стены, чтобы залезть в разум.

— Пожалуйста, подождите, пожалуйста!.. — молил я их. — Стойте, умоляю вас! Я совсем не тот, кого вам нужно бояться и ненавидеть. Я волк, просто волк, и ничем вам не угрожаю. Я не причиню вам никакого вреда, только отпустите меня. Я ничто для вас и никогда больше не буду мешать вам, я всего лишь волк… — Я поднял морду к небу и завыл.

Мой собственный вой разбудил меня. Я перекатился на четвереньки, встряхнулся и встал на ноги. «Сон, — сказал я себе, — всего лишь сон». Страх и стыд нахлынули на меня. Во сне я умолял о пощаде, чего никогда не делал в реальности. Я сказал себе, что я не трус. Так ли это? Мне казалось, что я до сих пор ощущаю вкус и запах крови.

Куда ты? — лениво спросил Ночной Волк.

Он лежал в тени, и его шкура достаточно хорошо его скрывала.

К воде.

Я подошел к реке, смыл липкую кроличью кровь с лица и рук и жадно напился. Потом снова вымыл лицо, царапая ногтями бороду, чтобы очистить её от крови. Борода вдруг стала невыносимой. Что ж, я все равно не собирался идти туда, где меня могут узнать. Так что вернулся в пастушью хижину, чтобы побриться. В дверях я наморщил нос от затхлого запаха. Ночной Волк был прав: жизнь в доме притупила мой нюх. Я едва мог поверить, что выносил это.

Я неохотно вошел, фыркая от человеческих запахов. Несколько ночей назад прошел дождь. Часть копченого мяса заплесневела от сырости, в некоторых кусках копошились черви. Я разобрал его, морща нос.

Прошло много дней с тех пор, как я был здесь.

Возможно, недель.

Я не имел ни малейшего представления о времени. Я смотрел на испорченное мясо, на пыль, которая покрывала мои разбросанные вещи. Я ощупал свою бороду и был поражен тем, как она отросла. С тех пор как Баррич и Чейд оставили меня, прошли недели. Я подошел к двери хижины и выглянул наружу. Там, где раньше были тропинки через луг к речке, теперь высоко поднялась трава. Весенние цветы давно увяли, на кустах зеленели ягоды. Я посмотрел на свои руки, на грязь, въевшуюся в кожу, засохшую кровь под ногтями. Когда-то пожирание сырой плоти вызвало бы во мне отвращение. Теперь мысль о приготовлении мяса казалась странной и чуждой. Мое сознание ушло в сторону, и я не хотел противостоять самому себе. Я умолял себя заняться этим завтра, позже, а пока пойти и найти Ночного Волка.

Ты тревожишься, маленький брат?

Да. Я заставил себя добавить: Ты не можешь мне помочь в этом. Это человеческая тревога. То, с чем я должен справиться сам.

Просто будь волком, посоветовал он лениво.

У меня не было сил отвечать. Я пропустил предложение мимо ушей и посмотрел на себя. Моя одежда была покрыта грязью и засохшей кровью, штаны ниже колен превратились в лохмотья. С содроганием я вспомнил «перекованных» и их разорванную одежду. Во что я превратился? Я дернул себя за воротник рубахи и вздрогнул от собственного запаха. Волки были гораздо чище. Ночной Волк вылизывался каждый день. Я сказал это вслух, и мой хриплый голос ещё больше напугал меня:

— Как только Баррич оставил меня одного, я превратился в нечто худшее, чем просто животное. Ни чувства времени, ни потребности в чистоте, ни дела, ни заботы о чем-либо, кроме еды и сна. Вот чего он пытался не допустить все эти годы. Со мной произошло именно то, чего он всегда боялся.

С большим трудом я разжег огонь в очаге. Я несколько раз ходил к реке, чтобы набрать воды столько, сколько смог. Пастухи оставили в хижине тяжелый котел для вытапливания сала, и в него входило воды достаточно, чтобы наполнить большое деревянное корыто, стоявшее снаружи. Пока вода грелась, я собрал мыльного корня и осоки. Никогда раньше я не бывал таким грязным. Грубая осока соскребала целые пласты кожи вместе с грязью, впитавшейся в неё, пока я наконец не счел себя вполне чистым. В воде осталось плавать множество блох. Кроме того, я обнаружил клеща у себя на шее и сжег его тлеющей палкой из очага. Когда мои волосы высохли, я расчесал их и снова завязал сзади в воинский хвост. Бреясь перед зеркалом, которое оставил мне Баррич, я с изумлением вглядывался в свое отражение. Загоревший лоб и бледный подбородок. К тому времени, когда я согрел ещё воды и постирал одежду, я начал понимать фанатическую чистоплотность Баррича. Чтобы спасти то, что осталось от моих штанов, мне пришлось обрезать их до колен. Даже после этого они выглядели ужасно. Потом я принялся отстирывать постельное белье и зимнюю одежду, смывая запах плесени. Мышь позаимствовала часть моего зимнего плаща, чтобы сделать себе гнездо, и я кое-как залатал дырку. Я поднял глаза от собственных мокрых гамаш, висящих на кусте, и обнаружил, что за мной наблюдает Ночной Волк.

Ты снова пахнешь как человек.

Это хорошо или плохо?

Лучше, чем пахнуть как добыча прошлой недели. Хуже, чем пахнуть как волк. Он встал и потянулся, растопырив пальцы передних лап. Так. Ты действительно решил быть человеком. Мы скоро отправимся в путь?

Да. Мы пойдем на запад. Вверх по Оленьей реке.

О!

Он вдруг чихнул, потом упал на бок и стал кататься на спине, как расшалившийся щенок. Ночной Волк весело извивался, втирая пыль в шкуру, а потом встал на ноги и как следует встряхнулся. Мое решение его обрадовало, и это было тяжело для меня. Во что я его втянул?

К ночи вся моя одежда и постельное белье были ещё сырыми. Я отослал Ночного Волка охотиться. В чистом ночном небе горела полная луна. И я знал, что он вернется не скоро и поймает много дичи.

Я пошел в хижину и разжег огонь, чтобы испечь лепешки из остатков муки, большую часть которой испортил жучок. Лучше съесть её сейчас, чем оставить ему на потребу. Простые лепешки с засахарившимся медом из горшка были невероятно вкусными. Я знал, что лучше бы мне включить в мою диету что-нибудь кроме мяса и пригоршни зерна каждый день. Я приготовил чай из дикой мяты и свежих ростков крапивы, и это тоже было вкусно. Потом я принес одеяло, которое почти высохло, расстелил его перед очагом, лег и стал глядеть в огонь. Я поискал Ночного Волка, но он отказался присоединиться ко мне, предпочтя свежее мясо и мягкую землю под дубом на краю луга. Я был один и чувствовал себя человеком впервые за многие месяцы. Это было немного странно, но хорошо.

Я перевернулся на бок и заметил оставленный на стуле пакет. Я знал наизусть каждый предмет в хижине. Этого в ней не было, когда я приходил сюда в последний раз. Я поднял его, обнюхал и обнаружил слабый запах Баррича и мой собственный.

Это был небольшой сверток. Я развернул его. Одна из моих рубашек, которую каким-то образом достали из моего старого сундука с одеждой, — мягкая, коричневая, я всегда очень любил её. Пара гамаш. Глиняный горшочек с мазью Баррича от порезов, ожогов и синяков. Четыре серебряные монетки в маленьком кожаном кошельке. Хороший кожаный пояс. Баррич вышил на нем оленя. Я сидел и смотрел на рисунок. Это был олень с опущенными рогами, готовый к драке, — такой же, как на гербе, избранном для меня Верити. На поясе олень отгонял волка. Трудно было не понять этого послания.

Я оделся перед огнем, в отчаянии, что пропустил его визит, и тем не менее испытывая облегчение. Зная Баррича, я мог сказать, что он, вероятно, чувствовал примерно то же самое, когда пришел сюда и обнаружил, что меня нет. Может быть, он принес все это, чтобы убедить меня вернуться к нему? Или чтобы пожелать мне счастливого пути? Я попытался не думать о его намерениях и о том, что он почувствовал, когда увидел брошенную хижину. Теперь я снова был одет как следует, и это помогло мне в большей степени ощутить себя человеком. Я повесил кошелек и нож на пояс и туго затянул его. Потом подвинул стул к очагу и сел, уставившись в огонь.

Только тогда я наконец отважился задуматься о своем сне. Я чувствовал странное напряжение в груди. Я трус? Не уверен. Я собирался отправиться в Тредфорд и убить Регала. Разве трус поступил бы так? Может быть, подсказывала мне предательская память, может быть, именно так он бы и поступил, если это легче, чем искать своего короля. Я пытался отогнать эту мысль, но снова и снова возвращался к ней.

Действительно ли Регала необходимо убить или мне просто этого хочется? Почему это важно? Потому что важно. Может быть, вместо этого я должен отправиться на поиски Верити.

Глупо думать об этом, пока неизвестно, жив ли он. Если бы я мог связаться с ним Силой, это было бы нетрудно выяснить. Но я никогда не владел Силой в совершенстве. Тут уж Гален постарался. Он хитростью и давлением отнял мой естественный сильный талант к Силе и превратил его в нечто непостоянное и ненадежное. Можно ли это изменить? Мне не помешает как следует овладеть Силой, если я хочу проскользнуть мимо круга Регала и добраться до его горла. Но можно ли научиться этой магии самостоятельно? Как может человек научиться чему-то, если он даже не вполне понимает, как оно работает? Все способности, которые Гален либо вбил, либо выбил из меня, все знания, которые у Верити никогда не было времени мне передать, — как я мог овладеть этим сам? Никак.

Я не хотел думать о Верити. Эти мысли, как и многое другое, напоминали мне о моем долге. Верити. Мой принц. Ныне — мой король. Связанный с ним кровью и Силой, я начал понимать его, как никакого другого человека. Быть открытым Силе, говорил он мне, это значит просто не быть закрытым для неё. Магическая борьба с пиратами стала его жизнью, отбирая его юность и жизненные силы. У него никогда не было времени научить меня контролировать мою Силу, но Верити преподал мне все уроки, какие только мог. Его Сила была столь велика, что он мог прикоснуться ко мне и быть со мной единым существом на протяжении многих дней или даже недель. А однажды, когда я сидел в кресле перед рабочим столом в башне моего принца, мне удалось связаться с ним Силой. Я смотрел на разбросанные на столе инструменты, которыми он рисовал карты, и мне захотелось, чтобы Верити был дома и управлял своим королевством. И тогда, в тот единственный раз, я просто потянулся и достиг его. Так легко, без подготовки и даже без такого намерения. Сейчас я пытался привести себя в то же состояние духа, хотя передо мной не было ни стола Верити, ни беспорядка на нем, который помог бы мне вспомнить о Верити. Но если я закрою глаза, то смогу увидеть своего принца. Я набрал в грудь воздуха и попытался вызвать его образ.

Мой дядя Верити был шире меня в плечах, но немного ниже ростом. У него, как и у меня, были темные глаза и темные волосы потомка Видящих, но его глаза были посажены глубже, чем мои, а непокорную шевелюру и бороду тронула седина. Когда я был мальчиком, это был плотный мужчина с прекрасной мускулатурой, обращавшийся с мечом так же легко, как с пером. Последние годы иссушили его. Он был вынужден проводить слишком много времени в физическом безделье, когда использовал свою Силу, чтобы защищать от пиратов нашу береговую линию. Его мышцы ослабевали, но Сила возрастала, и в конце концов в его обществе я стал чувствовать себя так, словно стоял перед пылающим очагом. В такие мгновения Сила Верити казалась мне куда более реальной, чем он сам. Чтобы приблизиться к нему, я вызвал в памяти цветные чернила, которыми он рисовал свои карты, запах пергамента и эльфийской коры, слишком часто ощущавшийся в его дыхании.

— Верити, — тихо сказал я вслух и почувствовал, как имя эхом отдается внутри меня, отскакивая от моих защитных стен.

Я открыл глаза. Я не смогу пробиться к нему, пока не опущу свои стены. Образ Верити ничем мне не поможет, пока я не открою дорогу своей Силе, чтобы она могла рвануться вперед и впустить в мой разум Силу Верити. Очень хорошо. Это не так уж трудно. Расслабиться. Смотреть в огонь и наблюдать за крошечными искрами, которые вылетают из огня. Танцующие легкие искры. Ослабить напряжение. Забыть, как Уилл ударил Силой по моей стене и чуть не разрушил её. Забыть, что только эти стены уберегли мой разум, пока люди Регала сокрушали мою плоть. Забыть болезненное ощущение насилия в тот раз, когда ко мне пробивался Джастин. Забыть, как Гален разрушил мой талант к магии Видящих, использовав свое положение мастера Силы и силой завладев моим сознанием.

Так ясно, словно Верити снова был рядом со мной, я услышал слова моего принца: «Гален испугал тебя. У тебя есть стены, которые не могу пробить даже я, а моя Сила велика. Ты должен научиться опускать их. Это трудно». Эти слова были сказаны много лет назад, до вторжения Джастина, до атаки Уилла. Я горько улыбнулся. Знали ли они, что преуспели в своем стремлении лишить меня Силы? Они, наверное, не думают об этом. Кто-то где-то должен это записать. Когда-нибудь одаренный Силой король может найти полезной эту информацию: если вы сильно повредите сознание одаренного Силой, опять-таки при помощи Силы, вы можете замкнуть его в самом себе, так что он полностью утратит способность к этой магии.

У Верити не было времени научить меня опускать стены. По горькой иронии судьбы он нашел минуту и показал мне, как укрепить их, чтобы я мог скрыть от него личные мысли, если не хотел ими делиться. Похоже, этому я научился слишком хорошо. Я подумал, будет ли у меня когда-нибудь время разучиться делать это.

Время, не время, устало вмешался Ночной Волк. Время — это то, что придумали люди себе в наказание. Ты столько думаешь об этом, что у меня начинает кружиться голова. Зачем ты вообще идешь по этим старым следам? Вынюхай новый — там, может, найдешь немного мяса. Если хочешь получить добычу, ты должен охотиться, вот и все. Ты не можешь сказать: охотиться — это слишком долго, я просто хочу есть. Все это одно. Охота — это начало еды.

Ты не понимаешь, сказал я ему. В дне слишком много часов, и слишком много дней, когда я могу это сделать.

Зачем ты рубишь свою жизнь на кусочки и даешь этим кусочкам имена? Часы, дни. Это как с кроликом. Если я убил кролика, я ем кролика. Он сонно недовольно фыркнул. Когда ты получаешь кролика, ты разрубаешь его на куски и называешь это костями, мясом, шерстью и потрохами. И тебе всегда мало.

Так что же мне делать, о мудрый учитель?

Перестань скулить и просто сделай то, что хочешь. Дай мне спать.

Он слегка толкнул меня мысленно, как можно толкнуть локтем в ребра, когда сосед по столу в таверне подсаживается к тебе слишком близко. Я внезапно осознал, каким тесным был наш контакт в последние несколько недель. Было время, когда я упрекал Ночного Волка за то, что он все время находится в моем сознании. Я не хотел его общества, когда бывал с Молли, и пытался объяснить ему, что такие мгновения должны принадлежать мне одному. А этот его толчок сделал для меня ясным, что теперь я привязан к нему так же тесно, как он ко мне, когда был ещё щенком. Я подавил желание прижаться к нему, устроился поудобнее в кресле и уставился в огонь.

Я опустил стены и сидел некоторое время с пересохшим ртом, ожидая атаки. Когда ничего не произошло, я осторожно снова поднял их. «Они считают меня мертвым, — напомнил я себе. — Они не будут всю жизнь сидеть в засаде, подкарауливая мертвеца». Все равно было трудно заставить стены опуститься. Гораздо легче не щуриться, глядя на яркие солнечные блики на воде, или, не дрогнув, ждать удара. Когда я наконец сделал это, я ощутил, как Сила течет, огибая меня, как будто я был камнем на дне реки. Мне нужно было только окунуться в эту реку, и я мог найти Верити. Или Уилла, или Барла, или Каррода. Я содрогнулся, и река отступила. Я успокоился и вернулся к ней. Долгое время я стоял, колеблясь, на берегу, понуждая себя окунуться. Когда имеешь дело с Силой, нельзя попробовать воду. Или туда, или оттуда. Туда.

И я крутился и кувыркался и чувствовал, что распадаюсь на части, как кусок сгнившей веревки. Река мало-помалу смывала с меня все покровы, которые делали меня мной. Воспоминания, чувства, потаенные мысли, вспышки поэтического вдохновения, ленивые воспоминания обычных дней — все это отпадало, словно лохмотья. Это было так хорошо! И все, что мне нужно было сделать, это позволить реке продолжать.

Но тогда Гален окажется прав.

Верити?

Ответа не было. Ничего. Его здесь нет.

Я вынырнул и вернулся в себя. Оказалось, что я могу сделать это. Умею держаться в потоке Силы и не терять самого себя. Почему это всегда было так трудно раньше? Я отмел этот вопрос и стал обдумывать дальнейшее. А дальнейшим было то, что Верити жив и разговаривал со мной всего несколько коротких месяцев назад. «Скажи им, что Верити жив. Вот и все». Так я и сделал, но Баррич и Чейд не поняли, и никто ничего не предпринял. Однако чем могло быть это послание, если не мольбой о помощи? Зов моего короля остался без ответа!

И неожиданно это оказалось совсем просто, и крик Силы вырвался из моей груди, он тянулся и искал.

ВЕРИТИ?

…Чивэл? — Не больше чем шепот, коснувшийся моего сознания, легкий, как мошка, бьющаяся в оконную занавеску.

На этот раз была моя очередь тянуться, хватать и останавливать. Я ринулся к нему и нашел. Его присутствие мерцало, как пламя свечи, угасающей в собственном воске. Я знал, что Верити скоро исчезнет. У меня была тысяча вопросов. Я задал самый важный.

Верити. Вы можете взять у меня Силу, не касаясь меня?

Фитц? — прозвучало более слабо, протяжно. Я думал, Чивэл вернулся…Он колебался на кромке мрака. Чтобы взять у меня эту ношу…

Верити, соберитесь с мыслями. Вы можете взять у меня Силу? Вы можете сделать это сейчас?

Я… нет. Я не могу дотянуться. Фитц?

Я вспомнил Шрюда, берущего у меня Силу, чтобы попрощаться со своим сыном, и как Джастин с Сирен вцепились в него. И старый король умер, истаял — как лопнувший мыльный пузырь. Как погасшая искра.

ВЕРИТИ!

Я ринулся к нему, окутал и остановил его, как часто он останавливал меня во время наших контактов Силой.

Возьмите! — скомандовал я и раскрылся ему.

Я заставил себя поверить в реальность его руки на моем плече, пытался вспомнить, что испытывал в те мгновения, когда он или Шрюд брали у меня энергию для работы Силой. Пламя присутствия Верити во мне внезапно взметнулось и снова загорелось сильно и ярко.

Довольно! — предостерег он меня, и потом, настойчивее: Будь осторожен, мальчик!

Ничего страшного, я могу это сделать, заверил я его и направил ему мою Силу.

Довольно! — отрезал Верити и отстранился от меня.

Это было как будто мы слегка отошли друг от друга и рассматривали один другого. Я не мог видеть его, но чувствовал ужасную усталость. Это была не та здоровая усталость, которая приходит в конце дневной работы, но ужасная, пробирающая до костей, когда один тяжелый день наваливается на другой и все время не хватает еды и отдыха в промежутках между ними. Я дал Верити энергию, но не здоровье, и он быстро сожжет то, что заимствовал у меня, потому что это была не настоящая Сила, как чай из эльфийской коры не был питательной едой.

Где вы? — спросил я его.

В горах, сказал он неохотно и добавил: Больше говорить небезопасно. Мы вообще не должны пользоваться Силой. Есть уши, которые попытаются услышать нас.

Но он не разрывал контакта, и я знал, что он не меньше, чем я, жаждет задавать вопросы. Я пытался сообразить, что можно сказать ему. Я не ощущал чужого присутствия, но не был уверен, что почувствую шпиона. Долгие мгновения наш контакт продолжался просто как чувство общности. Потом Верити строго предупредил меня:

Ты должен быть осторожнее. Иначе не миновать тебе беды. И все же ты придал мне мужества. Я слишком долго не чувствовал прикосновения друга.

Тогда для меня это стоит любого риска. Я помедлил, потом обнаружил, что не могу закрыть в себе эту мысль. Мой король. Я должен кое-что сделать. Но когда это будет сделано, я приду к вам.

Тут я почувствовал что-то от него. Благодарность.

Надеюсь, я все ещё буду здесь, если ты появишься. Потом жестко прозвучало: Не называй имен. Пользуйся Силой только при крайней необходимости. Потом, мягче: Береги себя, мальчик. Будь очень осторожен. Они безжалостны.

И вдруг Верити исчез, резко оборвав контакт. Я надеялся, что там, где он находится, он использует данную мной энергию, чтобы найти немного еды и безопасное место для отдыха. Я чувствовал, что он живет в постоянном страхе перед преследованием, все время настороже, все время голодный. Добыча, как и я. И что-то ещё. Рана или лихорадка? Я откинулся на стуле, меня била легкая дрожь. Я знал, что вставать нельзя. Сама работа Силой отняла у меня много энергии, а я к тому же открылся Верити и позволил ему забрать ещё больше. Немного позже, когда дрожь пройдет, я встану и заварю чай из эльфийской коры. А пока я просто сидел и думал о Верити.

Он покинул Олений замок прошлой осенью. Казалось, с тех пор прошла вечность. Когда Верити уезжал, король Шрюд был ещё жив, а жена Верити, Кетриккен, — беременна. Он отправился в долгое путешествие. Пираты с Внешних островов к тому времени уже три года истязали наши берега, и нам никак не удавалось выгнать их. Так что Верити, будущий король Шести Герцогств, отправился в горы, чтобы найти там наших полулегендарных союзников, Элдерлингов. Традиционно считалось, что много поколений назад король Вайздом призвал их и они спасли Шесть Герцогств от бесконечных пиратских набегов. Легенды гласили, что Элдерлинги обещали вернуться, если нам снова понадобится их помощь.

Итак, Верити оставил трон, жену и королевство, чтобы отыскать Элдерлингов и напомнить об их обещании. Его престарелый отец, король Шрюд, остался дома, так же как и его младший брат, принц Регал. Почти немедленно после отъезда Верити Регал организовал заговор против него. Регал поддерживал внутренних герцогов и не обращал внимания на нужды Прибрежных герцогств. Я подозреваю, что именно он распускал слухи о том, что Верити погнался за химерой, что будущий король — слабоумный или сумасшедший. Круг магов Силы, присягнувший Верити, на самом деле давно работал на Регала. С их помощью младший принц объявил о том, что Верити погиб на пути в горы, и сам получил титул будущего короля. К этому моменту он уже полностью контролировал своего дряхлеющего отца, Шрюда. Регал решил перевезти двор внутрь страны и бросить Олений замок, во всех смыслах, на произвол пиратов красных кораблей. Когда он заявил, что король Шрюд и жена Верити Кетриккен должны будут поехать с ним, Чейд решил, что настало время действовать. Мы знали, что ни тот ни другая не будут долго стоять между Регалом и троном. И мы составили план, согласно которому оба они должны были бежать в тот самый день, когда Регал объявит себя будущим королем.

Но все пошло наперекосяк. Прибрежные герцоги были близки к тому, чтобы восстать против Регала. Они пытались привлечь меня на свою сторону. Я согласился помочь им, в надежде сохранить Олений замок для Верити. Прежде чем мы успели вывезти короля, члены круга Силы убили его. Убежала только Кетриккен, и хотя я расправился с убийцами Шрюда, но сам был схвачен, подвергнут пыткам и обвинен в занятиях магией Дара. Пейшенс, жена моего отца, безуспешно ходатайствовала за меня. Если бы Баррич не передал мне яд, меня бы повесили над водой и сожгли. Но с помощью отравы мне удалось убедительно имитировать смерть. Пока мой дух пребывал в теле Ночного Волка, Пейшенс забрала мой труп из тюрьмы и похоронила его. Втайне от неё Баррич и Чейд откопали меня.

Я моргнул и отвел глаза от очага. Огонь еле тлел. Вся моя жизнь представлялась мне именно такой — пройденный мною путь покрыл пепел. Нет никакой надежды вернуть женщину, которую я любил. Молли думает, что я мертв, и, безусловно, презирает из-за того, что я использовал магию Дара. И как бы то ни было, она оставила меня за много дней до того, как моя жизнь пошла прахом. Я знал Молли с детства, мы вместе играли на улицах и в доках Баккипа. Она называла меня Новичком и считала, что я просто один из мальчиков, которые живут в замке, — конюший или будущий писец. Она полюбила меня до того, как обнаружила, что я бастард, незаконный сын, из-за которого принц Чивэл отрекся от трона. Когда она узнала об этом, я чуть не потерял её. Но я убедил её доверять мне, и почти год мы цеплялись друг за друга, невзирая на все препятствия. Снова и снова я был вынужден ставить мой долг перед королем выше наших желаний и стремлений. Король отказался дать мне разрешение жениться. Он хотел, чтобы я ухаживал за другой женщиной. Молли приняла это. Даже это она стерпела. Ей угрожали и над ней смеялись, называя её шлюхой бастарда. Я не мог защитить её. Однако у неё хватило мужества перенести все это… Но однажды она просто сказала мне, что у неё есть другой, кого она любит и ставит выше всех в своей жизни, так же как я своего короля. И она покинула меня. Я не винил её за это. Я мог только тосковать без неё.

Я в изнеможении закрыл глаза. Невероятная усталость парализовала меня. И Верити предупреждал меня, чтобы я больше не пользовался Силой без крайней необходимости. Но ведь не произойдет ничего страшного, если я попытаюсь отыскать Молли. Просто увидеть её на мгновение, убедиться, что с ней все в порядке… Скорее всего, это мне вообще не удастся. Но что будет плохого, если я попытаюсь, только на минутку?

Это должно быть легко. От меня не потребуется никаких усилий, чтобы вспомнить её. Я так часто вдыхал её запах — запах трав, которыми она ароматизировала свои свечи, и её собственной нежной кожи. Я знал все переливы её голоса и как он становится глубже, когда она смеется. Я мог вспомнить четкую линию её подбородка и как она вздергивала его, когда сердилась на меня. Я чувствовал тяжесть её шелковистых волос и пронзительный взгляд темных глаз. У неё была привычка сжимать мое лицо руками, когда она целовала меня… Я поднял руку к своему лицу, желая найти её руку, схватить и не отпускать никогда. Вместо этого я ощутил шрам. Глупые слезы выступили у меня на глазах. Я сморгнул их и увидел, как пламя в очаге на мгновение помутилось, прежде чем я снова стал различать его. «Я устал, — сказал я себе. — Слишком устал, чтобы искать Молли Силой. Нужно поспать». Я пытался избавиться от обуревавших меня чувств. Тем не менее я сделал свой выбор, когда решил снова стать человеком. Может быть, разумнее было остаться волком. Конечно же, животным не приходится чувствовать ничего подобного.

Снаружи в ночи одинокий волк поднял морду к небесам и внезапно завыл, пронзая ночь одиночеством и отчаянием.

Глава 4

РЕЧНАЯ ДОРОГА

Бакк, старейшее из Шести Герцогств, имеет береговую линию, которая тянется от городка Дюны на юг, включая в себя устье Оленьей реки и Оленью бухту. Остров Олений Рог тоже относится к этому герцогству. Богатство Бакка имеет два главных источника — рыболовный промысел, которым издавна кормится прибрежный народ, и речное судоходство, обеспечивающее Внутренние герцогства всем необходимым. Оленья река, легко текущая по своему широкому руслу, весной часто затапливает долины. Течение такое сильное, что на реке круглый год остается свободный ото льда проход. Он покрывался льдом только четырежды, в самые свирепые зимы за всю историю Бакка. Вверх по реке во Внутренние герцогства уходят не только грузы из Бакка, но и продукция Риппона и Шокса, не говоря уже об экзотических товарах из Калсиды и Удачного. Вниз по реке сплавляют все, что могут предложить Внутренние герцогства, а также меха и янтарь, которые продает Горное Королевство.


Я очнулся от того, что Ночной Волк ткнулся мне в щеку холодным носом. Даже тогда я не проснулся сразу, а просто внезапно понял, где нахожусь. В голове у меня стучало, лицо затекло. Пустая бутылка из-под самбукового вина откатилась от меня, когда я рывком сел.

Ты спишь слишком крепко. Ты болен?

Нет. Просто глуп.

Я никогда раньше не замечал, чтобы глупость заставляла тебя так крепко спать.

Ночной Волк снова ткнул меня носом, я отпихнул его. Крепко зажмурившись на мгновение, я снова открыл глаза. Лучше не стало. Я подбросил несколько поленьев к вчерашним углям.

— Сейчас утро? — сонно спросил я вслух.

Свет только начинает меняться. Нам лучше вернуться к кроличьим норам.

Так иди. Я не голоден.

Очень хорошо. Он двинулся вперед, потом задержался в открытых дверях. Не думаю, что тебе полезно спать внутри. И исчез, только серая тень мелькнула у порога.

Я медленно лег и закрыл глаза, решив ещё немного поспать.

Когда я снова проснулся, в открытую дверь лился яркий дневной свет. Быстрое обследование при помощи Дара обнаружило сытого волка, дремлющего в пестрой тени между двумя большими корнями дуба. Ночной Волк не видел особой пользы в ясных солнечных днях. Сегодня я был согласен с ним, но заставил себя вернуться к вчерашнему решению. Я начал приводить хижину в порядок. Потом мне пришло в голову, что я, вероятно, никогда больше не увижу этого места. Привычка заставила меня, по крайней мере, вымести весь мусор. Я вычистил золу из очага и положил туда охапку свежих дров. Если когда-нибудь здесь будут проходить путники и станут искать убежища на ночлег в старой хижине, она будет готова к приему гостей. Я собрал высохшую одежду и сложил на столе все, что собирался взять с собой. Вещей набралось очень мало, особенно если учесть, что это было все мое имущество. Но когда я подумал, что мне придется тащить эту поклажу на собственной спине, то решил, что их вполне достаточно.

Я спустился к речке, чтобы напиться и вымыться, прежде чем взяться за попытки удобно сложить свои пожитки. На обратном пути в хижину я думал, как недоволен будет Ночной Волк необходимостью путешествовать днем. Мои запасные гамаши лежали на крыльце — должно быть, я обронил их. Подобрав гамаши, я вошел в хижину и швырнул их на стол. И только тут обнаружил, что у меня гости.

Одежда на ступеньке должна была насторожить меня, но я стал не в меру беспечным. Прошло слишком много времени с тех пор, как мне в последний раз грозила опасность. Я слишком сильно полагался на то, что мой Дар даст мне знать о присутствии постороннего. «Перекованных» нельзя распознать таким образом. Ни Дар, ни Сила не могут предупредить о них.

Их было двое. Совсем молодые люди и, судя по их виду, «перекованы» недавно. Их одежда была почти целой, и хотя они были грязны, это не была та въевшаяся грязь и тусклые волосы, которые я привык видеть у таких людей. По большей части я сражался с «перекованными» зимой, когда они были ослаблены голодом и стужей. Одной из моих обязанностей, когда я служил королю Шрюду, было очищать от них местность вокруг Баккипа и Оленьего замка. Мы так и не смогли понять, что за магию пираты красных кораблей обрушивали на наших людей, отнимая у них разум и всего за несколько часов превращая в бесчувственных животных. Мы знали только, что быстрая смерть — единственное милосердие, которое может помочь им. Пираты принесли на наши земли много бед и горя, но «перекованные» были страшнее всего. Красные корабли уходили, а искалеченные магией люди оставались и ещё долго мучили своих родных и близких. Что может быть хуже, чем видеть «перекованным» своего брата? Знать, что теперь он не остановится перед разбоем, убийством и насилием, если не получит то, что хочет? Понимать, что ты должен взять нож и убить его?

Этих двоих я застал, когда они рылись в моих вещах. Руки их были полны вяленого мяса. Они ели, настороженно поглядывая друг на друга. Хотя «перекованные» могут путешествовать вместе, они абсолютно не способны доверять друг другу. Возможно, они держатся группами только в силу привычки. Я видел, как они дерутся между собой, поспорив из-за краденого или просто проголодавшись. Но сейчас они размышляли, глядя на меня. Я замер. Мгновение никто не шевелился.

Они насытились и забрали все мои вещи. У них не было причин нападать на меня, пока я не брошу им вызов. Я попятился к двери, ступая медленно и осторожно и стараясь не двигать руками, — так, как я сделал бы, наткнувшись на медведя, пожирающего свежую добычу. Я смотрел прямо на них и уже почти вышел из хижины, когда один из них поднял грязную руку и показал на меня.

— Видит сны слишком громко, — заявил он сердито.

Они оба бросили свою добычу и ринулись ко мне.

Я резко повернулся и столкнулся грудью ещё с одним, который как раз входил в дверь. На нем была моя запасная рубашка и что-то ещё. Его руки рефлекторно вцепились в меня. Я выхватил из-за пояса нож и успел несколько раз воткнуть его в живот «перекованного», прежде чем он упал. Он скорчился на земле, заревев от боли, а я проскочил мимо него.

Брат! — услышал я и понял, что Ночной Волк мчится ко мне, но он был слишком далеко, на холме.

Один из «перекованных» сильно ударил меня сзади, и я упал. Катаясь по земле, я вырывался из его цепких рук и хрипло кричал от ужаса — во мне вдруг проснулись обжигающие воспоминания о подземелье Регала. Паника накрыла меня с головой. Сердце мое колотилось, я не мог вздохнуть, руки онемели, я не знал, у меня ли ещё мой нож. «Перекованный» тянулся к моему горлу. Я молотил его изо всех сил, стараясь высвободиться из железной хватки. Свирепый удар другого «перекованного» спас меня. Его кулак только задел мой бок и угодил по ребрам тому, с кем я боролся. Услышав, как тот резко выдохнул, я отчаянным усилием сбросил его с себя, откатился назад, встал на ноги и бросился бежать.

Я мчался куда глаза глядят, ничего не соображая от страха. Я слышал топот бегущего за мной человека, и мне казалось, что следом за ним бежит ещё один и он нагоняет нас. Но я знал эти холмы и пастбища так же хорошо, как мой волк. Я повел преследователей вверх по крутому склону холма за хижиной и, прежде чем они успели перевалить через него, резко сменил направление и кинулся на землю. Во время бешеных штормов последней зимы упал дуб, который своими переплетенными корнями вырвал кучу земли и сбил несколько деревьев. В буреломе образовалась солнечная прогалина. Здесь росла ежевика, победившая сломанного гиганта. Я рухнул на землю подле него, прополз на животе сквозь колючие заросли ежевики в темноту под стволом дуба и затаился там совершенно неподвижно.

Я слышал, как «перекованные» с сердитыми криками ищут меня. В панике я поднял стены своего сознания. «Слишком громко видит сны», — сказал один из них. Что ж, и Чейд, и Верити подозревали, что «перекованных» притягивает именно Сила. Возможно, острота чувств, которой она требует, затрагивает что-то в них и напоминает им о том, что они потеряли? И тогда они хотят убить того, кто ещё может чувствовать по-человечески?

Брат! Это был Ночной Волк, но его зов донесся до меня приглушенно, словно издалека.

Я осмелился приоткрыться ему.

Со мной все в порядке. Где ты?

Здесь.

Я услышал шелест, и вдруг волк оказался рядом со мной. Он коснулся носом моей щеки.

Ты ранен?

Нет. Я убежал.

Разумно, заметил он, и я почувствовал его искренность. Но вместе с тем и удивление.

Он никогда не видел, чтобы я убегал от «перекованных». Раньше я всегда сражался с ними, а он сражался рядом со мной. Что ж, в то время я обычно был сыт и хорошо вооружен, а они истощены голодом и холодом. Трое против одного, когда у тебя есть только нож для защиты, — это не так уж хорошо, даже если ты знаешь, что волк спешит к тебе на помощь. В этом нет никакой трусости. Так поступил бы любой. Я несколько раз повторил это себе.

Все в порядке, успокоил меня Ночной Волк. Может, выберешься отсюда?

Потом. Когда они уйдут, объяснил я ему.

Они давно ушли, сказал он. Они ушли, когда солнце было ещё высоко.

Я просто хочу быть уверенным.

Я уверен. Я проследил, как они уходят. Я следовал за ними. Выходи, маленький брат.

Я позволил ему уговорить меня выбраться из убежища. Выйдя из зарослей, я обнаружил, что солнце уже почти село. Сколько часов провел я здесь, онемевший, бесчувственный, как улитка, забившаяся в свою раковину? Я стряхнул грязь с ещё недавно чистой одежды. Теперь на ней была кровь, кровь того человека в дверях. «Придется снова постирать», — тупо подумал я. Я собрался было набрать воды, нагреть её и отстирать кровь, но через мгновение это намерение улетучилось: я понял, что не смогу войти в хижину, где снова окажусь в ловушке. Тем не менее то немногое, что у меня было, лежало там. Или по крайней мере то, что оставили от моих запасов «перекованные».

Когда взошла луна, я набрался мужества и подошел к хижине. Луна была хорошая, полная, и мне прекрасно был виден широкий луг перед дверью. Некоторое время я стоял, притаившись на вершине холма, глядя вниз и боясь заметить какое-нибудь движение. Один человек лежал в высокой траве у хижины. Я долгое время смотрел на него.

Он мертв. Воспользуйся своим носом, посоветовал мне Ночной Волк.

Наверное, это был тот, с кем я столкнулся на пороге, — похоже, мой нож достиг цели. «Перекованный» не ушел далеко. Тем не менее я крался к нему в темноте так осторожно, как будто имел дело с раненым медведем. Но скоро я ощутил сладковатый запах мертвого тела, целый день пролежавшего на солнце. Покойник был распростерт на траве лицом вниз. Я не перевернул тело и обошел его широким полукругом. Заглянув в окно хижины, я несколько мгновений изучал неподвижную тишину внутри.

Там нет никого, терпеливо напомнил мне Ночной Волк.

Ты уверен?

Точно так же, как в том, что у меня настоящий волчий нос, а не бесполезный нарост между глаз…

Он не закончил мысли, но я чувствовал молчаливое беспокойство за меня. И почти разделял его. Часть меня знала, что тут нечего бояться, что «перекованные» забрали все, что хотели, и ушли. Другая часть не могла забыть тяжести навалившегося на меня грабителя и силы его удара. Так же я был пришпилен к каменному полу подземелья, когда меня били кулаками и сапогами, а я не мог даже защищаться. Теперь воспоминание об этом вернулось, и я не понимал, как смогу с ним жить.

Я все-таки вошел в хижину и даже заставил себя зажечь свет, отыскав в темноте кремень. Руки мои дрожали, когда я поспешно собирал то, что они оставили мне, и заворачивал это в плащ. Открытая дверь за моей спиной была страшной черной дырой, в которую враги могли войти в любой момент. Однако если я закрою её, то могу оказаться запертым внутри. Даже Ночной Волк, стоявший на страже у порога, не успокаивал меня.

Они взяли только то, что могли употребить тут же. «Перекованные» не способны делать запасы. Все сухое мясо было съедено или выброшено. Я не хотел брать ничего из того, к чему они прикасались. Они открыли мою сумку писца, но потеряли к ней интерес, не найдя ничего съедобного. В маленьком ящичке с ядом и травами, который они, по-видимому, унесли с собой, были приготовленные краски. Из одежды взяли только рубашку, и у меня не было ни малейшего желания забирать её назад. Все равно мой нож проделал в ней не одну прореху. Я собрал все, что осталось, и вышел. Потом пересек луг и взобрался на гребень холма, откуда был хороший обзор.

Там я сел и дрожащими руками запаковал для путешествия все, что смог взять в хижине. Я завернул все в зимний плащ и крепко завязал этот тюк ремешками. Длинная полоска кожи позволяла мне повесить сверток на плечо. Когда будет светлее, я найду лучший способ нести его.

Готов? — спросил я Ночного Волка.

Мы идем на охоту?

Мы отправляемся в путешествие. Я помедлил. Ты очень голоден?

Немного. Ты так торопишься поскорее уйти отсюда?

Мне не пришлось обдумывать ответ.

Да, это так.

Тогда пусть тебя это не заботит. Мы можем путешествовать и охотиться одновременно.

Я кивнул, потом посмотрел в ночное небо, обнаружил там Большую Медведицу и сориентировался по ней.

В ту сторону, сказал я, указывая на противоположный конец гребня.

Волк ничего не ответил, а просто встал и целеустремленно потрусил в указанном направлении. Я двинулся за ним, насторожив все свои чувства. Я шел бесшумно, и ничто и никто не преследовал нас. Ничто, кроме моего страха.

Мы передвигались по ночам, хотя вначале я собирался идти днем, а ночью спать. Но после той первой ночи, когда я пробирался через лес за Ночным Волком по тем охотничьим тропам, которые шли в нужном направлении, я решил, что так лучше. Я все равно не смог бы спать в темноте. Первое время мне было трудно заснуть даже днем. Я находил место, где можно было спрятаться, но откуда тем не менее было видно все вокруг, и ложился уверенный, что устал до изнеможения. Я сворачивался клубком, закрывал глаза и лежал часами, мучимый остротой моих собственных чувств. Каждый звук или запах усиливал мою настороженность, и я не мог расслабиться до тех пор, пока не вставал, чтобы убедиться, что опасности нет. Через некоторое время даже Ночной Волк стал жаловаться на мое постоянное беспокойство. Когда я наконец засыпал, сон мой то и дело прерывался. Я просыпался, дрожа и обливаясь потом. Недостаток сна днем делал меня подавленным и усталым ночью, когда я бежал за Ночным Волком.

Тем не менее эти бессонные часы и то время, когда я следовал за Ночным Волком, мучаясь головной болью, не были потрачены зря — я взращивал свою ненависть к Регалу и его кругу. Я оттачивал её, доходя до исступления. Мало того, что он отнял у меня жизнь и возлюбленную, мало того, что я должен избегать друзей и мест, где меня любят, мало тех шрамов, которые украшают меня, и периодических судорог. Нет. Он превратил меня в дрожащего, испуганного кролика. У меня не хватало мужества даже вспоминать о том, что он сделал со мной. Однако я знал, что в один прекрасный день все это всплывет в моей памяти и лишит меня мужества. Воспоминания, которые я мог отогнать днем, обрывками звуков, цвета и ощущений мучили меня ночью. Моя щека на холодном камне, липкая от крови, вспышка света, следовавшая за ударом в висок, утробные звуки, которые издавали люди Регала, — уханье и хрюканье, — когда наблюдали за тем, как меня избивают. Эти воспоминания ржавым лезвием врезались в мои попытки уснуть. Дрожащий, со слипающимися глазами, я лежал без сна подле волка и думал о Регале. Когда-то у меня была любовь, и я верил, что она поможет мне пройти через любые испытания. Но Регал отнял её у меня. Теперь я копил в себе ненависть, которая могла бы быть столь же сильной.

По пути мы охотились. Мое решение никогда не есть сырого мяса оказалось невыполнимым. Мне удавалось разжечь огонь только в одну ночь из трех, да и то если я находил укрытие, где костер не мог привлечь ничьего внимания. Во всяком случае, я не позволял себе опускаться до того, чтобы превращаться в нечто худшее, чем просто животное. Я содержал себя в чистоте и следил за одеждой — настолько, насколько это позволяла наша суровая жизнь.

План путешествия был крайне простым. Мы пойдем в глубь страны, пока не доберемся до Оленьей реки. Речная дорога идет параллельно ей до озера Тур. По этой дороге всегда ходит множество путников. Может быть, волку и трудно будет оставаться незаметным, но зато это самый быстрый путь. От озера Тур и города Турлейк на его берегу рукой подать до Тредфорда на Винной реке. А в Тредфорде я убью Регала.

Это вкратце. Я отказывался думать о том, как я выполню хоть какую-нибудь часть этого плана. Я отказывался беспокоиться о том, чего не знаю. Я просто буду двигаться вперед, день за днем, пока не достигну цели. Этому я научился, пока был волком.

Я хорошо узнал побережье в то лето, когда работал веслом на военном корабле Верити «Руриск», но не был знаком с внутренними землями герцогства Бакк. Правда, однажды я проезжал по ним, когда направлялся в горы на церемонию обручения Кетриккен. Тогда я был в составе свадебного каравана, у меня была хорошая лошадь и вдоволь еды. Но теперь я передвигался один и пешком, так что у меня не было времени любоваться пейзажем. Мы пересекли какую-то дикую местность, большая часть которой некогда была летним пастбищем для овец, коз и крупного скота. Время от времени мы встречали луга, заросшие по грудь некошеной травой, и обнаруживали пастушьи хижины, пустовавшие с осени. Стада, которые мы видели, были очень маленькими — ничего общего с тем, что я помнил по прошлым годам. Свинарей и гусятниц тоже было меньше по сравнению со временем моего первого путешествия по этим землям. Приближаясь к Оленьей реке, мы видели засеянные поля — они также были совсем небольшими, и много хорошей земли осталось не распахано и заросло дикими травами.

Я не мог понять, в чем тут дело. Я видел, как это происходило вдоль побережья, там, где стада и поля постоянно уничтожали пираты красных кораблей. В последние годы то, что не сжигали они, отбиралось в качестве уплаты налогов на постройку военных кораблей и содержание солдат, которые все равно никого не могли защитить. Я полагал, что вверх по реке, за пределами досягаемости пиратов, Бакк будет выглядеть гораздо лучше. Действительность ошеломила меня.

Вскоре мы добрались до дороги, идущей вдоль Оленьей реки. Движение и по дороге и по реке было гораздо менее оживленным, чем я помнил. Люди, которых мы встречали по пути, были грубыми и недружелюбными, даже когда Ночного Волка не было видно. Однажды я подошел к ферме, чтобы попросить немного свежей воды из колодца. Мне разрешили взять воды, но никто не отозвал рычащих собак, пока я это делал, и, когда мой мех был наполнен, фермерша велела мне убираться подобру-поздорову. По-видимому, во всем Бакке теперь настороженно относились к странникам.

Чем дальше я шел — тем хуже становилось. Путники, которых я встречал, не были торговцами с повозками товара или фермерами, везущими на рынок урожай. Это были оборванные, голодные семьи. Часто все их пожитки помещались на одной или двух ручных тележках. Глаза взрослых были холодными и недружелюбными, а взоры детей испуганными и пустыми. Вскоре я уже не надеялся, что мне удастся найти какую-нибудь работу по дороге. Те, у кого ещё остались дома и фермы, ревниво охраняли свою собственность. Во дворах лаяли собаки, а с наступлением темноты работники ферм выходили охранять поля от воров. Мы прошли через несколько «городов нищих» — небольших лагерей самодельных хижин и палаток, выстроившихся вдоль дороги. По ночам там ярко горели огни, и взрослые стояли на страже с пиками и дубинками, а днем дети просили милостыню у проходящих путников. Я начал понимать, почему повозки купцов так хорошо охраняются.

Так мы шли несколько ночей, бесшумно пробираясь через маленькие поселки, пока не достигли какого-то города. Рассвет застал нас у самых предместий. Когда нас нагнали ранние купцы на повозке, полной клеток с цыплятами, мы поняли, что пора сходить с дороги. На дневку мы устроились на маленьком холме, откуда был виден город. Я не мог заснуть, так что сел и стал смотреть, как разворачивается торговля на дороге под нами. У городских пристаней качались маленькие и большие лодки. Временами ветер доносил до меня крики сходящей с корабля команды. Один раз я даже услышал обрывок песни. К собственному удивлению, я обнаружил, что меня тянет к себе подобным. Я оставил Ночного Волка спать и спустился к ручью у подножия холма, чтобы постирать рубашку и гамаши.

Мы должны держаться подальше от этого места. Они убьют тебя, если ты пойдешь туда, рассудительно заметил Ночной Волк.

Он сидел на берегу ручья рядом со мной и смотрел, как я моюсь. Темнело. Рубашка и гамаши почти высохли. Я пытался объяснить ему, почему я хочу, чтобы он подождал, пока я схожу в город и загляну в трактир.

Зачем им убивать меня?

Мы чужие, и мы зашли на их охотничью территорию. Почему бы им не убить нас?

Люди не такие, терпеливо объяснил я.

Да. Ты прав. Они, наверное, просто посадят тебя в клетку и будут бить.

Нет, не будут, настаивал я, чтобы скрыть мои собственные страхи.

Я боялся, что кто-нибудь узнает меня.

Они делали это раньше, упорствовал он. С нами обоими. А это была твоя собственная стая.

Я не мог отрицать этого. Так что я просто обещал:

Я буду очень-очень осторожен. Я хочу только послушать их разговоры, чтобы понять, что происходит.

А почему нас должно заботить, что с ними происходит? Вот мы не охотимся, не спим и не идем дальше — это и должно нас волновать. Они не наша стая.

Мы можем узнать, чего нам ждать дальше на нашем пути. Много ли народа на дорогах и смогу ли я найти работу, чтобы заполучить пару монет. Всякое такое.

Нам просто надо идти вперед и узнавать все самим, упрямо настаивал Ночной Волк.

Я натянул рубашку и штаны прямо на влажное тело, пальцами зачесал назад волосы. Привычка заставила меня завязать их в хвост воина. Потом я закусил губу, размышляя. Ведь я собирался выдавать себя за бродячего писца. Развязав шнурок и распустив волосы, я обнаружил, что они почти доходят мне до плеч. Немного длинновато для писца. Большинство из них коротко стригутся и сбривают волосы у лба, чтобы они не мешали работать. Что ж, с бородой и растрепанной шевелюрой я могу сойти за писца, который долго болтался без работы. Не лучшая рекомендация для моего ремесла, но, учитывая скудость припасов, ничего лучше я придумать не мог.

Я оправил рубашку, чтобы выглядеть поприличнее, застегнул пояс и проверил, хорошо ли ходит в ножнах мой нож. Потом потряс в руке кошелек. Огниво в нем весило больше, чем серебро. У меня были четыре серебряные монетки, которые дал Баррич. Несколько месяцев назад это нельзя было назвать большими деньгами, а теперь у меня больше ничего не было, и я решил не тратить их без крайней необходимости. Кроме них из дорогих вещей у меня были только серьга Баррича и булавка Шрюда. Моя рука машинально коснулась серьги. Как ни раздражала она меня, когда мы охотились в густом кустарнике, прикосновение к ней всегда действовало на меня успокаивающе. Как и булавка в воротнике моей рубашки.

Я дотронулся до воротника — булавки не было.

Сняв рубашку, я проверил воротник, а потом всю одежду. Я развел небольшой костер, чтобы лучше видеть, развязал узел с поклажей и дважды проверил его содержимое. Я проделал все это, несмотря на почти полную уверенность в том, что знаю, где булавка. Маленький красный рубин в серебряном гнезде был воткнут в воротник рубашки, надетой на мертвеца, лежавшего у хижины пастуха. Я был почти уверен и все-таки не мог заставить себя признать это. Все время, пока я искал, Ночной Волк неуверенно кружил вокруг моего костра, скуля в сдержанной тревоге от моего беспокойства, которого он не понимал.

Я раздраженно шикнул на него и напрягся, вспоминая обо всем так, словно собирался докладывать Шрюду.

Последний раз я точно видел булавку в ту ночь, когда выгнал Баррича и Чейда. Я вынул её из ворота рубахи, показал им обоим, а потом сидел и смотрел на неё. Но я воткнул её назад. Мне казалось, что с тех пор я её не трогал. Я не вынимал её из рубашки, когда стирал. Вроде бы я должен был уколоться, если бы тогда она все ещё была в воротнике. Но я обычно запихивал булавку в шов, где она плотнее держалась. Так мне казалось безопаснее. Не было никакой возможности узнать, потерял ли я её, охотясь с волком, или она все ещё была воткнута в воротник рубашки, надетой на мертвеца. Может быть, я забыл её на столе и один из «перекованных» подобрал блестящую вещицу, когда рылся в моих пожитках.

«Это всего лишь булавка», — напомнил я себе. С болезненной тоской мне внезапно захотелось найти её — вдруг она просто застряла в подкладке плаща или завалилась в сапог. Со вспыхнувшей надеждой я проверил оба сапога. Её там не было. Всего лишь булавка — кусочек обработанного металла и блестящий камешек. Но это все, что у меня осталось от моего короля и моего деда. Он дал мне её, когда создал связь между нами, чтобы отметить родную кровь, которая никогда не могла быть признана законно. Ночной Волк снова заскулил, и я ощутил неожиданное желание зарычать на него. Тем не менее он подошел, толкнул мой локоть носом и засунул морду мне под руку. Его огромная серая голова оказалась у моей груди, моя рука обнимала его плечи. Внезапно он поднял нос вверх, больно ударив меня мордой по подбородку. Я сильно прижал его к себе, и он повернулся, чтобы потереться горлом о мое лицо. Крайний жест доверия волка к волку — обнажение горла перед оскалом другого. Через мгновение я вздохнул, и боль потери стала слабее.

Это была просто вчерашняя вещь? — нерешительно поинтересовался Ночной Волк. Вещь, которой больше нет? Это не колючка у тебя в лапе и не боль в животе?

— Просто вчерашняя вещь, — вынужденно согласился я.

Булавка, данная мальчику, которого больше нет, человеком, который давно умер. «Может быть, это к лучшему, — подумал я про себя. — Ещё одной вещью, которая соединяет меня с Фитцем Чивэлом, наделенным Даром, стало меньше». Я взъерошил шерсть на шее волка, почесал его за ушами. Он сидел неподвижно рядом со мной, потом подтолкнул меня, чтобы я ещё раз почесал ему уши. Так я и сделал, печально размышляя. Может быть, лучше будет снять серьгу Баррича и спрятать её в кошелек. Но я знал, что не сделаю этого. Пусть она будет единственной ниточкой, которую я протянул из той жизни в эту.

— Дай мне встать, — сказал я волку, и он неохотно подвинулся.

Я не спеша упаковал в тюк свои пожитки и связал их, а потом затоптал маленький костер.

— Мне вернуться сюда или встретимся на той стороне города?

На той стороне?

Если ты обойдешь вокруг города и спустишься к реке, ты снова увидишь дорогу, объяснил я. Может, найдем друг друга там?

Это было бы хорошо. Чем меньше времени мы проведем у этой человеческой берлоги, тем лучше.

Что ж, ладно. Я найду тебя там ещё до рассвета, сказал я ему.

Скорее я найду тебя, немой нос. И когда я это сделаю, у меня будет полный желудок.

Мне пришлось признать, что это более вероятно.

Берегись собак, предупредил я его, когда он уходил в кусты.

Берегись людей, ответил он, после чего стал недосягаем для моих чувств, если не считать нашей связи Даром.

Я закинул узел на плечо и пошел вниз по дороге. Уже смеркалось. Я собирался войти в город до темноты и остановиться у таверны, чтобы разузнать сплетни и, возможно, выпить кружечку, хотел прогуляться по рыночной площади и послушать разговоры купцов. Но когда я явился в город, он уже почти спал. Рынок был пуст, если не считать нескольких собак, обнюхивавших пустые прилавки. Я покинул площадь и повернул к реке. Там, внизу, я найду сколько угодно трактиров и таверн, обслуживающих речников. Кое-где горели факелы, но большую часть света давали неплотно закрытые окна. Мощенные грубым булыжником улицы не особенно хорошо содержались. Несколько раз я принимал яму за тень и спотыкался. Я остановил городского стражника, прежде чем он успел остановить меня, и спросил, не порекомендует ли он мне прибрежный трактир. Он сказал мне, что в «Весах» обслуживают путников хорошо и честно, а кроме того, это заведение легко найти. Он предупредил меня, что там не разрешают нищенствовать и что карманному воришке очень повезет, если он не получит ничего, кроме побоев. Я поблагодарил его за предостережения и пошел своей дорогой.

Как и говорил стражник, я легко нашел «Весы». Из открытой двери струился яркий свет и доносились голоса двух женщин, поющих веселую песенку. На сердце у меня потеплело от этих жизнерадостных звуков, и я вошел без промедления. За крепкими стенами из кирпича и тяжелых балок оказалась огромная комната с низким потолком. Здесь пахло жареным мясом, дымом и было полно матросов. В утробе очага в конце комнаты жарился добрый кусок мяса, но большинство посетителей в этот теплый летний вечер собрались в более прохладном противоположном конце зала, где две женщины поставили на стол стулья и пели дуэтом. Седой арфист, по-видимому тоже член их труппы, истекал потом за соседним столом, меняя струну на своем инструменте. Я рассудил, что он и певицы, по-видимому, одна семья. Я стоял и смотрел, как женщины поют, и мои мысли вернулись назад, в Баккип, к тому времени, когда я последний раз слышал музыку и видел собравшихся людей. Я не сознавал, что неприлично долго рассматриваю певиц, пока не увидел, как одна из женщин толкнула вторую локтем и сделала быстрый жест в мою сторону. Другая широко раскрыла глаза и взглянула на меня. Я опустил голову, чувствуя, что краснею. Испугавшись, что мое внимание сочтут за грубость, я отвернулся. Я стоял за спинами слушателей и присоединился к общим аплодисментам, когда песенка кончилась. К тому времени арфа была уже готова, и старик заиграл более плавную мелодию в ритме бьющих по воде весел. Женщины сидели на краю стола, спина к спине, их длинные черные волосы перемешались. Чтобы послушать эту песню, некоторые уселись, а другие отошли к столам у стены для тихой беседы.

Я следил за пальцами арфиста, восхищаясь их проворством, как вдруг рядом со мной оказался краснощекий мальчик и поинтересовался, что мне будет угодно. Я сказал ему, что выпил бы эля, и он быстро вернулся с полной кружкой и пригоршней медяков сдачи с моей серебряной монетки. Я нашел стол недалеко от менестрелей и, пожалуй, понадеялся, что любопытство заставит кого-нибудь из посетителей присоединиться ко мне. Но никто здесь, похоже, особенно не интересовался путниками, и только несколько равнодушных взглядов постоянных посетителей таверны скользнуло по мне. Менестрели закончили петь и стали разговаривать друг с другом. Взгляд, который бросила на меня старшая из двух женщин, заставил меня понять, что я снова уставился на них. Я опустил глаза.

Наполовину осушив кружку, я понял, что совсем отвык от эля, тем более на пустой желудок. Я сделал мальчику знак подойти к столу и попросил чего-нибудь поесть. Он принес мне только что срезанный с вертела кусок мяса с гарниром из тушеных овощей и подливкой. Это и новый эль в моей кружке отняли большую часть моих медяков. Когда я поднял брови, услышав цену, мальчик выглядел удивленным.

— В трактире «Морской узел» вы заплатили бы вдвое больше, сударь, — сказал он мне с негодованием. — И это хорошая баранина, а не какой-нибудь бродячий старый козел, который помер от голода.

Я попытался сгладить неловкость, сказав:

— Наверное, на серебряную монетку уже не купишь того, что раньше.

— Может, и так, но я-то здесь при чем? — фыркнул он и вернулся в кухню.

— Что ж, серебряная монетка ушла быстрее, чем я ожидал, — пожурил я себя.

— Этот мотив нынче всем нам знаком, — заметил арфист.

Он сидел спиной к своему столу и наблюдал за мной. Две его партнерши обсуждали между собой какую-то поломку дудочки. Я с улыбкой кивнул старику и заговорил громче, когда заметил, что его глаза покрыты бельмами.

— Я некоторое время не бывал на речной дороге. Собственно говоря, довольно долго — около двух лет. Когда я был здесь в последний раз, в трактирах все было не так дорого.

— Что ж, бьюсь об заклад, что теперь так можно сказать почти о любом месте в Шести Герцогствах, по крайней мере в Прибрежных. Теперь говорят, что новые цены у нас устанавливаются чаще, чем новая луна. — Он повертел головой, как если бы мог видеть, и я подумал, что он ослеп не так давно. — А ещё теперь говорят, что половина налогов идет на прокорм людей из Фарроу, которые их собирают.

— Джош! — упрекнула его одна из спутниц, и он с улыбкой повернулся к ней.

— Только не говори мне, что кто-нибудь из них торчит в этой таверне, Хани. Мой нос чует людей из Фарроу за сто шагов.

— А может он учуять, с кем ты сейчас разговариваешь? — кисло спросила она.

Хани была старшей из двух женщин, примерно моей ровесницей.

— По-моему, я говорю с парнем, которому немного не повезло. А значит, это не какой-нибудь толстяк из Фарроу, пришедший собирать налоги. Кроме того, я понял, что он не может быть одним из сборщиков Брайта, едва он стал жаловаться на цену мяса. Когда это ты видела, чтобы кто-нибудь из них платил за что-то в трактире или в таверне?

Я нахмурился при этих словах. Когда страной правил Шрюд, его солдаты или сборщики налогов не забирали ничего без некоторого возмещения. Но тут я вспомнил о манерах.

— Могу ли я предложить вам выпить немного, арфист Джош? И вашим друзьям?

— Что я слышу? — спросил старик, улыбаясь и поднимая брови. — Ты страдаешь, отдавая монетку за то, чтобы наполнить собственный живот, но готов сорить деньгами, наполняя наши кружки?

— Позор лорду, который слушает песни менестрелей и не дает им промочить горло, — ответил я с улыбкой.

Женщины обменялись взглядами за спиной у Джоша, и Хани с легкой насмешкой спросила меня:

— А когда ты последний раз был лордом, молодой человек?

— Это всего лишь поговорка, — сказал я, на мгновение смутившись. — Но я не пожалел бы пары медяков за песни, которые слышал. Особенно если вдобавок у вас найдется парочка новостей. Я иду к речной дороге. Вы, случайно, не оттуда?

— Нет, мы как раз туда, — весело ответила вторая певица.

Ей было около четырнадцати лет, и у неё были потрясающие голубые глаза.

Я увидел, как старшая знаком велит девушке помолчать. Она представилась:

— Как вы слышали, добрый господин, это арфист Джош, я Хани, а это моя кузина Пайпер…

Два промаха в таком коротком разговоре. Во-первых, я разговаривал с ними так, словно я все ещё живу в Баккипе, а они заезжие менестрели, во-вторых, я не придумал заранее никакого имени. Я порылся в памяти, подыскивая подходящее, и после затянувшейся паузы выпалил:

— Коб, — а потом с содроганием подумал, почему это я выбрал имя человека, которого я когда-то знал и убил.

— Что ж… Коб. — Хани, как и я, помолчала, прежде чем произнести это имя. — Может быть, у нас и найдутся для тебя новости, и мы будем рады, если ты угостишь нас, был ты когда-то лордом или нет. Так кто должен тебя искать на дороге?

— Простите? — спросил я тихо и поднял кружку, чтобы подозвать мальчишку с кухни.

— Это сбежавший подмастерье, отец, — сказала Хани с величайшей уверенностью. — У него с собой футляр писца, но волосы слишком длинные, а на пальцах нет ни капли чернил. — Она рассмеялась, увидев досаду на моем лице, о причине которой даже не подозревала. — Да ладно… Я менестрель. Когда мы не поем, то замечаем все вокруг, чтобы найти подходящий сюжет для песни. Ты же не думаешь, что все мы слепые.

— Я не сбежавший подмастерье, — сказал я тихо, но у меня не было готовой легенды, которая бы могла последовать за этим заявлением.

Как бы стукнул меня по пальцам Чейд из-за такого промаха!

— Нам все равно, кто ты, парень, — успокоил меня Джош. — В любом случае, мы не слышали никаких криков разгневанных писцов, ищущих потерянного помощника. В эти дни многие были бы счастливы, если бы от них убежали молодые подмастерья. Голодным ртом меньше в эти тяжелые времена.

— А у подмастерья писца вряд ли будут такие шрамы на лице и сломанный нос, если ему повезло с хозяином, — заметила Пайпер с симпатией. — Так что нечего тебя винить, если ты удрал.

Пришел наконец кухонный мальчик, и менестрели сжалились над моим тощим кошельком, заказав для себя только по кружке пива. Сперва Джош, а потом и женщины пересели за мой стол. Мальчик-слуга, вероятно, переменил свое мнение обо мне, увидев, что я хорошо отношусь к менестрелям, потому что наполнил и мою кружку, не взяв с меня денег. Тем не менее мне пришлось разменять ещё одну серебряную монету, чтобы заплатить за угощение. Я попытался отнестись к этому философски и решил обязательно дать медяк слуге, когда буду уходить.

— Итак, — начал я, когда мальчик ушел, — какие новости с реки?

— А разве ты сам не отсюда? — едко спросила Хани.

— Нет, моя госпожа. По правде говоря, я навещал друзей-пастухов, — сымпровизировал я.

Манера Хани начинала утомлять меня.

— Моя госпожа, — тихонько передразнила она меня, обращаясь к Пайпер и сделав большие глаза.

Пайпер захихикала. Джош не обратил на них внимания.

— В эти дни идти вниз по реке почти то же самое, что и вверх. Становится только хуже, — сказал он мне. — Времена тяжелые, а для фермеров они скоро будут ещё тяжелее. Все зерно, которое они собрали для еды, ушло на уплату налогов, так что детей кормят тем, что собирались посадить на будущий год. В поля пойдут только остатки, а никакой человек не сможет вырастить больше, посадив меньше. Со стадами и пастухами то же самое. И никаких надежд, что к следующему урожаю налоги уменьшатся. Даже девушки-гусятницы, которые собственных лет не могут сосчитать, знают, что, если от меньшего отнять большее, на столе останется только голод. Хуже всего тем, кто живет у моря. Если человек уходит ловить рыбу, он не может знать, что найдет на месте своего дома, когда вернется. Фермер засевает поле, зная, что зерна все равно не хватит для семьи и для налогов и совсем ничего не останется, если ему нанесут визит красные корабли. Есть одна неглупая песенка про фермера, который говорит сборщику налогов, что его работу уже сделали пираты.

— Правда, только глупые менестрели поют её, — жестко напомнила ему Хани.

— Значит, красные корабли продолжают терзать берега Бакка, — тихо сказал я.

Джош коротко и горько рассмеялся.

— Бакка, Бернса, Риппона и Шокса… Вряд ли пиратов волнует, где кончается одно герцогство и начинается другое. Если у берегов плещется море, они придут к ним.

— А наши корабли?

— Те, которые пираты отняли у нас, в полном порядке. Те, которые остались защищать нас, — что ж, они причиняют пиратам столько же хлопот, сколько комары коровам.

— Разве теперь никто не защищает Бакк? — Я услышал отчаяние в собственном голосе.

— Госпожа Оленьего замка. Есть люди, которые говорят, что она только кричит и бранится, но другие знают — она ни от кого не требует большего, чем делает сама. — Арфист Джош говорил так, как будто знал это из первых рук.

Я был заинтригован, но не хотел показаться излишне невежественным.

— Например?

— Все, что в её силах. Она больше не носит драгоценностей. Она продала их все и вложила деньги в оплату патрульных кораблей. Она продала свои родовые земли, чтобы нанять солдат на сторожевые башни. Говорят, что она продала ожерелье, которое ей подарил принц Чивэл — рубины его бабушки. Продала самому королю Регалу, чтобы купить зерно и строительный лес для поселков Бакка, которые нужно восстанавливать.

— Пейшенс, — прошептал я.

Я видел однажды эти рубины, давно, когда мы только познакомились. Она считала их слишком ценными даже для того, чтобы надевать, но показала их мне и сказала, что когда-нибудь их будет носить моя невеста. Давным-давно. Я отвернулся, чтобы не выдать себя.

— Где ты проспал весь прошлый год… Коб, что ничего этого не знаешь? — саркастически спросила Хани.

— Я уезжал, — ответил я тихо, снова повернулся к столу и с трудом встретил её взгляд.

Я надеялся, что на моем лице ничего не отразилось.

Девушка склонила голову набок и улыбнулась мне.

— Куда? — весело продолжала напирать она. Она мне совсем не нравилась.

— Я жил один, в лесу, — сказал я наконец.

— Почему? — Она улыбалась, нажимая на меня.

Я был уверен, что она знает, в какое неловкое положение ставит меня.

— Наверное, потому, что я так хотел. — Это прозвучало очень похоже на Баррича, и я чуть было не оглянулся поискать его.

Хани поджала губы, ничуть не раскаиваясь, но арфист Джош слишком резко поставил на стол кружку с элем. Взгляд его слепых глаз, который он метнул на дочь, был всего лишь короткой вспышкой, но Хани внезапно унялась. Она положила руки на край стола, как ребенок, отчитанный за плохое поведение. Я думал, что она смущена, пока не поймал брошенный из-под ресниц взгляд. Её быстрая улыбка была вызывающей. Я отвернулся, не понимая, почему она все время клюет меня. Лицо Пайпер покраснело от сдерживаемого смеха. Я опустил глаза, ненавидя краску, которая неожиданно залила мое лицо.

Пытаясь снова завязать разговор, я спросил:

— Есть свежие новости из Баккипа?

Арфист Джош засмеялся:

— Немного свежих неприятностей, о которых не стоило бы рассказывать. Все одно и то же, меняются только названия городов и поселков. О, есть, правда, одна новость, очень даже интересная. Говорят, что король Регал собрался повесить самого Рябого.

Я как раз делал очередной глоток. Поперхнувшись, я спросил:

— Что?

— Это глупая шутка, — заявила Хани. — Король Регал велел кричать на каждом углу, что он заплатит сто золотых любому, кто приведет ему человека в шрамах от оспы, или сотню серебряных монет каждому человеку, который может что-нибудь рассказать о нем.

— Человек в шрамах от оспы? Это и все описание? — спросил я осторожно.

— Говорят, что он худой, седой и иногда переодевается в женщину. — Джош весело хихикал, даже не догадываясь, как все заледенело у меня внутри от его слов. — И он виновен в ужаснейшей измене. Ходят слухи, что король обвиняет Рябого в исчезновении королевы Кетриккен и её нерожденного ребенка. Некоторые говорят, что Рябой — всего лишь сумасшедший старик, который утверждает, что был советником Шрюда. Якобы он написал письма всем прибрежным герцогам и уверял их, что Верити ещё вернется, а его ребенок унаследует трон Видящих. Но поговаривают также, что король Регал просто собирается повесить Рябого и так покончить со всеми несчастьями Шести Герцогств.

Он снова усмехнулся, а я приклеил на свое лицо жалкую усмешку и кивал как слабоумный. Чейд, думал я про себя. Каким-то образом Регал напал на след Чейда. Если он уже знает, что Чейд рябой, что ему ещё может быть известно? Он, очевидно, связал его с фигурой леди Тайм. Я подумал, где же сейчас Чейд и все ли с ним в порядке. С внезапным отчаянием я захотел знать все о его планах и заговоре, из которого он меня исключил. Сердце мое внезапно упало, когда я посмотрел на свои собственные действия немного с другой стороны. Выгнал ли я Чейда, чтобы защитить его от своих планов, или покинул его как раз тогда, когда ему более всего был нужен помощник?

— Ты ещё здесь, Коб? Я все ещё вижу твою тень, но твое место за столом что-то притихло.

— О, я здесь, арфист Джош. — Я попытался говорить весело. — Просто размышляю о том, что ты сказал, вот и все.

— Думает, какого рябого старика он может продать королю Регалу, судя по выражению его лица, — едко вставила Хани.

Я внезапно понял, что её непрерывные уколы — всего лишь разновидность заигрывания. Я быстро решил, что мне вполне достаточно разговоров и общества себе подобных на этот вечер. Я слишком долго не практиковался в общении с людьми. Теперь я уйду. Лучше пусть они считают меня странным и грубым, чем начнут любопытствовать.

— Что ж, благодарю вас за песни и за беседу, — сказал я как мог вежливо. Я вытащил медяк, чтобы оставить его для мальчика. — И лучше я вернусь на дорогу.

— Но уже совсем стемнело! — удивленно возразила Пайпер.

Она поставила свою кружку и посмотрела на Хани, которая выглядела потрясенной.

— К тому же ещё и холодно, моя госпожа, — заметил я весело. — Я предпочитаю путешествовать по ночам. Сейчас почти полная луна, и на речной дороге света будет достаточно.

— Разве ты совсем не боишься «перекованных»? — спросил Джош.

Теперь был мой черед удивиться:

— Так далеко внутри страны?

— Ты действительно жил на дереве! — воскликнула Хани. — Все дороги кишат ими. Некоторые путники нанимают стражников, лучников. Другие, такие как мы, путешествуют группами и только днем.

— Разве патрули не могут, по крайней мере, не пускать их на дороги? — спросил я потрясенно.

— Патрули? — Хани презрительно фыркнула. — Большинство из нас уж лучше повстречаются с «перекованными», чем со стаей людей из Фарроу с пиками. «Перекованные» не беспокоят их, и поэтому они не беспокоят «перекованных».

— А тогда зачем же они патрулируют? — спросил я сердито.

— В основном они ловят контрабандистов. — Джош заговорил прежде, чем Хани успела раскрыть рот. — По крайней мере, им бы хотелось, чтобы люди думали именно так. Многих честных путников они останавливают, обшаривают их вещи и забирают все, что им нравится, заявляя, что это контрабанда или было украдено в ближайшем городе. Думаю, лорд Брайт плохо платит им, и они берут себе плату сами.

— А принц… король Регал… ничего не делает? — Этот титул и этот вопрос душили меня.

— Что ж, если ты собираешься дойти до самого Тредфорда, можешь пожаловаться ему сам, — едко сказала Хани. — И я уверена, что он выслушает тебя, так же как он «выслушал» дюжину посланцев, которые приходили раньше. — Она помолчала и казалась задумчивой. — Хотя я слышала, что если «перекованные» забираются достаточно далеко в глубь страны и становятся для него помехой, он находит способы разделаться с ними.

Я чувствовал себя больным и разбитым. Король Шрюд всегда гордился тем, что в Бакке можно почти не бояться разбойников, пока человек держится главных дорог. Услышать, что теперь те, кто должен сторожить королевские дороги, сами не многим лучше разбойников, было все равно что ощутить, как во мне проворачивается кинжал. Мало того что Регал захватил трон и бросил Олений замок. Он даже не притворяется, что правит разумно. В тупом оцепенении я подумал, не решил ли он наказать весь Бакк за отсутствие энтузиазма при восхождении на престол короля Регала? Глупый вопрос. Я знал, что он на это способен.

— Что ж. «Перекованные» или люди из Фарроу, но я все равно должен идти, — сказал я им, допил остатки эля и поставил кружку.

— Почему бы не подождать до утра, парень, и не пойти вместе с нами? — внезапно предложил Джош. — Сейчас днем не слишком жарко, потому что с реки всегда дует свежий ветер. А нынче вчетвером безопаснее, чем втроем.

— Я очень благодарен вам за это предложение… — начал я, но Джош прервал меня.

— Не благодари меня, потому что это было не предложение, а просьба. Я слеп, или почти слеп. Ты, конечно, это заметил. Кроме того, ты заметил, что со мной две миловидные женщины, хотя по тому, как Хани подкусывала тебя, я могу сказать, что ты больше улыбался Пайпер, чем ей.

— Папа! — с негодованием крикнула Хани, но Джош настойчиво продолжал:

— Я не предлагаю, а прошу тебя подставить нам плечо. Мы не богаты и не можем нанять охранников. Но теперь нам приходится путешествовать, бродят по дорогам «перекованные» или нет.

Потускневшие глаза Джоша безошибочно встретили мой взгляд. Хани смотрела в сторону, губы её были крепко сжаты, а Пайпер откровенно наблюдала за мной. На лице её была мольба. «Перекованные». Прижатый к земле. Кулаки.

— Я не очень-то хорош в драке, — сказал я бесцветным голосом.

— По крайней мере, ты увидишь, куда бить, — ответил арфист упрямо. — И конечно, раньше меня заметишь приближение недругов. Послушай, тебе ведь с нами по дороге. Неужели для тебя так трудно будет несколько дней идти днем, а не ночью?

— Отец, не проси его, — заговорила Хани.

— Лучше я попрошу его пойти с нами, чем буду упрашивать «перекованных» отпустить вас целыми и невредимыми! — сказал он хрипло, потом снова повернул лицо ко мне и добавил: — Мы встретили нескольких «перекованных» пару недель назад. У девушек хватило ума убежать, когда я перестал поспевать за ними, но «перекованные» утащили всю нашу еду, изувечили мою арфу и…

— И побили отца, — тихо сказала Хани. — И тогда мы с Пайпер поклялись, что в следующий раз никуда не побежим, если для этого придется бросить папу. — Теперь в её голосе не было ни игры, ни насмешки. Она знала, что говорит.

Я задержусь, вздохнул я, обращаясь к Ночному Волку. Жди меня, следи за мной, иди за мной невидимым.

— Я пойду с вами, — согласился я. Не могу сказать, что испытал при этом большое удовольствие. — Но я никудышный боец.

— Как будто мы сами не поняли этого по его лицу. — Хани обращалась к Пайпер. В её голосе снова была издевка, но я сомневался, что она понимает, как сильно ранят меня её слова.

— Я могу заплатить тебе только моей благодарностью, Коб. — Джош протянул мне руку через стол, и я пожал её — древний знак, что сделка заключена. Внезапно он улыбнулся с явным облегчением. — Так что прими мою благодарность и долю всего того, что нам предложат как менестрелям. У нас нет денег, чтобы заплатить за комнату, но трактирщик предложил нам укрыться на ночь в его амбаре. Сейчас не то что раньше, когда менестрель получал комнату и ужин, стоило ему только попросить. Но, по крайней мере, у амбара есть дверь, которая будет стоять между нами и ночью. А у трактирщика доброе сердце. Он пустит и тебя в амбар, если я скажу, что ты согласился охранять нас.

— Это лучше всего, что у меня было в последнее время, — сказал я, пытаясь быть вежливым.

Сердце мое упало.

Во что ты вляпался теперь? — поинтересовался Ночной Волк.

Если бы я мог знать.

Глава 5

ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Что такое Дар? Некоторые скажут, что это извращение, помутнение рассудка, когда человек узнает жизнь и языки животных, чтобы постепенно самому превратиться в животное. Но, изучая Дар и тех, кто им пользуется, я пришел к иному выводу. По-видимому, это взаимосвязь разумов, которая позволяет Одаренному видеть глазами животного, понимать его мысли и чувства. Обычно эта связь действует между человеком и каким-то определенным животным, избранным им. Вопреки расхожему заблуждению, знание языков птиц и зверей тут ни при чем. Дар позволяет чувствовать мысли и настроения любых живых существ, включая и людей, и даже некоторые деревья, самые древние и могучие. Однако Одаренный не может «поговорить» с первым встречным животным. Он ощущает близкое присутствие зверя и зачастую может сказать, устал ли он, собирается ли напасть, испытывает ли любопытство. Но это не дает власти «над лесными зверями и птицами небесными», как утверждают некоторые легенды. В действительности Дар позволяет человеку увидеть и принять зверя в своей душе и таким образом понять, что и животным не чужды некоторые человеческие черты. Преданность животного к человеку, связанному с ним Даром, вошла в предания. Она не имеет ничего общего с обычной верностью хозяину. Скорее это отражение того, что испытывает сам Одаренный к своему спутнику. Верность в ответ на верность.


Спал я плохо, и дело было не только в том, что я уже отвык спать по ночам. Меня всерьез встревожили рассказы менестрелей о «перекованных». Арфист и его спутницы залезли на чердак и устроились там на сене, а я нашел себе угол, откуда была хорошо видна дверь, а при необходимости можно было прижаться спиной к стене. Ночевать в помещении было непривычно. Это был хороший крепкий амбар, построенный из речного камня, извести и балок. Трактирщик держал корову, несколько кур и лошадей — последних он сдавал внаем. Здесь же было несколько лошадей, принадлежавших постояльцам. Домашние звуки, запах сена и животных остро напомнили мне конюшни Баррича. Меня вдруг охватила безумная тоска — о своей собственной комнате в замке я никогда не тосковал так сильно. Я стал думать о том, что сейчас с Барричем и знает ли он о жертвах Пейшенс. Я подумал о любви, связывавшей их некогда и уничтоженной чувством долга Баррича. Пейшенс ушла, чтобы выйти замуж за моего отца, того самого человека, которому Баррич дал обет верности. Думал ли он когда-нибудь о том, чтобы попытаться вернуть её? Нет. Я ни минуты не сомневался в этом. Дух Чивэла вечно стоял между ними. А теперь и мой тоже.

Потом я стал думать о Молли. Она поступила с нами так же, как Баррич с собой и Пейшенс. Она сказала, что моя преданность королю никогда не даст нам принадлежать только друг другу. Так что она нашла кого-то другого, кого сможет любить так же сильно, как я люблю Верити. Это решение разбило мне сердце, однако ей оно спасло жизнь. Она оставила меня. Её не было в Оленьем замке, и она не смогла разделить мое падение и бесчестье. Я невольно потянулся к ней Силой, но тут же спохватился и упрекнул себя. Действительно ли я хочу её видеть? Там сейчас ночь, и Молли наверняка в объятиях другого. От этой мысли у меня защемило сердце. У меня не было права подглядывать за тем крошечным счастьем, которое моя возлюбленная сумела найти для себя. Тем не менее, засыпая, я думал о ней и безнадежно стремился к тому, что было между нами.

Своенравная судьба принесла мне сон о Барриче, яркий сон, в котором не было смысла. Я сидел напротив него, а он устроился у огня и возился с кожей, как обычно по вечерам. Но в его кружке вместо бренди был горячий чай, и работал он над маленькой кожаной туфлей. Он проталкивал шило сквозь мягкую кожу и укололся. Он выругался при виде крови, а потом почему-то поднял глаза и попросил у меня прощения за то, что сквернословил в моем присутствии.

Я проснулся совершенно сбитым с толку. Когда я был маленьким, Баррич нередко шил для меня ботинки, но ни разу на моей памяти не извинился за ругань. Зато если крепкие выражения позволял себе я, он мог и поколотить меня. Странно. Я постарался выбросить сновидение из головы, но понял, что все равно больше не смогу заснуть.

Когда я осторожно прощупал Даром амбар, то обнаружил только смутные сны животных. Все были спокойны, кроме меня. Ко мне пришли мысли о Чейде, тревожные, беспокойные. Чейд был стар духом и телом. Когда король Шрюд был жив, он снабжал Чейда всем необходимым, чтобы королевский убийца мог жить в безопасности. Чейд очень редко выходил из своей потайной комнаты — только для того, чтобы делать «тихую работу». Теперь он живет сам по себе и делает Эль знает что. И его преследуют солдаты Регала. Я с силой потер ноющие виски. Мое беспокойство было совершенно бессмысленным, но избавиться от него я не мог.

Я услышал легкие шаги, за которыми последовал удар, — кто-то спускался с чердака и пропустил последнюю ступеньку лестницы. Вероятно, одна из женщин пошла в туалет. Но мгновением позже я услышал шепот Хани:

— Коб!

— Что? — откликнулся я неохотно.

Она повернулась на голос, и я услышал, как она приближается. Время, проведенное с волком, обострило мои чувства. Лунный свет просачивался в плохо закрытое окно. Я ощущал её в темноте.

— Я здесь, — сказал я, когда она остановилась, и Хани вздрогнула, обнаружив, что я так близко.

Она добралась до моего угла и опустилась на солому рядом со мной.

— Я боюсь засыпать, — объяснила она. — Кошмары.

— Я знаю, каково это, — удивился силе своего сочувствия я. — Стоит только закрыть глаза, как они набрасываются на тебя.

— Точно, — сказала она и замолчала в ожидании.

Мне нечего было добавить, поэтому я сидел в темноте и молчал.

— А какие у тебя кошмары? — тихо спросила она.

— Плохие, — сухо отозвался я.

У меня не было никакого желания воскрешать их глупыми разговорами.

Хани заговорила снова:

— Мне снится, что за мной гонятся «перекованные», но мои ноги оказываются по колено в воде, и я не могу бежать. И я топчусь на месте, а они все ближе и ближе… Так страшно…

— Угу, — согласился я.

Это было все же лучше, чем когда во сне тебя бьют, бьют и бьют… Я заставил себя перестать думать об этом.

— Когда просыпаешься ночью от страха, чувствуешь себя такой одинокой…

По-моему, она хочет случки. Они так легко примут тебя в свою стаю?

— Что? — спросил я ошеломленно, но ответила девушка, а не Ночной Волк.

— Я сказала, что очень одиноко проснуться ночью и дрожать от страха. Все время хочется найти способ почувствовать себя в безопасности, под защитой.

— Я не знаю ничего, что могло бы встать между человеком и снами, которые приходят к нему по ночам, — сказал я скованно.

Внезапно мне очень захотелось, чтобы она ушла.

— Иногда немного ласки может помочь… — тихо сказала Хани, потом протянула руку и погладила мою ладонь.

Сам того не желая, я отдернул руку.

— Ты стесняешься, помощник писца? — спросила она робко.

— Я потерял ту, которую любил, — сказал я без выражения. — Я не могу никого представить на её месте.

— Понимаю. — Она поднялась и стряхнула солому со своей юбки. — Что ж, прости, что побеспокоила тебя. — Но в голосе её звучало не извинение, а жгучая обида.

Хани повернулась и ощупью пошла к лестнице. Я знал, что причинил ей боль, но не чувствовал за собой вины. Девушка медленно поднималась по ступенькам, и я понимал, как она ждёт, чтобы я окликнул её. Но я этого не сделал. Я пожалел, что пришел в город.

Значит, нас по-прежнему двое. Рядом со всеми этими людьми нельзя даже поохотиться как следует. Ты ещё надолго задержишься?

Боюсь, что мне придется странствовать с ними ещё несколько дней. Хотя бы до следующего города.

Ты не хочешь случки с ней, она не стая. Зачем тебе все это?

Я не стал пытаться облечь это в слова. Все, что я мог передать Ночному Волку, это чувство долга, а он не мог понять, почему моя верность Верити заставляет меня помогать этим путникам на дороге. Они подданные моего короля, а значит, я должен был их защищать. Даже мне самому казался несколько странным такой вывод, однако в его справедливости я не сомневался. Я должен был проследить, чтобы музыканты благополучно добрались до следующего города.

Мне удалось снова заснуть этой ночью, но спал я плохо. Как будто моя беседа с Хани открыла дверь кошмарам. Стоило мне погрузиться в сон, как я чувствовал, что за мной наблюдают. Я съеживаюсь на полу подземелья, молясь, чтобы меня не увидели, изо всех сил стараясь не шевелиться. Мои глаза крепко зажмурены, как у ребенка, который верит, что, если сам не видит, не видно и его. Но я ощущаю взгляд, чувствую, что Уилл смотрит на меня, и прячусь под одеялом, но чьи-то руки вот-вот найдут меня и там. Уилл совсем близко. Страх душит меня. Я не могу дышать и боюсь шелохнуться. В панике я покидаю свое тело и проскальзываю в чей-то чужой страх, чужой кошмар.

Я сижу на корточках за бочкой с соленой рыбой в лавке старика Хука. Темноту снаружи разгоняли вздымающееся к небу пламя и вопли умирающих и тех, кого схватили в плен. Я знаю, что мне нужно как-то выбраться. Пираты красных кораблей обязательно придут грабить и поджигать магазин. Здесь не спрячешься. Но прятаться все равно негде, а мне только одиннадцать, и колени мои так дрожат, что я не могу стоять, не говоря уже о том, чтобы бежать. Хозяин Хук где-то на улице. Услышав первые крики, он схватил меч и бросился за дверь. «Присмотри за лавкой, Чад!» — крикнул он мне, как будто собирался просто постучаться к соседям и поболтать с пекарем. Сперва я с радостью подчинился этому приказу. Шум был ещё далеко внизу, у берега, и лавка казалась надежным убежищем.

Но это было час назад. Сейчас ветер с залива принес запах дыма и яркий свет факелов. Свет и вопли приближаются. Хозяин Хук не вернулся.

Уходи, сказал я мальчику, в чьем теле прятался. Уходи, беги отсюда, беги так далеко, как сможешь, спасайся!

Он не слышал меня.

Я пополз к двери, которая оставалась распахнутой с тех пор, как ушел хозяин, и выглянул. Мимо меня по улице пробежал человек, и я снова спрятался. Но это, вероятно, был горожанин, а не пират, потому что он бежал не оглядываясь. С пересохшим ртом я заставил себя подняться на ноги, вцепившись в ручку двери. Я посмотрел вниз, на город и бухту. Половина домов была объята пламенем. Мягкая летняя ночь задыхалась в дыму и пепле, которые носил горячий ветер. В заливе стояли корабли. В свете пламени я видел, как люди разбегаются от пиратов. Захватчики идут по городу, почти не встречая сопротивления. Кто-то приблизился к лавке горшечника в конце улицы. Он нес фонарь и шел так спокойно, что я ощутил внезапный прилив облегчения. Если он может быть так спокоен — значит, битва стихает. Я уже было выпрямился, но тут же съежился снова: человек задорно размахнулся и бросил фонарь в стену лавки. Фонарь разбился, масло вспыхнуло, и огонь весело побежал по сухому дереву. Я отпрянул от света и танцующих языков пламени. С внезапной уверенностью я понял, что спрятаться нельзя, что моя единственная надежда — бегство и что я должен бежать, как только зазвенит гонг. Это придало мне мужества, я вскочил на ноги, пробежал мимо лавки и завернул за угол. На мгновение я почувствовал себя Фитцем. Не думаю, что мальчик ощущал мое присутствие. Его ничтожная Сила, ощупывая город, задела меня. Я совершенно не мог контролировать его тело, но был заперт в его переживаниях. Я был в этом мальчике, разделял его мысли и чувства, как когда-то это делал со мной Верити. Но у меня не было времени, чтобы размышлять, как это происходит или почему я так неожиданно вошел в сознание незнакомца, потому что, когда Чад ринулся в спасительную темноту, грубая рука внезапно схватила его за воротник. Объятый ужасом, он не мог пошевелить и пальцем. Мы посмотрели наверх, в бородатое ухмыляющееся лицо пирата, который схватил нас. Ещё один пират появился у него за спиной, зловеще ухмыляясь. Я вместе с Чадом ослабел от ужаса, увидев блестящее острие приближающегося ножа. На мгновение я разделил с ним горячую и холодную боль от ножа на моем горле и мучительное понимание того, что уже слишком поздно, все кончено. Поток липкой теплой крови струился по моей груди. Я был уже мертв. Потом Чад обмяк в руках пиратов и упал. Тогда мой разум освободился от него. Я парил там и на несколько ужасных мгновений заглянул в мысли пирата. Его товарищ пнул мертвого мальчика ногой и хрипло упрекнул убийцу за то, что он напрасно уничтожил того, кого можно было «перековать». Убийца с отвращением фыркнул и ответил, что парень был слишком молод и недостаточно пожил, чтобы тратить на него время хозяина. Кроме того, на миг погрузившись в тошнотворный водоворот его страстей, я понял, что убийца жаждал двух вещей: быть милосердным к парнишке и насладиться, убив его своими руками.

Я заглянул в душу врага. И все равно не смог понять его.

Я плыл по улице вслед за ними, безмолвный и бестелесный. Я чувствовал, что мгновение назад произошло нечто важное, но не мог вспомнить, что это было. И потому я просто клубился, как туман, наблюдая за падением и разорением города Черные Топи в герцогстве Бернс. Время от времени меня притягивало то к одному, то к другому. Я становился свидетелем битв, смертей, крошечных побед и бегства. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вижу эту ночь, и передо мной одно за другим проходит около десятка кошмарных мгновений из жизни разных людей, которыми мне довелось побывать тогда.

Наконец я пришел туда, где перед своим горящим домом стоял человек с огромным мечом в руке. Он сражался против трех пиратов, а за его спиной его жена и дочь силились поднять горящую балку и освободить попавшего в западню сына, чтобы бежать вместе. Ни один из них не бросил бы семью в беде, но я чувствовал, что мужчина ослабел от потери крови и устал, слишком устал даже для того, чтобы поднять свой меч, не говоря уж о том, чтобы сражаться. Я видел, что пираты играют с ним, чтобы довести его до изнеможения и «перековать» всю семью. Я чуял холод смерти, который подбирался к сердцу мужчины, пока наконец его голова не упала бессильно на грудь.

Но миг спустя мужчина вдруг вздернул подбородок. Странно знакомый свет появился в его глазах. Он сжал меч двумя руками и с ревом бросился на атакующих. Двое упали после первого же удара. Они так и умерли с непередаваемым изумлением на грубых лицах. Третий встретил его меч, но не смог противостоять натиску. Кровь стекала с локтя горожанина и покрывала грудь, но его меч звенел, как колокол, разбивая защиту пирата, а потом внезапно, легко, как перышко, провел красную линию по горлу противника.

Когда разбойник упал, мужчина повернулся и бросился к своей жене. Не боясь обжечься, он схватил горящую балку и поднял её с тела сына. Последний раз его глаза встретились с глазами жены.

— Беги, — сказал он ей, — бери детей и беги.

И упал замертво.

Когда женщина с окаменевшим лицом схватила детей за руки и побежала, я почувствовал, как чей-то дух поднялся с тела умершего человека. «Мой», — подумал я, а потом понял, что это не так. Он ощутил мое присутствие и повернулся, его юное лицо было очень похоже на мое собственное. Я был потрясен, когда понял, что это Верити, — он до сих пор чувствует себя молодым.

Ты здесь? — Он с упреком покачал головой. Это опасно, мальчик. Даже я напрасно позволил себе это. Но что мы ещё можем сделать, когда они призывают нас?

Он задумчиво смотрел, как я безмолвно стою перед ним.

Когда у тебя появилась способность так далеко дотягиваться Силой?

Я не отвечал. У меня не было ответов, не было собственных мыслей. Я чувствовал себя мокрой простыней, плещущейся на ночном ветру, не более вещественной, чем летящий лист.

Фитц, это опасно для нас обоих. Возвращайся. Возвращайся немедленно.

Правда ли, что имя человека, произнесенное вслух, действует магически? Так много старых преданий настаивает на этом. Я внезапно вспомнил, кто я такой, и понял, что мне здесь не место. Но я не знал, как попал сюда, и не имел ни малейшего представления о том, как вернуться в собственное тело. Я беспомощно смотрел на Верити, не в силах даже попросить его помочь.

Он понял и протянул ко мне призрачную руку. Я ощутил это, как будто он положил ладонь мне на лоб и слегка толкнул.

Моя голова стукнулась о стену сарая, и я увидел, как во все стороны полетели искры от удара. Я снова был в амбаре рядом с трактиром «Весы». Вокруг царили тишина и покой, я лежал на колючей соломе, рядом спали животные. Я медленно повернулся на бок. Нахлынули слабость и тошнота — изнеможение, которое часто обрушивалось на меня после попыток работы Силой. Я открыл рот, чтобы позвать на помощь, но только бессловесное карканье сорвалось с моих губ. Я закрыл глаза и погрузился в забытье.

Проснувшись перед рассветом, я подполз к своей сумке, порылся в ней, потом умудрился доковылять до задней двери трактира, где буквально вымолил у поварихи кружку горячей воды. Она подозрительно уставилась на то, как я крошу в воду эльфийскую кору.

— Это не дело, ты сам должен знать, — предупредила она, а потом со страхом стала смотреть, как я пью обжигающий горький настой. — Они дают это рабам, вот что они делают в своем Удачном. Подмешивают в еду и питье, чтобы те держались на ногах. От этого рабы впадают в отчаяние, хоть сил у них прибавляется, вот что я слышала. Но от тоски они не могут даже дать сдачи.

Я едва слышал её, ожидая, когда подействует кора. Я собрал её с молодых деревьев и боялся, что её целительные свойства невелики. Так оно и оказалось. Прошло некоторое время, прежде чем я почувствовал, как по телу разливается успокаивающее тепло, унимая дрожь в руках и прогоняя пелену перед глазами. Я встал со ступенек заднего крыльца, поблагодарил повариху и вернул ей кружку.

— Такой молодой, а уже обзавелся дурными привычками, — выбранила она меня и вернулась к своей стряпне.

Я пошел прочь от трактира и бродил по улицам, пока над холмами не поднялось солнце. Некоторое время я наполовину ждал, что увижу сожженные лавки, разграбленные дома и пустоглазых «перекованных» на улицах. Но кошмар Силы развеялся от дыхания летнего утра и свежего ветра с реки.

При свете дня грязь и беспорядок в городе стали ещё заметнее. Мне показалось, что нищих здесь больше, чем в Баккипе, но я не знал, сколько их обычно бывает в речных городах. Некоторое время я пытался размышлять о том, что случилось со мной прошлой ночью; потом с содроганием выбросил это из головы. Я не знал, как я это сделал. И не знал, произойдет ли это когда-нибудь ещё раз. Меня обрадовала встреча с Верити, хотя и бросало в дрожь при мысли о том, как стремительно он растрачивает свою Силу. Я думал о том, где он был этим утром и не встретил ли он рассвет, как и я, горечью эльфийской коры. Если бы только я владел Силой, то мог бы знать точно… Это была печальная мысль.

Когда я вернулся в трактир, менестрели уже встали и ели кашу. Я присоединился к ним за столом, и Джош без всякого выражения сказал мне, что боялся моего ухода. Хани вообще не нашла для меня ни единого слова, зато я несколько раз ловил на себе оценивающие взгляды Пайпер.

Было все ещё раннее утро, когда мы покинули трактир. Может быть, мы шли и медленнее, чем обычно ходят солдаты, но арфист Джош все равно задал нам хороший темп. Я думал, что его придется вести, но он сделал своим поводырем дорожный посох. Иногда старик действительно клал руку на плечо Пайпер или Хани, но это казалось скорее лаской, чем просьбой о помощи. Наше путешествие не было скучным, потому что по дороге Джош рассказывал Пайпер об истории этих мест и удивил меня глубиной своих познаний. Днем, когда солнце было ещё высоко, мы сделали привал, и они разделили со мной простую еду, которая у них была. Я чувствовал себя неловко, принимая её, но никак не мог сказать им, что лучше пойду поохотиться с волком. Когда город остался далеко позади, я ощутил присутствие Ночного Волка. Мне было приятно, что он поблизости, хотя ещё лучше было бы путешествовать с ним вдвоем.

Несколько раз за этот день мы встречали других путников на лошадях или на мулах. Сквозь просветы в деревьях были видны лодки, поднимающиеся вверх по реке. В середине дня нас стали обгонять хорошо охраняемые повозки и фургоны. Каждый раз Джош окликал их, чтобы спросить, нельзя ли нам поехать с ними. Дважды нам вежливо отказали. Прочие вообще не сочли нужным ответить. Они двигались очень быстро. В одной группе было несколько угрюмых мужчин в грубых мундирах, и я предположил, что это наемные охранники.

Всю дорогу после полудня мы шли под пение «Жертвы Кроссфайер» — длинной баллады о сподвижниках королевы Вижен, о том, как они отдали свои жизни за то, чтобы королева могла выиграть решающую битву. Я слышал эту балладу несколько раз в Оленьем замке. Но к концу дня я выслушал её два десятка раз, потому что Джош с безграничным терпением работал с Пайпер, стараясь добиться от неё совершенного исполнения. Я был только рад этой дорожной репетиции, потому что благодаря ей отпадала необходимость поддерживать разговор.

Но несмотря на наш быстрый шаг, наступивший вечер застал нас далеко от следующего речного города. Я видел, что менестрелям стало не по себе, когда начало смеркаться. Наконец я решил, что больше так продолжаться не может. Я сказал, что, когда доберемся до следующего ручья, мы сойдем с дороги и подыщем место для ночлега. Хани и Пайпер шли сзади, и я слышал, как они озабоченно шушукаются. Я не мог поделиться с ними уверенностью, которую дал мне Ночной Волк, сообщив, что поблизости нет и следов запаха других людей. На следующем перекрестке я повел музыкантов вверх по ручью и нашел убежище под могучим кедром, где мы могли расположиться на ночь.

Под предлогом того, что мне нужно отойти по нужде, я оставил своих подопечных — мне надо было встретиться с Ночным Волком и заверить его, что все в порядке. Он нашел место, где бурлящая вода ручья подмыла берег, и мы с толком провели время. Волк с интересом наблюдал, как я лег на живот и медленно опустил руки в воду. С первой попытки я поймал хорошую толстую рыбу. Через несколько минут попалась ещё одна, поменьше. Когда стемнело, рыбалку пришлось прекратить, но у меня было три рыбины, которые я мог отнести назад в лагерь, и ещё две для Ночного Волка.

Ловить рыбу и чесать за ухом. Для этого людям даны руки, сердечно сказал он мне, заканчивая со второй рыбиной.

Кроме того, он проглотил потроха от тех, что я приберег для своих спутников.

Осторожно с костями, предупредил я его.

Моя мать растила меня, когда шел лосось, заявил он. Рыбьи кости меня не пугают.

Я оставил его разбираться с рыбой и вернулся в лагерь. Менестрели разожгли небольшой костер. При звуке моих шагов все трое вскочили на ноги и схватили свои дорожные посохи.

— Это я! — сказал я с запозданием.

— Хвала Эде, — вздохнул Джош, тяжело опускаясь на землю, но Хани только сверкнула на меня глазами.

— Тебя долго не было, — сказала Пайпер извиняющимся тоном.

Я поднял рыбу, нанизанную на ветку ивы.

— Я принес ужин, — сказал я и добавил для Джоша: — Рыбу.

— Звучит замечательно, — улыбнулся он.

Хани достала хлеб и маленький мешочек с солью, а я нашел большой плоский камень и бросил его в угли костра. Потом завернул рыбу в листья и выложил её на камень. Запах запекавшейся рыбы дразнил меня, хотя я и боялся, что он привлечет к нашему костру «перекованных».

Я все ещё на страже, напомнил мне Ночной Волк, и я поблагодарил его.

Пока я следил за рыбой, Пайпер рядом со мной бормотала себе под нос «Жертву Кроссфайер».

— Хист хромой и Клив слепой, — рассеянно поправил я её, пытаясь перевернуть рыбу так, чтобы не разломить.

— Я спела правильно! — раздраженно возразила она мне.

— Боюсь, что нет, моя дорогая, Коб прав, — вмешался Джош. — У Хиста была искалечена нога, а Клив родился слепым. Можешь перечислить остальных пятерых, Коб? — Его голос звучал точь-в-точь как голос Федврена на уроке.

Я обжег палец и сунул его в рот, прежде чем отвечать.

— В ожогах вся Кроссфайер вела соратников своих. Ты разреши, любезный друг, мне перечислить их. Был Хист хромой, и Клив слепой, и Келвин полоумный. Был Кевин с заячьей губой, и Север был глухим. А Портер изувечен был…

— Ого! — воскликнул приятно удивленный Джош, а потом спросил: — Ты в детстве учился ремеслу менестреля, верно, Коб? Ты запомнил не только слова, но и стиль. Хотя делаешь слишком длинные паузы.

— Я? Нет, не учился. Но у меня всегда была хорошая память. — Было трудно не улыбнуться от этой похвалы, хотя Хани фыркнула и покачала головой, услышав слова отца.

— Как по-твоему, ты можешь повторить всю балладу? — с вызовом спросил Джош.

— Может быть, — рискнул я.

Я знал, что могу. Баррич и Чейд много тренировали мою память, а за сегодняшний день я услышал эту балладу столько раз, что не мог отделаться от неё.

— Тогда попробуй. Но только не проговаривай. Спой.

— У меня нет голоса.

— Если ты можешь разговаривать, значит, можешь и петь. Попробуй. Сделай одолжение старику.

Может, я просто слишком привык подчиняться старикам, чтобы возражать. А может, дело было в лице Хани, на котором было ясно написано, как глубоко она сомневается в моих способностях.

Я прочистил горло и начал. Я пел тихо, пока Джош жестом не показал, чтобы я прибавил голосу. Он кивал, пока я пробивался сквозь длинный рассказ, и морщился, когда я перевирал мотив. Я уже дошел почти до середины, когда Хани сухо заметила:

— Рыба горит.

Я оборвал песню и бросился к огню, чтобы вытолкнуть из углей камень с рыбой. Хвосты подгорели, но остальное удалось спасти. Мы разделили рыбу. Я ел слишком быстро. Даже двойная порция не насытила бы меня, но приходилось довольствоваться тем, что есть. Дорожный хлеб оказался на удивление вкусным, а потом Пайпер заварила в котелке чай. Мы устроились на одеялах у огня.

— Коб, ты хорошо зарабатываешь письмом? — неожиданно спросил меня Джош.

Я хмыкнул:

— Не так хорошо, как хотелось бы. Но я обхожусь.

— Не так хорошо, как хотелось бы, — передразнила меня Хани, обращаясь к Пайпер.

Арфист Джош не обратил на неё внимания.

— Ты, конечно, слишком взрослый для этого, но тебя можно научить петь. У тебя не такой уж плохой голос. Ты поешь как мальчик, ещё не зная, что у твоего голоса появилась мужская глубина и теперь ты можешь овладеть им. У тебя прекрасная память. Ты играешь на каком-нибудь инструменте?

— На морской свирели. Но не очень хорошо.

— Я мог бы научить тебя делать это как следует. Если бы ты остался с нами…

— Отец! Мы его едва знаем! — хмыкнула Хани.

— Я мог бы сказать тебе то же самое, когда ты ходила к нему прошлой ночью, — кротко возразил он.

— Папа, мы только разговаривали. — Она метнула в меня яростный взгляд, как будто я предал её.

Язык мой прилип к гортани.

— Я знаю, — кивнул Джош. — Слепота обострила мой слух. Но если ты рассудила, что можешь без опаски разговаривать с Кобом наедине ночью, то я рассудил, что мы можем без опаски предложить ему присоединиться к нам. Что скажешь, Коб?

Я медленно покачал головой:

— Нет. И тем не менее спасибо вам. Я ценю ваше предложение, тем более что мы почти не знакомы. Я пойду с вами до следующего города и пожелаю вам найти там других спутников, которые могли бы защитить вас. Но… На самом деле я не хочу…

— Ты потерял кого-то дорогого тебе. Это я понял. Но полное одиночество никому не идет на пользу, — тихо проговорил Джош.

— Кого ты потерял? — прямо спросила Пайпер.

Я постарался придумать ответ, который не вызвал бы новых вопросов.

— Моего деда, — произнес я наконец, — и жену. — Сказать это было все равно что разбередить старую рану.

— Что случилось? — спросила Пайпер.

— Дедушка умер. Жена ушла от меня. — Я говорил кратко, надеясь, что она оставит меня в покое.

— Старики в конце концов умирают, — мягко начал Джош, но Хани оборвала его:

— Что за любовь ты потерял? Что ты должен женщине, которая покинула тебя? Если только ты не дал ей повода уйти.

— Я не дал ей повода остаться, — против воли ответил я. — Пожалуйста, — добавил я тихо. — Я не хочу говорить об этом. Совсем. Я провожу вас до следующего города, а потом пойду своим путем.

— Что ж, это честно, — с сожалением проговорил Джош.

Что-то в его тоне заставило меня заподозрить, что я был груб, но я не мог вспомнить слов, о которых стоило пожалеть.

Больше в этот вечер мы почти не говорили, чему я был только рад. Пайпер вызвалась сторожить наш сон первой, а Хани после неё. Я не возражал, потому что знал, что нас будет охранять Ночной Волк. Мало кто может пройти мимо него. На открытом воздухе мне спалось лучше, и я легко проснулся, когда Хани наклонилась и потрясла меня за плечо. Я сел, потянулся и кивнул ей, давая знать, что она может идти спать. Я встал, поворошил костер и сел около него. Хани подошла и устроилась рядом со мной.

— Я тебе не нравлюсь, верно? — спросила она.

Голос её был мягким.

— Я не знаю тебя, — уклончиво сказал я, стараясь не показаться грубым.

— Угу. И не хочешь знать, — заключила она, окинув меня оценивающим взглядом. — Но мне хочется узнать тебя ещё с тех пор, как я заметила, что ты покраснел в трактире. Ничто так не вызывает моего любопытства, как мужчина, который краснеет. Я знала очень мало мужчин, которые становились совершенно пунцовыми только потому, что женщина засекла, как они на неё смотрят — Голос её стал низким и грудным, и она доверительно наклонилась вперед. — Мне очень интересно, отчего это кровь так прихлынула к твоему лицу?

— Только оттого, что я был очень груб, так как смотрел слишком пристально, — ответил я ей честно.

Она улыбнулась.

— Это не то, что я думала, когда смотрела на тебя. — Она облизнула губы и придвинулась ближе.

Я внезапно ощутил такую пронзительную тоску по Молли, что мне стало больно.

— Мое сердце не подходит для этой игры, — сказал я прямо и встал. — Пойду-ка я наберу хворосту.

— Похоже, я знаю, почему твоя жена ушла от тебя, — ехидно сказала Хани. — Сердце, говоришь? Боюсь, твоя проблема малость пониже. — Она повернулась и ушла к своему одеялу.

Все, что я испытывал, — это облегчение от того, что она отвязалась от меня. И я пошел за хворостом, как и намеревался.

Наутро я спросил Джоша:

— Далеко ли до следующего города?

— Если мы будем идти так же быстро, как вчера, то будем там завтра к полудню.

В его голосе звучало разочарование, и я отвел глаза.

Мы вскинули за плечи сумки и тюки и двинулись дальше. В пути я с горечью размышлял о том, что бросил людей, которых знал и любил, а то, от чего я пытался таким образом сбежать, подстерегло меня в обществе малознакомых бродячих музыкантов. Да и возможно ли вообще жить среди людей и не быть связанным их ожиданиями и доверием?

День был теплым, но не слишком. Если бы я был один, мне было бы даже приятно шагать по дороге. По одну её сторону в лесу перекликались птицы, по другую — сквозь редкие деревья виднелась река. Вниз по течению двигались баржи, вверх медленно поднимались весельные корабли. Мы разговаривали мало, и через некоторое время Джош и Пайпер начали повторять «Жертву Кроссфайер». Когда девушка запнулась на какой-то строчке, я не подсказал ей.

Мысли мои блуждали без руля и ветрил. Все было настолько легче, когда мне не приходилось беспокоиться о следующей трапезе и чистоте рубашки. Я считал, что ловко обращаюсь с людьми и искусен в своем ремесле. Но у меня был Чейд, с которым можно было строить планы, и было время подготовить то, что я скажу и сделаю. Я справлялся с делами не так хорошо, когда приходилось довольствоваться собственным умом и тем, что я мог нести на своей спине. Лишенный всего, на что я когда-то бездумно полагался, я начал сомневаться не только в своем мужестве. Теперь я спрашивал себя, на что я вообще гожусь. Убийца, человек короля, воин, мужчина… Я пытался вспомнить порывистого юнца, который работал веслом на «Руриске», военном корабле Верити, и не задумываясь бросался в битву, размахивая топором. Трудно поверить, что это был я.

В полдень Хани разделила остатки дорожного хлеба. Его было не много. Женщины шли впереди, тихо разговаривая друг с другом, жевали сухой хлеб и запивали его водой. Я рискнул предложить Джошу разбить лагерь пораньше, чтобы у меня было время поохотиться или поймать рыбу.

— Тогда мы не доберемся до следующего города к завтрашнему полудню.

— Если мы сделаем это к завтрашнему вечеру, от меня не убудет, — тихо заверил я его.

Старый арфист повернул голову — возможно, для того, чтобы лучше расслышать меня, но его затянутые пеленой глаза, казалось, смотрели прямо мне в душу. Было трудно вынести мольбу, которую я видел в них, но я не ответил на неё.

Когда день наконец начал клониться к вечеру, я стал искать подходящее для лагеря место. Ночной Волк шел впереди, и вдруг я ощутил, что шерсть у него на загривке поднялась дыбом.

Там люди. От них пахнет падалью и их собственными отбросами. Я чую их запах, я вижу их, но не чувствую по-другому.

Он всегда испытывал в присутствии «перекованных» беспокойство, и теперь оно передалось мне. Я нервничал, зная, что они когда-то были людьми и в них была искра Дара, которая есть в каждом живом существе. Мне было очень странно видеть, как они двигаются и говорят, когда я не чувствую их живыми. Для Ночного Волка это было все равно как если бы камни разговаривали и ели.

Сколько? Старые или молодые?

Больше, чем нас, и больше, чем ты. Волчий взгляд на вещи. Они охотятся за поворотом от вас.

— Давайте остановимся здесь, — предложил я внезапно.

Слишком поздно. Они учуяли вас, они идут.

Нет времени убежать или придумать правдоподобную ложь.

— Впереди «перекованные». Больше чем двое. Они следили за дорогой и теперь идут к нам. Готовьтесь, — сказал я им.

— Откуда ты знаешь? — с вызовом спросила Хани.

— Бежим, — крикнула Пайпер.

Ей было все равно, откуда я узнал. Её расширенные глаза сказали мне, как сильно она боялась.

— Нет. Они догонят нас, и мы уже устанем, когда это произойдет. И даже если мы убежим сейчас, нам все равно придется пройти мимо них завтра.

Я отбросил тюк подальше. Ничего из того, что в нем было, не стоило моей жизни. Если мы победим, я смогу поднять его снова. Если нет, мне он уже не понадобится. Но Хани, Пайпер и Джош были музыкантами. Среди их поклажи были инструменты. Ни один из них не пошевелился, чтобы освободиться от своей ноши. Я не стал тратить силы на уговоры. Почти инстинктивно Пайпер и Хани встали за спиной старика, крепко сжимая дорожные посохи. Мой посох был у меня в руках, и я держал его наготове. На мгновение я почти перестал соображать. Мои руки, казалось, знали, что им делать.

— Коб, позаботься о Хани и Пайпер. Не беспокойся обо мне, береги их! — коротко бросил мне Джош.

Его слова дошли до меня, и внезапно меня наполнил ужас. Мои ноги словно налились свинцом, я не мог думать ни о чем, кроме того, какую боль принесет мне поражение. Меня затошнило, дрожь охватила меня. Больше всего на свете я хотел просто повернуться и бежать, не думая о менестрелях. «Подождите, подождите, — захотелось мне крикнуть. — Я не готов, я не знаю, буду я драться, побегу или просто потеряю сознание там, где стою». Но время не знает жалости.

Они идут через кустарник, сказал мне Ночной Волк. Двое идут быстро, один тащится сзади. Думаю, он достанется мне.

Будь осторожен, предупредил я его.

Я услышал, как «перекованные» пробираются через кустарник, и почувствовал запах немытых тел. Мгновение спустя Пайпер закричала, увидев их, и тогда они выскочили на нас из-за деревьев. Если моей стратегией было остановиться и сражаться, то они просто бежали и атаковали. Они оба были больше меня и, по-видимому, не испытывали никаких сомнений. Их одежда была грязной, но по большей части целой. Не думаю, что они долго были «перекованными». У обоих были дубинки. У меня не осталось времени, чтобы заметить что-то ещё.

«Перековка» не делает людей глупыми или медлительными. Чувства других для них больше не существуют, поэтому «перекованные» не представляют, на какие поступки эти чувства могут толкнуть их врагов. Из-за этого и нам их действия порой кажутся нелогичными. «Перекованные» не становятся менее сообразительными или менее искусными в обращении с оружием. Однако они стараются удовлетворить все свои желания немедленно, совершенно как звери. Лошадь, украденную сегодня, завтра они могут съесть, если голод окажется сильнее желания ехать верхом. Кроме того, они не поддерживают и не прикрывают друг друга во время боя. В группах «перекованных» нет никакого взаимодействия. Они могут обратиться друг против друга, поспорив из-за добычи. Они способны двигаться вместе и нападать вместе, но не более того. И в то же время они остаются по-звериному хитрыми и безжалостно ловкими, стремясь получить желаемое.

Я знал все это. Поэтому не был удивлен, когда оба «перекованных» пробежали мимо меня, чтобы сперва атаковать более слабых. Удивительнее всего было трусливое облегчение, которое испытал я при этом. Оно парализовало меня, как один из моих снов, и я позволил «перекованным» ринуться к девушкам. Хани и Пайпер дрались лишь как рассерженные и испуганные менестрели с палками. У них не было ни мастерства, ни сноровки, ни даже опыта сражения вместе — а значит, они все время случайно задевали друг друга и Джоша. Они были обучены музыке, а не искусству боя. Джош стоял в середине, вцепившись в свой посох. Он не мог драться, чтобы не попасть по Хани или Пайпер. Ярость исказила его лицо. Я мог бы убежать тогда, схватить свой узел и броситься вдоль по дороге, не оглядываясь. «Перекованные» не стали бы преследовать меня, удовольствовавшись более легкой добычей. Но я этого не сделал. Какие-то обрывки мужества и гордости все ещё сохранялись во мне. Я вступил в бой с меньшим из нападавших, хотя он более искусно обращался со своей дубиной. Оставив Хани и Пайпер отбиваться от здоровяка, я вынудил второго биться со мной.

Мой первый удар попал «перекованному» по ногам. Я хотел искалечить его или хотя бы сбить с ног. Он взревел от боли, поворачиваясь ко мне, но не замедлил движения. Я давно подметил в «перекованных» ещё одну особенность. Они, очевидно, не так остро ощущают боль. Когда меня избивали, я совершенно лишался мужества при мысли о том, как изувечат мое тело. Странно было обнаружить такую привязанность к собственной плоти. Я не просто хотел избежать физического страдания, тут было нечто большее. Регал знал это. Он знал, что каждый удар, нанесенный мне его стражниками, разжигает во мне страх. Этот страх сковывал меня не меньше, чем сами удары. «Перекованные», по-видимому, ничего подобного не чувствуют. Может быть, теряя способность к сопереживанию, они теряют и любовь к собственному телу.

Мой противник развернулся и нанес мне удар. Я содрогнулся, вцепившись в свой посох, но сумел отразить его. Мое тело застыло в ожидании большей боли. «Перекованный» ударил меня снова, и снова я отбил удар. Поскольку я уже вступил с ним в бой, у меня не было возможности повернуться и убежать. Этот человек умел обращаться с дубиной: вероятно, когда-то он был воином, обученным владению топором. Я узнал эти движения и удачно отбивался. Я боялся его слишком сильно, чтобы атаковать самому, боялся пропустить удар, если хоть на секунду перестану защищаться. Я отступал с такой готовностью, что он обернулся, возможно собираясь оставить меня и снова броситься к женщинам. Я нанес жалкий ответный удар. «Перекованный» едва вздрогнул и опять пустил в ход свою дубину, не давая мне возможности использовать преимущества моего более длинного посоха. В отличие от меня его не отвлекали крики защищающихся менестрелей. В зарослях я слышал приглушенные проклятия и слабое рычание. Ночной Волк подстерег третьего человека и бросился на него, пытаясь перегрызть ему сухожилия. Он потерпел неудачу, а теперь кружился вокруг «перекованного», стараясь держаться подальше от его меча.

Я не знаю, как мне пройти мимо его клинка, брат. Но думаю, что задержу его здесь. Он не посмеет повернуться ко мне спиной, чтобы напасть на тебя.

Будь осторожен!

У меня не было времени сказать ничего больше, потому что человек с дубинкой поглощал все мое внимание. Удары градом сыпались на меня, и я вскоре понял, что теперь мой противник вкладывает в них больше сил. Он уже не боялся, что ему придется защищаться самому. Он хотел только пробить мою защиту. Каждый удар, который мне удавалось отразить посохом, сильно встряхивал меня. Это будило старую боль, напоминая о давно заживших ранах. Моя выносливость в битве была не та, что раньше. Охота и ходьба не укрепляют тело и не наращивают мускулы, как это делает работа веслом. Поток сомнений подтачивал мою сосредоточенность. Я подозревал, что противник сильнее меня, и так боялся боли, которую он мог причинить мне, что не мог думать о том, как избежать её. Желание остаться целым не то же самое, что желание победить. Я пытался увеличить расстояние между нами, чтобы использовать длину моего посоха, но он тоже следил за этим.

Я бросил взгляд на менестрелей. Джош твердо стоял на дороге с посохом наготове, но нападавшие оставили его. Хани, хромая, пятилась от преследователя. Она пыталась отбиваться, в то время как Пайпер следовала за ними, безуспешно колотя тонким посохом по плечам «перекованного». Он только немного горбился и пытался добить раненую Хани. Это пробудило что-то во мне.

— Пайпер, бей его по ногам! — крикнул я ей и вернулся к своему противнику, дубинка которого опустилась на мое плечо.

Я нанес ему несколько быстрых ответных ударов, слишком слабых, чтобы остановить его, и отскочил назад.

Меч порезал мне плечо и скользнул по груди. Я вскрикнул от неожиданности и чуть не выронил посох, когда понял, что это не моя рана. Я почувствовал и услышал удивленный визг боли Ночного Волка. А потом удар сапога по голове.

Оглушен, загнан в угол. Помоги мне!

В памяти всплыли воспоминания, похороненные в дальних уголках сердца. За годы до избиения в темнице Регала я почувствовал удар ножа и удар сапогом. Но не по моему телу. Терьер, с которым я был связан, Кузнечик, сражался в темноте с тем, кто в мое отсутствие напал на Баррича. Сражался и умер от ран, прежде чем я сумел прийти к нему на помощь. Внезапно я обнаружил, что есть угрозы более страшные, чем моя собственная смерть.

Страх за себя распался перед ужасом потерять Ночного Волка. Я сделал то, что должен был сделать. Шагнув вперед, я принял удар по плечу, чтобы уменьшить дистанцию. На мгновение моя рука потеряла чувствительность. Перехватив посох, я резко выбросил его конец вверх, попав в челюсть нападавшего. Он не ожидал такой внезапной смены тактики. Его подбородок дернулся, обнажив горло, и я резко воткнул посох во впадину у основания шеи. Я почувствовал, как поддались мелкие кости. Он выдохнул фонтан крови, я отступил назад, поднял посох и ударил «перекованного» по черепу противоположным концом. Он упал, а я повернулся и побежал в лес.

Рычание и хрип привели меня к Ночному Волку. Он забился в заросли ежевики, его левая передняя лапа была прижата к груди. Кровь была на его левом плече и, как красные драгоценные камни, блестела по всему левому боку. Острые шипы, в которых он искал укрытия, теперь окружали его и не давали бежать. Он вжался в них как мог глубоко, чтобы избежать удара меча, и я чувствовал множество мелких ран на его ногах. Шипы, вонзившиеся в Ночного Волка, держали на расстоянии нападавшего, и плети ежевики принимали на себя большую часть ударов меча, когда человек пытался пробиться сквозь них к волку.

При виде меня Ночной Волк собрал все свое мужество и внезапно развернулся, чтобы встретить «перекованного» свирепым взрывом ярости. Тот отвел назад меч для удара, который должен был сразить волка. На конце моего посоха не было острия, но я вонзил его в спину человека с такой силой, что палка вошла в легкие. Он взревел и попытался повернуться, но я продолжал держать посох. Я бросил на него весь свой вес, вынуждая «перекованного» отходить в гущу ежевики. Его вытянутые руки не нашли никакой опоры, кроме острых шипов. Я пришпилил его к растущим побегам ежевики, и Ночной Волк, приободрившись, прыгнул ему на спину. Челюсти волка сомкнулись сзади на толстой шее человека и рвали её до тех пор, пока кровь не залила нас обоих. Придушенные крики «перекованного» постепенно стихали.

Я совершенно забыл о менестрелях. Громкий крик боли напомнил мне о них. Наклонившись, я схватил меч, который выронил «перекованный», и побежал назад к дороге, оставив Ночного Волка зализывать рану на плече. Когда я вылетел из леса, ужасное зрелище предстало моим глазам. «Перекованный» рвал одежду сопротивлявшейся Хани. Пайпер стояла на коленях в дорожной пыли, вцепившись в плечо, и кричала. Растрепанный и запыленный Джош поднимался на ноги и ощупью двигался на зов Пайпер. В одно мгновение я подскочил к ним. Я пнул ногой человека, чтобы заставить его отпустить Хани, а потом вонзил в него меч. Он бешено сопротивлялся, пытаясь дотянуться до меня, но я навалился на меч всем весом, вонзая его в грудь врага. Сопротивляясь, «перекованный» только расширял рану. Он проклинал меня бессловесными воплями, потом изо рта его потекла кровь. Он схватил меня за правую ногу, пытаясь бросить на землю. Я сильнее надавил на клинок. Мне хотелось вытащить меч и убить его быстро, но он был так силен, что я боялся отпустить его. В конце концов его прикончила Хани, воткнув конец своего посоха ему в лицо.

Я нашел в себе силы вытащить меч, прихрамывая отошел назад и сел на дорогу. В глазах у меня потемнело, прояснилось и снова потемнело. Крики Пайпер вполне могли быть отдаленными криками чаек. Внезапно всего оказалось слишком много, и я был повсюду. В лесу неподалеку я вылизывал свое плечо, обрабатывая языком отставшую шерсть и аккуратно ощупывая края раны, и я сидел на дороге, вдыхая запах пыли и крови. Я ощущал каждый удар, который получил и нанес, напряжение и дергающую боль от ударов дубинкой. Жестокий способ, которым я убивал, внезапно приобрел для меня другое значение. Я знал, каково пришлось «перекованным». Я знал, что они чувствовали, лежа на земле и сопротивляясь без всякой надежды, когда смерть была их единственным убежищем от усиливающейся боли. Мой разум мучительно колебался между крайностями убийцы и жертвы. Я был и тем и другим.

И я был одинок. Более одинок, чем когда-либо. Раньше в такие моменты у меня всегда кто-нибудь был. Товарищи по кораблю или Баррич, пришедший залатать меня и отвести домой, и дом, ждущий меня, и Пейшенс, которая будет суетиться вокруг, и Чейд с Верити, которые будут убеждать меня быть осторожнее. Молли, которая придет вместе с темнотой и тишиной, чтобы мягко прикоснуться ко мне… На этот раз битва была закончена и я остался жив, но никому, кроме волка, не было до этого дела. Я любил его, но внезапно понял, что мне необходимо и человеческое участие. Я не мог больше выносить отсутствие всех, кому я был дорог. Будь я и в самом деле волком, я бы поднял морду к небу и завыл. А так я потянулся вдаль — не могу описать, как я это сделал. Я использовал не Дар, не Силу, а какую-то смесь той и другой магии, ужасные поиски кого-нибудь, кому небезразлична моя жизнь.

Я почти почувствовал что-то. Может быть, Баррич поднял голову и оглядел поле, в котором он работал, может быть, на мгновение он ощутил запах крови и пыли? Или Молли распрямилась над стиркой и осмотрелась вокруг, прижав руки к заболевшей спине во внезапном приступе тоски? Или я разбередил усталую душу Верити? Отвлек на пару мгновений Пейшенс от сортировки трав на подносах? Заставил Чейда нахмуриться и отложить в сторону свиток? Как мошка в окно, я бился об их разумы. Я хотел почувствовать привязанность, которую считал привычной. Я почти дотянулся до них — и тут же в изнеможении вернулся в себя. Я сидел в дорожной пыли, смешанной с кровью троих «перекованных», убитых мной.

Она швырнула в меня грязью.

Я поднял глаза. Сперва Хани была темным силуэтом на фоне заходящего солнца. Потом я моргнул и увидел выражение презрения и ярости на её лице. Одежда её была разорвана, волосы растрепались.

— Ты сбежал, — выкрикнула она. Я чувствовал её отвращение к моей трусости. — Ты сбежал и дал им сломать руку Пайпер, избить отца и попытаться изнасиловать меня. Что ты за мужчина? Какой мужчина может сделать такое?

У меня была тысяча ответов, но ни одного подходящего. Пустота внутри уверила меня в том, что я ни в чем не смогу убедить её. Вместо этого я заставил себя встать на ноги. Хани смотрела мне вслед, когда я пошел к тому месту, где бросил свой тюк. Казалось, с тех пор, как я отшвырнул его, прошли часы. Я поднял тюк и направился к Джошу, который сидел в пыли рядом с Пайпер и пытался утешить её. Прагматичная Хани уже проверяла их тюки. Арфа Джоша оказалась разбита. Пайпер ни на чем не сможет играть, пока не заживет её рука. Так случилось, и после этого я сделал для них все, что мог.

А мог я очень немного. Я разжег огонь у дороги, принес с реки воды и поставил её греться. Я разложил травы, которые успокоят Пайпер и смягчат боль в её руке. Я нашел сухие прямые палочки и обстрогал их, чтобы сделать лубки. А что вверху, на склоне горы?

Мне больно, брат, но рана неглубокая. Правда, она открывается, если я пытаюсь ходить. И во мне полно колючек, как мух на падали.

Я сейчас приду и вытащу все до единой.

Нет. Я могу о себе позаботиться. Пригляди за остальными. Он помолчал. Брат мой. Нам надо было убежать.

Я знаю.

Почему так трудно было подойти к Хани и тихо спросить её, нет ли у неё тряпки, чтобы сделать перевязку Пайпер? Она не соблаговолила ответить мне, но слепой Джош безмолвно протянул мне кусок мягкой ткани, в которую раньше заворачивал свою арфу. Хани презирала меня, Джош, видимо, лишился дара речи от потрясения, а Пайпер была так погружена в собственную боль, что едва замечала меня. Но каким-то образом я заставил их подойти к огню. Я отвел туда Пайпер, обняв её одной рукой, а другой поддерживая её раненую руку. Я усадил её и напоил чаем. Я обращался скорее к арфисту Джошу, чем к ней, когда сказал:

— Я могу выправить кость и положить её в лубки. Я часто делал это раньше после битвы. Но я не лекарь. Когда мы дойдем до следующего города, её надо будет перебинтовать.

Он медленно кивнул. Мы оба знали, что ничего другого сделать нельзя. Так что он встал на колени подле Пайпер и взял её за плечи, а Хани твердо схватила её здоровую руку. Я сжал зубы от её боли и твердо выпрямил сломанное предплечье. Девушка, конечно, закричала, потому что простой чай не может заглушить боль такого рода. Но она нашла в себе силы не сопротивляться. Слезы струились по её щекам, дыхание стало прерывистым. Я положил лубки и забинтовал руку. Я показал Пайпер, как нести руку, чтобы повязка поддерживала её вес и предохраняла от лишних движений. Потом я дал ей ещё одну кружку чая и повернулся к Джошу.

Он получил удар по голове, и это на мгновение оглушило его, но сознания он не потерял. На месте удара образовалась опухоль, и арфист вздрогнул при моем прикосновении, но кожа не была рассечена. Я сделал ему холодную примочку и предложил чая. Он поблагодарил меня, и почему-то мне стало стыдно. Потом я взглянул туда, откуда кошачьими глазами за мной следила Хани.

— Ты ранена? — спросил я тихо.

— У меня на голени опухоль величиной со сливу, и он поцарапал мне шею и грудь. Но я сама могу о себе позаботиться. Тем не менее спасибо тебе… Коб. Хотя вряд ли стоит тебя благодарить за то, что я вообще осталась жива.

— Хани. — Джош говорил угрожающе тихим голосом.

В нем было столько же усталости, сколько ярости.

— Он убежал, отец. Он повалил одного «перекованного», а потом повернулся и убежал. Если бы он помог нам тогда, ничего бы вообще не случилось. Пайпер бы не сломали руку и не разбили бы твою арфу. Он убежал.

— Но он вернулся. Давай не думать о том, что случилось бы, если бы он не вернулся. Может быть, мы и ранены, но ты все равно должна быть ему благодарна за то, что осталась жива.

— Мне его благодарить не за что, — сказала она горько. — Немного храбрости, и он бы спас нас. А что нам делать теперь? Арфист без арфы и флейтистка, которая не может держать свой инструмент.

Я поднялся и пошел прочь от них. Я почувствовал себя слишком усталым, чтобы слушать её, и слишком обессиленным, чтобы оправдываться. Я стащил с дороги тела и уложил их в траве у реки. В угасающем свете дня я снова вошел в лес и стал искать Ночного Волка. Он уже обработал свои раны лучше, чем это мог бы сделать я. Я прошелся по его шкуре, вытаскивая шипы и побеги ежевики. Потом немного посидел рядом с ним. Он лег, положил голову мне на колени, и я почесал его за ушами. Это было все общение, в котором мы нуждались. Потом я встал, нашел третье тело, схватил его за плечи и подтащил к реке, к остальным двум.

Без всяких угрызений совести я осмотрел их карманы и кошельки. У двоих я нашел только по горсти медной мелочи, но у того, у которого был меч, в кошельке лежали двенадцать серебряных монет. Я взял этот кошелек и добавил в него медяки. Кроме того, я забрал у «перекованного» порванный пояс и ножны и поднял с дороги меч. До самой темноты я собирал речные камни и заваливал ими тела. После этого я спустился к реке, вымыл руки и лицо, снял рубашку, смыл с неё кровь и снова надел её, холодную и мокрую. На мгновение это облегчило боль от ушибов и ссадин, потом мышцы начали деревенеть от холода. Я вернулся к маленькому костру, который теперь освещал лица сидевших вокруг него людей. Подойдя, я протянул руку к Джошу и подал ему кошелек.

— Может быть, этого будет достаточно до тех пор, пока вы не почините арфу, — сказал я.

— Облегчаешь совесть деньгами мертвеца? — фыркнула Хани.

Ободранные концы моего терпения наконец разошлись.

— Представь, что они выжили. По закону Бакка им пришлось бы по меньшей мере возместить вам убытки. А если это тебе так не нравится, брось деньги в реку. Мне все равно.

Я в гораздо большей степени игнорировал её, чем она меня. Превозмогая боль, я расстегнул пояс меча. Ночной Волк был прав: владелец меча был гораздо крупнее меня. Я положил пояс на кусок дерева и провертел новую дырку. Потом встал и застегнул его на себе. Было приятно снова почувствовать тяжесть меча на боку. Я вытащил клинок и стал рассматривать его при свете костра. В нем не было ничего особенного, но он был крепким и острым.

— Где ты взял это? — спросила Пайпер. Голос её дрожал.

— Отобрал у третьего человека там, в лесу, — коротко ответил я, снимая меч.

— О чем речь? — спросил арфист Джош.

— Это меч, — сказала Пайпер.

Джош повернулся ко мне:

— Там в лесу был третий человек с мечом?

— Да.

— И ты отобрал у него меч и убил его?

— Да.

Он тихо фыркнул и покачал головой:

— Когда мы пожимали друг другу руки, я сразу понял, что это не рука писца. Перо не оставляет таких мозолей и мускулов. Видишь, Хани, он не убежал. Он просто пошел, чтобы…

— Если бы он убил человека, который напал на нас, это было бы умнее, — упрямо настаивала она.

Я развязал свой тюк, вытряхнул одеяло и лег. Я был голоден, но с этим ничего нельзя было поделать. Зато я мог бороться с усталостью.

— Ты собираешься спать? — спросила Пайпер.

Лицо её было искажено тревогой.

— Да.

— А если придут ещё «перекованные»?

— Тогда Хани может убить их в том порядке, который сочтет разумным, — кисло предложил я.

Я крутился на одеяле до тех пор, пока мой меч не оказался у меня под рукой. Я слышал, как Хани медленно поднялась и начала раскладывать постель для остальных.

— Коб, — тихо сказал Джош. — Ты оставил себе денег?

— Не думаю, что они мне понадобятся, — ответил я так же тихо.

Я не стал объяснять, что не хочу больше иметь дело с людьми. Мне было совершенно все равно, поймут они меня или нет. Я закрыл глаза, чтобы быстро коснуться Ночного Волка. Как и я, он был голоден, но предпочел отдых.

Завтра к вечеру я снова смогу охотиться с тобой, обещал я ему.

Ночной Волк удовлетворенно вздохнул. Он был не так далеко. Мой огонь был всего лишь искрой среди деревьев. Он опустил морду на передние лапы, и я почувствовал, что устал больше, чем мне казалось. Мысли мои расплывались. Я отпустил все и поплыл от боли, терзавшей мое тело. «Молли, — подумал я тоскливо. — Молли». Но я не нашел её. Где-то Баррич спал на разложенном перед очагом матрасе. Я видел его, и это чувствовалось, как будто я нашел его Силой, но мне не удалось удержать его образ. Свет огня плясал на его лице. Он похудел и обгорел дочерна, проводя много времени в поле. Я медленно отвернулся. Сила плескалась вокруг, но я не мог контролировать её.

Когда мои сны коснулись Пейшенс, я был потрясен, обнаружив её в отдельной комнате с лордом Брайтом. Он был похож на загнанное животное. Молодая женщина в прелестной ночной рубашке была, очевидно, не меньше его поражена вторжением Пейшенс. Пейшенс была вооружена картой и говорила, оттолкнув в сторону поднос с лакомствами и вином, чтобы развернуть её на столе.

— Я считаю вас умным и смелым человеком, лорд Брайт, так что приходится сделать вывод, что вы невежественны. Я намереваюсь заняться вашим образованием. Как докажет вам карта покойного принца Верити, если вы вскоре не начнете действовать, все побережье Бакка будет брошено на милость красных кораблей. А у них нет милости. — Она подняла пронзительные газельи глаза и в упор посмотрела на него.

Она часто пронзала этим взглядом меня, когда требовала подчинения. Я почти пожалел Брайта. Потом я потерял этот образ, и меня, как несомый ветром лист, увлекло прочь.

Я не знаю, нырнул ли я глубже, знаю только, что все, что привязывало меня к моему телу, стало тоненькой нитью. Я повернулся и закрутился в течении, которое тащило меня, подбивая отпустить эту нить. Где-то тревожно заскулил волк. Призрачные пальцы тыкались в меня.

Фитц. Будь осторожен. Возвращайся.

Верити. Но его Сила казалась мне только дуновением ветра. Что-то было между нами. Холодный туман, поддающийся и упругий, запутывающий, как ежевика. Я забеспокоился, пытаясь найти страх, который вернул бы меня в мое тело. Но я был заперт внутри сна и не мог проснуться. Не было пути назад. Не было сил пытаться.

Запах собачьей магии в воздухе, и только посмотрите, что я нашел! Уилл вонзил в меня когти, как кошка, притягивая к себе . Привет, бастард. Его глубокое удовлетворение снова разбудило мой страх. Я чувствовал его циничную улыбку. Они оба живы — и бастард с его извращенной магией, и Верити-изменник. Регал будет огорчен, обнаружив, что не так преуспел, как ему казалось. Но сейчас я все исправлю. Моим собственным способом.

Я почувствовал, как он ощупывает мою защиту, — нечто более интимное, чем поцелуй. Как будто он ощупывал тело шлюхи. Я болтался, как кролик, в его руках, ожидая только рывка, который прервет мою жизнь. Я чувствовал, что у него прибавилось силы и хитрости.

Верити, захныкал я, но мой король не слышал и не отвечал.

Уилл взвешивал мои возможности.

Какая польза для тебя в этой мощи, которой ты так и не научился владеть? Никакой. Но мне это даст крылья и когти. Ты сделаешь меня достаточно сильным, чтобы отыскать Верити, где бы он ни прятался.

Внезапно я стал терять энергию, как продырявленный мех с водой. Я не имел никакого представления, как Уилл пробил мою защиту, и не знал способа остановить его. Он жадно вцепился в мой разум и высасывал меня. Именно так Джастин и Сирен убили короля Шрюда. И старый король исчез быстро, как лопнувший мыльный пузырь. У меня не было ни воли, ни сил для сопротивления, когда Уилл ломал последние преграды между нами. Его чуждые мысли давили на мой разум, когда он выгребал все мои тайны, высасывая душу. Но внутри меня его ждал волк.

Брат! — зарычал Ночной Волк и бросился на Уилла, чтобы вонзить в него зубы и когти.

Где-то далеко Уилл завизжал от ужаса и боли. Как бы хорошо ни владел он Силой, он совершенно не знал Дара. Он был так же беззащитен перед Ночным Волком, как я перед ним. Когда-то Джастин атаковал меня Силой и тоже напоролся на Ночного Волка. Я видел, как Джастин упал, как будто волк схватил его за горло. Он потерял всю концентрацию и контроль над Силой, и я смог освободиться от него. Я не мог видеть, что случилось с Уиллом, но чувствовал щелканье челюстей Ночного Волка.

Я был потрясен тем, какой невиданный ужас охватил Уилла. Он бежал, разорвав связь Силы между нами так внезапно, что я на мгновение усомнился в себе. Потом я вернулся в собственное тело полностью проснувшимся. Я сел, пот струился по моей спине, и я стал воздвигать все свои стены защиты.

— Коб! — в тревоге окликнул Джош, и я увидел, как он и Хани смотрят на меня.

Я успокоил сбивчивое, всхлипывающее дыхание.

— Кошмар, — едва выговорил я. — Просто кошмар.

Я с трудом поднялся на ноги в ужасе от собственной слабости. Мир вокруг меня кружился. Я едва мог стоять. Страх понукал меня. Я подхватил свой маленький котелок и, как мог быстро, направился к реке за водой, надеясь, что чай из эльфийской коры даст мне достаточно сил.

Я обошел стороной груду камней, которыми завалил тела «перекованных». Прежде чем я достиг берега реки, Ночной Волк уже оказался рядом со мной. Я бросил котелок и опустился на колени рядом с ним. Я осторожно обнял его, помня о ране в плече, и зарылся лицом в его шерсть.

Мне было так страшно. Я чуть не умер…

Теперь я понимаю, почему мы должны убить их всех, сказал он спокойно. Если мы этого не сделаем, они никогда не оставят нас в покое. Мы найдем их логово и убьем их всех.

Это было единственное утешение, которое Ночной Волк мог предложить мне.

Глава 6

ДАР И СИЛА

Менестрели и бродячие писцы занимают особое место в обществе Шести Герцогств. Они хранят знания не только о своих собственных ремеслах, но и о множестве других вещей. Менестрели помнят историю Шести Герцогств — не только основную историю формирования королевства, но и менее значительные предания о маленьких городах и даже семьях, построивших их. Хотя каждый менестрель мечтает стать единственным свидетелем какого-нибудь важного события и сам написать новую сагу, их истинная ценность состоит в постоянном наблюдении за мелочами, которые и составляют ткань жизни. Когда возникает спор о принадлежности собственности, происхождении семьи или даже давнем обещании, призывают менестрелей, чтобы восполнить детали, которые остальные могли забыть.

Менестрелей поддерживают, но не заменяют бродячие писцы. За определенную плату они предоставляют записи о свадьбах, рождении, смене собственника земли, о полученном наследстве или об обещанном приданом. Это касается не только имени или профессии, но и происхождения и места жительства. Иногда менестреля зовут, чтобы он выступил в качестве свидетеля и поставил свою подпись под тем, что зафиксировал писец. По этой причине они часто путешествуют вместе, или один человек совмещает обе профессии.

По старинному обычаю с менестрелями и писцами хорошо обращаются в благородных домах — там они находят приют на зиму и оседают к старости. Ни один лорд не захочет, чтобы менестрели и писцы плохо говорили о нем или не помнили его вообще. Щедрости к этим двум категориям людей учат, как простой вежливости. Если в замке за столом нет менестрелей, люди знают, что их хозяин скуп.


Я попрощался с музыкантами вечером у дверей трактира в маленьком захламленном городишке Воронье Горло. Вернее, я попрощался с Джошем. Хани ушла в трактир, даже не взглянув на меня. Взгляд Пайпер был таким озадаченным, что ничего не сказал мне. Потом она ушла вслед за Хани. Джош и я остались на улице. Мы шли вместе, и его рука все ещё лежала на моем плече.

— Здесь ступенька у двери, — тихо предупредил я.

Старик кивнул в знак благодарности.

— Что ж. Горячая еда нам не помешает, — заметил он и кивком указал в сторону двери.

Я покачал головой, а потом сказал:

— Спасибо, но я не пойду с вами. Я ухожу.

— Прямо сейчас? Ну, Коб, хотя бы кружку пива и немного мяса… Я знаю, что Хани… иногда бывает невыносима, но ты же не думаешь, что она говорит за всех нас.

— Дело не в этом. Я просто должен кое-что сделать. Я это долго откладывал, слишком долго. А вчера понял, что, пока я этого не сделаю, мне не будет покоя.

Джош тяжело вздохнул:

— Ужасный день был вчера. Я не стал бы принимать важные решения после такого дня. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Что бы там ни было, Коб, я думаю, время это излечит. Оно лечит почти все, знаешь ли.

— Отнюдь не все, — с отвращением пробормотал я. — Есть дела, которые не становятся лучше, пока ты сам не исправишь их. Тем или другим способом.

— Что ж. — Он протянул мне руку, и я взял её. — Тогда удачи тебе. По крайней мере, в этой руке воина теперь есть меч. Это не может быть дурным знаком.

— Вот дверь, — сказал я и открыл её. — Удачи также и вам.

Когда я снова вышел на улицу, то почувствовал себя так, словно сбросил тяжелую ношу. Снова свободен. Я не скоро ещё раз обременю себя чем-нибудь подобным.

Я иду, сказал я Ночному Волку. Вечером мы поохотимся.

Я буду присматривать за тобой.

Я вскинул узел на плечо, перехватил поудобнее посох и зашагал по улице. Я не мог придумать ничего, что могло бы понадобиться мне в Вороньем Горле. Тем не менее моя дорога шла прямиком через рыночную площадь, а укоренившиеся за целую жизнь привычки умирают с трудом. Я навострил уши, выслушивая ворчание и жалобы тех, кто пришел на площадь. Покупатели требовали объяснить, почему цены так высоки. Продавцы отвечали, что товары из низовьев реки приходят редко, а то, что приходит, стоит дорого. Вверх по реке все ещё дороже, заверяли они. Кроме всех тех, кто жаловался на высокие цены, было множество людей, пришедших купить то, чего на рынке просто не было. И это были не только океанская рыба и плотная шерсть из Бакка, которые больше не доставлялись по реке. Все предсказания Чейда сбылись: не было шелков, бренди, украшений из Удачного — ничего из Прибрежных герцогств или из земель, лежавших дальше к югу. Попытка Регала перекрыть торговые пути Горного Королевства избавила Воронье Горло от янтаря, мехов и других товаров. Раньше это был торговый город. Теперь он задыхался от избытка собственных товаров и страдал от отсутствия того, на что их можно было обменять.

По крайней мере один человек знал, кого в этом винить. Это был пьяница, который косолапо брел по рынку, отскакивая от палаток и пробираясь мимо товаров, разложенных на коврах. Его спутанные темные волосы падали на плечи и смешивались с бородой. Он пел, вернее кричал, потому что голос у него был скорее громкий, чем музыкальный. Мелодия была слишком приблизительной, чтобы мне удалось запомнить её, и он переврал все рифмы, которые когда-то были в этой песне, но смысл её был ясен. Когда королем Шести Герцогств был Шрюд, по реке текло золото, но теперь, когда корону носит Регал, в берегах плещется только кровь. Ещё был второй куплет, о том, что лучше платить налоги, чтобы сражаться с красными кораблями, чем отдавать кровные денежки королю, который трусливо прячется от них, — но тут пение прервали городские стражники. Их было двое, и я думал, что они остановят пьяницу и вытрясут из него все деньги, чтобы заплатить торговцам за ущерб. Тишина, наступившая на рынке при их появлении, должна была бы предупредить меня. Торговля прекратилась, люди быстро расходились или прижимались к прилавкам, чтобы дать им пройти. Все взгляды были направлены на стражников.

Они быстро подошли к пьяному, и я, как и все прочие, молча наблюдал, как они схватили его. Нарушитель спокойствия в страхе таращил на них глаза, и умоляющий взгляд, которым он обводил толпу, был ужасен в своей настойчивости. Потом один из стражников отвел назад руку в кожаной рукавице и ударил его в живот. Пьяница выглядел крепким человеком, растолстевшим, как это бывает с плотно скроенными людьми к старости. Другой на его месте потерял бы сознание от такого удара. Но он лишь скорчился, со свистом выдохнул, потом его вырвало. Стражники с отвращением отступили назад. Один из них так толкнул пьяного, что тот потерял равновесие. Он упал прямо на рыночный прилавок и рассыпал две корзины с яйцами. Торговец не сказал ничего, только отступил подальше, как будто боялся, что его заметят. Стражники снова подошли к несчастному. Первый схватил его за ворот рубашки и заставил встать на ноги. Потом он ударил его в лицо, и пьяный повалился на руки второму стражнику. Тот поймал его и держал, чтобы его товарищ мог снова ударить свою жертву в живот. На этот раз пьяный упал на колени, и стражник за его спиной повалил его на землю.

Я не понимал, что начал двигаться вперед, пока чья-то рука не схватила меня за плечо. Я оглянулся и увидел морщинистое лицо тощей старухи, остановившей меня.

— Не зли их, — шепнула она. — Если никто их не рассердит, они побьют его да и отпустят. А иначе могут и убить. Или ещё хуже — заберут в Королевский Круг.

Я посмотрел ей прямо в глаза, и она потупилась, как бы стыдясь, но не убрала руку с моего плеча. Тогда, как и она, я перестал смотреть на стражников и попытался не слышать глухих ударов, хрипа и придушенных криков избиваемого человека.

День был жаркий, а на стражниках было больше кольчуги, чем я обычно видел на городской страже. Может быть, это спасло пьяному жизнь. Никто не любит долго потеть в доспехах. Оглянувшись, я успел увидеть, как один из них нагнулся, срезал у лежавшего человека кошелек, взвесил его на ладони и сунул себе в карман. Его товарищ оглядел толпу и провозгласил:

— Черный Рольф оштрафован и наказан за предательство. Он посмел непочтительно отозваться о короле. Пусть это послужит всем уроком.

Стражники оставили его лежать в грязи на рыночной площади и продолжили обход. Один из них смотрел через плечо, когда они уходили, но никто не шевельнулся, пока стражники не завернули за угол. Тогда рынок медленно вернулся к жизни. Старая женщина убрала руку с моего плеча и снова стала торговаться с продавцом турнепса. Торговец начал подбирать уцелевшие яйца и измазанные желтком корзинки. Никто не смотрел на упавшего человека.

Некоторое время я стоял неподвижно, ожидая, когда пройдет ледяной холод, сковавший меня. Я хотел узнать, какое дело городским стражникам до песни пьяного, но никто не откликнулся на мой вопросительный взгляд. Внезапно я почувствовал, что мне ничего не нужно в Вороньем Горле. Я поправил тюк на плече и зашагал в сторону городской окраины. Но когда я подошел к стонущему человеку, его боль ударила меня. Чем ближе я подходил, тем отчетливее она становилась, почти так же, как если бы я все глубже и глубже совал руку в огонь. Он приподнял голову, чтобы посмотреть на меня. На его лице грязь смешалась с кровью. Я пытался уйти.

Помоги ему. Так мой разум обратил в слова сильнейший порыв, охвативший меня.

Я остановился, чуть не покачнувшись, как будто меня ударили ножом. Эта просьба шла не от Ночного Волка. Пьяный уперся рукой в землю и приподнялся. Его глаза встретились с моими в немой мольбе и отчаянии. Я видел такие глаза раньше. Это были глаза охваченного болью животного.

Может быть, мы поможем ему? — неуверенно спросил Ночной Волк.

Тише, предупредил я его.

Пожалуйста, помоги ему. Мольба становилась все более требовательной и сильной. Древняя Кровь просит Древнюю Кровь.

Голос в моей голове звучал все яснее, хотя говоривший по большей части пользовался не словами, а образами. Дар помогал мне понять их значение. Это был призыв исполнить долг перед кланом.

Разве они из нашей стаи? — с интересом спросил Ночной Волк. Я знал, что он чувствует мое смущение, и не ответил.

Черный Рольф умудрился опереться на вторую руку. Он встал на одно колено, потом молча протянул мне ладонь. Я схватил её и медленно поставил его на ноги. Он слегка качался. Я держал его и позволил ему обрести равновесие, оперевшись на меня. Так же безмолвно я предложил ему свой дорожный посох. Он взял его, но не отпустил мою руку. Мы медленно покинули рыночную площадь. Пьяный тяжело опирался на меня. Слишком много людей с любопытством смотрели нам вслед. Когда мы шли по улицам, прохожие бросали на нас косые взгляды и тут же отводили глаза. Рольф ничего мне не говорил. Я ждал, что он покажет мне какое-нибудь направление, какой-нибудь дом, который он объявит своим, но он молчал.

Когда мы дошли до окраин, дорога поползла вниз, к берегу реки. Солнце играло серебром на воде, пробиваясь сквозь просветы в кронах. Речная отмель поднималась к заросшему травой берегу. Несколько женщин с корзинами мокрого белья как раз уходили. Пьяный слегка потянул меня за руку, обозначив тем самым, что хочет подойти к реке. Оказавшись там, Черный Рольф опустился на колени, потом наклонился вперед, чтобы погрузить в воду не только лицо, но и всю голову и шею. Он выпрямился, потер лицо руками и снова сунул голову в воду. В следующий раз, поднявшись, он отряхнулся, как это делает мокрая собака, рассыпав брызги во все стороны. Потом сел на корточки и посмотрел на меня затуманенным взглядом.

— Я слишком много выпил, когда пришел в город, — сказал он глухо.

Я кивнул:

— Теперь все будет в порядке?

Он кивнул в ответ. Я видел, как он ощупывает языком распухшие десны и осколки зубов. Воспоминание о старой боли беспокойно зашевелилось во мне. Мне захотелось уйти от этого.

— Тогда удачи вам, — сказал я.

Я нагнулся, поднял свой сверток и пошел было прочь, однако укол Дара заставил меня быстро повернуть голову к лесу. Пень пошевелился, потом внезапно двинулся, оказавшись бурой медведицей. Она принюхалась, встала на все четыре лапы и медленно пошла к нам.

— Рольф, — сказал я тихо, начиная пятиться. — Рольф, здесь медведь.

— Она моя, — сказал он так же тихо, — не бойся.

Я стоял неподвижно, когда медведица, шаркая, вышла из леса и спустилась к реке. Подойдя к Рольфу, она издала низкий звук, странно похожий на мычание коровы, зовущей своего теленка. Потом потерлась о человека огромной головой. Он встал, опершись о её плечи. Я чувствовал, как они общаются друг с другом, но не понимал их. Потом медведица подняла голову и посмотрела прямо на меня.

Древняя Кровь, узнала она.

У неё были маленькие, глубоко посаженные глаза. Когда она шла, солнечный свет серебрил её блестящую шкуру. Они оба шли ко мне. Я не шевелился.

Когда они подошли совсем близко, она вздернула нос, плотно прижала ко мне морду и начала сильно втягивать воздух.

Брат мой? — окликнул меня Ночной Волк в некоторой тревоге.

Думаю, все в порядке.

Я едва смел дышать. Я никогда не стоял так близко к живому медведю. Её голова была размером с бушельную корзину. Её горячее дыхание у моей груди пахло речной рыбой. Через мгновение она отошла, пыхтя: ух, ух, ух — как бы обдумывая то, что вынюхала во мне. Она снова встала на задние лапы и набрала ртом воздуха, словно пытаясь распробовать мой запах. Медленно мотала головой из стороны в сторону, потом, по-видимому, приняла решение, снова опустилась на четыре лапы и отошла прочь.

— Пойдем, — отрывисто сказал Рольф, поманив меня за собой.

Они быстро пошли к лесу. Оглянувшись, он добавил:

— У нас есть еда, которой мы можем поделиться. Волку тоже будем рады.

Я последовал за ними.

Это разумно?

Я чувствовал, что Ночной Волк близко и что он, как может быстро, двигается в мою сторону, скользя между деревьями вниз по холму.

Я хочу понять, кто они такие. Они такие же, как мы? Я никогда не разговаривал ни с кем подобным.

Насмешливое фырканье.

Тебя вырастил Сердце Стаи. Он больше похож на нас, чем эти. Я не уверен, что хотел бы подходить близко к медведю или к человеку, который разделяет разум с медведем.

Я хочу знать больше, настаивал я. Как она чувствует меня? Как она передает мне свои мысли?

Несмотря на любопытство, я держался достаточно далеко от этой странной пары. Человек и медведица косолапили впереди. Они пробирались сквозь ивовый лес вдоль реки, избегая дороги. В месте, где лес был особенно густым, они быстро пересекли дорогу. Я пошел за ними. В более глубокой тени крупных деревьев мы вскоре нашли звериную тропу, идущую вдоль холма. Я ощутил Ночного Волка прежде, чем он возник рядом со мной. Он тяжело дышал. Мое сердце упало, когда я увидел, что он все ещё ковыляет на трех лапах. Слишком часто ему приходилось терпеть боль из-за меня. Какое я имел право требовать этого от него?

Да все не так страшно.

Ему не нравилось идти вслед за мной, но тропа была слишком узкой для двоих. Я свернул с тропы и пошел вдоль неё, обходя стволы и ветки и пристально следя за нашими провожатыми. Ни один из нас не чувствовал себя свободно в присутствии медведицы. Один удар любой из её лап мог искалечить или убить, а мой небольшой опыт общения с медведями отнюдь не говорил, что у них добрый нрав. Путешествие в потоке её запаха заставило встать дыбом шерсть на загривке Ночного Волка, а мою кожу покрыться мурашками.

Наконец мы подошли к маленькой хижине, уютно приткнувшейся к склону холма. Она была сделана из стволов и камней и проконопачена землей и мхом. Крыша была засыпана торфом, на ней росла трава и даже небольшие кусты. Необычно широкая дверь была распахнута. Человек и медведица вошли. Поколебавшись немного, я осмелился заглянуть внутрь. Ночной Волк оставался сзади, шерсть у него на загривке все ещё стояла дыбом.

Черный Рольф подошел к двери и посмотрел на нас.

— Входите и будьте как дома, — предложил он нам. Увидев, что я медлю, он добавил: — Древняя Кровь не обратится против Древней Крови.

Я медленно вошел. В центре комнаты стоял низкий дощатый стол и две скамейки. У очага из речного камня были два больших удобных кресла. Ещё одна дверь вела в спальню. В хижине ощущался резкий земляной запах, как в медвежьей берлоге. В одном углу были разбросаны кости, на стенах виднелись следы когтей.

Женщина только что отложила метлу, которой подметала земляной пол. Она была в коричневом платье, и её волосы прилегали к голове, как шляпка желудя. Она быстро повернулась ко мне и направила на меня немигающий взгляд карих глаз. Рольф сделал жест в мою сторону.

— Вот гости, о которых я тебе говорил, Холли, — заявил он.

— Благодарю вас за гостеприимство, — сказал я ей.

Хозяйка, казалось, обомлела от таких церемоний.

— Древняя Кровь всегда приветствует Древнюю Кровь, — проговорила она.

Я отвел глаза, чтобы встретить сверкающий черный взгляд Рольфа.

— Я никогда не слышал об этой Древней Крови раньше, — рискнул сказать я.

— Но ты знаешь, что это такое. — Он улыбнулся мне, и эта улыбка показалась мне медвежьей.

У него были медвежьи повадки: медленная походка, привычка покачивать головой из стороны в сторону и манера нагибать голову, чтобы рассмотреть что-то. Женщина за его спиной медленно кивала. Она подняла глаза и обменялась с кем-то взглядами. Я увидел маленького ястреба на поперечной балке. Его глаза впились в меня. Стропила были испачканы белыми следами его помета.

— Вы имеете в виду Дар?

— Нет. Так это называют те, кто ничего об этом не знает. Это имя заслужило презрение. Люди Древней Крови никогда не используют его.

Он повернулся к буфету, стоящему у стены, и начал доставать оттуда еду. Длинные толстые ломти копченого лосося; буханка хлеба, тяжелого от запеченных в него фруктов и орехов. Медведица поднялась на задние лапы, потом снова опустилась на все четыре, оценивающе принюхиваясь. Она наклонила голову, взяла со стола рыбий бок, который в её челюстях казался слишком маленьким, потопала в свой угол, повернулась к нам спиной и принялась за еду. Женщина молча села в кресло, откуда она могла наблюдать за всей комнатой. Когда я посмотрел на неё, она улыбнулась и жестом пригласила меня к столу. Потом снова замерла, наблюдая за мной.

Рот мой наполнился слюной при виде еды. Прошло много дней с тех пор, как я ел досыта, а последние два дня вообще пришлось жить впроголодь. Тихий скулеж у дверей напомнил мне, что Ночному Волку ничуть не легче.

— Ни сыра, ни масла, — торжественно предупредил меня Черный Рольф. — Стражник забрал все деньги, которые я заработал, и я не успел ничего купить. Но у нас много рыбы, хлеба и меда. Бери все, что хочешь.

Почти непроизвольно я посмотрел на дверь.

— Вы оба, — пояснил он. — По законам Древней Крови с двумя обращаются как с одним. Всегда.

— Мы с Градом тоже приветствуем вас, — тихо добавила женщина. — Я Холли.

Я благодарно кивнул ей и потянулся к своему волку.

Ночной Волк? Ты войдешь?

Я подойду к двери.

Через мгновение серая тень скользнула к дверному проему. Я чувствовал, как он бродит снаружи, внюхиваясь в запахи этого места и снова и снова обнаруживая следы медведя. Он ещё раз прошел к двери, быстро заглянул внутрь, потом сделал ещё один обход хижины. Он нашел засыпанный листьями и землей скелет оленя. Это был типичный медвежий тайник, и мне не надо было предупреждать Ночного Волка, чтобы он не трогал кости. Наконец он вернулся и устроился перед дверью, навострив уши.

— Отнеси ему еду, если он не хочет входить внутрь, — сказал Рольф. — Никто из нас не считает, что наши товарищи должны преодолевать свои естественные инстинкты.

— Спасибо, — сказал я несколько скованно, потому что не понимал, как тут следует себя вести.

Я взял со стола ломоть лососины и бросил Ночному Волку, который ловко поймал рыбу. Мгновение он сидел и держал её в зубах. Он не мог есть, оставаясь настороже, хотя длинные нити слюны свисали из его пасти.

Ешь, убеждал я его. Не думаю, что они хотят причинить нам какое-нибудь зло.

Долго упрашивать его не пришлось. Волк выпустил рыбу, прижал её к земле передней лапой и оторвал большой кусок, который проглотил, почти не жуя. Его манера есть пробудила мой голод. Я отвел взгляд и обнаружил, что Черный Рольф отрезал мне толстый ломоть хлеба и намазал его медом. Потом он налил себе большую кружку медовухи. Моя уже стояла рядом с тарелкой.

— Ешь, не жди меня, — предложил он, и когда я посмотрел на женщину, она улыбнулась.

— Приятного аппетита, — сказала она тихо, подошла к столу, взяла для себя тарелку, но положила на неё только маленький кусочек рыбы и немного хлеба. Я чувствовал, что она делает это не для того, чтобы утолить собственный голод, а для того, чтобы не смущать меня. — На здоровье, — сказала она и добавила: — Мы ведь чувствуем ваш голод.

Она не присоединилась к нам за столом, а отнесла еду к креслу у очага. Я был слишком рад выполнить её просьбу и ел немногим более пристойно, чем Ночной Волк. Он уже принялся за третий ломоть лососины, а я съел столько же кусков хлеба и взялся за рыбу, когда вспомнил о нашем хозяине. Рольф снова наполнил мою кружку медом и заметил:

— Как-то я попробовал завести козу. Для молока, сыра и всякого такого. Но она так и не смогла привыкнуть к Хильде. Бедолага так боялась, что у неё и молока-то не было. Поэтому мы пьем медовуху. С Хильдиным чутьем на мед, уж им-то мы можем себя обеспечить.

— Это замечательно, — проговорил я.

Я поставил уже наполовину осушенную кружку и вздохнул. Я ещё не насытился, но самый острый голод уже прошел. Черный Рольф взял со стола ещё один ломоть рыбы и небрежно бросил его Хильде. Она поймала его лапами и челюстями, а потом отвернулась, чтобы продолжить трапезу. Другой кусок Рольф бросил Ночному Волку, потерявшему всю свою настороженность, — тот в прыжке поймал угощение, потом лег, зажав лососину передними лапами, и повернул голову, чтобы отгрызть плавники и проглотить их. Холли клевала свою еду, отрывая маленькие кусочки вяленой рыбы и аккуратно поднося их ко рту. Каждый раз, когда я смотрел в её сторону, я видел, что её острые карие глаза устремлены на меня. Покосившись на Хильду, я спросил Рольфа:

— Как это случилось, что вы связались с медведицей? — И добавил: — Если только спрашивать об этом не противоречит приличиям. Я никогда не разговаривал ни с кем, кто был бы связан с животным, по крайней мере ни с кем, кто открыто бы это признавал.

Он откинулся в кресле и сложил руки на животе.

— Я не признаю это открыто. Я думал, что ты, как Хильда и я, всегда чувствуешь человека Древней Крови. А что касается твоего вопроса… Моя мать была Древней Крови, и двое из её детей наследовали это. Она, конечно, знала об этом и растила нас в соответствии с обычаями. Когда я достиг нужного возраста и стал мужчиной, я отправился в путешествие.

Я смотрел на него, не понимая. Он покачал головой и жалостливо улыбнулся.

— Я в одиночку отправился в мир, на поиски моего зверя. Некоторые ищут в городах, некоторые в лесах, кое-кто даже, как я слышал, отправляется в море. Но меня тянуло в лес. Так что я пошел туда, один, насторожив все свои чувства. Я постился, только пил холодную воду и жевал травы, которые помогают проявиться Древней Крови. И вот я нашел место, сел между корнями старого дерева и стал ждать. И в конце концов Хильда нашла меня. Мы испытали друг друга, нашли доверие, и что ж… вот мы здесь, а прошло уже семь лет. — Он посмотрел на Хильду с такой любовью, как будто говорил о жене или ребенке.

— Обдуманный поиск товарища по связи, — задумчиво проговорил я.

Думаю, что ты искал меня в тот день. И что я позвал тебя. Хотя в то время ни один из нас не знал, чего мы ищем, сказал Ночной Волк, взглянув по-новому на то, как я спас его от торговца животными.

Я так не думаю, с сожалением сказал я ему. До этого я дважды был связан с собаками и слишком хорошо знал боль от потери такого товарища. Я не собирался больше связываться ни с кем.

Рольф смотрел на меня с недоверием, почти с ужасом.

— Ты дважды был связан до волка? И потерял обоих товарищей? — Он покачал головой. — Ты слишком молод даже для одной связи.

Я пожал плечами:

— Я был ребенком, когда встретил Востроноса. Его отняли у меня — человек, который знал кое-что о Древней Крови, и не думал, что это полезно нам обоим. Позже я встретил Востроноса снова, но это было в конце его жизни. Другой щенок, с которым я был связан…

Рольф смотрел на меня с таким же отвращением, с каким Баррич смотрел, когда узнал, что я занимаюсь Даром. Холли молча покачала головой.

— Ты был связан, будучи ребенком? Прости меня, но это извращение. Это все равно что позволить маленькой девочке выйти замуж за взрослого мужчину. Ребенок не готов разделить жизнь взрослого животного. Все родители Древней Крови, которых я знаю, тщательнейшим образом защищают своих детей от таких контактов. — В его липе появилась жалость. — Представляю себе, как мучился связанный с тобой друг, когда его отняли у тебя. И все же тот, кто это сделал, поступил правильно, каковы бы ни были причины. — Он посмотрел на меня более пристально. — Я не понимаю, как ты выжил, ничего не зная об обычаях Древней Крови.

— Там, откуда я пришел, редко говорят об этом. Это называют Даром и считают постыдным.

— Даже твои родители так тебе говорили? Я прекрасно знаю, как люди относятся к Древней Крови и сколько лжи о ней рассказывают, но все-таки от собственных родителей такое редко можно услышать. Наши родители лелеют линии нашей крови и помогают нам находить супругов, когда приходит время, чтобы кровь не истощалась.

Я перевел глаза навстречу открытому взгляду Холл и.

— Я не знал моих родителей. — Даже теперь эти слова нелегко дались мне. — Мать отдала меня в семью моего отца, когда мне было шесть лет. А отец решил не… Его не было рядом со мной. Тем не менее я подозреваю, что Древняя Кровь передалась мне от матери. Я ничего не помню о ней и о её семье.

— С шести лет? И ты ничего не помнишь? Она, конечно, учила тебя чему-то, прежде чем дать тебе уйти. Она должна была дать тебе определенные знания, чтобы защитить тебя.

Я вздохнул.

— Я ничего о ней не помню. — Я давно уже устал от того, что все требуют от меня каких-то воспоминаний. Мне надоело слышать, что большинство людей помнят себя с гораздо более младшего возраста.

Черный Рольф издал низкий горловой звук, нечто среднее между рычанием и вздохом.

— Ну что ж, кто-то тебя учил.

— Нет. — Я сказал это без выражения, устав от спора. Я хотел закончить его и вернулся к прежней тактике, которую применял, когда хотел, чтобы люди перестали задавать вопросы. — Расскажи мне о себе, — попросил я его. — Чему твоя мать учила тебя и как.

Он улыбнулся, вокруг его черных глаз появились веселые морщинки, от которых глаза стали меньше.

— Ей потребовалось двадцать лет, чтобы научить меня. У тебя хватит времени, чтобы все это выслушать? — Встретив мой взгляд, он добавил: — Нет, я знаю, что ты спросил, просто чтобы сменить тему. Я могу предложить то, что, как я вижу, тебе нужно. Останься ненадолго с нами. Мы научим вас тому, что вам обоим нужно знать. Вы не узнаете этого за час или за день. На это потребуются месяцы, возможно — годы.

Внезапно из своего угла тихим голосом заговорила Холли:

— Мы можем найти им пару. Может быть, он подойдет девочке Олли. Она немного старше, но она может поставить вас на ноги.

Рольф широко улыбнулся:

— Вот они, женщины. Знает тебя пять минут, а уже сватает.

Теперь Холли обращалась прямо ко мне. Её улыбка была неширокой, но теплой.

— Вита связана с вороной. Вы будете отлично охотиться вместе. Оставайся с нами. Ты познакомишься с ней, и она тебе понравится. Древняя Кровь должна соединяться с Древней Кровью.

Вежливо откажись, немедленно потребовал Ночной Волк. Нет ничего хорошего в том, чтобы жить в логове среди людей. А если ты начнешь спать около медведей, от тебя будет вонять так, что мы никогда больше не сможем как следует охотиться. Кроме того, я не хочу делить нашу добычу с надоедливой вороной. Он помолчал. А может, они знают самку, которая связана с волчицей?

Черный Рольф улыбнулся. Я подозревал, что он лучше понимает, о чем мы говорим, чем хочет это показать, и сказал о своих подозрениях Ночному Волку.

— Это одна из тех вещей, которым я мог бы научить вас, если бы вы захотели остаться, — сказал Рольф. — Когда вы оба разговариваете друг с другом в присутствии кого-то Древней Крови, вы как будто стараетесь перекричать грохот телеги лудильщика. Нет никакой необходимости быть такими… широко открытыми. Ты же обращаешься только к одному волку, а не ко всему волчьему роду. Нет, даже ещё хуже. Я сомневаюсь, что хоть одно существо, которое ест мясо, не знает о вас двоих. Скажи мне, когда последний раз ты встречал плотоядное животное?

Собаки гнались за мной несколько ночей назад, сказал Ночной Волк.

— Собаки всегда лают на своей территории, — заметил Черный Рольф. — Я имел в виду хищников.

— Не думаю, что видел их с тех пор, как мы связались, — неохотно признал я.

— Они будут избегать вас с тем же упорством, с каким «перекованные» преследуют вас, — спокойно сказал Черный Рольф.

Холод сковал меня.

— «Перекованные»? Но ведь у них, по-моему, вообще нет Дара. Я не чувствую их совсем, только вижу или чую…

— Для чувств Древней Крови родственное тепло испускают все существа, кроме «перекованных», верно?

Я кивнул.

— Они потеряли его. Я не знаю, каким образом это произошло, но таково действие «перековки». И оно оставляет в них пустоту. Это хорошо известно Древней Крови, и мы знаем также, что с большей вероятностью они будут атаковать нас. Особенно если мы небрежно используем наши таланты. Почему это так — никто не знает. Может быть, только «перекованные», если они действительно «знают» хоть что-нибудь. Но это дает нам лишний повод быть осторожными в общении друг с другом.

— Вы предлагаете нам с Ночным Волком воздерживаться от использования Дара?

— Я предлагаю вам остаться здесь на некоторое время и научиться использовать способности Древней Крови. Иначе тебя будут подстерегать бои куда более серьезные, чем тот, который ты вел вчера.

Рольф позволил себе легкую улыбку.

— Я ничего не говорил вам об этом нападении, — сказал я тихо.

— А тебе и не надо было ничего говорить, — ответил он. — Я уверен, что вся Древняя Кровь на много лиг вокруг слышала тебя, когда ты сражался с ними. Пока вы оба не научитесь контролировать ваши разговоры, ничто из того, что происходит между вами, не будет по-настоящему личным. — Он помолчал, потом добавил: — Неужели тебе не казалось странным, что «перекованные» тратят время на волка, хотя они ничего не могут приобрести от такой атаки? Они нападают на него только потому, что он связан с тобой.

Я бросил на Ночного Волка быстрый извиняющийся взгляд.

— Благодарю вас за ваше предложение. Но мы должны кое-что сделать, и это не может ждать. Я думаю, что «перекованных» станет меньше, когда мы пойдем в глубь страны. Все будет хорошо.

— Это возможно. Тех, которые заходят так далеко внутрь страны, собирает король. Однако любой оставшийся потянется к тебе. Но даже если ты не встретишь больше «перекованных», то можешь встретить стражников короля. Они нынче интересуются Одаренными. В последнее время многих людей Древней Крови продали королю соседи или даже собственные семьи. Золото у него хорошее, и он не требует доказательств того, что люди действительно принадлежат Древней Крови. Уже много лет мы не подвергались столь сильным гонениям.

Я неловко отвел глаза, прекрасно зная, почему Регал так ненавидит владеющих Даром. Его круг Силы поддерживает его в этой ненависти. Мне стало плохо, когда я подумал о невинных людях, проданных Регалу, которым он мстит вместо меня. Я попытался скрыть свою ярость.

Хильда вернулась к столу, задумчиво оглядела его, потом схватила двумя лапами горшок с остатками меда, отошла в угол и стала тщательно вылизывать посудину. Холли продолжала наблюдать за мной. Я ничего не мог прочитать в её глазах.

Черный Рольф почесал бороду и вздрогнул, нащупав пальцами больное место. На его лице появилось подобие грубоватой улыбки.

— Я понимаю твое желание убить короля Регала и ничего не имею против. Но, боюсь, это совсем не так легко, как ты воображаешь.

Я только посмотрел на него, но Ночной Волк тихо зарычал. Хильда подняла голову и рухнула на все четыре лапы. Горшок откатился в сторону. Черный Рольф посмотрел на неё, и она снова села, но уже не спускала с нас взгляда. Мало что в мире может сравниться с сердитым взглядом бурого медведя. Я замер. Холли выпрямилась в своем кресле, но оставалась спокойной. Над нами на стропилах Град хлопал крыльями.

— Если вы выкрикиваете все ваши планы и горести ночной луне, нечего удивляться тому, что их знает кто-то кроме вас, — усмехнулся Рольф. — Не думаю, что вы найдете многих людей Древней Крови, кто любит короля Регала. Вряд ли вы вообще таких встретите. На самом деле многие помогли бы тебе, если бы ты попросил их. И тем не менее такой план разумнее держать в секрете.

— Судя по песне, которую вы пели в городе, я бы заподозрил, что вы разделяете мои чувства, — сказал я тихо. — И благодарю вас за предупреждение. Но нам с Ночным Волком и раньше приходилось быть осмотрительными в наших разговорах. Теперь, когда мы знаем, что есть опасность быть подслушанными, полагаю, мы сможем этого избежать. Я задам вам один вопрос. Какое дело стражникам Вороньего Горла до того, что человек выпил и поет насмешливую песню о… короле? — Мне пришлось сделать усилие, чтобы произнести это слово.

— Никакого, если они живут в Вороньем Горле. Но теперь это не так, равно как и в других городах вдоль речной дороги. Это люди короля в форме городской стражи, хотя им платят из городской казны. Регал не пробыл королем и двух месяцев, когда издал указ об этом нововведении. Он утверждает, что законы будут лучше выполняться, если городские стражники будут приносить присягу королю. Что ж. Ты видишь, какие законы они выполняют. В основном отбирают все, что могут, у каждого бедного пьяницы, который наступит королю на мозоль. Тем не менее эти двое в Вороньем Горле не так плохи, как многие из тех, о ком я слышал. Говорят, что внизу, в Песчаной Излучине, карманники и воры прекрасно живут, если стража получает от них долю. А городские власти не могут уволить назначенных королем стражников. Кроме того, им не разрешается ставить в дозоры собственных людей.

Все это было слишком похоже на Регала. Я думал: каким одержимым он станет, достигнув полной власти? Приставит шпионов к шпионам? Или он уже это сделал? Это не обещало ничего хорошего Шести Герцогствам как единому королевству.

Черный Рольф прервал мои размышления:

— Теперь у меня есть вопрос, который я хочу задать тебе.

— Задавай, — сказал я, но не стану заранее решать, насколько прямо я на него отвечу.

— Прошлой ночью… после того как ты покончил с «перекованными», кто-то другой напал на тебя. Я не мог понять кто — только то, что твой волк защитил тебя и ты каким-то образом ушел… куда-то. Ты бросил силу волка в канал, которого я не понял и куда не мог последовать за вами. Я знаю только, что вы победили. Что это было за существо?

— Прислужник короля, — рискнул я.

Мне не хотелось отказывать ему в ответе, а такое объяснение казалось вполне безвредным.

— Ты сражался тем, что они называют Силой, верно? — Его глаза впились в мои. Я не ответил, но он продолжал: — Многие из нас хотели бы знать, как это было сделано. Издавна наделенные Силой преследовали нас как заразу. Никто из Древней Крови не может сказать, что его семья не пострадала от их рук. Теперь это началось снова. Если есть какая-то возможность использовать таланты Древней Крови против тех, кто владеет Силой Видящих, это знание будет многого стоить для нас.

Холли вышла из своего угла, встала за спинку кресла Рольфа и посмотрела на меня. Я чувствовал, как важен для них мой ответ.

— Я не могу научить вас этому, — сказал я честно.

Он не отпускал моего взгляда, его недоверие было очевидно.

— За сегодняшний день я дважды предлагал научить тебя тому, что я знаю о Древней Крови, чтобы открыть для тебя все двери, которые закрыты из-за твоего невежества. Ты отказался, но, видит Эда, я предлагал, и по доброй воле. И ты говоришь, что не можешь научить меня тому единственному, о чем я просил и что может спасти жизни многих людей?

Я перевел взгляд на Хильду. Её глаза снова стали блестящими и ясными. Черный Рольф, вероятно, не знал, насколько его поза повторяет позу его медведицы. Они оба оценивали расстояние до двери, а Ночной Волк уже встал на ноги и готов был бежать. Холли за спиной Рольфа склонила голову и посмотрела на меня. Ястреб под потолком следил за нами острыми желтыми глазами. Я вынудил себя расслабиться, чтобы казаться спокойнее, чем на самом деле себя чувствовал. Этому я научился у Баррича — он всегда вел себя так в обществе встревоженных животных.

— Я говорю вам правду, — сказал я осторожно. — Я не могу научить вас тому, чего сам как следует не понимаю.

Я удержался и не сказал им, что во мне самом тоже течет презренная кровь Видящих. Теперь я был уверен в том, о чем раньше только подозревал. Дар может быть использован, чтобы атаковать владеющего Силой, только если между ними открыт канал Силы. Даже если бы я мог описать то, что делали мы с Ночным Волком, никто другой не смог бы скопировать это. Чтобы сражаться с Силой при помощи Дара, человек должен обладать и той и другой магией. Я спокойно встретил взгляд Черного Рольфа, зная, что сказал ему правду.

Он медленно расслабил напряженные плечи, Хильда опустилась на четыре лапы и пошла вынюхивать остатки меда.

— Может быть, — упрямо сказал он, — может быть, если бы ты остался с нами и научился всему, что я могу дать тебе, ты бы начал понимать, что ты делаешь. И тогда ты смог бы научить этому меня. Как ты думаешь?

Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно.

— Ты видел, как один из прислужников короля атаковал меня прошлой ночью. Неужели ты думаешь, они позволят мне остаться здесь и научиться тому, что я могу использовать против них? Нет. Мой единственный шанс — это захватить их в их собственном логове до того, как они придут искать меня. — Я помедлил, потом сказал: — Я не могу научить тебя тому, что я делаю, но можешь быть уверен, мое умение послужит против врагов Древней Крови.

Этот довод он наконец смог принять. Несколько раз он задумчиво шмыгнул носом, и я с неловкостью подумал, столько ли у меня волчьих повадок, сколько у Рольфа медвежьих, а у Холли ястребиных.

— Но хоть на ночь ты у нас останешься? — спросил он внезапно.

— Нам лучше путешествовать по ночам, — сказал я с сожалением. — Так удобнее нам обоим.

Он рассудительно кивнул:

— Хорошо. Желаю тебе счастливого пути и всяческой удачи. Если хочешь, можешь отдохнуть здесь в безопасности, пока не взойдет луна.

Я посоветовался с Ночным Волком, и мы с благодарностью приняли это предложение. Я осмотрел рану на плече Ночного Волка и смазал её мазью Баррича, после чего мы растянулись в тени снаружи и отдохнули. Нам обоим было полезно полностью расслабиться, зная, что нас хорошо охраняют. Так безмятежно мы не спали с тех пор, как отправились в наше путешествие.

Когда мы проснулись, я обнаружил, что Черный Рольф уложил рыбу, мед и хлеб, чтобы мы могли взять все это с собой. Ястреба не было ни видно ни слышно. Я подумал, что он улетел, чтобы устроиться где-нибудь на ночь. Холли стояла в тени дома, сонно глядя на нас.

— Идите осторожно, идите медленно, — посоветовал Рольф после того, как мы сложили его подарки. — Идите путями, которые Эда откроет для вас.

Он помолчал, как бы ожидая ответа. Я почувствовал, что тут какой-то обычай, с которым я не знаком. Я просто сказал:

— Счастливо оставаться.

Он кивнул в ответ и медленно произнес:

— Знаешь, а ты ведь вернешься.

Я покачал головой:

— Я в этом сомневаюсь. Но мы благодарны тебе за все, что ты дал нам.

— Нет. Я знаю, что ты вернешься. И дело не в том, хочется тебе этого или нет. Ты обнаружишь, что тебе нужны наши знания. Ты не такой, как обычные люди. Они думают, что имеют право на всех живых тварей — охотиться на них, есть их мясо, подчинять их себе или управлять их жизнями. Ты знаешь, что у тебя нет такого права. Лошадь, которая везет тебя, будет делать это потому, что она так хочет, так же как волк, который охотится с тобой. У тебя более глубокое ощущение себя в мире. Ты веришь, что должен не править им, но быть его частью. Хищник или добыча — никакого позора в том, чтобы быть тем или другим. Когда пройдет время, ты обнаружишь, что у тебя есть очень важные вопросы. Что ты должен сделать, если твой друг захочет убежать со стаей настоящих волков? Уверяю тебя, что это случится. Что ему делать, если ты женишься и у тебя будет ребенок? Когда одному из вас придет время умереть, а таков путь всех нас, как оставшемуся справиться с болью и начать жить одному? В свое время ты ощутишь тоску по существам своего рода. Ты захочешь знать, как чувствовать их и как искать их. На все эти вопросы есть ответы — ответы Древней Крови, которые я не смогу дать тебе за один день и которые ты не сможешь понять за неделю. Тебе нужны эти ответы. И ты вернешься за ними.

Я смотрел вниз, на затоптанную землю лесной тропы. Я потерял всю уверенность в том, что не вернусь к Рольфу.

Холли заговорила из темноты тихо, но отчетливо.

— Я верю в то, что ты собираешься сделать. Я желаю тебе удачи и помогу, если сумею. — Она посмотрела на Рольфа, как будто это был вопрос, который они обсуждали, но не смогли прийти к соглашению. — Если будет нужда, позови, как ты зовешь Ночного Волка. Попроси, чтобы все из Древней Крови, кто услышит тебя, дали бы знать Холли и Граду из Вороньего Горла. Кто-то может помочь тебе. Даже если они этого не сделают, то передадут весть мне, а я приду к тебе на помощь.

Рольф внезапно шумно выдохнул.

— Мы сделаем что сможем, — поправил он её, — однако с твоей стороны было бы разумнее остаться здесь и узнать, как лучше защитить себя.

Я кивнул в ответ на его слова, но про себя решил, что не буду втягивать никого из них в мою месть Регалу. Когда я бросил взгляд на Рольфа, он кисло улыбнулся мне и пожал плечами.

— Тогда будьте осторожны, вы оба. Раньше, чем взойдет луна, вы оставите Бакк позади и будете в Фарроу. Если ты считаешь, что король Регал слишком прижал нас здесь, подожди, пока доберешься туда, где люди считают, что он имеет на это право.

Я мрачно кивнул, и мы с Ночным Волком снова пустились в путь.

Глава 7

ФАРРОУ

Леди Пейшенс, Госпожа Оленьего замка, как её стали называть, пришла к власти совершенно уникальным путем. Она родилась в знатной семье и была леди по рождению. Благодаря своему стремительному браку с будущим королем Чивэлом она поднялась до высочайшего положения будущей королевы, но никогда никоим образом не отстаивала права на власть, которые дали ей происхождение и брак. Только оставшись в одиночестве, всеми покинутая, эксцентричная леди Пейшенс из Оленьего замка взяла бразды правления в свои руки. Она сделала это, как делала все в своей жизни, — совершенно необычным способом, воспользоваться которым не смогла бы никакая другая женщина.

Она не опиралась на связи со знатными семействами и не использовала статус своего умершего мужа. Вместо этого она начала с самого нижнего яруса власти, замковой стражи, в которой состоят в основном женщины. Эти крайне немногочисленные остатки гвардии короля Шрюда и королевы Кетриккен оказались в странном положении стражников, которым нечего охранять. Гвардейцы Оленьего замка были оттеснены от исполнения своих обязанностей личными войсками лорда Брайта из Фарроу и приставлены к менее важным занятиям, в которые входили уборка и обслуживание замка. Бывшим королевским солдатам часто задерживали жалованье, они потеряли уважение к самим себе и слишком часто бездельничали или были заняты черной работой. И леди Пейшенс, по-видимому, просто для того, чтобы их чем-то занять, стала требовать услуг стражников. Она снова стала выезжать на своей старой кобыле Шелковинке и просила стражников сопровождать её. Послеобеденные прогулки постепенно удлинялись и превратились в ежедневные посещения поселков и городов, которые уже подверглись набегам либо только опасались их. Со временем эти посещения стали затягиваться на целые сутки. В ограбленных поселках леди Пейшенс и её служанка Лейси делали все возможное для раненых, вели списки убитых или «перекованных» и предоставляли сильные спины стражников, чтобы расчищать завалы на улицах и возводить временные убежища для людей, оставшихся без крова. Хотя в обязанности стражников Оленьего замка это и не входило, но стараниями леди Пейшенс они вспомнили, за что их учили сражаться и что происходит, когда у народа нет настоящих защитников. Благодарность людей, которым они помогали, заставила гвардейцев вновь ощутить себя достойными людьми и сплотила их. В тех поселениях, на которые ещё не нападали пираты, появление отряда было маленькой демонстрацией того, что Олений замок и гордость Видящих все ещё существуют. В таких городках и поселках возводились самодельные укрепления, куда люди могли отступить во время набега, чтобы получить хотя бы маленький шанс защитить себя.

Нет никаких свидетельств того, что думал лорд Брайт относительно деятельности леди Пейшенс, которая никогда не обращаюсь к нему за официальным разрешением на эти экспедиции. Она ездила для собственного удовольствия, стражники сопровождали её добровольно и добровольно же делали все, о чем она просила их в поселках. По мере того как доверие между леди Пейшенс и стражниками крепло, некоторые стали исполнять для неё «поручения». Такое поручение могло состоять в доставке посланий в замки Риппона, Бернса и даже Шокса или в сборе новостей о том, как снабжаются прибрежные города и что происходит в Бакке. Её гонцы пробирались через оккупированные территории, подвергаясь серьезной опасности. Часто им надлежало вручить адресатам личный знак леди Пейшенс — ветку плюща, который она весь год выращивала в своих комнатах. О так называемых «гонцах плюща» сложено несколько баллад, рассказывающих об их храбрости и находчивости и напоминающих о том, что даже самые высокие и крепкие стены в конце концов сдаются всепобеждающему плющу. Может быть, самым известным стал подвиг Пенси, самой юной посланницы Пейшенс. В возрасте одиннадцати лет она прошла весь путь до ледяных пещер, в которых скрывалась герцогиня Бернса, чтобы принести ей сообщение о том, где и когда причалят корабли с припасами. Часть этого пути Пенси проехала в пиратском фургоне, груженном мешками с зерном. Она бежала из самого сердца лагеря пиратов, а перед этим подожгла палатку их вождя, чтобы отомстить за своих «перекованных» родителей. Пенси не дожила до тринадцати лет, но подвиги её будут помнить долго.

Другие гвардейцы помогали Пейшенс продавать её драгоценности и родовые земли. Полученные деньги она потом использовала «как ей вздумается, потому что это её право» — так она однажды сказала лорду Брайту. Она покупала зерно и овец во внутренних землях, и её добровольцы следили за погрузкой и распределением этих запасов. Корабли с провиантом давали надежду защитникам прибрежных городов. Пейшенс расплачивалась подарками с каменщиками и плотниками, которые помогали восстанавливать разрушенные поселки. И она платила — немного, но с искренней благодарностью — тем стражникам, которые вызывались помогать ей.

К этому времени знак плюща вошел в обиход стражи Оленьего замка, и таким образом то, что уже являлось неоспоримым фактом, стало общеизвестным. Эти мужчины и женщины были гвардией леди Пейшенс, которая платила им, если у неё находились деньги, и которая, что было гораздо важнее для них, ценила их, опиралась на них, лечила, если они бывали ранены, и защищала своим острым языком от всякого, кто отзывался о них неуважительно. Такова была основа её влияния и силы, которую она в результате обрела. «Башни редко крошатся снизу вверх», — часто говорила она, уверяя, что это изречение принадлежит принцу Чивэлу.


Мы хорошо выспались, и желудки наши были полны. У нас не было необходимости охотиться, и мы шли всю ночь, держась в стороне от дороги, и были гораздо более осторожны, чем прежде, так что не встретили никаких «перекованных». Огромная белая луна освещала наш путь. Мы двигались как единое существо, вбирая в себя все запахи и звуки. Ледяная решимость, охватившая меня, передалась и Ночному Волку. Я перестал беспечно трубить ему о своих намерениях, но мы могли думать о них как бы между прочим. Это был совсем другой охотничий азарт, вызванный совсем другим голодом. В ту ночь мы прошли мили под пристальным взглядом луны.

В этом была солдатская логика, стратегия, которую одобрил бы Верити. Уилл знал, что я жив. Но сообщит ли он об этом остальным членам круга и даже Регалу? Я подозревал, что он жаждет высосать мою Силу, как Джастин и Сирен высосали Силу короля Шрюда. Мне казалось, что в этом они находят какое-то извращенное удовольствие, и Уилл хочет смаковать его в одиночку. Я был почти уверен, что он будет искать меня и найдет, где бы я ни прятался. Он знал также, что я боюсь его, однако, скорее всего, не ждал, что я выйду прямо на него с целью убить не только его самого и весь круг Силы, но и Регала. Мой быстрый проход к Тредфорду, вероятно, был лучшей стратегией.

О Фарроу говорят, что земля этого герцогства настолько же гостеприимна, насколько скалисты и лесисты берега Бакка. Рассвет застал нас в лесу незнакомого нам типа, более светлом и разнообразном, чем те, к которым мы привыкли. Мы легли отдохнуть в березовой роще на небольшом холме, выходящем на открытое пастбище. В первый раз со времени битвы с «перекованными» я снял рубашку и осмотрел плечо, по которому пришелся удар дубиной. Оно было черно-синего цвета и болело, если я слишком высоко поднимал руку, но и только. Ерунда. Три года назад я счел бы это серьезным ранением. Я обмыл бы место ушиба холодной водой и наложил повязку с травяной мазью, чтобы ускорить выздоровление. Теперь, хотя все мое плечо было лиловым и я чувствовал боль, когда шевелился, это был всего лишь синяк. Он заживет и так. Я кисло улыбнулся сам себе, натягивая рубашку.

Ночной Волк был не так спокоен, когда я осматривал рану на его плече. Она начинала закрываться. Когда я убрал шерсть с краев раны, он внезапно повернулся и схватил зубами мое запястье. Не грубо, но твердо.

Оставь в покое. Оно заживет само.

Там грязь.

Он понюхал и задумчиво лизнул.

Не так уж много.

Дай мне осмотреть её.

Ты не умеешь просто смотреть. Ты тычешь.

Тогда сиди смирно и дай мне потыкать.

Он согласился, но неохотно. К ране присохли кусочки травы, и их надо было вытащить. Несколько раз Ночной Волк хватал меня за пальцы. Наконец он зарычал на меня, давая мне знать, что с него хватит. Я не был удовлетворен. Он едва вытерпел, когда я положил на рану немного мази Баррича.

Ты слишком беспокоишься о таких вещах, сообщил он мне раздраженно.

Я ненавижу, когда ты бываешь ранен из-за меня. Это неправильно. Это не та жизнь, которую должен вести волк. Ты не должен быть один и бродить с места на место. Ты должен быть со стаей, охотиться на своей территории, когда-нибудь найти самку.

Когда-нибудь — это только когда-нибудь, и оно либо будет, либо нет. Это дело человека — беспокоиться о вещах, которые могут ещё не случиться. Нельзя съесть мясо, пока не убьешь добычу. Кроме того, я не один. Мы вместе.

Это верно. Мы вместе.

Я лег рядом с Ночным Волком.

Мне сразу вспомнилась Молли, но я решительно выкинул мысли о ней из головы и попытался заснуть. Бесполезно. Я беспокойно метался до тех пор, пока Ночной Волк не зарычал. Он встал, отошел от меня и снова лег. Я посидел некоторое время, глядя вниз, на заросшую лесом долину. Я знал, что близок к глупому решению. Оно было бессмысленным и опрометчивым, но я упорно отказывался думать об этом. Я набрал в грудь воздуха, закрыл глаза и стал искать Молли.

Я боялся, что найду её в объятиях другого. Боялся, что услышу, как она говорит обо мне с презрением. Но я не смог найти её вообще. Снова и снова я концентрировался, собирал всю свою энергию и тянулся к ней. Наконец я был вознагражден появлением образа Баррича, который чинил крышу дома. Он был без рубашки, и солнце обожгло его до цвета полированного красного дерева. Его лицо блестело от пота. Он посмотрел на кого-то внизу и раздраженно нахмурился.

— Я знаю, моя леди. Ты можешь сделать это сама, спасибо тебе большое. У меня хватит забот без того, чтобы выхаживать вас обоих, после того как вы свалитесь отсюда.

В какой-то момент я начал задыхаться и снова чувствовать собственное тело. Я оттолкнулся от него и снова потянулся к Барричу. По крайней мере, я дам ему знать, что ещё жив. Мне удалось найти его, но туман застилал мне глаза. Баррич, позвал я его. Баррич, это Фитц! Но его сознание было закрыто и заперто от меня. Я не мог поймать даже проблеска его мыслей. Я проклинал свою неуверенную Силу и снова попытался пробиться сквозь бурлящие облака.

Передо мной стоял Верити. Руки его были скрещены на груди, он качал головой. Голос его был не громче шепота ветра, и он стоял так неподвижно, что я едва мог разглядеть его. Тем не менее я чувствовал, что он выложился до предела, чтобы достичь меня.

Не делай этого, мальчик, сказал он тихо. Это только причинит тебе боль.

Я внезапно оказался в другом месте. Верити прислонялся спиной к глыбе черного камня, лицо его было в морщинах от усталости. Он тер виски, как будто у него болела голова.

Мне тоже не стоило этого делать. Но иногда так нужно… Не обращай внимания. Во всяком случае, запомни. О некоторых вещах лучше не знать, а риск при работе Силой сейчас слишком велик. Если я могу чувствовать и находить тебя, это может и другой. Он нападет на тебя всеми возможными способами. Не привлекай его внимание к своим замыслам. Он не задумываясь использует их против тебя. Откажись от них, чтобы защитить их. Он внезапно перестал казаться таким уж обессиленным и горько улыбнулся. Я знаю, каково это, поступить так. Отказаться от них для их же безопасности. Так сделал твой отец. У тебя хватит духу на это. Откажись от них, мальчик. Просто приходи ко мне. Если ты ещё не передумал. Приходи, и я покажу тебе, что можно сделать.

Я проснулся в полдень. От яркого солнца, падавшего мне на лицо, у меня разболелась голова и появилась легкая дрожь. Я разжег костер, намереваясь заварить немного чая из эльфийской коры, чтобы успокоиться, и использовал только маленький кусочек коры и немного крапивы. Собираясь в путь, я не думал, что кора будет нужна мне так часто, и её приходилось экономить. Она понадобится мне после того, как я встречусь с кругом Регала. Последняя мысль обнадеживала.

Ночной Волк открыл глаза, посмотрел на меня, потом снова задремал. Я сидел, потягивая горький чай, и осматривался. Этот странный сон вызвал во мне тоску по тому времени, когда я был кому-то нужен. Все это я оставил позади. Но не совсем. Я сел рядом с Ночным Волком и положил руку на его спину. Он дернулся от прикосновения и проворчал:

Иди спать.

Ты все, что у меня есть, поведал я, полный тоски и сожалений.

Он лениво зевнул.

И все, что тебе нужно. А теперь иди спать. Сон — это серьезно, сообщил он мрачно.

Я улыбнулся и снова растянулся радом со своим волком, положив одну руку ему на бок. Он излучал простое удовлетворение от полного желудка и долгого сна на теплом солнце. И был прав. К таким вещам следует относиться серьезно. Я закрыл глаза и остаток дня проспал без сновидений.

В дни и ночи, которые последовали за этим, мы шли по редким лесам, перемежавшимся широкими лугами. Вокруг городов простирались фруктовые сады и засаженные поля. Когда-то, очень давно, я проезжал через Фарроу. Тогда я был с караваном и мы пересекали страну, а не следовали течению реки. Я был молодым профессиональным убийцей, и впереди меня ждало выполнение важного поручения. То путешествие закончилось первым предательством Регала и моим первым испытанием. Я едва выжил. Теперь я снова шел через Фарроу, и в конце путешествия меня снова ожидало убийство. Но на этот раз я ехал один вверх по реке; человек, которого я собирался убить, был моим дядей, и убить я его решил по собственному желанию. Я находил в этом глубокое удовлетворение. В другое время это бы меня испугало.

Я сдержал обещание, данное самому себе, и усердно избегал человеческого общества. Мы тенью скользили по дороге и вдоль реки, но когда на нашем пути попадались города, мы обходили их стороной. Это было труднее, чем можно было бы вообразить в такой равнинной стране. Одно дело обогнуть поселок в Бакке, где все дома теснятся в излучине реки и окружены глухим лесом. Другое — пересекать засеянные поля и фруктовые сады, не привлекая внимания собак. Их я до некоторой степени мог успокоить, сообщив, что мы никому не хотим зла, — если эти собаки были доверчивы. Но большинство фермерских псов настолько не выносят волков, что их не могут успокоить никакие уговоры. Более взрослые собаки склонны с подозрением относиться к любому человеку, странствующему в компании с волком. Нам не раз приходилось спасаться бегством. Благодаря Дару я мог говорить с животными, но это ещё не означало, что меня будут слушать и мне поверят. Собаки не глупы.

Охотиться на здешних открытых пространствах тоже стало труднее. Мелкое зверье пряталось в норах, а более крупное просто убегало от нас. Охота отнимала много времени, задерживая наше продвижение вперед, к цели. Иногда я находил неохраняемые курятники и тихо проскальзывал в них, чтобы вытащить из-под спящих птиц яйца. Я также не стеснялся таскать из садов, мимо которых мы проходили, сливы и вишни. Самой удачной нашей добычей был глупый молодой харагар, представитель породы диких свиней, которых некоторые кочевые племена разводят как мясной скот. Откуда забрел этот экземпляр — мы не спрашивали. Мы просто прикончили его клыками и мечом. В эту ночь я позволил Ночному Волку наесться до отвала, а потом вызвал его раздражение, срезав остатки мяса и закоптив их над огнем. Потребовалась большая часть дня, чтобы жирное мясо как следует высохло, но благодаря ему в последующие дни мы путешествовали гораздо быстрее. Когда дичь появлялась, мы охотились и убивали, но если её не было, обходились копченой кабаниной.

Таким образом мы шли вдоль Оленьей реки на северо-запад. Когда мы приблизились к Турлейку, крупному торговому городу у озера Тур, мы далеко обошли его и некоторое время ориентировались только по звездам. Это гораздо больше нравилось Ночному Волку, поскольку мы шли через пространство, в это время года покрытое густыми высокими травами. Часто мы видели вдали стада крупного скота, овец или коз, реже — харагаров. Мои контакты с кочевыми племенами, которые следовали за этими стадами, сводились к наблюдению за тем, как они скачут на лошадях или разводят небольшие костры.

В эти ночи долгих переходов мы снова были волками. Я успокаивал себя тем, что, пока я помню об этом, такой образ жизни не приносит мне особого вреда. На самом деле, возможно, это было даже к лучшему. Путешествовать в компании человека было бы гораздо сложнее. Мы бы обсуждали дорогу, запасы и тактику, которую нам надо будет избрать, когда мы придем в Тредфорд… Но с волком мы просто трусили вперед ночь за ночью, и наше существование было таким простым, какой только может быть жизнь. Товарищество наше все крепло.

Слова Черного Рольфа запали мне в душу и давали много пищи для размышлений. В некотором роде я принимал Ночного Волка и связь между нами как нечто само собой разумеющееся. Когда-то он был щенком, а теперь стал мне ровней. И другом. Некоторые говорят «собака» или «лошадь», как будто все они похожи друг на друга. Я слышал, как человек называл кобылу, которая прожила у него семь лет, «оно», словно говорил о кресле. Я никогда этого не понимал. Не надо обладать Даром, чтобы чувствовать, что дружба с животным может быть совершенно такой же полной и крепкой, как дружба между мужчиной и женщиной. Востронос был веселым, дружелюбным и любопытным щенком, когда был со мной. Кузнечик рос ершистым драчуном, склонным задирать всякого, кто готов был ему уступить, и у него было грубоватое чувство юмора. Ночной Волк не был похож на них, так же как он не был похож на Баррича или Чейда. Я не проявлю неуважения ни к одному из них, если скажу, что волк был мне ближе.

Он не умел считать. Зато я не мог прочитать в воздухе след оленя и сказать, самец это или самка. Он не мог планировать вперед дальше чем до послезавтра, а я не был способен к его свирепой концентрации во время выслеживания добычи. Мы были разные, но никто из нас не искал превосходства. Никто не пытался командовать другим и не ожидал безоговорочного подчинения. Мои руки очень подходили для того, чтобы вытаскивать из волчьей шкуры клещей и иглы дикобраза, а также чтобы чесать зудящие, но недосягаемые места на спине. Мой рост давал мне некоторое преимущество при осмотре местности. Так что даже когда Ночной Волк жалел меня за «коровьи зубы», плохое зрение по ночам и нос, который он называл бесполезным бугром между глазами, он все равно не смотрел на меня сверху вниз. Мы оба знали, что пропитанием мы по большей части обязаны его охотничьим подвигам. Тем не менее он всегда оставлял мне такую же долю, какую съедал сам.

Найдите-ка нечто подобное в каком-нибудь человеке, если сможете.

— Сидеть, пес, — шутливо сказал я ему однажды.

Я снимал шкуру с дикобраза, которого убил дубинкой, после того как Ночной Волк настоял на том, что его необходимо поймать. В своем нетерпении добраться до мяса он был готов утыкать нас обоих иглами. Он уселся снова, его ляжки нетерпеливо дрожали.

Почему люди так говорят? — спросил он меня, когда я осторожно потянул за край колючей шкуры.

— Как?

Приказывают. Что дает человеку право приказывать собаке, если они не стая?

— Некоторые стая или почти стая, — задумчиво сказал я вслух.

Я натянул шкуру, держа её за лоскут шерсти с живота, в котором не было иголок, и разрезал. Кожа затрещала, отделяясь от жирного мяса.

— Некоторые люди думают, что у них есть на это право, — продолжил я через мгновение.

Почему? — настаивал Ночной Волк.

Меня удивило, что я никогда не задумывался над этим раньше.

— Некоторые люди думают, что они лучше, чем животные, — медленно проговорил я. — Думают, что обладают правами использовать их и командовать ими, как только они пожелают.

Ты думаешь так же?

Я ответил не сразу, ведя клинок вдоль линии между кожей и жиром и постоянно натягивая шкуру. Я ведь ездил верхом, когда у меня была лошадь, верно? Потому ли, что я считал себя лучше лошади, которую подчинял своей воле? Я использовал собак, чтобы они охотились для меня, и при случае ястребов. Какое я имел право приказывать им? И вот я сижу здесь и сдираю с дикобраза шкуру, чтобы съесть его. Я медленно заговорил:

— Разве мы лучше этого дикобраза? Или дело только в том, что сегодня мы одолели его?

Ночной Волк склонил голову набок, следя, как мой нож и руки очищают для него мясо.

Я думаю, что я всегда умнее дикобраза. Но не лучше. Может быть, мы убиваем его и едим, потому что мы можем. И тут он томно вытянул перед собой передние лапы. Точно так же, как хорошо обученный человек очищает для меня одну из этих колючих тварей, чтобы я сполна насладился едой.

Он свесил на сторону язык, глядя на меня, и мы оба знали, что это всего лишь часть ответа на вопрос. Я провел ножом вдоль хребтины зверька, и кожа наконец была снята.

— Я должен развести огонь и приготовить часть этого жира, прежде чем есть его, — сказал я задумчиво. — Иначе я заболею.

Только отдай мне мою долю и делай что хочешь со своей, великодушно разрешил мне Ночной Волк.

Я отрезал задние ноги — для меня этого было более чем достаточно. Я положил их на изнанку шкуры, а Ночной Волк уже утащил свою долю и приступил к трапезе. Пока он хрумкал костями, я развел небольшой костер и стал жарить ноги.

— Не думаю, что я лучше, чем ты, — сказал я тихо. — На самом деле я вообще не думаю, что лучше какого-нибудь животного. Хотя, как ты сказал, я умнее некоторых из них.

Может быть, дикобраза, заметил он милостиво. Но волка? Думаю, нет.

Мы научились понимать все нюансы поведения друг друга. Иногда мы были свирепо ловки во время охоты, находя утонченнейшее удовольствие в выслеживании и убийстве, напряженно и угрожающе двигаясь сквозь мир. В другое время мы возились, как щенки, сталкивая друг друга с проторенной дороги через кусты и распугивая добычу, даже не успев увидеть её. Иногда мы лежали, подремывая, прежде чем подняться, чтобы поохотиться, а после пуститься в путь. Солнце грело наши животы или спины, сонно жужжали насекомые. Потом огромный волк мог перекатиться на спину, как щенок, умоляя меня почесать ему живот, проверить уши на предмет блох или клещей или просто почесать горло и шею. Холодными туманными утренниками мы сворачивались в клубки, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться перед тем, как уснуть. Иногда меня будил грубый толчок холодного носа, а когда я пытался сесть, то обнаруживал, что он нарочно встал на мои волосы, пришпилив голову к земле. В другой раз я мог проснуться в одиночестве и увидеть, что Ночной Волк сидит на некотором расстоянии и обозревает окрестности. Я вспоминаю, как он сидел так и его силуэт вырисовывался на фоне заката. Легкий вечерний ветер трепал его шерсть, уши были направлены вперед, взгляд устремлен вдаль. Я ощущал в нем одиночество, которого не мог излечить. Это обижало меня, и я предпочитал не затрагивать эту тему. В некотором роде для него я был не лучше волка.

После того как мы обошли озеро Тур и города на его берегах, мы снова повернули на север и вышли к Винной реке. Она отличалась от Оленьей реки, как корова от жеребца. Серая и спокойная, она скользила через плоские поля, медленно двигаясь по своему широкому, выстланному галькой руслу. На нашей стороне реки была дорога, которая шла более или менее параллельно реке. По ней двигались по большей части стада коз и овец. Мы всегда слышали, что подходит пастух или стадо, и легко избегали их. Винная река была не такой судоходной, как Оленья, потому что была мельче, а по краям встречались песчаные отмели, но лодки по ней плавали. На берегу Тилта вдоль Винной реки тянулась широкая дорога и часто встречались поселки или даже города. Мы видели, как мулы тянут вверх по реке баржи; я решил, что таким способом суда приходится переводить через мели. Селения на нашей стороне реки, по-видимому, ограничивались деревушками у переправ и редкими торговыми местами кочевых пастухов. Там можно было найти трактир, горстку магазинов и пару домов, цепляющихся за опушку леса. Мы с Ночным Волком избегали их. Те немногие селения, которые мы встречали на нашем берегу, в это время года пустовали.

Кочевые пастухи, в более теплые месяцы обитающие в разномастных шатрах и палатках, пасли свои стада на центральных равнинах, степенно двигаясь от колодца к колодцу через богатые пастбища. Улицы деревень и стены сложенных из дерна домов поросли травой. В этих заброшенных селениях был мир и покой, и все-таки эта пустота напоминала мне о поселках, разграбленных пиратами. Мы никогда не подходили к ним близко.

Мы оба похудели и стали сильнее. Я сносил свои сапоги и вынужден был залатать их невыделанной шкурой, мои штаны протёрлись, я обрезал их до икр. Я устал постоянно стирать свою рубашку; кровь «перекованных» и нашей добычи оставалась на груди и манжетах. Рубашка была залатана и оборвана, как у нищего, и неровный цвет делал её ещё более жалкой. В один прекрасный день я уложил её в свой тюк и пошел дальше без рубашки. Дни были достаточно теплыми, так что я не мерз, а более холодными ночами мы обычно быстро двигались, так что я грелся теплом собственного тела. Я загорел и стал почти таким же темным, как мой волк. Мое тело было в отличной форме. Я не был так силен и мускулист, как в то время, когда работал веслом и сражался, но я чувствовал себя здоровым, ловким и поджарым и мог без устали трусить рядом с волком всю ночь. Я был быстрым и бесшумным зверем и снова и снова доказывал себе свою способность выживать. Я восстановил большую часть веры в себя, которую уничтожил Регал. Не то чтобы мое тело простило и забыло все то, что сделал с ним Регал, но я притерпелся к шрамам и приступам боли. Я почти перестал вспоминать о подземелье и не позволял моей темной цели замутить эти золотые дни. Ночной Волк и я шли, охотились, спали и снова шли. Это было так хорошо, что я перестал ценить каждое мгновение. И все это было потеряно в одночасье.

Когда стемнело, мы спустились к реке, собираясь как следует напиться, перед тем как пуститься в путь. Но когда мы подошли к воде, Ночной Волк внезапно застыл и прижался брюхом к земле. Я последовал его примеру, и мое неразвитое обоняние уловило незнакомый запах.

Что и где? — спросил я его.

Я увидел их, прежде чем он успел ответить. Крошечные олени, изящно движущиеся к воде. Они были не намного больше Ночного Волка. У них были спиральные рога, немного похожие на козьи и отливавшие черным блеском при свете полной луны. Я знал об этих созданиях только из старой книги Чейда и не мог вспомнить, как они называются.

Еда? — коротко предположил Ночной Волк, и я немедленно согласился.

Их путь пролегал мимо нас, так что мы могли бы достать их одним прыжком. Мы с Ночным Волком замерли, выжидая. Олени подошли ближе. Учуяв прохладную воду, они спешили и вели себя беспечно. Мы пропустили мимо нас первого, чтобы напасть на ту часть стада, где олени сбиты плотнее всего. Как только Ночной Волк, дрожа, собрался для прыжка, в ночи пронесся долгий дрожащий вой.

Ночной Волк сел и возбужденно заскулил. Олени исчезли, взметнув вихрь копыт и рогов, но мы оба были слишком потрясены, чтобы преследовать их. Наш ужин внезапно превратился в удаляющийся стук копыт. Я недовольно смотрел вслед ускользнувшей добыче, но Ночной Волк, по-видимому, даже не заметил бегства оленей. Раскрыв пасть, он издавал звук, средний между воем и плачем; его челюсти дрожали и шевелились, как будто он пытался вспомнить, как говорить. Дрожь, которую я почувствовал в нем, когда где-то далеко завыл волк, заставила мое сердце сжаться. Если бы моя мать внезапно позвала меня, шок не мог бы быть больше. Ответный вой и взлаивание раздались с небольшого холма к северу от нас. Первый волк присоединился к ним. Ночной Волк крутился на месте, тихо поскуливая. Внезапно он откинул голову и сам прерывисто завыл. За его воем последовала тишина, потом стая на холме снова подала голос — не охотничий клич, а просто заявление о своем присутствии.

Ночной Волк бросил на меня быстрый виноватый взгляд. Не веря, я смотрел, как он бежит к вершине. После мгновения замешательства я вскочил на ноги и последовал за ним. Он уже был довольно далеко, но, почувствовав меня, замедлил шаг и обернулся.

Я должен идти один, сказал он мне честно . Жди меня здесь. Он снова собирался продолжить свой путь.

Меня охватила паника.

Подожди! Ты не можешь идти один. Они не стая. Мы чужаки, и они нападут на нас. Лучше всего вообще не ходить.

Я должен, повторил он.

Нечего было надеяться, что он переменит решение. Он рысью пустился прочь. Я побежал за ним.

Ночной Волк, пожалуйста! Внезапно я ужаснулся тому, что так настоятельно призывало его.

Он остановился и посмотрел на меня. Глаза его встретились с моими, и это был очень долгий взгляд для волка.

Ты понимаешь. Ты знаешь, что понимаешь. Теперь пришло время тебе доверять так, как доверял я. Я должен это сделать. И должен сделать это один.

А если ты не вернешься? — спросил я во внезапном отчаянии.

Ты вернулся, когда ходил в город. И я вернусь к тебе. Иди вдоль реки. Я найду тебя. А теперь иди. Возвращайся.

Я остановился. Он уходил.

Будь осторожен! — бросил я ему вслед мой собственный вой в ночи.

А потом я стоял и смотрел, как Ночной Волк уходит от меня, могучие мышцы двигались под густой шерстью, он решительно и прямо держал хвост. Мне потребовалась вся до капли сила, чтобы не умолять его вернуться и не оставлять меня одного. Я стоял, дыша тяжело, как после бега, и смотрел, как он исчезает в темноте. Он был так целеустремлен, что я чувствовал себя отброшенным в сторону за ненадобностью. Я испытал приступ ревности, которую он чувствовал, когда я работал с Верити или был с Молли и приказывал ему не входить в мои мысли.

Это был его первый взрослый контакт с соплеменниками. Я понимал, как ему нужно найти их и узнать, что они такое, даже если они атакуют его и прогонят. Это было правильно. Однако все мои страхи скулили, умоляя, чтобы я побежал следом за ним, был рядом в случае драки и легко мог прийти на помощь, если понадобится.

Но Ночной Волк просил меня не делать этого. Нет, не так. Он велел мне, чтобы я не делал этого. Велел, воспользовавшись тем же самым правом на личную жизнь, которым пользовался я в общении с ним. Я почувствовал, как сердце перевернулось у меня в груди, когда я направился обратно к реке. Внезапно я ощутил себя полуслепым. Он не бежал рядом со мной, дополняя то, что могут сообщить мне мои менее острые чувства. Но я мог ощущать его на расстоянии. Я чувствовал возбуждение от предвкушения, страх и любопытство, которые дрожали в нем. В эту минуту он был слишком сосредоточен на собственной жизни, чтобы делиться со мной.

Внезапно я подумал, не то же ли испытывал Верити, когда я сражался на «Руриске» с пиратами, а он сидел в своей башне и вынужден был довольствоваться тем, что сообщал ему я. Я докладывал гораздо полнее, чем это было необходимо, честно стараясь рассказать ему все. Тем не менее он должен был ощущать себя в чем-то отверженным, как это было со мной теперь.

Я достиг берега реки. Там я остановился, сел и стал ждать Ночного Волка. Он сказал, что вернется. Я смотрел на темную текучую воду. Моя жизнь казалась очень маленькой. Я медленно повернулся и посмотрел вверх по реке. Желание охотиться бежало вместе с Ночным Волком.

Я сидел и ждал довольно долго. Наконец я встал и пошел сквозь ночь, обращая мало внимания на себя и все, что меня окружало. Я бесшумно шел по песчаному берегу реки под тихий плеск волн.

Где-то далеко Ночной Волк учуял других волков, учуял их ясно и сильно, достаточно хорошо, чтобы узнать, сколько их и какого они пола. Где-то далеко он вышел им навстречу, не угрожая и не вторгаясь в их компанию, но просто заявляя о своем присутствии. Некоторое время они наблюдали за ним. Вожак стаи вышел вперед и помочился на травяной куст. Потом он прорыл глубокие борозды когтями задних лап, отбрасывая назад землю. Его самка стояла, потягивалась и зевала, а потом села, глядя на Ночного Волка зелеными глазами. Два полувзрослых щенка перестали тузить друг друга и стали разглядывать его. Один двинулся к чужаку, но низкое рычание матери заставило его поспешно вернуться. Он снова стал жевать ухо своего брата. А Ночной Волк сел, чтобы показать, что не желает никому зла, и позволил им разглядеть себя. Худая молодая самочка тихонько заскулила и чихнула.

Через некоторое время волки встали и двинулись вперед. Охотиться. Тощая самка осталась следить за щенками, когда другие ушли. Ночной Волк немного подождал, потом на благоразумном расстоянии последовал за стаей. Время от времени кто-нибудь из волков оглядывался на него. Самец вожак часто останавливался, чтобы помочиться, а потом отбрасывал землю задними лапами.

А я тем временем шел вдоль реки, наблюдая, как сгущается ночь. Луна медленно катилась по ночному небу. Я достал из своего свертка копченое мясо и жевал его на ходу, остановившись один раз, чтобы попить отдающей мелом воды. Речка плескалась в своем песчаном ложе. Пришлось отойти от берега и идти по заросшей травой тропке вдоль него. Когда занялся рассвет, я стал искать место для сна. Я направился к высокой части насыпи и свернулся клубком в жесткой траве. Меня заметят, только если наступят прямо на меня. Это место было таким же безопасным, как любое другое.

Я чувствовал себя очень одиноким.

Спал я плохо. Часть моего сознания с некоторого расстояния наблюдала за другими волками. Они знали обо мне, так же как я о них. Они не принимали меня, но и не прогоняли. Я не подходил достаточно близко, чтобы вынудить их принять какое-нибудь решение, но видел, как они убили оленя неизвестной мне породы. Этого, по-видимому, было мало для того, чтобы накормить их всех. Я был голоден, но не настолько, чтобы отправиться на охоту. Мое любопытство было более настойчивым, чем голод. Я сидел и смотрел, как они спят.

Потом мои сны оставили Ночного Волка. Я снова смутно знал, что сплю, но был бессилен проснуться. Что-то звало меня и тянуло с ужасной настойчивостью. Я отвечал на этот призыв неохотно, но не мог отказаться. Я нашел где-то другой день и до боли знакомые дым и крики, несущиеся к синему небу у океана. Ещё один город в Вернее сражался и отступал под натиском пиратов. Я снова был призван в свидетели. С этого дня война с красными кораблями опять навалилась на меня.

Эта битва и десятки других, которые последовали за ней, выгравированы в моем сердце во всех безжалостных подробностях. Запахи, звуки и прикосновения преследовали меня. Что-то во мне было готово слушать, и каждый раз, когда я засыпал, это безжалостно тащило меня туда, где люди Шести Герцогств сражались и умирали за свои дома. Мне пришлось пережить больше битв Бернса, чем кому-либо из тех, кто на самом деле жил в этом герцогстве, потому что изо дня в день, когда бы я ни пытался заснуть, я обнаруживал себя безмолвным свидетелем. Я не видел в этом никакой логики. Может быть, склонность к Силе спит во многих людях Шести Герцогств и, встретившись со смертью и болью, они начинают кричать мне и Верити голосами, о которых сами ничего не знают. Не единожды я чувствовал, что мой король тоже бродит по разоренным городам, хотя уже никогда не видел его так ясно, как в тот первый раз. Позже я вспомнил, что как-то видел сон, который я делил с королем Шрюдом, когда он был призван свидетельствовать падение Илистой Бухты. Теперь я иногда гадаю — как часто он мучился, наблюдая за набегами на города, которые бессилен был защитить.

Какая-то часть меня знала, что я сплю на берегу Винной реки, далеко от этой яростной битвы, окруженный высокой речной травой и овеваемый чистым ветром. Это не казалось важным. Имела значение только реальность жестоких боев, которые Шесть Герцогств вели против пиратов. Безымянный маленький поселок в Вернее, вероятно, не имел большого стратегического значения, но он был покорен на моих глазах — ещё один кирпич, вывалившийся из стены. Как только пираты завладеют берегом Бернса, Шесть Герцогств навсегда потеряют надежду освободиться от них. А они захватывали побережье, город за городом, поселок за поселком, в то время как законный король прятался в Тредфорде. Реальность нашей битвы с красными кораблями была близкой и давящей, когда я тянул весло на «Руриске». За прошедшие несколько месяцев, одинокий и изолированный от внешнего мира, я позволил себе забыть о людях, которые живут в этом сражении каждый день. Я был таким же бесчувственным, как Регал.

Наконец я проснулся, когда цвета реки и равнины стали блекнуть в сумерках. Я не чувствовал себя отдохнувшим и тем не менее обрадовался пробуждению. Я сел и огляделся. Мой волк не вернулся ко мне. Я быстро поискал его.

Брат мой, узнал он меня, но я чувствовал, что он недоволен моим вторжением.

Он смотрел, как возятся два щенка. Я уныло разорвал контакт. Контраст между нашими жизнями внезапно стал слишком велик, даже чтобы задумываться о нем. Пираты красных кораблей, «перекованные» и предательство Регала, даже мой план убить его внезапно оказались омерзительно человеческими делами, которые я пытался навязать волку. Какое право я имел втягивать его в это безобразие? Он был там, где ему полагалось быть.

Как бы мне это ни нравилось, задачу, которую я поставил перед собой, предстояло решать мне одному. Я попытался оставить Ночного Волка. Тем не менее упрямая искра надежды не потухла. Он сказал, что вернется ко мне. Я решил, что, если он это сделает, это должно быть его собственным решением. Я не стану звать его.

Я поднялся и поспешил дальше, убеждая себя, что если Ночной Волк решит присоединиться ко мне, то легко меня догонит — нет ничего лучше волчьей рыси для того, чтобы пожирать мили. Я шел не слишком быстро. Очень скоро мне стало не хватать ночного зрения волка. Я дошел до места, где речной берег обрывался, превращаясь почти в болото. Сперва я не мог решить, продолжать мне идти прямо или обойти его. Я знал, что это может растянуться на мили. В конце концов я решил держаться по возможности ближе к реке. Я провел ужасную ночь, пробираясь через камыши и рогоз, спотыкаясь об их перепутанные корни, ноги мои совершенно промокли а болотная мошкара жадно набросилась на человечью кровь.

Какой слабоумный, спросил я себя, попытается в темноте одолеть незнакомое болото? Поделом мне будет, если я попаду в трясину и утону. Надо мной были только звезды, вокруг однообразная стена рогоза. Справа блестела широкая черная река. Я продолжал двигаться вверх по течению. Рассвет застал меня все ещё пробирающимся вперед. Крошечные растения с висячими корнями налипли на мои гамаши и туфли, грудь моя была вся искусана мошкарой. На ходу я жевал сушеное мясо. Тут не было места, чтобы отдохнуть, так что я шел дальше. Решив получить от этого места хоть что-то хорошее, я собрал по пути немного корневищ рогоза. Было уже далеко за полдень, когда у реки появился настоящий берег, и ещё час после этого я уходил от мошек и москитов. Потом я смыл с гамаш, ботинок и кожи зеленоватую болотную грязь, рухнул и заснул.

Где-то далеко Ночной Волк стоял неподвижно, в то время как тощая самка медленно приближалась к нему. Когда она подошла ближе, он упал на брюхо, лег на бок, потом, извиваясь, перевернулся на спину и открыл свое горло. Она подходила ближе, шаг за шагом. Потом внезапно остановилась, села и стала разглядывать его. Он тихонько заскулил. Она прижала уши, оскалилась, резко повернулась и убежала. Через некоторое время Ночной Волк встал и пошел охотиться на полевых мышей. Он казался довольным.

И снова, когда его присутствие ускользнуло от меня, я был призван назад, в Бернс. Ещё один город был охвачен пламенем.

Я проснулся совершенно обескураженный. Вместо того чтобы идти дальше, я развел небольшой костер из плавника, вскипятил воды, чтобы приготовить корневища, и нарезал на куски сушеное мясо. Я поставил тушиться мясо с крахмалистыми корневищами, взял щепотку из моего драгоценного запаса соли и добавил немного дикой зелени. К несчастью, вода сильно отдавала мелом. Наполнив желудок, я вытряс зимний плащ, завернулся в него для защиты от ночных насекомых и снова задремал.

Ночной Волк и вожак стояли и смотрели друг на друга. Расстояние между ними было достаточно большим, так что в их положении не было вызова, но Ночной Волк держал хвост опущенным. Вожак был более мускулистым, чем Ночной Волк, шкура его была черной. Не такой упитанный, он тем не менее носил на себе знаки сражений и охот. Он вел себя сдержанно и уверенно. Ночной Волк не шевелился. Через некоторое время вожак прошел несколько шагов и задрал лапу на травяную кочку. Он поскреб по траве передними лапами и отошел не оглядываясь. Ночной Волк сел и долго сидел неподвижно, раздумывая.

На следующее утро я встал и продолжил свой путь. Ночной Волк покинул меня два дня назад. Всего два дня. Однако мне казалось, что я бреду в одиночестве уже целую вечность. И как, думал я, Ночной Волк измеряет нашу разлуку? Не днями и ночами. Он ушел, чтобы что-то выяснить, и когда он сделает это, время быть в разлуке со мной закончится и он вернется. Что на самом деле он собирался выяснить? Что означает быть волком среди волков, членом стаи? Что, если они примут его? Будет он бегать с ними? Дни, недели, годы? Сколько времени потребуется, чтобы я стерся из его памяти, превратившись в часть бесконечного вчера?

И почему он должен захотеть вернуться ко мне, если эта стая примет его?

Через некоторое время я понял, что сердце мое ноет так, как если бы друг-человек пренебрег мною ради общества других людей. Мне хотелось завыть, дотянуться до Ночного Волка моей тоской. Усилием воли я заставил себя не делать этого. Он не ручная собака, чтобы можно было свистом позвать его к ноге. Он друг, и некоторое время мы путешествовали вместе. Какое право я имею просить его упустить шанс найти пару и собственную настоящую стаю только из-за того, чтобы все время быть рядом со мной? «Никакого, — сказал я себе. — Никакого».

В полдень я выбрался на дорогу, которая шла вдоль берега, и к вечеру миновал несколько небольших ферм. На полях преобладали арбузы и злаки. Сеть каналов несла речную воду внутрь герцогства к хлебным полям. Земляные дома стояли довольно далеко от берега реки, вероятно чтобы их не затопило при половодье. Меня облаивали собаки, и стада белых гусей сердито гоготали на меня, но я не подходил близко к людям, чтобы не привлекать внимания. Тропа превратилась в дорогу со следами телег.

Солнце светило мне в спину и голову с ясного голубого неба. Высоко над собой я услышал пронзительный крик ястреба. Я посмотрел вверх, крылья птицы были раскрыты и неподвижны. Он снова закричал, сложил крылья и ринулся на меня. Без сомнения, он заметил какого-то маленького грызуна в поле. Я спокойно смотрел на него и только в последний момент понял, что я — его истинная цель. Я поднял руку, чтобы защитить лицо, когда он раскрыл крылья. Меня обдало ветром. Для птицы его размера он очень легко опустился на мою поднятую руку. Его когти вонзились в меня.

Моей первой мыслью было, что это обученная птица, которая одичала, увидела меня и почему-то решила вернуться к человеку. Полоска кожи, привязанная к одной из его ног, могла быть остатком пут. Он сидел на моей руке, моргая. Во всех отношениях великолепная птица. Я отодвинул его подальше, чтобы как следует разглядеть. К его ноге был привязан крошечный свиток пергамента.

— Можно мне посмотреть на это? — спросил я его.

Он повернул голову и уставился на меня сияющими глазами. Это был Град.

Древняя Кровь.

Ничего больше из его мыслей я не смог разобрать, но этого было достаточно.

Я никогда не мог найти общего языка с ловчими птицами Оленьего замка. Баррич в конце концов приказал мне оставить их в покое, потому что мое присутствие всегда тревожило их. Тем не менее я осторожно попытался прощупать яркое, как пламя, сознание Града. Он сидел тихо. Мне удалось отвязать крошечный свиток. Ястреб пошевелился на моей руке, раня её когтями, потом без предупреждения раскинул крылья и взмыл в воздух. Он спиралью поднялся вверх, тяжело махая крыльями, чтобы набрать высоту, закричал: «Ки, ки!» и заскользил прочь по небу. Я остался стоять. Кровь текла по моей руке, которую он поранил когтями, в одном ухе звенело от громкого хлопанья его крыльев. Я посмотрел на свою руку. Потом любопытство заставило меня вернуться к крошечному свитку. Обычно послания носят голуби, а не ястребы.

Почерк был в старом стиле, мелкий, тонкий, похожий на паутину. Яркий солнечный свет только мешал разбирать изящную вязь. Я сел на краю дороги и прикрыл листок рукой, чтобы изучить его. Первые же слова чуть не остановили мое сердце. Древняя Кровь приветствует Древнюю Кровь.

Остальное было понять труднее. Свиток был оборван, написан в очень необычной манере. Слов очень мало. Предупреждение было от Холли, хотя я подозревал, что писал его Рольф. Король Регал активно выслеживает людей Древней Крови. Тем, кого ему удается поймать, он предлагает деньги, в случае если они помогут ему найти человека, связанного с волком. Рольф и Холли подозревают, что он ищет нас. Регал угрожает смертью тем, кто откажется помогать ему. Ещё в письме было что-то насчет того, что мой запах передадут другим людям Древней Крови и будут просить их по возможности помогать мне. Остальная часть свитка была оторвана.

Я запихнул пергамент за пояс. Ясный день, казалось, потускнел. Итак, Уилл сказал Регалу, что я ещё жив. Регал перепугался до смерти и поднял на ноги всех, кого мог. Может быть, к лучшему, что мы с Ночным Волком на некоторое время расстались.

Когда сгустились сумерки, я нашел небольшой холм на берегу. Впереди в изгибе реки горели огни. Вероятно, ещё одно торговое место или переправа для фермеров и пастухов. Я следил за огнями, медленно приближаясь к ним. Там была горячая еда, люди и укрытие на ночь. Если бы я захотел, то мог бы зайти туда и поговорить с кем-нибудь. У меня все ещё оставалось несколько монет. И не было волка у моих ног, который мог бы вызвать вопросы, не было Ночного Волка, крадущегося неподалеку в надежде, что собаки не возьмут его след. Что ж… Может быть, так я и сделаю, остановлюсь, выпью кружечку и немного поболтаю. Возможно, я узнаю, далеко ли до Тредфорда, и услышу какие-нибудь сплетни о том, что там происходит. Уже пора составить настоящий план убийства Регала.

Отныне мне надо полагаться только на самого себя.

Глава 8

ТРЕДФОРД

Наступила осень. Пираты прилагали все усилия, чтобы завоевать как можно больше городов и поселков на побережье герцогства Бернс до прихода зимних штормов. Морские разбойники знали, что, как только будут захвачены основные порты Бернса, они смогут с легкостью атаковать всю береговую линию Шести Герцогств. Так что хотя в это лето их корабли доходили до самого герцогства Шокс, когда подошла пора зимних штормов, они сосредоточили силы на том, чтобы полностью покорить побережье Бернса.

Их тактика была необычна. Они не просто захватывали города или покоряли людей, а были нацелены исключительно на уничтожение. Захваченные города они сжигали, людей, которые не успевали убежать, убивали или «перековывали». Очень немногих оставляли в живых для забавы или в качестве рабочих. С пленниками обращались хуже, чем с животными, и «перековывали», как только они становились бесполезны. Пираты ставили собственные грубые укрепления, пренебрегая возможностью использовать уже готовые здания. Они не строили постоянных лагерей, а просто оставляли гарнизоны в лучших портах, чтобы быть уверенными, что их не отобьют защитники побережья.

Хотя Шокс и Риппон по возможности помогали Бернсу, у них были собственные берега, которые нужно было защищать, и почти не было свободных ресурсов. Герцогство Бакк барахталось как могло. Лорд Брайт запоздало понял, как Бакк полагался на свои истощающиеся ресурсы, но счел, что уже слишком поздно что-то менять. Он бросил людей и деньги на укрепление Оленьего замка. Так что Бакк остался под защитой своих жителей и нерегулярных войск, преданных леди Пейшенс. Бернс не ожидал от этих формирований никакой помощи, но благодарно принимал все, что приходило под знаком плюща.

Герцог Браунди из Бернса, уже почти старик, встретил вызов пиратов сталью, такой же холодно-серой, как его седина. Его решимость не знала границ. Он не боялся лишиться всего состояния и рисковал жизнями собственных родных в отчаянных попытках оградить свое герцогство от посягательств пиратов. Он погиб в бою, сражаясь за родной Замок-на-Песке. Но ни его смерть, ни падение замка не заставили его дочерей отказаться от сопротивления.


Моя рубашка, пролежав столько времени свернутой в тюке, приобрела совершенно непотребный вид. Я все равно натянул её, поморщившись от запаха плесени. Она немного пахла дымом, но плесенью гораздо сильнее. Я убедил себя, что этот запах быстро выветрится на открытом воздухе. Я сделал все, что мог, с прической и бородой — то есть завязал волосы в хвост и как следует расчесал бороду пальцами. Борода меня раздражала, но ещё больше мне не нравилось бриться каждый день. Я быстро вымылся и оставил берег реки, направившись к городским огням. На этот раз я решил подготовиться получше. Меня зовут Джори, решил я. Я солдат и умею обращаться с лошадьми и пером. Пираты сожгли мой дом. Сейчас я направляюсь в Тредфорд, чтобы начать там новую жизнь. Эту роль я сыграю вполне убедительно.

Когда совсем стемнело, в городе у реки стали зажигаться новые огни, и я понял, насколько сильно ошибался относительно его размеров. Город был довольно велик. Я почувствовал некоторую тревогу, но убедил себя, что гораздо быстрее будет пройти через город, чем обходить его. В отсутствие Ночного Волка у меня не было никакой причины добавлять лишние мили к моему пути. Я поднял голову и ровным шагом пошел к огням.

Город оказался гораздо более оживленным, чем большинство мест, в которых я побывал, становились после наступления темноты. На улицах витал дух праздника. Множество людей направлялось к центру города, и, подойдя ближе, я увидел факелы, толпу в ярких одеждах и музыкантов. Двери трактиров были украшены цветами. Я подошел к ярко освещенной рыночной площади. Играла музыка, многие танцевали. В стороне стояли бочки вина и столы с наваленными на них хлебом и фруктами. При виде еды у меня потекли слюнки. Аромат хлеба был невероятно аппетитным, особенно для человека, который долгое время обходился без печева.

Я держался с краю, прислушиваясь к разговорам. Вскоре я понял, что городской голова играет сегодня свадьбу и по этому поводу устраивает пиршество и танцы. Я решил, что городской голова — это какой-то титул, принятый в Фарроу, и что конкретно этого голову народ очень уважает за редкостную щедрость. Пожилая женщина, заметив меня, подошла и сунула мне в руку три медяка.

— Иди к столам и поешь, молодой человек, — сказала она мне. — Голова Логис хочет, чтобы в ночь его свадьбы все праздновали вместе с ним. Еда бесплатная. Иди, не стесняйся. — Она ободряюще похлопала меня по плечу, для чего ей пришлось встать на цыпочки.

Я вспыхнул, устыдившись того, что меня приняли за нищего, но подумал, что лучше не разубеждать её. Если эта женщина так обо мне подумала, значит, я выгляжу как нищий и надо вести себя соответственно. Тем не менее, опустив три медяка в свой кошелек, я почувствовал себя виноватым, как будто выманил их обманом. Я сделал так, как сказала мне старуха: пошел к столам, чтобы присоединиться к тем, кто закусывал хлебом, фруктами и мясом.

Несколько молодых женщин обслуживали столы, и одна из них наполнила для меня поднос, поспешно передав его через стол, как будто не желая иметь со мной никакого дела. Я поблагодарил девушку, вызвав сдавленное хихиканье среди её друзей. Она выглядела такой обиженной, как будто я назвал её шлюхой, и я быстро ретировался. Я нашел место у стола, где можно было сесть, и заметил, что никто не садится рядом со мной. Мальчик, расставлявший кружки и наполнявший их элем, дал мне одну и оказался достаточно любопытным, чтобы поинтересоваться, откуда я взялся. Я сказал ему только, что иду вверх по реке в поисках работы, и спросил, не слышал ли он о каком-нибудь месте для меня.

— О, тебе нужна ярмарка наемных рабочих в Тредфорде, вверх по реке, — по-свойски сказал он мне. — Это меньше дня ходьбы. Можешь найти работу по уборке урожая в это время года. Ну а если нет, всегда остается стройка Королевского Круга. Они наймут кого угодно, лишь бы человек мог поднять камень и работать лопатой.

— Большой Королевский Круг? — переспросил я.

Мальчик, склонив голову, посмотрел на меня.

— Чтобы все были свидетелями исполнения королевского правосудия.

Потом его кто-то позвал, и я остался один, есть и думать.

«Они наймут кого угодно». Итак, я выгляжу совершенно сбившимся с пути и очень странным. Что ж, тут уж ничего не поделаешь. Еда была невероятно вкусная. Я почти забыл аромат хорошего пшеничного хлеба. То, как он смешивался с запахом мясной подливы, внезапно напомнило мне щедрую кухню поварихи Сары. Где-то вверх по реке, в Тредфорде, она, наверное, замешивает сейчас тесто для пирожных или пробует жареное мясо, прежде чем положить его в один из своих огромных черных котлов, закрыть тяжелой крышкой и оставить на всю ночь медленно тушиться на углях. А в конюшнях Регала Хендс совершает последний ночной обход, как это делал в Оленьем замке Баррич, проверяя, у каждого ли животного есть чистая свежая вода и надежно ли заперты стойла. Дюжина других конюших из Оленьего замка тоже наверняка будут там. Лица и сердца их прекрасно известны мне по годам, проведенным под началом Баррича в его конюшнях. И домашние слуги тоже. Регал забрал их с собой из Бакка. Мастерица Хести, вероятно, здесь, и Брант, и Ловден…

Волна одиночества внезапно захлестнула меня. Было бы так хорошо оказаться рядом с ними, облокотиться на стол и послушать бесконечные сплетни поварихи Сары или полежать на сеновале с Хендсом, делая вид, что веришь его россказням о том, скольких женщин он затащил к себе в постель с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. Я попытался вообразить реакцию мастерицы Хести на мой нынешний костюм и обнаружил, что улыбаюсь её возмущению.

Мои мечты были прерваны человеком, выкрикивающим отвратительные непристойности. Ни один самый пьяный матрос, которого я знал, не оскорбил бы так свадебную трапезу. Не только я повернул голову на звук, и все разговоры вокруг резко смолкли. Я смотрел на то, чего не заметил раньше.

На другой стороне площади стояла упряжка лошадей и телега. На ней была зарешеченная клетка, а в клетке трое «перекованных». Я не мог разглядеть почти ничего, кроме того, что их было трое. Мой Дар совершенно не чувствовал их. Женщина, управлявшая лошадьми, шла к клетке с дубиной в руках. Она громко постучала по решетке, приказывая пленникам заткнуться, а потом резко повернулась к двум молодым людям, отиравшимся у телеги.

— А вы оставьте их в покое, деревенщина, — бранилась она. — Они для Королевского Круга и для правосудия и милостей, которые найдут там. Но до того дня не трожьте их, понятно вам? Лили! Лили! Принеси сюда кости от жаркого и дай этим тварям. А вы держитесь от них подальше, я вам говорю! Не дразните их!

Молодые люди, смеясь, подняли руки и отступили от её угрожающей дубинки.

— Не вижу, почему бы нам сперва не повеселиться с ними, — возразил тот, что повыше. — Я слышал, что вниз по течению, в Рансфорде, строят собственный круг правосудия.

Второй парень устроил целое представление, перекатывая мышцы на плечах:

— Да я сам гожусь для Королевского Круга!

— Как чемпион или как пленник? — крикнул кто-то насмешливо, и оба молодых человека засмеялись, а высокий грубовато подтолкнул своего товарища.

Я оставался на месте. Отвратительное подозрение поднималось во мне. Королевский Круг. «Перекованные» и чемпионы. Я вспомнил, как жадно Регал наблюдал за моим избиением, когда меня окружали его люди. Я онемел, когда женщина по имени Лили подошла к телеге и швырнула полную тарелку мясных костей сидевшим в клетке пленникам. Они жадно набросились на еду, огрызаясь друг на друга, и каждый пытался захватить побольше лакомства. Довольно много народа толпилось вокруг телеги, тыкая в «перекованных» пальцами и смеясь. Я стоял и молчал. Мне было физически плохо от горя и гнева. Неужели они не понимают, что это «перекованные»? Они не преступники. Это мужья и сыновья, рыбаки и фермеры Шести Герцогств, чья единственная вина в том, что их захватили пираты красных кораблей.

Я не считал, сколько «перекованных» убил. Они были отвратительны, это правда, но такое же отвращение я испытывал, когда видел сгнившую от гангрены ногу или собаку, настолько замученную чесоткой, что её уже нельзя спасти. Убийство «перекованных» не имело ничего общего с ненавистью, наказанием или правосудием. Одна только смерть могла помочь им, и их следовало убить как можно быстрее, из милосердия к семьям, которые любили их. Эти же молодые люди говорили так, как будто из убийства собираются сделать что-то вроде спорта. Я уставился на клетку, меня тошнило.

Я снова медленно сел. На моем подносе ещё оставалась еда, но аппетит пропал. Здравый смысл говорил мне, что следует хорошенько поесть, раз уж мне подвернулся такой случай. Мгновение я только смотрел на еду. Потом заставил себя взять новый кусок.

Когда я поднял глаза, то обнаружил, что те двое молодых людей уставились на меня. На мгновение я встретил их взгляды, потом вспомнил, кем должен быть, и быстро опустил глаза. По-видимому, моя внешность их очень позабавила, потому что они подошли, покачиваясь, и сели, один напротив меня, другой совсем рядом со мной. Он вовсю веселился, сморщив нос и прикрыв рот, к восторгу своего товарища. Я пожелал им обоим доброго вечера.

— Ну что ж, может, и тебе доброго вечера. Долгонько у тебя не было такой еды, а, нищий? — спросил тот, кто сидел напротив меня, здоровенный парень с льняными волосами и массой веснушек на лице.

— Это верно, и спасибо городскому голове за его щедрость, — сказал я кротко.

Мне хотелось побыстрее выпутаться из этой истории.

— Так. И что же привело тебя в Пом? — поинтересовался второй. Он был выше, чем его ленивый приятель, и более мускулист.

— Ищу работу. — Я посмотрел прямо ему в глаза. — Мне говорили, что в Тредфорде есть ярмарка наемных рабочих.

— А для какой работы ты годишься, нищий? Огородным пугалом? А может быть, ты выгоняешь крыс из жилья своим запахом? — Он поставил локоть на стол, слишком близко ко мне, а потом оперся на него, как бы желая показать мне узлы мышц на своей руке.

Я глубоко вздохнул, потом ещё раз. Меня охватили ощущения, которых я давно не испытывал. Это была невидимая дрожь страха, и ещё чувство, которое всегда приходило, когда мне бросали вызов. Я знал также, что время от времени эта дрожь предшествует припадку. Но кое-что поднималось во мне, давнее, почти забытое. Злоба. Нет, ярость. Бессмысленная жестокая ярость, которая давала мне силу отрубить топором руку человека или броситься на него и выдавливать из него жизнь, невзирая на бешеное сопротивление.

Я приветствовал её появление почти что с трепетом. Что же вызвало эту ярость? Воспоминания о друзьях, которые потеряны навсегда? Сцены битвы, которые так часто являлись мне в снах Силы в последнее время? Это не имело значения. Я чувствовал тяжесть меча у бедра, сомневался, что эти болваны знают о нем или догадываются, как хорошо я умею с ним обращаться. Они, скорее всего, никогда не держали в руках никакого клинка, кроме косы, и не видели никакой крови, кроме крови зарезанного цыпленка или коровы. Они никогда не просыпались ночью от собачьего лая, в страхе, что это пришли пираты, никогда не возвращались домой с рыбного промысла, молясь, чтобы город стоял на месте невредимым, когда они обогнут мыс. Счастливые невежественные фермеры, сыто живущие в приветливом речном краю далеко от охваченного войной побережья и не имеющие никакого способа проявить себя, кроме как задирать чужеземца или насмехаться над посаженными в клетку узниками.

Если бы все парни Шести Герцогств были такими невежественными!

Я замер, как будто Верити положил руку мне на плечо. Я хотел обернуться, но заставил себя сидеть спокойно, пытаясь нащупать его в своем сознании, но не нашел ничего. Ничего.

Я не мог утверждать, что эта мысль пришла от него. Может быть, это было мое собственное желание? И тем не менее моя ярость исчезла так же внезапно, как появилась, и я посмотрел на них несколько удивленно, обнаружив, что они все ещё здесь. Мальчишки, да, но довольно большие мальчишки, стремящиеся проявить себя. Невежественные и бездумные, как это часто бывает с молодыми людьми. Что ж, я не дам им повода для самоутверждения, но и не буду проливать их кровь в день свадьбы городского головы.

— Боюсь, что малость засиделся, — мрачно сказал я, вставая.

Я съел достаточно и знал, что мне не нужны полкружки эля, стоявшего подле меня. Я посмотрел, как они смерили меня взглядами, когда я встал, и увидел, что один из парней был явно потрясен, заметив мой меч. Второй поднялся, как бы собираясь помешать мне уйти, но его приятель еле заметно покачал головой. После этого загорелый фермерский сынок с ухмылкой отошел от меня, отпрянув, как будто боялся, что я испачкаю его. Было странно так легко пренебречь этим оскорблением. Я не попятился, но просто повернулся и пошел в темноту, удаляясь от веселья, танцев и музыки. Никто не последовал за мной.

Я искал воду. Решительность нарастала во мне. Итак, я недалеко от Тредфорда, недалеко от Регала. Я ощутил внезапное желание подготовиться к встрече с ним. Сегодня я найду комнату в трактире, в котором есть баня, вымоюсь и побреюсь. Пусть он посмотрит на меня, на мои шрамы и пусть знает, кто убил его. А потом? Если я доживу до какого-нибудь «потом» и если кто-нибудь узнает меня в лицо — что ж, так тому и быть. Пусть по всем герцогствам разнесется весть, что Фитц восстал из могилы, чтобы стать орудием истинного королевского правосудия для мнимого короля.

Укрепившись в этом решении, я прошел мимо первых двух трактиров, которые мне попались. Из одного доносились крики, свидетельствующие либо о драке, либо о бурном взрыве дружеских чувств; в любом случае вряд ли я там высплюсь. У второго было покосившееся крыльцо, а дверь криво висела на петлях. Я решил, что постели здесь не лучше. И выбрал тот, на котором была вывеска с изображением котла и горел ночной факел, указывавший путникам дорогу в темноте.

Как и большинство самых крупных строений в Поме, трактир был сложен из речного камня и известняка. В конце комнаты находился большой очаг, где на медленном огне аппетитно булькал котел с рагу. Несмотря на недавний ужин, его запах показался мне очень соблазнительным. В большой комнате было тихо, основную часть провизии отправили на свадебный пир. Трактирщик казался обыкновенным дружелюбным человеком, но нахмурился при виде меня. Чтобы успокоить его, я сразу положил на стол перед ним серебряную монету.

— Мне бы хотелось остановиться здесь на ночь, — сказал я трактирщику.

Он с сомнением оглядел меня.

— Только если ты сперва вымоешься, — твердо ответил он.

Я улыбнулся ему:

— С этим никаких проблем, добрый господин. А ещё я выстираю свою одежду. Не бойся, что я принесу в постель блох.

Он неохотно кивнул и послал парнишку в кухню за горячей водой.

— Ты, значит, проделал долгий путь? — спросил он, чтобы завязать разговор, показывая мне дорогу в баню.

— Долгий путь, и уйма неприятностей. Но меня ждёт работа в Тредфорде, и мне хотелось бы выглядеть получше, когда я приду туда. — При последних словах я улыбнулся, радуясь тому, что сказал чистую правду.

— О, работа ждёт? Тогда понятно, понятно… Лучше быть чистым и отдохнувшим. Вот в углу горшок с мылом, и не стесняйся — бери, сколько нужно.

Прежде чем он ушел, я попросил разрешения воспользоваться бритвой, потому что гордостью этой бани было зеркало. Хозяин был рад выполнить мою просьбу. Мальчик принес мне бритву и первое ведро горячей воды. К тому времени, когда он закончил наполнять ванну, я уже срезал большую часть своей бороды и её можно было брить. Мальчик предложил за медяк выстирать мою одежду, и я очень обрадовался этому предложению. Он взял её, сморщившись, и я понял, что от меня пахло гораздо хуже, чем я подозревал. По-видимому, сказался переход через болото.

Я долго отмокал в горячей ванне, куда налил жидкого мыла из горшка, и энергично тер себя мочалкой, прежде чем ополоснуться свежей водой. Пришлось дважды вымыть голову, чтобы пена стала белой, а не серой. Вода, оставшаяся в ванне, выглядела хуже, чем мутная речная. Я старался бриться медленно и порезался только дважды. Пригладив волосы и завязав их в хвост воина, я снова посмотрел в зеркало и обнаружил в нем лицо, которое едва узнал. Прошло много месяцев с тех пор, как я в последний раз видел себя в маленьком зеркальце Баррича. Лицо, которое смотрело на меня сейчас, было более худым, чем я ожидал, и выдающиеся скулы напоминали скулы Чивэла на портрете в Большом зале. Белая прядь волос надо лбом старила меня и напоминала о схватке с росомахой. Мой лоб и скулы потемнели от солнца, но там, где росла борода, лицо осталось бледным, так что нижняя часть шрама на щеке выглядела гораздо хуже верхней. На той части груди, которую я видел, сильнее, чем раньше, выдавались ребра. Мышцы тоже были, но жира не хватило бы даже на то, чтобы смазать сковородку, как сказала бы повариха Сара. Непрерывные путешествия и почти чисто мясная диета оставили свои следы.

С невеселой улыбкой я отвернулся от зеркала. Боязнь быть узнанным внезапно улетучилась. Я сам едва узнал себя.

Я переоделся в зимнюю одежду, чтобы подняться наверх, в свою комнату. Мальчик заверил меня, что он повесит мокрую рубашку и штаны у очага и утром вернет их сухими. Он проводил меня в мою комнату, пожелал спокойной ночи и оставил свечу.

В комнате почти не было мебели, но она выглядела достаточно чистой. В ней стояли четыре кровати, однако в эту ночь я был единственным постояльцем, за что был очень благодарен судьбе. Одно окно было открыто настежь, ни ставен, ни занавесок. Холодный ночной ветер с реки задувал в комнату. Я постоял некоторое время, глядя в темноту. Выше по реке горели огни Тредфорда. Это был большой город. Огни отмечали даже дорогу между Помом и Тредфордом. Очевидно, я находился в обжитых местах.

Это к лучшему, что я путешествую один, сказал я себе твердо и оттолкнул боль потери, которая теперь приходила при мысли о Ночном Волке. Свой узел с пожитками я запихнул под кровать. Одеяла на кровати были грубыми, но пахли свежестью, так же как и набитый соломой матрас. После нескольких месяцев сна на земле постель показалась мне почти такой же мягкой, как перина в Оленьем замке. Я задул свечу и лег, ожидая, что немедленно засну.

Но вскоре обнаружил, что лежу, глядя в темный потолок. Где-то далеко раздавались приглушенные расстоянием звуки праздника. Ближе слышались незнакомые теперь шорохи и трески здания и шаги в других комнатах трактира. Эти звуки настораживали меня сильнее, чем шум ветра, реки и деревьев, возле которых я спал раньше. Я боялся собственного племени больше, чем всех опасностей дикого мира.

Я подумал о Ночном Волке и о том, что же он делает этим вечером. Я попытался дотянуться до него, потом остановил себя. Завтра я пойду в Тредфорд, чтобы сделать то, в чем он мне не может помочь. Более того, теперь я нахожусь в таком месте, куда он все равно не может добраться. Если завтра все кончится хорошо, я отправлюсь в горы искать Верити. Тогда можно будет надеяться на то, что Ночной Волк вспомнит обо мне и придет. Но если я умру, лучше ему остаться там, где он есть, чтобы присоединиться к сородичам и жить собственной жизнью.

Прийти к такому заключению и убедиться в его правильности было нетрудно. Значительно труднее оказалось заставить себя следовать принятому решению. Зря я потратился на эту комнату. Если бы я провел ночь в пути, то отдохнул бы лучше. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким. Даже в подземелье Регала, перед лицом близкой смерти, я мог поговорить со своим волком. Но этой ночью я был один, замышлял убийство, которое даже не мог спланировать, и боялся, что Регала будет защищать круг Силы. Я не имел ни малейшего представления, насколько возросло мастерство учеников Галена за прошедшее время. Последняя мысль вызывала у меня озноб и дурноту, несмотря на то, что стояла теплая летняя ночь. Я был твердо уверен в решении убить Регала, однако порой сомневался, что мое покушение увенчается успехом. С тех пор как я остался один, я вел себя не слишком умно. Ничего, завтра я все сделаю так, что Чейд сможет мною гордиться.

Стоило мне задуматься о круге Силы, я чувствовал тошнотворную уверенность в том, что выдал им свои планы. Пришел я сюда по собственной воле или это Уилл исподволь убедил меня, что мне следует броситься прямо в его объятия? Уилл прекрасно владеет Силой. Его прикосновения так коварны и вкрадчивы, что заметить их очень трудно. Внезапно мне захотелось потянуться Силой наружу, чтобы засечь его наблюдение. Потом я вдруг совершенно отчетливо понял, что это желание внушено мне Уиллом, вынуждавшим меня открыть ему свое сознание. Мои мысли носились по этому замкнутому кругу, и в конце концов я почти убедил себя, будто чувствую удовлетворение, с которым Уилл наблюдает за моими метаниями.

После полуночи я неожиданно заснул. Выбросив из головы все терзания, я ринулся в сон, как ныряльщик, вознамерившийся измерить самые темные глубины. Слишком поздно я понял, к чему это ведет. Я бы сопротивлялся, если бы мог вспомнить как. Но теперь вокруг меня появились гобелены и трофеи, украшавшие Большой зал Замка-на-Песке, родовой крепости герцогов Бернса.

Огромные деревянные двери, распахнутые настежь, были пробиты тараном, который, выполнив свою ужасную работу, теперь валялся на пороге. Дым вился над знаменами и вымпелами прошлых побед. Повсюду лежали тела — бойцы Бернса пытались удержать поток пиратов, хлынувший в распахнутые дубовые створки дверей. В нескольких шагах от груды трупов все ещё держался маленький, постоянно редеющий отряд защитников. В гуще битвы, рядом с младшими дочерьми, Целерити и Фейт, сражался герцог Браунди. У девушек были мечи, и они тщетно пытались защитить отца от натиска врагов. Обе сражались с мастерством и яростью, которых я не мог бы в них предположить. Они казались парой ястребов. Их лица были обрамлены короткими гладкими темными волосами, синие глаза прищурены в гримасе отвращения и ненависти. Браунди отказывался отступить под свирепым напором пиратов. Залитый чужой кровью, он стоял, широко расставив ноги, и размахивал боевым топором. На полу перед ним лежало тело его старшей дочери и наследницы. Меч прошел между её плечом и шеей, разрубив ключицу и пронзив грудь. Она была мертва, но Браунди не отступал от её тела. Слезы смешивались с кровью на его щеках. Грудь герцога вздымалась, как мехи, под распоротой рубахой. Он отбивался от двух пиратов, вооруженных мечами. Один из них был молодой человек, который не думал ни о чем, кроме как нанести Браунди смертельный удар. Второй, напротив, был хитер. Он выжидал, почти не вмешиваясь в схватку. Его длинный меч готов был ударить, как только натиск его товарища заставит герцога открыться.

Я понял все это за долю секунды, как понял и то, что Браунди долго не продержится. Он уже был не так ловок, и сжимавшие топор руки слабели с каждой секундой. Каждый вдох был пыткой для его пересохшего горла. Он был старым человеком и знал, что, даже если ему и дочерям удастся уцелеть в этой битве, Бернс все равно будет захвачен пиратами. Сердце мое разрывалось при виде его отчаяния, но он все-таки сделал один невозможный шаг вперед и опустил свой топор, покончив с молодым человеком. В то мгновение, когда его топор погрузился в грудь врага, второй пират шагнул вперед, воспользовавшись секундной заминкой, и вонзил меч в грудь Браунди. Вслед за умирающим врагом старик упал на пол, на окровавленные ступени своего замка.

Целерити, занятая собственным противником, резко повернулась, услышав крик отчаяния сестры. Пират, с которым она сражалась, воспользовался представившейся возможностью. Его тяжелый меч ударил по её легкому клинку и выбил оружие из рук девушки. Она попятилась от свирепо-восторженной улыбки пирата, отвернулась от собственной смерти — и как раз успела увидеть, как убийца её отца схватил Браунди за волосы, собираясь отрезать его голову в качестве трофея.

Я не мог этого вынести.

Я протянул руку за выпавшим у Браунди топором и схватил его скользкую от крови рукоять, как будто это была рука старого друга. Топор казался странно тяжелым, но я взмахнул им и отбил удар пирата с такой силой, что собственный меч ударил его в лицо. Баррич мог бы гордиться мной. Я слегка содрогнулся, услышав, как затрещали кости лица моего врага. Но времени на раздумья не было. Я прыгнул вперед и отсек руку человеку, собиравшемуся отрубить голову моего отца. Топор зазвенел о каменные плиты пола, и я вздрогнул от отдачи. Кровь брызнула на меня, когда меч Фейт ударил по руке её противника ниже локтя. Пират возвышался надо мной, так что я перекувырнулся через голову и, вскочив на ноги, вспорол ему живот топором. Островитянин уронил оружие и повалился на пол, скорчившись и пытаясь рукой удержать свои внутренности.

На миг битва приостановилась вокруг нас, все замерли. Фейт смотрела на меня с удивлением, которое быстро сменилось триумфом и невыносимой болью.

— Мы не можем позволить им забрать тела, — заявила она внезапно и вскинула голову. Её короткие волосы разлетелись, как грива боевого жеребца. — Солдаты Бернса, ко мне! — воскликнула она, и нельзя было не подчиниться её приказу.

Я взглянул на Фейт, но перед глазами у меня все плыло и двоилось. Я смутно слышал, как Целерити говорит старшей сестре:

— Многие лета герцогине Бернса!

Я заметил, какими взглядами они при этом обменялись. Ни одна из дочерей герцога не надеялась пережить этот день. Потом кучка воинов Бернса вырвалась из битвы, чтобы присоединиться к ним.

— Мой отец и моя сестра. Унесите их тела! — приказала Фейт двоим из них. — Остальные ко мне.

Целерити с удивлением посмотрела на тяжелый топор в своих руках и нагнулась, чтобы поднять привычный легкий клинок.

— Туда, мы нужны там! — крикнула Фейт, и Целерити побежала вслед за ней, чтобы прикрыть отступление.

Я смотрел, как уходит Целерити, женщина, которую я не любил, но которую всегда буду уважать. Всем сердцем я хотел отправиться вслед за ней, но не мог удержать перед глазами эту сцену. Все стало темным и смутным. Кто-то схватил меня.

Это было глупо.

В голосе, который раздался в моем сознании, звучало удовлетворение. Уилл, в отчаянии подумал я, и сердце мое упало.

Нет. Но вполне мог бы быть и он. Ты становишься беспечным и забываешь о защите, Фитц. Этого ты себе позволить не можешь. Как бы они нас ни звали, ты обязан соблюдать осторожность. Верити толкнул меня, и я снова ощутил собственную плоть.

— Но вы же это делаете, — возразил я и услышал только слабый звук собственного голоса.

Я открыл глаза. За единственным окном было темно. Может быть, прошли мгновения, может быть — часы, я не знал, но был безмерно благодарен судьбе за то, что у меня ещё есть время для сна, потому что от усталости не мог пошевелить и пальцем.


Проснувшись следующим утром, я не сразу понял, где нахожусь. Я очень давно не просыпался в постели, и даже запах собственного чистого тела показался мне незнакомым. Я заставил себя сфокусировать взгляд на сучках в потолочной балке. Через некоторое время все встало на свои места: я в трактире, недалеко от Тредфорда — и Регала. Почти в ту же секунду я вспомнил о гибели герцога Браунди, и сердце бешено заколотилось в груди. Я зажмурился, защищаясь от воспоминания об этой битве, и голова у меня тут же запульсировала от боли. На мгновение меня охватила злость на Регала: это он был во всем виноват, это он был причиной трагедии, разбившей мое сердце и оставившей меня дрожащим и ослабевшим. Я надеялся этим утром проснуться сильным, отдохнувшим и готовым убивать, а проснулся настолько разбитым, что едва мог повернуться на другой бок.

Через некоторое время появился мальчик трактирщика с моей одеждой. Я дал ему ещё два медяка, и вскоре он принес мне поднос. Вид и запах миски с кашей вызвали во мне отвращение. Теперь я понял, на что всегда жаловался Верити в летнее время, когда он при помощи Силы не подпускал пиратов к нашим берегам. Единственное, что заинтересовало меня на подносе, это кружка и котелок с горячей водой. Я выбрался из постели, сел на корточки и вытащил из-под кровати мой сверток. Перед глазами у меня мельтешили цветные пятна. К тому времени, когда я раскрыл сверток и нашел эльфийскую кору, я дышал тяжело, как после долгого бега. Мне понадобились все мои силы, чтобы, невзирая на разбитость, собраться с мыслями. Подгоняемый пульсирующей головной болью, я накрошил в кружку побольше коры — почти столько же, сколько Чейд давал Верити. Все время с тех пор, как волк оставил меня, я страдал от снов Силы. Как бы я ни укреплял свои стены, это не помогало. Но сон прошлой ночи был самым страшным за долгое время. Должно быть, дело было в том, что я делал руками Целерити. Эти сны страшно истощали меня физически и душевно, и запасы эльфийской коры катастрофически уменьшались. Я нетерпеливо смотрел, как кора окрашивает кипящую воду. Как только я перестал видеть дно кружки, я поднял её и выпил. Горечь почти лишила меня дара речи, но я снова залил лежащую на дне кружки кору водой.

Эту вторую, менее крепкую порцию я выпил медленнее, сидя на краю кровати и глядя в окно. За окном простиралась плоская речная равнина. Я видел зеленые поля и стада молочных коров на огражденных пастбищах вокруг Пома, а ещё дальше я заметил дымки, поднимавшиеся от маленьких ферм, расположенных вдоль дороги. Никаких болот, никаких диких открытых пространств между мной и Регалом. Теперь я буду путешествовать как человек.

Головная боль стала утихать. Я заставил себя съесть остывшую кашу, не обращая внимания на отчаянные возражения моего желудка. За еду уплачено, и мне необходимо восстановить силы. Я переоделся в чистую одежду, которую вернул мне мальчик. Она действительно была выстирана на совесть, но больше ничего хорошего о ней нельзя было сказать. Обтрепанная рубашка сильно выгорела на солнце, гамаши протёрлись на коленях и стали мне малы. Засунув ноги в самодельные сапоги, я вдруг понял, какими жалкими они были. Я так давно не задумывался о том, как выгляжу в глазах других, что теперь испытал потрясение, обнаружив себя одетым беднее любого баккипского нищего. Неудивительно, что минувшим вечером люди смотрели на меня с жалостью и отвращением. На их месте я чувствовал бы то же самое по отношению к такому оборванцу.

Мысль о том, чтобы спуститься вниз в столь жалком виде, заставила меня поежиться. Я мог бы переодеться в теплые вещи, которые взял с собой в дорогу, но тогда придется потеть весь день. Здравый смысл требовал ничего не менять, хоть я и чувствовал себя настоящим посмешищем. Торопливо перепаковывая свои пожитки, я встревожился, обнаружив, сколько эльфийской коры использовал на одну порцию. Я чувствовал себя бодрым, не более того. Год назад такое количество коры заставило бы меня бегать по стенам. Я твердо сказал себе, что, как и с драной одеждой, у меня нет никакого выбора. Сны Силы не оставят меня в покое, и у меня нет времени отлеживаться, не говоря уж о том, что у меня нет денег, чтобы платить за комнату в трактире и еду. Тем не менее, когда я закинул на плечо сверток и стал спускаться по лестнице, я решил, что день начинается плохо. Смерть Браунди, битва с пиратами, наряд огородного пугала и костыль эльфийской коры — все это повергло меня в глубочайшую тоску и совершенно лишило присутствия духа.

Какие у меня шансы пройти мимо стражников Регала и покончить с ним?

Хандра, как сказал мне однажды Баррич, это одно из последствий приема эльфийской коры. Она-то и донимала меня. Вот и все.

Я попрощался с трактирщиком, и он пожелал мне удачи. Солнце уже поднялось высоко и обещало ещё один хороший день. Я двинулся к Тредфорду ровным походным шагом.

Подойдя к пригородам, я увидел нечто крайне неприятное. Там стояли две виселицы, и на каждой из них болталось тело. Это само по себе было достаточно гнусно, но кроме виселиц я увидел и другие постройки. Позорный столб и пара колодок. Дерево ещё не выгорело на солнце, значит, он был сооружен совсем недавно, но, судя по его виду, им часто пользовались. Я быстро прошел мимо столба, но не мог не вспомнить, как близко я был к тому, чтобы заслужить одно из этих наказаний. Меня спасли только королевская кровь и древний закон, согласно которому человек с такой кровью в жилах не может быть повешен. Я вспомнил также, с каким удовольствием Регал наблюдал за моим избиением.

Я снова с дрожью подумал о Чейде. Я не сомневался в том, что, если солдатам удастся поймать его, Регал быстро покончит с ним. Против моей воли воображение нарисовало страшную картину: как он будет стоять на эшафоте под яркими лучами солнца — высокий, тощий и седой.

Или его смерть будет быстрой?

Я тряхнул головой, отбрасывая эти мысли, и прошел мимо тел, болтавшихся на веревках, как забытое на солнце белье. Какая-то часть меня мрачно заметила, что даже эти несчастные одеты лучше меня.

Мне часто приходилось сходить на обочину, чтобы дать дорогу стадам и повозкам. Между этими двумя городами процветала торговля. Я оставил Пом позади и некоторое время шел мимо ухоженных фермерских домов, окруженных садами и полями. Немного дальше уже появились загородные дома: удобные каменные строения с цветниками и тенистыми деревьями вокруг крепких амбаров. На пастбищах возле них паслись породистые охотничьи лошади. Несколько раз я узнавал коней из Оленьего замка. Потом потянулись огромные поля, засеянные льном или коноплей. Наконец я увидел более скромные здания городских окраин.

Вечер застал меня в центре города. Улицы были вымощены булыжником, по ним все время сновали люди. Я удивленно таращился по сторонам. Мне никогда не доводилось видеть таких городов, как Тредфорд. Тут было множество лавок, таверн, трактиров и конюшен для кошельков любой тяжести, и все это раскинулось на равнине — ничего подобного нельзя было увидеть ни в одном городе Бакка. Я забрел в какой-то район города, где были сады, фонтаны, храмы, театры и школы. Дорожки в садах были посыпаны галькой и вились между растениями, статуями и деревьями. Люди, гулявшие по дорожкам или ехавшие в каретах и верхом, носили столь роскошные наряды, что вполне могли бы принять участие в любом из официальных приемов в Оленьем замке. Некоторые были одеты в коричневые с золотом цвета Фарроу — я понял, что это слуги. Но даже их костюмы были добротнее и богаче чем все, что мне когда-либо приходилось носить.

В детстве Регал постоянно отправлялся на отдых сюда, в Тредфорд. Он всегда презирал Баккип и говорил, что этот город ничем не лучше грязной деревушки. Я пытался вообразить мальчика, покидавшего все это осенью, чтобы вернуться в продуваемый сквозняками замок на залитой дождем скале над неряшливым портовым городком. Ничего удивительного, что он при первой же возможности переехал сюда и перевез свой двор. Я вдруг обнаружил, что начинаю понимать Регала. Это меня рассердило. Хорошо знать человека, которого собираешься убить, — необходимо. Но понимать его ни к чему. Я напомнил себе, что он убил собственного отца, моего короля, и это придало мне решимости.

Блуждая по процветающим кварталам Тредфорда, я привлек к себе не один сочувственный взгляд. Если бы я собирался податься в городские попрошайки, то преуспел бы. Но я искал более скромные кварталы, где бы можно было услышать какие-нибудь разговоры о Регале, о том, как все устроено в его замке и сколько там людей. Я пошел вниз к реке, ожидая найти более привычное общество. Там я обнаружил настоящую причину возникновения Тредфорда. Река намыла здесь огромные мели, которые возвышались над покрытым галькой дном. Она разлилась так широко, что противоположный берег терялся в дымке. Казалось, вода доходит до самого горизонта. Я видел, как через реку переправляют вброд целые стада овец и свиней, а ниже по течению, где глубина была больше, сновали от берега к берегу плоскодонные баржи, перевозя разные товары. Здесь Тилт и Фарроу обменивались богатствами садов, пастбищ и полей. Сюда прибывали товары из Бакка, Бернса и дальних стран и доставлялись аристократам, у которых хватало на них денег. В лучшие дни в Тредфорд приходили также янтарь, богатые меха, резная слоновая кость из Горного Королевства и редкая кора для курения из Дождевых чащоб. Сюда привозили лен, чтобы делать из него тонкое полотно, которым славилось герцогство Фарроу, и коноплю, чтобы вить веревки и ткать парусину.

Мне предложили поработать несколько часов, разгружая мешки с зерном с небольшой баржи в телегу. Я согласился — не столько ради нескольких медяков, сколько для того, чтобы послушать разговоры. Но мне мало что удалось узнать. Никто не говорил о красных кораблях или о войне, шедшей у побережья, разве что мимоходом, жалуясь на низкое качество береговых товаров и высокие цены. Люди предпочитали не сплетничать о короле Регале, и из того немногого, что мне удалось узнать о нем, я понял, как жители Тредфорда гордятся его привлекательностью для женщин и умением пить. Я был ошеломлен, услышав, когда его назвали королем Маунтвельским — по династии его матери. Потом я решил, что меня как раз очень устраивает, что Регал больше не именует себя Видящим. Ещё чуть меньше общего между нами.

Зато было много разговоров о Королевском Круге, и от того, что я услышал, мне стало нехорошо.

По давней традиции в Шести Герцогствах человек мог защитить свою честь в поединке. В Баккипе такие поединки проходили в круге огромных Камней-Свидетелей. Говорили, что, когда два человека встречаются там, чтобы разрешить спор при помощи кулаков, Эль и Эда видят их и следят за тем, чтобы восторжествовала справедливость и свершилось правосудие. И камни и обычай очень древние. Под королевским правосудием в Баккипе чаще всего подразумевалась тихая работа, которую делали для короля Шрюда мы с Чейдом. Некоторые приходили, чтобы публично обратиться к самому королю Шрюду и попросить его рассудить их по справедливости. Но бывали случаи, когда королю становилось известно о беззакониях, и тогда он посылал Чейда или меня, чтобы тихо исполнить его волю в отношении преступника. Именем королевского правосудия я нес смерть милостиво быструю или беспощадно медленную. Мне следовало бы привыкнуть к смерти.

Но Королевский Круг Регала задумывался больше для потехи, чем ради правосудия. Идея была проста. Тех, кого король считал заслуживающими наказания или смерти, присылали в его Круг. Они могли сразиться с разъяренными и оголодавшими зверями или с бойцом, королевским чемпионом. Те из осужденных, кому удавалось устроить хорошее представление, могли заслужить королевское помилование или даже стать королевским чемпионом. У «перекованных» таких шансов не было. Их бросали на съедение зверям или морили голодом и науськивали на преступников. Подобные судилища стали настолько популярными, что толпы зрителей перестали помещаться на рыночной площади в Тредфорде, где вершилось «правосудие». Теперь Регал сооружал специальную арену. Для удобства она располагалась поближе к королевскому дворцу. Там были предусмотрены подземные клетки и высокие стены для того, чтобы животные и пленники не могли вырваться, и трибуны для зрителей. Постройка Королевского Круга дала Тредфорду новые рабочие места и стала двигателем торговли. Все считали, что это очень кстати, учитывая прекращение торговли с Горным Королевством. Я не встречал никого, кому бы не нравилась эта затея короля.

Закончив работу, я получил свою плату и вместе с прочими грузчиками отправился в ближайшую таверну. Там, вдобавок к элю и пиву, можно было купить щепотку трав и поставить на стол курильницу. Воздух в таверне был густым от дыма, и глаза мои скоро стали слипаться, а в горле защипало. Никто другой не обращал на дым никакого внимания. По-видимому, он не действовал ни на кого, кроме меня. В Баккипе никогда не курили наркотических трав, и я с трудом выносил их запах. На заработанные деньги я купил порцию медового пудинга и кружку очень горького эля, который, как мне показалось, был сильно разбавлен речной водой.

Я спросил нескольких человек, правда ли, что в конюшнях короля набирают подручных, и если так, где можно попытаться устроиться на эту работу. То, что такой оборванец, как я, размечтался поступить на королевскую службу, позабавило их, но я выслушал грубые шутки с вежливой улыбкой. Наконец один весельчак посоветовал мне пойти и спросить самого короля, показав мне, в каком направлении находится королевский дворец. Я поблагодарил его, допил остатки пива и вышел.

Я ожидал увидеть массивное каменное сооружение, окруженное мощными укреплениями. Чего-то подобного я и искал, следуя в указанном направлении, вверх по реке. Но эта дорога привела меня к низкому холму, с которого открывшая хороший вид на реку, и прекрасные каменные здания на нем в полной мере использовали это преимущество. Я стоял на оживленной дороге у подножия возвышенности, только что не разинув рот от удивления. Во дворце не было ничего от воинственной неприступности Оленьего замка. Напротив, покрытые белым гравием дорожки, сад и деревья окружали одновременно величественный и приветливый дом. Дворец Тредфорда и окружающие его здания никогда не использовались в качестве военной крепости. Он был построен как элегантная и дорогая королевская резиденция. Камень был украшен резьбой, входы сделаны в виде изящных арок. Башни тут были, но без бойниц. Очевидно, они воздвигались для того, чтобы любоваться окрестностями, а не для наблюдения за подходами к дворцу.

Низкие и толстые каменные стены между оживленной общей дорогой и особняком были покрыты мхом и увиты плющом. В обрамленных цветущими лозами нишах стояли статуи. Одна широкая проезжая дорога вела прямиком к дворцу. Другие, более узкие, дорожки манили подойти поближе к прудам с лилиями, искусно подрезанным деревьям и тенистым рощам. Для каких-то мечтателей садовники посадили здесь дубы и ивы — по меньшей мере лет сто назад. Теперь деревья тихо перешептывались под легким речным ветерком. Королевские владения занимали больше места, чем хорошая ферма. Я попытался вообразить правителя, у которого было время и средства, чтобы создать такую красоту.

Вот что можно иметь, если тебе не нужны военные корабли и боеспособные армии. Видела ли Пейшенс что-нибудь подобное в доме своих родителей? Это ли пытался повторить шут в изящных вазах с цветами и мисках с серебряными рыбками в своей комнате? Я чувствовал себя неотесанным деревенщиной — и дело было вовсе не в моем наряде. Внезапно я подумал, что именно так должен жить король. Среди искусства, музыки и изящества, поднимая до этого уровня жизнь своего народа. Я вдруг увидел собственное невежество и, хуже того, убожество человека, обученного только убивать. И одновременно меня охватил гнев. Разве Регал и его мать не приложили к этому руку, делая все, чтобы бастард помнил свое место? Я был безобразным функциональным орудием, так же как угловатый и безыскусный Олений замок был крепостью, а не дворцом.

Но сколько красоты уцелеет здесь, если Олений замок больше не будет стоять, как сторожевой пес, в устье Оленьей реки?

Мне в лицо как будто плеснули холодной водой. Это была правда. Олений замок был построен именно затем, чтобы контролировать речную торговлю. Если он сдастся пиратам, наши широкие реки станут отличной дорогой для их легких судов. Красные корабли, как кинжал, вонзятся в мягкое брюхо Шести Герцогств. Эта ленивая знать и нахальные фермерские парни проснутся ночью от криков и дыма, и у них не будет замка, куда можно бежать, и солдат, которые станут сражаться за них. Тогда они поймут, что вынесли другие во имя их безопасности, и, возможно, восстанут против короля, который оставил свои крепости, чтобы бежать внутрь страны и предаваться усладам.

Но я хотел, чтобы этот король умер раньше. Я начал медленно обходить стены королевской резиденции. Самый легкий способ попасть внутрь должен быть к тому же и самым незаметным. Кроме того, следовало обдумать пути к отступлению. До прихода ночи я должен выяснить все, что смогу, о дворце Тредфорда.

Глава 9

УБИЙЦА

Последним истинным мастером Силы, учившим в Оленьем замке детей королевской крови, был не Гален, как часто пишут, а его предшественница. Солисити. Возможно, она слишком долго ждала, не решаясь выбрать того, кто станет её преемником. Её выбор пал на Галена, когда она уже страдала чахоткой, которая в скором времени свела её в могилу. Некоторые говорят, что Солисити назвала его имя в отчаянии, зная, что умирает, и не найдя никого лучше. Другие утверждают, что это решение было навязано ей королевой Дизайер, которая желала видеть своего любимца при дворе. Как бы то ни было, Гален стал помощником Солисити и пробыл им меньше двух лет, потом мастер Силы скончалась. Поскольку его предшественники ходили в учениках около семи лет, было довольно странно, что Гален объявил себя мастером Силы сразу после смерти наставницы. Едва ли она успела передать ему все свои знания за такое короткое время. Никто, однако, не посмел возразить. Хотя Гален лишь помогал Солисити в обучении двух принцев, Верити и Чивэла, после её смерти он заявил, что их обучение полностью завершено. Впоследствии он противился предложениям набрать новых учеников. Так продолжалось до начала войны красных кораблей, когда Гален наконец подчинился требованиям короля Шрюда и создал свой первый и единственный круг магов Силы.

В отличие от традиционных кругов Силы, в которых все решали их члены, самостоятельно выбирая, кому войти в круг, кому нет и кто станет главой, Гален организовал свою группу из отобранных только им учеников и в течение всей жизни сохранял полный контроль над ними. Август, официальный глава круга, лишился способности к Силе вследствие несчастья, случившегося, когда он выполнял при помощи этой магии важную миссию в Горном Королевстве. Сирен, захватившая лидерство уже после смерти Галена, погибла вместе с другим членом круга, Джастином, во время бунта, последовавшего за убийством короля Шрюда. Место главы так называемого круга Галена занял Уилл. К тому времени членов круга осталось только трое: сам Уилл, Барл и Каррод. По-видимому, Гален внушил всем ученикам безоговорочную преданность Регалу, но это не предотвратило соперничества между ними за милость их короля.


К тому времени, как сгустились сумерки, я исследовал внешнюю часть королевского имения довольно подробно. Я обнаружил, что кто угодно может ходить по нижним дорожкам, наслаждаясь видом фонтанов и садов, тисовой изгороди и орешника, и встретил довольно много людей в хорошей одежде, которые прогуливались там. Большинство смотрело на меня со строгим неодобрением, некоторые с жалостью, а стражник в ливрее твердо напомнил мне, что в королевские сады не допускают нищих. Я заверил его, что пришел только взглянуть на чудесные места, рассказы о которых так часто слышал. В свою очередь он предположил, что рассказов более чем достаточно для такого, как я, и указал мне самый прямой путь к выходу. Я очень вежливо поблагодарил его и пошел прочь. Он стоял, наблюдая, как я ухожу, пока дорога не привела меня к концу живой изгороди и я не скрылся из виду.

Мой следующий набег был более осторожным. Я хотел было подстеречь одного из юных аристократов, расхаживающих среди цветов и травяных бордюров, и воспользоваться его одеждой, но потом решил, что этого делать не стоит. Вряд ли я нашел бы кого-нибудь такого тощего, чтобы его одежда хорошо сидела на мне, а кроме того, модное платье, которое они носили, требовало сложной шнуровки ярко раскрашенными ленточками. Я сомневался, что смогу влезть в какую-нибудь из этих рубах без посторонней помощи, не говоря уж о том, чтобы содрать её с лежащего без сознания человека. Да и звенящие серебряные безделушки, вшитые в болтающиеся шнурки у рукавов, — не лучшая подмога в тихой работе убийцы. Так что я положился на густую растительность вдоль стен в качестве укрытия и крадучись поднялся на холм. Наконец я наткнулся на стену из гладко отшлифованного камня, которая окружала вершину холма. Подпрыгнув, высокий человек мог бы дотянуться до её края. Вряд ли она строилась как серьезная преграда. Вдоль стены тянулась полоса голой земли, но старые пни и корни говорили о том, что когда-то здесь росли кусты и вился плющ. Я подумал: не Регал ли приказал расчистить землю? За стеной виднелись верхушки многочисленных деревьев, и я решил, что могу рассчитывать на их прикрытие.

Большую часть второй половины дня я обходил стену, избегая открытых мест. В ней было несколько ворот. У одних, главных, стояли стражники в мундирах, приветствующие подъезжающие кареты с людьми. Судя по количеству прибывающих экипажей, вечером затевался какой-то праздник. Один стражник повернулся и хрипло рассмеялся. Волосы у меня на голове встали дыбом. Я застыл в своем убежище. Видел ли я это лицо раньше? Трудно было сказать точно с такого расстояния, но сама мысль об этом пробудила во мне странную смесь страха и ярости. «Регал, — напомнил я себе. — Моя цель — Регал». Я двинулся дальше.

У более скромных ворот для слуг и торговцев тоже стояли стражники, но на их одежде было значительно меньше кружев. Они подвергали допросу с пристрастием каждого мужчину или женщину, которые хотели войти или выйти из замка. Будь мой наряд чуть лучше, я бы рискнул изобразить слугу, но в лохмотьях нищего об этом нечего было и думать. Так что я встал в незаметном для стражников месте и принялся просить милостыню у торгового люда. Я делал это без слов, просто протягивал к ним сложенные чашечкой руки с молящим выражением на лице. Большинство из них вели себя так, как обычно ведут себя люди, когда встречаются с нищим. Они не обращали на меня внимания и продолжали беседовать. Таким образом мне удалось выяснить, что сегодня ночь Пурпурного бала и на праздник приехали музыканты и фокусники. Что король теперь больше любит курения из почек черешни, чем из гашиша, и очень рассержен качеством желтого шелка, который привез ему некий Фестро. Он грозился выпороть торговца за то, что тот посмел принести королю такую дрянь. Это прощальный бал короля, потому что на следующий день он намерен отправиться в Янтарный дворец на Винной реке навестить своего дорогого друга леди Целесту. Кроме этого я слышал множество других новостей, но мало что из них было связано с моей целью. Я закончил попрошайничать, унося с собой пригоршню медяков.

Я вернулся в Тредфорд и направился на улицу, на которой были расположены лавочки портных. У задней двери магазина Фестро я увидел подмастерье, подметающего улицу. Я дал ему пару медяков за несколько полосок желтого шелка различных оттенков. Потом я нашел самый скромный магазин, в котором всех моих денег хватило только на то, чтобы купить свободные штаны, холщовую блузу и головной платок, какие носят подмастерья. Здесь же я переоделся, заплел волосы в косицу и прикрыл её платком, вычистил сапоги и вышел из магазина совершенно другим человеком. Мой меч теперь был спрятан внутри штанов. Вышло не слишком удобно, но оружие могло остаться незамеченным, если я буду прихрамывать. Мою старую одежду и поклажу, за исключением ядов, я спрятал в зарослях крапивы за крайне вонючей уборной во дворе таверны.

Больше я не позволил себе оттягивать неизбежное. Я отправился прямо к торговым воротам и встал в ряд с остальными визитерами, ждущими пропуска. Сердце мое бешено колотилось, но внешне я оставался совершенно спокоен. Я ждал, разглядывая то, что удавалось увидеть за стеной сквозь деревья. Дворец был огромен. Раньше я был потрясен тем, что так много пахотной земли отдано на декоративные сады и дорожки. Теперь я видел, что парк был попросту оправой для особняка, который был выстроен в абсолютно незнакомом мне стиле. Ничто в нем не напоминало о крепости или замке. Это был только комфортный и элегантный дворец. Когда наступил мой черед, я показал свои образцы ткани и сказал, что Фестро просил принести извинения и прислал шелк, который, как он надеялся, больше понравится королю. Когда один угрюмый стражник заметил, что Фестро обычно приходит сам, я довольно сердито заявил, что хозяин считает мой зад более подходящим для порки, на случай если и эти образцы не понравятся королю. Стражники обменялись ухмылками и пропустили меня.

Я поспешно зашагал вверх по тропе и пристроился в хвосте группы музыкантов, прошедших передо мной. За ними я проследовал к задней части дворца. Пока музыканты получали распоряжения, я замешкался, чтобы перестегнуть сапог, и выпрямился как раз вовремя, чтобы войти вслед за ними. Я очутился в маленьком вестибюле, прохладном и темном после тепла и света вечернего солнца. Менестрели переговаривались и смеялись, торопясь вперед. Я замедлил шаг и отстал. Дойдя до открытой двери, я вошел в пустую комнату и тихо закрыл дверь за собой. Потом глубоко вздохнул и огляделся.

Это была небольшая гостиная. Мебель в ней стояла обшарпанная и плохо подобранная, и я решил, что эта комната предназначена для слуг или приходящих ремесленников. Вряд ли я долго пробуду здесь в одиночестве. Однако вдоль стены стояло несколько больших буфетов. Я выбрал тот, который нельзя увидеть от двери, если она вдруг распахнется, и быстро переставил содержимое полок, чтобы залезть туда. Оставив дверцу приоткрытой, чтобы у меня было немного света, я принялся за работу: проверил и разложил пузырьки и пакеты с ядами, затем обработал ядом и мой маленький нож, и острие меча, потом осторожно вложил их в ножны. Я перевязал меч, чтобы он оказался снаружи штанов. После этого я устроился поудобнее и стал ждать.

Казалось, прошло много дней, прежде чем сумерки сменились полной темнотой. Дважды в комнату ненадолго заходили люди, но по их разговорам я понял, что все до одного слуги заняты приготовлениями к сегодняшнему пиршеству. Я коротал время, воображая, как Регал будет убивать меня, если поймает. За такими мыслями я несколько раз едва не терял мужество, но напоминал себе, что, если я откажусь от своей затеи, мне придется вечно жить с этим страхом. Поэтому я решил приготовиться. Если Регал здесь, его круг, безусловно, где-то поблизости. Я тщательно проделал все упражнения, чтобы защитить разум от чужой Силы, как научил меня Верити. Мне ужасно хотелось прощупать дворец легким прикосновением, чтобы узнать, почувствую ли я присутствие учеников Галена, но я удержался. Вряд ли я дотянусь до них, не выдав себя. И даже если я отыщу их, это не будет означать ничего нового. Лучше сконцентрироваться на собственной защите. Я не позволял себе думать о том, что собираюсь сделать, чтобы они не уловили эхо моих мыслей. Когда наконец небо за окном стало совершенно темным, я рискнул покинуть свое убежище и выйти в коридор.

Ночь была полна музыки. Регал и его гости веселились на празднике. На мгновение я прислушался к слабым звукам знакомой песни о двух сестрах, одна из которых утопила другую. Ещё в этой песне рассказывалось об арфе, играющей сама по себе, и менестреле, нашедшем труп женщины и решившем сделать арфу из грудной кости убитой. Потом я выкинул это из головы и сосредоточился на делах.

Я был в простом коридоре с каменным полом и деревянными панелями на стенах, освещенном расположенными на большом расстоянии факелами. Территория слуг, решил я. Это место недостаточно хорошо для Регала и его друзей. Однако это не означало, что тут мне ничего не грозит. Нужно было найти черную лестницу и добраться до второго этажа. Крадучись, я шел от двери к двери, останавливаясь и прислушиваясь у каждой из них. Дважды я слышал какие-то звуки: в одной комнате — женские голоса, в другой — щелканье ткацкого станка. Двери в тихие комнаты, которые не были заперты, я тихонько приоткрывал. По большей части это были мастерские ткачих и портних. В одной из них на столе был разложен раскроенный костюм из хорошей синей ткани, оставалось только сшить его. Похоже, Регал по-прежнему неровно дышит к пышным нарядам.

Я дошел до конца коридора и заглянул за угол. Там тянулся ещё один коридор, гораздо красивее и шире. Оштукатуренный потолок был расписан листьями папоротника. Я двинулся дальше, подслушивая под дверьми и осторожно заглядывая в тихие комнаты. Уже ближе, сказал я себе. Я нашел библиотеку, в которой было больше книг и свитков тонкого пергамента, чем мне доводилось видеть, и задержался в одной из комнат, где в причудливых клетках дремали ярко раскрашенные птицы. В глыбах белого мрамора были устроены пруды с водяными лилиями и мечущимися рыбками. Вокруг игровых столов были расставлены скамейки и кресла с мягкими подушками. На маленьких столиках из вишневого дерева стояли курильницы. Я никогда не мог даже вообразить такой комнаты.

Наконец я дошел до нужного коридора с портретами в рамах, висевшими вдоль стен, и полом из блестящего черного сланца. Я попятился, заметив стражника, и бесшумно стоял в алькове, пока он не протопал устало мимо меня. Тогда я выскользнул наружу и промчался мимо надутых кавалеров и с трудом сдерживающих смех леди в роскошных рамах.

Я вышел в переднюю. На стене висели гобелены, повсюду стояли маленькие столики со статуями и вазы с цветами. Даже подфакельники были здесь более изысканными. По обе стороны разукрашенного камина висели маленькие портреты в позолоченных рамах. Стулья были поставлены близко друг к другу, как бы приготовленные для тихой интимной беседы. Музыка звучала громче, раздавались смех и голоса. Несмотря на поздний час, веселье продолжалось. В дальней стене были две высокие резные двери. Они вели в большой зал, где танцевали и веселились Регал и его гости. Двое слуг в ливреях вышли из двери слева от меня, и я прошмыгнул обратно в коридор. Они несли подносы с разнообразными курильницами — должно быть, чтобы заменить те, содержимое которых уже выгорело. Я замер за углом, прислушиваясь к шагам и голосам. Слуги открыли высокие двери, музыка стала громче, и до моих ноздрей долетел запах наркотического дыма. Оба слуги были заняты тем, что прикрывали створки дверей с другой стороны. Я рискнул выглянуть ещё раз. Передо мной все было чисто, но позади…

— Что ты здесь делаешь?

Сердце у меня ушло в пятки, но я изобразил кроткую ангельскую улыбку, поворачиваясь навстречу стражнику.

— Господин, я заблудился в этом огромном лабиринте, — пролепетал я.

— Да? Это не объясняет, почему ты носишь меч в королевском дворце. Все знают, что здесь оружие запрещено всем, кроме личной королевской стражи. Я видел, как ты тут шнырял. Думаешь, раз идет праздник, ты можешь просто проскользнуть сюда и наполнить свои карманы, ворюга?

Я стоял, охваченный ужасом, и смотрел, как он приближается ко мне. Глядя на убитое выражение моего лица, он наверняка решил, что разгадал мои планы. Верт не стал бы так улыбаться, если бы знал, что встретил человека, которого он помогал забить до смерти в подземельях Регала. Его рука небрежно лежала на рукояти меча, на лице цвела самодовольная ухмылка. Верт был высок и строен, волосы у него были светлые, как у многих уроженцев Фарроу. На его значке олень Видящих перепрыгивал через золотой дуб Фарроу. Итак, Регал изменил эмблему своих гвардейцев. Лучше бы он вообще убрал оленя.

Я замечал все эти мелочи и одновременно вспоминал, как меня хватали за шиворот и заставляли встать на ноги, чтобы снова ударить и свалить на пол. Это был не Болт, сломавший мне нос. Нет, это был Верт, который избивал меня после того, как Болт изувечил меня так, что я уже не мог стоять на ногах. Он нависал тогда надо мной, а я сжимался и пытался увернуться, уползти в сторону по холодному каменному полу, уже залитому моей кровью. Я помнил клятвы, которые он, смеясь, бормотал каждый раз, когда ему приходилось ставить меня на ноги, чтобы снова ударить.

— Клянусь грудью Эды! — пробормотал я, и с этими словами страх во мне умер.

— Ну-ка, посмотрим, что у тебя в кошельке, — потребовал он и подошел ближе.

Я не мог показать ему мои яды. Оправдаться было невозможно. Сколько бы лжи я ни наворотил, ускользнуть от этого человека не получится. Мне придется убить его.

Внезапно все оказалось очень просто. Мы были слишком близко от Большого зала, шуметь было нельзя. Поэтому я пятился, медленно, шаг за шагом, по широкой дуге, пока не оказался в передней. Портреты смотрели на нас, а я медленно отступал от высокого гвардейца.

— Стой! — приказал он, но я бешено затряс головой, изображая ужас и смятение. — Я сказал, стой! Ты, тощий воришка!

Я быстро оглянулся, потом снова затравленно посмотрел на него, словно набирался смелости, чтобы пуститься наутек. Когда я повторил это движение в третий раз, Верт прыгнул на меня.

На это я и рассчитывал. Я отступил вбок и с силой ударил локтем в его поясницу, повалив его на колени. При падении он глухо ударился о каменный пол и заорал без слов от ярости и боли. Верт был вне себя: какой-то мелкий воришка посмел поднять на него руку! Ударом ноги в челюсть я заставил его замолчать, так что его рот с треском захлопнулся. Я порадовался тому, что сегодня снова надел сапоги. Прежде чем Верт успел издать ещё один звук, я выхватил нож и перерезал ему горло. Он потрясенно выдохнул и двумя руками тщетно попытался остановить теплую струю крови. Я стоял над ним, глядя ему в глаза.

— Фитц Чивэл, — сказал я ему тихо. — Фитц Чивэл.

Его глаза расширились во внезапном понимании и ужасе, потом потеряли всякое выражение. Жизнь покинула его. Он вдруг исчез, превратился в молчаливое и неподвижное ничто, столь же безжизненное, как камень. Мой Дар больше не видел его.

Вот так это и произошло, тихо и быстро. Отмщение… Я стоял и смотрел на труп, ожидая ощущения триумфа, облегчения или удовлетворения, но не почувствовал ничего. Я был так же потерян для жизни, как Верт. Он ведь даже не был мясом, добытым для пропитания. Я запоздало подумал, была ли где-то женщина, любившая этого красивого человека, светловолосые дети, которые ели принесенный им хлеб. Убийца не должен думать о таких вещах. Подобные мысли никогда не мучили меня, когда я был орудием правосудия короля Шрюда. Я выбросил это из головы.

По полу растеклась большая лужа крови. Мне было необходимо быстро заставить Верта замолчать, но оставлять следы в мои намерения не входило. Он был крупным мужчиной, и в нем было очень много крови. Я лихорадочно пытался решить, что лучше: потратить время на то, чтобы спрятать тело, или попытаться использовать суматоху, которую поднимут хватившиеся Верта гвардейцы, в своих целях.

Я снял рубашку и собрал как можно больше крови. Потом я бросил её на шкаф и вытер окровавленные руки о рубашку Верта. Я схватил его за плечи и вытащил из комнаты с портретами, напряженно прислушиваясь и насторожив чутье, которым меня наделил Дар. Мои сапоги скользили по полированному полу, а звук тяжелого дыхания казался мне оглушительным. Несмотря на все мои усилия вытереть кровь, за нами на полу оставался блестящий влажный след. У двери в зал с птицами и рыбками я заставил себя как следует прислушаться, прежде чем входить. Я задержал дыхание и попытался не обращать внимания на стучащую в ушах кровь. В комнате никого не было. Я плечом открыл дверь и втащил туда Верта. Потом я швырнул тело в один из каменных прудов. Рыбки бешено заметались, когда кровь убитого смешалась с чистой водой. Я вымыл руки и грудь в чистом пруду и быстро вышел через другую дверь. Они пойдут сюда по кровавому следу. Я надеялся, что им понадобится некоторое время, чтобы понять, зачем убийца потащил его сюда и бросил в пруд.

Я оказался в незнакомом помещении со сводчатым потолком и обшитыми деревянными панелями стенами. На помосте у противоположной стены стояло огромное кресло. Значит, это что-то вроде зала для аудиенций. Я огляделся, чтобы сориентироваться, и застыл на месте. Резная дверь справа от меня внезапно распахнулась. Я услышал смех, приглушенный вопрос и хихиканье в ответ. Искать, где спрятаться, времени не было. Я прижался к гобелену и замер. В зал вошла группа придворных, они смеялись во весь голос. В их смехе слышались жалкие нотки, означавшие, что эти люди либо пьяны, либо обкурены. Они прошли мимо меня: двое мужчин, соперничающих за внимание женщины, которая жеманно улыбалась и хихикала, прикрывшись ярким веером. Костюмы всех троих были выдержаны в разнообразных оттенках красного, и у одного из мужчин были звенящие серебряные безделушки не только на шнуровке, но и по широким рукавам до самого локтя. У второго мужчины была маленькая курильница на разукрашенном жезле, напоминающем скипетр. Он размахивал ею взад и вперед, так что они все время были окутаны сладковатым ароматом. Вряд ли эти придворные заметили бы меня, даже если бы я выпрыгнул прямо на них и прошелся колесом. Регал, по-видимому, унаследовал от своей матери слабость к дурману и превратил это в придворную моду. Я стоял неподвижно, пока они не прошли. Они направлялись в комнату с птицами и рыбками. Интересно, заметят ли они Верта в пруду? Вряд ли.

Я подкрался к двери, в которую вошли придворные, проскользнул в неё и оказался в большом вестибюле. Пол был выложен мрамором, и я невольно задумался о стоимости доставки такого огромного количества камня в Тредфорд. Высокий белый потолок был расписан цветами и листьями. В комнате были арочные окна из цветного стекла, сейчас темные, но между ними висели гобелены, поражающие таким буйством красок, что они казались окнами в какой-то другой мир и время. Освещали зал вычурные канделябры с блестящими хрустальными подвесками. Горели сотни свечей. На пьедесталах стояли статуи, и, судя по их виду, большинство из них изображали предков Регала с материнской стороны. Несмотря на опасное положение, в котором я находился, на мгновение убранство этой комнаты очаровало меня. Потом я поднял глаза и увидел широкие ступени. Это была главная лестница, а не боковые проходы для слуг, которые я искал. Шеренга из десяти человек легко могла подняться по ней. Резьба балюстрады была темной и покрытой сучками, но блестела от долгой полировки. Толстый ковер синим каскадом струился по центру ступеней. Зал был пуст, так же как и лестница. Не медля больше ни секунды, я прошмыгнул через комнату и вверх по ступеням.

Я был уже на середине пути, когда услышал крик. По-видимому, гуляющие придворные все-таки заметили Верта. На первой площадке я услышал голоса и топот с правой стороны. Я повернул налево и, добежав до двери, прижал к ней ухо, ничего не услышал и скользнул внутрь. Все это заняло меньше времени, чем мой рассказ об этом. Я стоял в темноте, задыхаясь, и благодарил Эду, Эля и всех существующих богов за то, что дверь не была заперта.

Я приник к двери, пытаясь расслышать что-нибудь кроме стука собственного сердца. До меня донеслись крики и грохот тяжелых сапог стражников, бегущих вниз по лестнице. Потом прогремел начальственный голос, отдающий распоряжения. Я прижался к стене у дверного проема и стал ждать. Руки мои дрожали. Страх поднимался во мне, подобно приливу, угрожая захлестнуть. Пол подо мной качнулся, и я быстро сел на корточки, чтобы не упасть в обморок. Мир вокруг меня начал вращаться. Я плотно обхватил себя руками и закрыл глаза, как будто это могло укрыть меня. Новая волна страха нахлынула на меня. Я повалился на бок, едва не скуля от ужаса, и свернулся в клубок, ощущая ужасную боль в груди. Я умру. Я умру и никогда не увижу Молли, Баррича и моего короля. Мне следовало пойти к Верити, теперь я знал это. Мне следовало пойти к Верити. Внезапно мне захотелось кричать и рыдать. Я был уверен в том, что мне не спастись. Меня поймают и подвергнут пыткам. Они найдут меня и будут убивать очень, очень медленно. Я испытывал почти неодолимое желание просто вскочить, выбежать из комнаты, поднять меч на стражников и вынудить их быстро прикончить меня.

Успокойся. Они пытаются заставить тебя выдать себя.

Нить Силы Верити, коснувшаяся меня, была тоньше паутины. Я снова смог дышать, но у меня хватило благоразумия оставаться неподвижным. Прошло долгое, как мне показалось, время, и слепой ужас отпустил меня. Я судорожно вздохнул и пришел в себя. За дверью послышались шаги и голоса. Страх снова поднялся во мне, но я заставил себя лежать неподвижно и слушать.

— Я в этом уверен, — сказал мужчина.

— Нет. Он ушел и давно уже где-нибудь в саду или в городе. Если бы он все ещё был в доме, мы бы его спугнули. Никто не смог бы устоять перед нами обоими.

— Говорю тебе, там что-то было.

— Ничего, — несколько раздраженно настаивал другой голос. — Я ничего не чувствовал.

— Попробуй ещё раз, — уговаривал первый.

— Нет. Это пустая трата времени. Я думаю, ты ошибся. — Злость говорившего теперь слышалась отчетливо, хотя он и не повышал голоса.

— Надеюсь, что так. Однако если прав я, мы дали Уиллу предлог, которого он искал. — В этом голосе кроме ярости была скулящая жалость к себе.

— Искал предлог? Только не он. Он злословит о нас королю при каждом удобном случае. Можно подумать, что он единственный, кто принес какие-то жертвы на службе у короля Регала. Вчера служанка сказала мне, что он потерял всякий стыд. Тебя называет толстым, а меня обвиняет во всех плотских слабостях, которые только могут быть у мужчины.

— Если я не худой, как солдат, это только потому, что я не солдат. Не тело мое, а разум служит королю. Пусть посмотрит на себя, прежде чем обвинять нас. Это он-то, со своим единственным глазом! — Теперь он уже чуть не хныкал.

Барл, внезапно понял я. Барл разговаривает с Карродом.

— Что ж, сегодня, по крайней мере, Уиллу не в чем винить нас. Мы ничего не смогли обнаружить. Он уже заставляет тебя бояться тени и видеть опасность в каждом углу. Успокойся. Теперь это забота гвардейцев. Скорее всего, они обнаружат, что это дело рук ревнивого мужа или другого гвардейца. Я слышал, как говорили, что Верт слишком часто выигрывал в кости. Поэтому его и оставили в комнате для игр. Так что если ты позволишь, я вернусь в более приятную компанию, из которой ты меня вытащил.

— Что ж, иди, если больше ничего не можешь придумать, — обиженно сказал Барл. — Но когда освободишься, нам лучше бы посоветоваться. — Через мгновение он добавил: — Я бы даже хотел пойти к нему прямо сейчас. Пусть у него об этом болит голова.

— Ну и будешь выглядеть идиотом. Когда ты так волнуешься, он из тебя веревки вьет. Пусть уж лучше изрекает предостережения и ужасные предсказания и каждое мгновение будет начеку. Послушать его, так все, что нужно королю, это его настороженность. Он и нам хочет навязать этот ужас. Твое кряканье, должно быть, его весьма радует. Тщательно охраняй такие мысли.

Я услышал, как один из собеседников быстро зашагал по коридору. Бешеный стук крови у меня у голове немного стих. Через некоторое время второй человек тоже двинулся прочь. Он шел медленнее и что-то бормотал про себя. Когда его шаги стихли, у меня словно гора с плеч свалилась. Я стал обдумывать свой следующий ход.

В высокие окна струился тусклый свет. Благодаря ему я разглядел в комнате кровать с откинутыми одеялами, под которыми виднелись белые простыни. В углу темнел массивный платяной шкаф, а у кровати на подставке стояли таз и кувшин.

Я заставил себя успокоиться, сделал глубокий вдох, потом бесшумно поднялся на ноги. «Мне нужно найти спальню Регала», — сказал я себе. Я подозревал, что она должна быть на этом этаже, а помещения слуг где-то под крышей. Мне удалось тайком дойти до этой комнаты, но, возможно, сейчас наступило время быть посмелее. Я подошел к шкафу и тихо открыл его. Мне снова повезло. Это была комната мужчины. Я перебрал на ощупь одежду в поисках подходящей ткани. Мне нужно было действовать быстро, потому что законный владелец спальни, который, по-видимому, веселился на празднике внизу, мог вернуться в любой момент. Я нашел светлую рубашку, гораздо более пышную на рукавах и у воротника, чем хотелось бы, но зато она почти подошла мне по размеру. Мне удалось надеть её и темные гамаши, оказавшиеся слишком свободными. Я затянулся поясом и понадеялся, что выгляжу не слишком нелепо. Кроме того, я нашел в шкафу баночку надушенной помады, намазал ею волосы и, пригладив их пальцами, снова заплел в косицу, а платок подмастерья выбросил. Большинство придворных, которых я видел, носили напомаженные локоны, подражая Регалу, но у некоторых, более молодых, волосы были завязаны сзади. Я пошарил по полкам, нашел что-то вроде медальона на цепочке и надел его. Там было ещё и кольцо, слишком большое для моего пальца, но это вряд ли имело значение. Я рассчитывал, что не привлеку слишком внимательных взглядов. Гвардейцы будут искать человека без рубашки и в грубых штанах. Мне хотелось надеяться, что они будут искать его снаружи. У порога я остановился, набрал в грудь воздуха и медленно открыл дверь. Коридор был пуст, и я вышел.

Оказавшись на свету, я с сожалением обнаружил, что гамаши темно-зеленые, а рубашка желтая, как масло. Мой наряд был не более кричащим, чем те, что я видел прежде на других придворных, но смешаться с гостями на этом Пурпурном балу мне вряд ли удастся. Я решительно отмахнулся от этих тревожных мыслей и пошел по коридору, спокойно и целеустремленно разыскивая дверь, которая будет украшена богаче и изысканнее, чем остальные. Смело толкнув первую попавшуюся, я обнаружил, что она не заперта.

Я вошел и увидел огромную арфу и ещё несколько музыкальных инструментов, как бы приготовленных для менестрелей. Несколько кресел с подушками и кушеток стояли у стен. Все картины изображали певчих птиц. Я покачал головой, удивляясь несметным богатствам дворца, и продолжил поиски.

От волнения коридор казался мне непомерно длинным, но я заставил себя идти медленно и уверенно. Я проходил дверь за дверью, осторожно пытаясь открыть некоторые из них. Слева от меня были, вероятно, спальни, а справа большие комнаты вроде библиотек, столовых и тому подобного. Вместо настенных факелов коридор был освещен свечами под абажурами. На стенах висели яркие гобелены, в неглубоких нишах стояли вазы с цветами и небольшие статуэтки. Я не мог не сравнивать это великолепие с холодными каменными стенами Оленьего замка. Сколько военных кораблей можно было бы построить и оснастить на деньги, потраченные на убранство этого роскошного гнездышка! Ярость придавала мне сил. Я найду покои Регала!

Я прошел мимо ещё трех дверей и остановился, увидев двойную дверь из золотистого дерева, на которой было инкрустировано изображение дуба, символа Фарроу. Я быстро приложил к ней ухо и не услышал ничего. Тогда я осторожно попытался повернуть полированную ручку. Дверь оказалась заперта. Нож у меня на поясе был слишком грубым оружием для такой работы. Моя желтая рубашка уже липла к спине, когда замок наконец поддался моим усилиям. Я открыл дверь и, быстро оглянувшись, скользнул внутрь.

Это, конечно, была комната Регала. Не спальня, нет, но тем не менее его комната. Я быстро осмотрел её. Здесь было четыре высоких платяных шкафа, по два у стены. Между каждой парой шкафов висело большое зеркало. Дверца одного из них, покрытая искусной резьбой, была распахнута; возможно, она просто не закрывалась из-за слишком большого количества одежды. Множество туалетов висело на крючках и лежало на полках по всей комнате или было разбросано по стульям. В маленьких ящичках запертого комода, вероятно, хранились драгоценности. По обе стороны каждого из зеркал были установлены канделябры, сейчас свечи в них еле тлели. Две маленькие курильницы стояли по бокам кресла, напротив которого висело ещё одно зеркало. Рядом с креслом располагался столик, на нем находились щетки, гребенки, баночки с помадой и пузырьки с духами. Струйка серого дыма до сих пор поднималась от одной из курильниц. Я сморщил нос от сладковатого запаха и принялся за работу.

Фитц. Что ты делаешь? — еле слышно спросил Верити.

Вершу правосудие, — отозвался я, вложив в эту мысль как можно меньше дыхания Силы.

Я не знал, мне или Верити принадлежало мрачное предчувствие, которое внезапно охватило меня. Я отмахнулся от него и продолжил поиски.

Все было тщетно. В этой комнате я не смог найти почти никакого применения для моих ядов. Я мог отравить помаду, но, скорее всего, это убьет королевского парикмахера, а не Регала. В курильницах был только пепел. То, что я туда положу, аккуратно вычистят слуги. Очаг в углу был выметен, и запаса дров рядом с ним не было. «Терпение, — сказал я себе. — Его спальня не может быть далеко отсюда, а там у меня будет больше возможностей». А пока что я смочил его щетки одним из моих наиболее сильных средств, намазал им же большую часть серег, а остатки добавил в пузырьки с духами, почти не надеясь, впрочем, что он выльет на себя достаточно много, чтобы яд подействовал. Для надушенных платков, сложенных в ящике комода, у меня нашлись высушенные споры бледной поганки, которые вызывают у человека галлюцинации и скорую смерть. Куда больше удовольствия я получил, засыпав в четыре пары перчаток пудру мертвого корня. Именно этим ядом Регал отравил меня в горах, и именно он, скорее всего, послужил причиной припадков, которые время от времени настигали меня до сих пор. Я надеялся, что Регал сочтет собственные припадки не менее приятным развлечением. Выбрав три рубашки, которые, как мне казалось, он должен был любить больше остальных, я обработал воротники и манжеты. Один из моих ядов хорошо смешался с сажей в очаге, и, когда в нем наконец разожгут огонь, его ядовитые пары достигнут носа Регала. Я убирал остатки яда в кошелек, когда услышал, как в замке поворачивается ключ.

Я бесшумно зашел за угол шкафа и встал там. Нож уже был наготове. Смертельное спокойствие охватило меня. Я уповал на то, что судьба пошлет мне Регала. Но это оказался всего лишь гвардеец, одетый в цвета короля. Он вошел в комнату и быстро огляделся. На лице его отразилось раздражение, когда он нетерпеливо проговорил:

— Дверь была заперта. Здесь никого нет.

Я ждал, что ему ответят, но гвардеец был один. Он постоял минутку, потом вздохнул и подошел к открытому гардеробу.

— Глупости. Я теряю время здесь, наверху, а он, наверное, уже убежал, — бормотал гвардеец.

Но он все-таки вытащил меч и добросовестно потыкал им висящую одежду.

Потом он наклонился и засунул голову в гардероб, и я увидел в зеркале отражение его лица. Я похолодел, потом меня бросило в жар от ненависти. Я не знал имени этого человека, но его ухмыляющееся лицо навеки запечатлелось в моей памяти. Он служил в личной гвардии Регала и должен был засвидетельствовать мою смерть.

Я думаю, что он увидел мое отражение в тот же самый миг, когда я увидел его. Я не дал ему отреагировать и прыгнул на него сзади. Лезвие его меча увязло в одежде Регала, и гвардеец так и не сумел высвободить оружие, когда я ударил его ножом в низ живота. Свободной рукой я схватил его за горло и протащил нож вверх, выпотрошив его, как рыбу. Он хотел закричать, но я бросил нож и заткнул ему рот. Потом я разжат руки, и он упал. Его отчаянный крик перешел в стон. Он так и не выпустил меча, и я наступил ему на запястье, ломая пальцы. Гвардеец легко перекатился на бок и посмотрел на меня. Я опустился на одно колено подле него и склонился к его лицу.

— Фитц Чивэл, — сказал я тихо, встретив его взгляд и убедившись, что он понял. — Фитц Чивэл.

Во второй раз за эту ночь я перерезал человеку горло. Едва ли в этом была необходимость. Я поднял нож и вытер о его рукав. Когда я встал, у меня было два чувства. Разочарование от того, что гвардеец умер так быстро. И ощущение, что кто-то тронул струну арфы, издав звук, который я едва слышал.

В следующее мгновение волна Силы захлестнула меня. Она была заряжена ужасом, но на этот раз я понял это и знал его источник. Я стоял твердо, защита моя была сильна, так что волна разбилась о её стены. Тем не менее я знал, что само это действие было кем-то где-то прочитано. Я не раздумывал кем. Уилл почувствовал форму моего сопротивления. Я услышал эхо его триумфа. На мгновение паника охватила меня. Потом я начал действовать. Я встал, вложил в ножны кинжал и выскользнул за дверь, во все ещё пустой коридор. У меня почти не было времени, чтобы найти новое убежище. Уилл был в сознании гвардейца и видел комнату и меня так же четко, как до этого убитый мной человек. Я как будто слышал звук охотничьего рога, когда он раздавал приказы страже, словно спускал собак на след лисицы.

Теперь я мог с полной уверенностью считать себя мертвым. Можно было спрятаться на некоторое время, но Уилл знал, что я во дворце. Все, что ему нужно сделать, это перекрыть все выходы и планомерно обыскать здание. Я побежал по коридору, свернул за угол и ринулся вверх по лестнице. Я твердо держал защитные стены, охраняя последний план как зеницу ока. Я найду спальню Регала и отравлю там все, а потом отправлюсь на поиски самого Регала. Если гвардейцы обнаружат меня раньше, что ж, я устрою им веселую погоню. Они не смогут убить меня. У меня хватит яда, чтобы самому свести счеты с жизнью. Не такой уж хороший план, но иначе мне оставалось только сдаться.

И я бежал дальше, мимо дверей, статуэток, цветов и гобеленов. Все двери были заперты. Я все поворачивал и поворачивал и внезапно оказался у лестницы. Голова у меня закружилась, я ничего не понимал. Я попытался успокоиться, но паника черным потоком заливала разум. Казалось, это была та же самая лестница. Я знал, что не сделал достаточного количества поворотов, чтобы вернуться к ней. Я пробежал мимо неё и бесконечных дверей. Снизу доносились крики гвардейцев. Вызывающее тошноту понимание пришло ко мне.

Уилл воздействовал на мое сознание.

Головокружение и давление в глазах. Я мрачно укрепил свои мысленные стены. В голове у меня на мгновение помутилось. «Дым?» — подумал я. Я не приближался к наркотическим курениям, которые любил Регал. Однако мое состояние больше всего походило на опьянение от дыма или почек черешни.

Сила — могущественное оружие в руках мастера. Я был с Верити, когда он использовал его против красных кораблей, запутывая рулевого гак, что тот направлял собственный корабль на скалы, или убеждая штурмана, что береговой ориентир ещё не пройден, когда на самом деле он остался далеко позади, или пробуждая страхи и сомнения в сердце капитана перед битвой, или вселяя в сердца матросов безрассудство, которое заставляло их поднять паруса и пуститься в самую пасть шторма.

Как долго работал надо мной Уилл? Заманил ли он меня сюда, тонко убедив, что совершенно не ожидает моего появления? Я заставил себя остановиться у следующей двери, собраться и сфокусироваться на дверном замке. Он не был заперт. Я вошел и закрыл за собой дверь. На столе передо мной была разложена синяя ткань, приготовленная для шитья. Я был в этой комнате раньше. Я ощутил облегчение, потом проверил себя. Нет. Та комната была на нижнем этаже, а я сейчас наверху. Наверху? Я быстро подошел к окну, встал сбоку от него и выглянул. Далеко внизу виднелись освещенные факелом королевские сады. Я видел белизну сверкающей в ночи подъездной дороги. По ней ехали экипажи, и слуги в ливреях метались туда-сюда, открывая двери. Дамы и кавалеры в экстравагантных вечерних туалетах в алых тонах разъезжались по домам. Похоже, смерть Верта испортила Регалу бал. Гвардейцы стояли в дверях, сообщая, кто может ехать и кто должен подождать. Все это я заметил, бросив один взгляд из окна, и понял, что забрался гораздо выше, чем полагал.

Тем не менее я был уверен, что эта комната, в которой я видел синий костюм, разложенный на столе, была внизу, в служебном крыле.

Что ж, вполне возможно, что для Регала шили одновременно два комплекта синей одежды. У меня не было времени размышлять об этом; мне нужно найти его спальню.

Я ощущал странный подъем, когда выскользнул из комнаты и побежал дальше по коридору. Это было почти такое возбуждение, какое я ощущал во время хорошей охоты. Пусть поймают меня, если смогут.

Внезапно я добежал до развилки и на мгновение остановился, озадаченный. Это не сходилось с тем, что я разглядел снаружи здания. Я посмотрел налево, потом направо. Правая часть была заметно шире, и высокие двойные двери в конце коридора были расписаны изображениями золотого дуба Фарроу. Откуда-то слева доносились рассерженные голоса. Я бросился направо, на бегу вытаскивая нож. Приблизившись к огромным дверям, я осторожно положил руку на замок, ожидая найти его крепко запертым. Однако дверь без труда подалась и бесшумно распахнулась. Это было слишком легко. Я отмахнулся от опасений и с обнаженным ножом скользнул внутрь.

В первой комнате было темно, если не считать света двух свечей в серебряных подсвечниках, стоявших на камине. Вероятно, это была гостиная Регала. Дверь во вторую была открыта, и я увидел угол роскошной постели и очаг с подставкой для дров. Я осторожно вошел и закрыл за собой дверь. На низком столике возвращения Регала ждали графин с вином, два стакана и блюдо сластей. В курильнице лежала горка курительного порошка. Это была мечта убийцы. Я даже не знал, с чего начать.

— Видите, как это делается?

Я резко повернулся, потом почувствовал странное смещение пространства, отчего у меня закружилась голова. Я был в центре хорошо освещенного полупустого помещения. Уилл развалился в кресле с подушками. Стакан белого вина стоял на столе перед ним. Каррод и Барл топтались рядом с Уиллом, на их лицах было написано раздражение и замешательство. Как бы я ни хотел, я не смел отвести от них взгляд.

— Валяй, бастард, оглянись, я тебя не трону. Было бы даже как-то низко устроить ловушку для такого, как ты, и дать тебе умереть, прежде чем ты поймешь всю глубину своего провала. Давай оглянись.

Я медленно повернулся всем телом, чтобы иметь возможность осмотреться. Исчезло. Все исчезло. Никакой королевской гостиной, кровати под балдахином или графина с вином. Ничего. Обыкновенная комната, вероятно для горничных. Шесть одетых в мундиры гвардейцев стояли неподвижно. Мечи всех шестерых были обнажены.

— Мои товарищи, видимо, думали, что поток страха может выманить любого человека. Но они, конечно, не испытывали силы твоей воли так полно, как я. Надеюсь, ты оценишь тонкость того, что я сделал, просто позволив тебе видеть то, что ты больше всего хотел видеть. — Он посмотрел на Каррода и Барла. — Таких стен, как у него, вы никогда не пробивали. Но стена, которая не поддается стенобойному барану, уступает мягкому вьющемуся плющу. — Он снова обратился ко мне: — Ты был бы достойным противником, если бы только не недооценивал меня в своем тщеславии.

Я все ещё не сказал ни слова. Только смотрел на всех них, давая возможность наполнявшей меня ненависти укрепить стены моей Силы. Все трое переменились с тех пор, как я видел их в последний раз. Барл, некогда мускулистый плотник, явно не страдал от отсутствия аппетита, зато безусловно нуждался в физических упражнениях. Наряд Каррода затмевал своего хозяина. Он был весь в бантиках и безделушках, как яблоня в цветах. Но Уилл, сидевший в кресле между ними, переменился больше всех. Он был одет в темно-синее, и благодаря роскошному покрою его одежда выглядела более богатой, чем костюм Каррода. Серебряная цепь на шее, серебряное кольцо на пальце, серебряные серьги — вот и все его украшения. Из его ужасающе пронзительных темных глаз уцелел только один. Другой глубоко запал в глазницу и напоминал глаз дохлой рыбы в грязном пруду. Уилл улыбнулся мне, увидев, что я разглядываю его, и показал на свой глаз.

— Напоминание о нашей последней встрече. Что же это ты втер мне тогда в лицо?

— Какая жалость! — сказал я совершенно искренне. — Я собирался убить Регала, а не сделать тебя полуслепым.

Уилл вяло вздохнул.

— Ещё одно признание в измене. Как будто нам и без того мало… Ну что ж. На этот раз мы будем действовать более тщательно. Сперва, конечно, мы потратим некоторое время на то, чтобы выяснить, как тебе удалось избежать смерти. Это будет быстро. Потом понадобится ещё время, вероятно гораздо больше, чтобы король Регал вдоволь натешился с тобой. На этот раз ему не нужно будет спешить или проявлять осмотрительность. — Он слегка кивнул стоящим за моей спиной стражникам.

Я улыбнулся ему, приставив нож к своей левой руке. Потом, сжав зубы от боли, провел им по всей длине руки, не глубоко, но достаточно, чтобы вспороть кожу и позволить яду попасть в мою кровь. Уилл, потрясенный, вскочил на ноги, на лицах Каррода и Барла застыли ужас и отвращение. Я взял нож в левую руку, а правой вытащил меч.

— Теперь я умру, — сказал я им, улыбаясь. — Вероятно, очень скоро. У меня нет времени, и терять мне нечего.

Но Уилл был прав. Я всегда недооценивал его. Каким-то образом я оказался не перед членами группы, а перед шестью гвардейцами с обнаженными мечами. Убить себя — это одно. Быть изрубленным на куски под взглядами тех, кому я так жаждал отомстить, — совсем другое. Я повернулся, ощутив волну головокружения, как будто это двигалась комната, а не я, поднял глаза и обнаружил, что стражники все ещё стоят передо мной. Я поворачивался снова и снова, словно раскачиваясь на качелях. Царапина на моей руке начала гореть. Шанс сделать что-нибудь с Уиллом, Барлом и Карродом утекал прочь, по мере того как яд просачивался в мою кровь.

Стражники неторопливо двигались ко мне, образуя полукруг и заставляя меня отступать, как будто я был заблудившейся овцой. Я попятился, посмотрел через плечо и успел увидеть членов группы. Уилл стоял на шаг или два впереди своих товарищей, на лице его было раздражение. Я пришел сюда в надежде убить Регала. Мне удалось только расстроить его приспешника своим самоубийством.

Самоубийство? — Где-то глубоко внутри меня Верити был охвачен ужасом.

Лучше, чем пытка. Меньше, чем шепот Силы, была эта мысль, но, клянусь, я тут же почувствовал, как Уилл начал нащупывать её.

Мальчик, прекрати это безумие. Убирайся оттуда. Иди ко мне.

Я не могу. Слишком поздно. Бежать невозможно. Отпустите меня. Вы только выдадите себя им.

Выдам себя? — Сила Верити внезапно загрохотала в моем сознании, как гром в летнюю ночь, как шквал шторма, сотрясающий прибрежные скалы.

Я и раньше видел, как он это делает. В ярости он мог истратить всю свою Силу в одном ударе, совершенно не задумываясь о том, что с ним будет после этого. Я почувствовал, как Уилл помедлил и ринулся в волну Силы, пытаясь достать Верити и присосаться к нему.

Получите маленький урок, вы, гадючий выводок! — И мой король выпустил на волю свою ярость.

Сила Верити был взрывом, какого я не ощущал никогда прежде. Он не был направлен на меня, но я не смог устоять на ногах и упал на колени. Я слышал, как Каррод и Барл кричат от ужаса. На мгновение в глазах у меня прояснилось, и я увидел комнату такой, какой она всегда была, со стражниками, выстроившимися между мной и группой Регала. Уилл лежал на полу. Может быть, я один чувствовал, чего стоило Верити спасти меня. Стражники спотыкались, никли, как свечи на солнце. Я резко повернулся и увидел, как дверь за моей спиной открывается, чтобы впустить новый отряд стражников. Три прыжка отделяли меня от окна.

ИДИ КО МНЕ!

У меня не было выбора. Этот приказ был наполнен Силой, он намертво вплавился в мой мозг, став единым целым с моим дыханием и биением моего сердца. Я должен был идти к Верити. Это был приказ, а теперь и мольба о помощи. Мой король пожертвовал своими резервами, чтобы спасти меня.

На окне были тяжелые гардины, а за ними расписанное растительным орнаментом стекло. Ни то ни другое не остановило меня, когда я бросился вниз, надеясь, что под окном окажутся хотя бы кусты, чтобы хоть немножко смягчить мое падение. Но я рухнул на землю вместе с дождем осколков стекла буквально через долю секунды. Я прыгнул, считая, что пролечу по крайней мере один этаж, а на самом деле находился на первом. На миг восхитившись тонким обманом Уилла, я вскочил на ноги, все ещё сжимая нож и меч, и побежал.

У служебного крыла сады освещались плохо. Я благословлял темноту и бежал. Сзади я слышал крики, потом голос Барла, отдающего приказы. Они погонятся за мной через несколько секунд. Пешком мне не удастся уйти от погони. Я свернул к почти полной темноте, окутывавшей конюшни.

В конюшнях царило оживление, вызванное отъездом гостей. Большинство подручных, вероятно, дежурили перед домом, держа лошадей наготове. Двери стойл были широко открыты навстречу теплому ночному воздуху, и внутри горели фонари. Я вошел, чуть не столкнувшись с девочкой-подмастерьем. Ей было не более десяти, этой тощей веснушчатой девочке, и она отшатнулась и завизжала при виде моего оружия.

— Я только возьму лошадь, — сказал я ей успокаивающе. — Я тебя не обижу.

Она пятилась, пока я вкладывал в ножны меч, а потом и нож. Затем резко повернулась.

— Хендс, Хендс! — Она убегала, выкрикивая его имя.

У меня не было времени думать об этом. В трех стойлах от двери я увидел вороного Регала, с любопытством смотревшего на меня. Я спокойно подошел к нему и почесал его нос, чтобы напомнить о себе. Прошло уже больше года с тех пор, как конь чуял мой запах, но я знал его с рождения. Он пощипал мой воротник, его дыхание щекотало мне шею.

— Пойдем, Стрелок. Разомнемся сегодня ночью, как в старые добрые времена, а, приятель?

Я открыл стойло, взялся за уздечку и вывел жеребца. Я не знал, куда делась девочка, но криков больше не было слышно.

Стрелок был крупным конем и не привык, чтобы на нем ездили без седла. Он немножко занервничал, когда я забирался на его гладкую спину. Даже среди всех этих опасностей я обрадовался, что снова еду верхом. Я схватился за гриву и, сжав колени, послал жеребца вперед. Он сделал три шага, потом остановился при виде человека, загораживающего нам дорогу. Я посмотрел вниз, на недоверчивое лицо Хендса. Он пришел в ужас при виде меня.

— Это всего лишь я, Хендс. Я одолжу лошадь, а то меня могут убить. Ещё раз.

Наверное, я ждал, что он засмеется и махнет мне рукой. Но он становился все белее и белее, и наконец я решил, что он сейчас упадет в обморок.

— Это я, Фитц. Я не умер. Выпусти меня, Хендс.

Он отступил назад.

— Милостивая Эда! — воскликнул он, и я подумал, что он сейчас откинет голову и засмеется. Но он зашипел: — Звериная магия! — потом повернулся и побежал в ночь с криком: — Стража! Стража!

Я потерял, наверное, две секунды, глядя ему вслед. Это была боль, сравнимая, пожалуй, с той, которую я испытал, когда Молли ушла от меня. Годы дружбы, долгие дни совместной работы в конюшне — все это было смыто мгновением суеверного страха. Это было несправедливо, и его предательство заставило меня страдать. Холод сковал меня, но я ударил Стрелка каблуками и ринулся в темноту.

Он доверял мне, этот славный конь, так хорошо обученный Барричем. Я увел его с освещенной факелами подъездной дороги и боковых дорожек и помчался напрямик через клумбы, пока не проскакал мимо группы стражников у маленьких торговых ворот. Они смотрели за дорогой, но Стрелок со мной на спине как ветер пронесся по торфу и вылетел из ворот, прежде чем они поняли, что случилось. Завтра их выпорют, если я хоть сколько-нибудь знаю Регала.

За воротами мы снова полетели через сады. Я слышал за спиной крики погони. Стрелок подчинялся моим коленям очень хорошо для лошади, которая привыкла к поводьям. Я убедил его перепрыгнуть живую изгородь и ехать по боковой дороге. Мы оставили сады позади и продолжали галопом мчаться вверх, через лучшую часть города, по покрытым булыжниками мостовым, освещенным факелами. Но скоро мы выбрались из богатых кварталов. Мы ураганом пронеслись мимо трактиров, ещё открытых для путников, мимо темных магазинов, окна которых на ночь были закрыты ставнями. Копыта Стрелка стучали по глинистой дороге. Поскольку было уже поздно, движения на улицах почти не было. Мы стремительно летели вперед.

Я позволил ему замедлить шаг, когда мы въехали в более бедную часть города. Уличные фонари здесь были дальше друг от друга и некоторые уже погашены на ночь. Тем не менее Стрелок чувствовал мою настойчивость и держал хороший темп. Один раз я услышал звук копыт ещё одной лошади, скакавшей довольно быстро, и подумал, что нас догнали. Потом с нами поравнялся гонец, двигавшийся в противоположном направлении. Он даже не придержал лошадь. Я ехал вперед и вперед, все время боясь, что услышу за спиной стук копыт и звуки рога. Решив наконец, что мы все-таки ушли от погони, я обнаружил, что Тредфорд припас для меня нечто ужасное. Мы доехали до места, которое некогда было большим круглым рынком Тредфорда. Давным-давно здесь было сердце города — замечательный огромный рынок, где можно было часами бродить, рассматривая разложенные товары со всех концов мира.

Я так никогда и не узнал, почему было решено строить на его месте Королевский Круг Регала. Я только знаю, что, когда я ехал через огромную открытую площадь, Стрелок зафыркал, учуяв запах засохшей крови под копытами. Старые виселицы и позорные столбы все ещё стояли здесь вместе с другими механическими приспособлениями, думать о применении которых у меня не было ни малейшего желания. Без сомнения, в новом Королевском Круге они должны были быть даже более жестокими, чем я мог вообразить. Я ударил Стрелка коленями и проскакал мимо них, похолодев от ужаса и моля Эду, чтобы она уберегла меня от всего этого. Потом какое-то ощущение возникло в воздухе, окружило мое сознание и сдавило его. Сердце у меня забилось, и я подумал, что это Уилл пытается достать меня Силой и свести с ума. Но стены моей Силы оставались крепкими и высокими, и я сомневался, что Уилл или кто-либо другой смог бы работать Силой так скоро после взрыва Верити. Нет. Это исходило из более глубокого и более примитивного источника, такого же коварного, как чистая вода, в которую подмешан яд, и нахлынуло на меня. Ненависть, боль, голод смешались в одном ужасающем стремлении к свободе и отмщению и пробудили все, что я чувствовал в подвалах Регала. У края Круга располагались ряды клеток, в которых Регал держал животных, чтобы уничтожать преступников и «перекованных». Страшная вонь распространялась далеко вокруг — вонь воспалившихся ран, мочи и гниющего мяса. Но даже этот запах был не таким сильным, как давление адского оттенка Дара, исходившего из них. Там были медведь в плотном наморднике, две огромные кошки неизвестной мне породы, которые почти бились в агонии, ломая когти и клыки о прутья решетки, но все равно упорно пытаясь выбраться из своей тюрьмы. В другой клетке стоял огромный черный бык с великолепными рогами. Он был весь утыкан перевязанными ленточками стрелами, его раны гноились, и гной тек по шкуре. Их страдание кричало во мне, взывая о помощи. Мне даже не нужно было останавливаться, чтобы увидеть тяжелые цепи и замки, запиравшие клетки. Бесполезно пытаться взломать их без отмычки. Будь у меня мясо или зерно, я мог бы дать животным яд. Но у меня не было ни того ни другого и совсем не было времени. Так что я проехал мимо, и волна их безумия захлестнула меня. Я натянул поводья, не в силах покинуть их. Но в моей голове гремел приказ Верити, и я не смел его ослушаться. Я ударил каблуками по бокам Стрелка и пустил его вскачь, прибавив к счету Регала ещё один долг, уплаты которого я когда-нибудь потребую.

Рассвет застал нас на окраинах города. Я даже вообразить не мог, что Тредфорд такой большой. Мы подъехали к медлительному ручью, впадающему в реку. Я остановил Стрелка, потом спешился и подвел его к воде. Когда он напился, я поводил его некоторое время. В голове у меня бурлили тысячи мыслей. Стражники, скорее всего, обыскивают дороги, ведущие на юг, ожидая, что я направлюсь назад в Бакк. Сейчас я сильно опережал их. Если я буду продолжать двигаться, у меня появится хороший шанс уйти от погони. Я вспомнил о моем хитроумно спрятанном узле, который навсегда останется в зарослях крапивы. Одежда, одеяло, плащ — все было потеряно. Вдруг я подумал о Хендсе. Накажет ли его Регал за то, что я украл лошадь? Потом я вспомнил, как посмотрел на меня мой старый друг, когда узнал. Внезапно я обрадовался, что не поддался порыву найти Молли. Так тяжело было увидеть отвращение и ненависть на лице Хендса… Я бы просто не вынес, прочитав то же самое в её глазах. Благодаря моему Дару я стал свидетелем безмолвной агонии несчастных зверей и не мог выкинуть из головы мысли о них. Но все эти мысли были оттеснены разочарованием из-за провала покушения на Регала. Я гадал, найдут ли яды на его одежде и вещах и не может ли оказаться так, что мне все-таки удалось убить его. В моем мозгу снова загрохотал приказ Верити: Иди ко мне. — И я не мог заставить его умолкнуть. Эти слова овладели какой-то частью моего разума и преследовали меня даже сейчас, кричали, чтобы я не тратил времени на размышления и питье, просто снова садился на лошадь и ехал, ехал к Верити, который нуждается во мне и зовет меня.

Тем не менее я нагнулся, чтобы попить. Только стоя на коленях над водой, я осознал, что жив. И запоздало вспомнил, как дважды убивал своим ножом в ту ночь и что в последний раз вытер его об одежду убитого. Вероятно, на лезвии не осталось и следа яда, когда я порезал себя.

Я смочил рукав желтой рубашки в ручье, потом осторожно отодрал присохшую к коже ткань. Порез был неглубокий, всего лишь длинная царапина. Она воспалилась и болела, но не выглядела отравленной.

Надежда внезапно засияла, как утренний рассвет. Они будут искать тело на дороге или умирающего человека где-то в городе, уже слишком слабого, чтобы скакать на лошади. Члены группы видели, как я отравил себя, и должны были чувствовать мою полную уверенность в скорой и неминуемой смерти. Убедят ли они в этом Регала? Вряд ли, но я надеялся. Я снова вскочил на коня и медленно двинулся дальше. Мы проехали мимо ферм, хлебных полей и фруктовых садов. Нам встретилось несколько фермеров на повозках, везущих в город свои товары. Я ехал, прижав руку к груди, и смотрел прямо вперед. Очень скоро кто-нибудь додумается допросить людей, входящих в город. Лучше играть свою роль.

Постепенно мы добрались до необработанных земель, на которых паслись овцы или харагары. Вскоре после полудня я сделал то, что должен был сделать. Я спешился у заросшего кустарником берега ручья, снова дал Стрелку напиться и развернул его в направлении Тредфорда.

— Назад в конюшню, мальчик, — сказал я ему. Он не пошевелился, и я звонко шлепнул его по заду. — Возвращайся к Хендсу. Скажи ему, что я умер по дороге. — Я нарисовал в его сознании кормушку, полную овса, который, как я знал, он очень любил. — Иди, Стрелок.

Он с любопытством фыркнул, но потом пошел прочь. Один раз он оглянулся, ожидая, что я пойду за ним и поймаю его.

— Иди! — крикнул я и топнул ногой.

Он испугался и поскакал прочь легкой рысью, высоко вскидывая голову. Когда он вернется в конюшню без всадника, во дворце могут решить, что я умер. Может быть, они больше времени потратят на поиски тела, вместо того чтобы преследовать меня? Это лучшее, что я мог сделать, чтобы сбить их со следа, и, уж конечно, это лучше, чем скакать у всех на виду на личной лошади короля. Цокот копыт Стрелка затихал. Я подумал, суждено ли мне в будущем снова проехаться на таком прекрасном животном, не говоря уже о том, чтобы обладать им. Вряд ли.

Иди ко мне. Эта команда все ещё эхом отдавалась у меня в голове.

— Иду, иду, — пробормотал я, — но только после того, как найду себе что-нибудь поесть и посплю.

Я свернул с дороги и пошел вдоль ручья к густым зарослям. Мне предстоял долгий и тяжелый путь, и у меня не было почти ничего, кроме одежды.

Глава 10

ЯРМАРКА НАЕМНЫХ РАБОЧИХ

Рабство — это давний устой Калсиды и основа её экономики. Здесь утверждают, что рабами становятся только воины, захваченные в плен. Однако большинство невольников, сбежавших в Шесть Герцогств, рассказывают, что их поработили во время пиратского набега в их родных городах. Согласно официальной версии, никаких набегов не было и нет. В Калсиде также отрицают существование пиратов, обосновавшихся на островах Торговцев. Но на самом деле рабовладение и пиратство идут рука об руку.

В Шести Герцогствах рабство никогда не признавалось. Многие из ранних пограничных конфликтов между Шоксом и Калсидой возникали скорее из-за проблемы рабовладения, чем из-за каких-то неурядиц на границе. В Шоксе были возмущены тем, что раненые или захваченные в плен солдаты должны провести остаток жизни в качестве рабов. За всякой проигранной Шоксом битвой немедленно следовала новая яростная атака на Калсиду, чтобы отбить пленников, захваченных в первом сражении. Таким образом Шокс приобрел множество земель, на которые претендовала Калсида. Между этими двумя регионами всегда были натянутые отношения. Народ Калсиды постоянно обвиняет народ Шокса в том, что он не только дает укрытие беглым рабам, но и подстрекает бежать других. Ни один из монархов Шести Герцогств никогда не отрицал справедливости этих обвинений.


Теперь все мои силы были направлены на то, чтобы добраться до Верити, ждавшего меня где-то за Горным Королевством. Для этого мне сперва нужно было пересечь весь Фарроу, что было нелегкой задачей. Долина Винной реки вполне подходит для пешего путешествия, но чем дальше от берегов, тем более пустынной и бесплодной становится местность. Пахотные земли засеяны льном и коноплей, но за ними начинаются огромные свободные пространства. Хотя внутреннюю часть герцогства Фарроу нельзя назвать пустыней, это все равно плоская сухая равнина. Там обитают только племена кочевых пастухов, которые беспрестанно перегоняют стада с места на место в поисках корма. И даже они, когда уходит «зеленое» время года, покидают пастбища, чтобы осесть во временных поселениях вдоль рек или вблизи других источников воды. В дни, последовавшие за моим бегством из дворца Тредфорда, я перестал понимать, с чего королю Велдеру Владетельному вообще вздумалось завоевать Фарроу, не говоря уж о том, чтобы сделать его одним из Шести Герцогств. Я знал, что мне надо свернуть от Винной реки и пойти южнее, к Голубому озеру, чтобы пересечь его и следовать вдоль Холодной реки к подножиям гор. Но это практически невозможно было проделать в одиночку. А Ночного Волка со мной не было, так что я был один.

Внутри страны нет больших городов, хотя встречаются примитивные поселения, круглый год существующие на берегах ручьев или речушек. Большинство из них живет благодаря торговым караванам, которые проходят поблизости. Торговля, хотя и не очень оживленная, ведется по дороге к Голубому озеру и Винной реке, и по той же дороге текут товары, ввозимые и вывозимые из Горного Королевства. Мне надо было каким-то образом примкнуть к одному из таких караванов. Легко сказать, и гораздо труднее сделать.

Когда я входил в Тредфорд, то выглядел беднейшим из нищих. Я покинул его в роскошном костюме, на одном из лучших коней, когда-либо выращенных в Оленьем замке. Но в то мгновение, когда я расстался со Стрелком, тяжесть моего положения начала давить на меня. У меня были украденная одежда, собственные пояс и сапоги, кошелек, нож и меч и к тому же кольцо и медальон на цепочке. В кошельке не было ни копейки, зато там лежали огниво, точильный камень и прекрасная коллекция ядов.

Волки не охотятся поодиночке. Так сказал мне когда-то Ночной Волк, и ещё до исхода дня я оценил мудрость этого заявления. Моя трапеза в тот день состояла из корней рисовой лилии и нескольких орехов, которые плохо спрятала белка. Я бы с радостью съел и саму белку, которая сидела на высоком суку и бранила меня, пока я грабил её кладовую, но у меня не было никакой возможности поймать её. Разбивая камнем орехи, я с грустью наблюдал, как одна за другой рассеиваются мои иллюзии относительно меня самого.

Я считал себя самодостаточным и умным человеком. Я гордился своим мастерством убийцы и в глубине души верил, что, хотя я не полностью овладел Силой, я все же гораздо богаче одарен ею, чем любой из членов круга Галена. Однако стоило отнять у меня великодушие короля Шрюда и охотничьи способности друга-волка, лишить тайных знаний и искусства составления заговоров Чейда и наставничества в Силе Верити — и что же? Остался голодный человек в ворованной одежде, застрявший на полпути между Баккипом и горами с очень сомнительными перспективами продвинуться в любую сторону.

Какими бы мрачными ни были эти мысли, они не могли отменить настоятельного требования Силы Верити. «Иди ко мне». Намеревался ли он выжечь эти слова в моем мозгу? Не думаю. Скорее он просто пытался удержать меня от того, чтобы убить Регала и себя самого. Но теперь его приказ был со мной и гноился, как застрявший наконечник стрелы. Он проник в мои сны, и мне часто стало сниться, что я иду к Верити. Не то чтобы я отказывался от своего намерения убить Регала; десятки раз в день я составлял в голове планы, согласно которым мог бы вернуться в Тредфорд и прикончить своего обидчика. Но все мои замыслы начинались с оговорки: после того, как я побываю у Верити. Для меня стало просто невозможным существование какого-нибудь другого дела.

В нескольких голодных днях пути вверх по реке от Тредфорда есть город, который называется Пристань. Хотя он не так велик, как Тредфорд, это довольно большой город. Там хорошо выделывают кожу, не только коровью, но и крепкие свиные шкуры харагаров. Другой главной индустрией города является производство прекрасной посуды из белой глины, залегающей вдоль реки. Многое из того, что в других местах делается из дерева, стекла или металла, в Пристани изготовляют из кожи и глины. Из кожи делают не только туфли и перчатки, но и шляпы, верхнюю одежду и даже сиденья стульев, а также крыши и стены рыночных палаток. В окнах магазинов я видел хлебные доски, подсвечники и даже ведра, сделанные из прекрасно глазированной глины и раскрашенные сотнями разных красок.

Кроме того, я обнаружил там небольшой базар, где можно было продать все, что пожелаешь, без риска, что тебе зададут слишком много вопросов. Я обменял мою роскошную одежду на свободные штаны и тунику рабочего и получил в придачу пару носков. Мне бы следовало совершить более выгодный обмен, но торговец нашел несколько коричневых пятен на манжетах рубашки, которые, как он думал, не отстираются. А гамаши растянулись, потому что плохо сидели на мне. Он мог выстирать их, но не был уверен, что придаст им правильную форму… Я сдался и счел совершенную сделку вполне приемлемой. По крайней мере, мою новую одежду не носил прежде убийца, бежавший из владений короля Регала.

В лавочке ниже по улице я расстался с кольцом, медальоном и цепочкой, получив взамен семь серебряных монет и семь медяков. Этого не могло хватить на плату за присоединение к каравану, идущему в горы, но хозяйка лавки предложила лучшую цену, чем хозяева пяти предыдущих. Круглолицая маленькая женщина, которая купила их у меня, робко коснулась моего рукава, когда я собрался уходить.

— Я не спросила бы, господин, если бы не видела, что вы в отчаянии, — начала она нерешительно, — так что, умоляю вас, не обижайтесь на мое предложение.

— Какое? — спросил я.

Я подозревал, что она хочет купить мой меч. Я знал, что все равно не расстанусь с ним. Она не даст мне достаточно денег, чтобы я мог решиться идти без оружия.

Она застенчиво показала на мое ухо.

— Ваша серьга свободного человека. У меня есть клиент, который собирает такие редкости. Я думаю, она из Бутранского клана. Я права? — Она спросила это так неуверенно, словно ожидала, что я могу впасть в ярость.

— Я не знаю, — честно ответил я, — это был подарок друга. Я не могу отдать эту вещь за горсть серебра.

Она понимающе улыбнулась, внезапно обретая уверенность.

— О, я знаю, что мы говорим о золоте за такую вещь. Я не стала бы оскорблять вас, предлагая серебро.

— Золото? — удивленно спросил, я и коснулся маленькой безделушки в моем ухе. — За это?

— Конечно, — легко согласилась она, думая, что я прощупываю цену. — Я вижу, что это превосходная работа. Такова репутация Бутранского клана. Кроме того, это редкость. Бутранский клан не часто дает свободу своим рабам. Это хорошо известно даже здесь, далеко от Калсиды. Если мужчина или женщина носит татуировку Бутрана, что ж…

Мне без труда удалось втянуть торговку в ученый разговор о работорговле в Калсиде, рабских татуировках и кольцах свободы. Скоро стало ясно, что она хочет купить серьгу Баррича не для какого-то клиента, а для себя. Один из её предков был рабом и заслужил свободу. Она до сих пор хранила кольцо, которое дали ему хозяева как знак того, что он больше не раб. Обладание такой серьгой, соответствующей символу клана, вытатуированному на щеке раба, давало ему единственную возможность свободно передвигаться по территории Калсиды и даже покинуть страну. Если раб строптив или ленив, это всегда можно понять по количеству татуировок у него на лице — оно соответствует количеству перепродаж. Если татуировок много — значит, раб не пригоден ни для чего, кроме работы в шахте или гребли на галере. Торговка убедила меня снять серьгу и тщательно рассмотрела тонкие нити сплетенного серебра, образовавшие сеть с сапфиром внутри.

— Видите, — объяснила она, — слуга должен не только заслужить себе свободу, но и отработать у хозяина стоимость такой серьги. Без неё его свобода не более чем длинный поводок. Он не может никуда уйти, потому что его остановят на первом же проверочном пункте, не может выполнять никакой работы свободного человека без письменного согласия его прежнего владельца. Бывший хозяин больше не отвечает за его еду и кров, но раб не имеет возможности обеспечить себя всем необходимым.

Она немедленно предложила мне три золотых. Это было даже больше, чем плата за караван. Я мог бы купить лошадь, хорошую лошадь, и не только присоединиться к каравану, но и путешествовать с комфортом. Но я покинул лавку, прежде чем торговка успела увеличить цену. На медяк я купил буханку черствого хлеба и присел у причалов, чтобы подкрепиться. Мне о многом надо было подумать. Серьга, вероятно, принадлежала бабушке Баррича. Он говорил, что она была рабыней, но получила свободу. Я размышлял о том, что могла означать для него эта серьга, когда он отдал её моему отцу, и чем она была для моего отца, когда он оставил её у себя. Знала ли обо всем этом Пейшенс, когда передала её мне?

Я всего лишь человек, и искушение согласиться на сделку было велико. Знай Баррич о положении, в котором я находился, он велел бы мне пойти и продать серьгу, потому что моя жизнь и безопасность значат для него больше, чем любая серебряная безделушка с сапфиром. Я мог получить лошадь, поехать в горы, найти Верити и положить конец мучениям от его приказа, который словно бы зудел у меня под черепом, так что и не почешешь.

Я смотрел на реку и наконец представил себе долгое путешествие, предстоящее мне. Отсюда я должен пройти почти через пустыню, чтобы добраться до Голубого озера. Я не имел ни малейшего представления о том, как переправиться через него. На другой стороне лесные дороги вьются через подножия наверх, в суровые земли Горного Королевства. Мне придется пойти в Джампи, столицу, чтобы каким-то образом получить копию карты, которой пользовался Верити. Её перерисовали из старых книг библиотеки Джампи; может быть, оригинал все ещё там. Только эта карта может привести меня к Верити, ожидающему где-то на неизведанной земле по ту сторону Горного Королевства. Мне понадобится каждая монетка.

Но, несмотря на все это, я решил сохранить серьгу. Не из-за того, чем она была для Баррича, а из-за того, что она значила для меня. Это была моя последняя физическая связь с прошлым, с человеком, вырастившим меня, и даже с отцом, ведь и он когда-то носил её. Было странно трудно заставить себя сделать то, что, как я знал, было только разумно. Я поднял руку и расстегнул крошечную застежку, которая прикрепляла серьгу к моему уху. У меня все ещё оставались шелковые полоски Фестро, я использовал самую маленькую из них, чтобы как следует завернуть серьгу, и положил её в кошелек. Торговка слишком уж заинтересовалась ею и хорошо запомнила, как она выглядит. Если Регал действительно решит объявить розыск, эта серьга будет одной из моих примет.

Потом я прошелся по городу, прислушиваясь к разговорам и пытаясь узнать все необходимое, не задавая вопросов. Я слонялся по рыночной площади, лениво переходя от прилавка к прилавку. Я назначил себе щедрую сумму из четырех медяков и потратил их на то, что казалось экзотической роскошью, — мешочек трав для чая, сушеные фрукты, осколок зеркала, маленький котелок и чашку. В нескольких палатках с травами я спрашивал об эльфийской коре, но либо торговцы ничего не знали о ней, либо в Фарроу её называли по-другому. Я сказал себе, что в этом нет ничего страшного, потому что не собирался терять столько сил, чтобы пришлось прибегать к помощи коры. Я надеялся, что не ошибаюсь. Вместо коры я с некоторым сомнением приобрел семена какого-то солнечника — торговец заверил, что они помогают человеку бодрствовать, как бы сильно он ни устал.

Одна женщина-старьевщица за два медяка позволила мне просмотреть содержимое своей тележки. Я обнаружил дурно пахнущий, но вполне пригодный плащ и гамаши, которые были примерно в равной степени теплыми и колючими. Я обменял оставшиеся полоски желтого шелка на платок, и старьевщица, отпустив по этому поводу уйму шуточек, показала мне, как завязать его на голове. Как и раньше, я сделал из плаща узел, чтобы нести поклажу, а потом пошел в восточную часть города, к бойням.

Я никогда и нигде не встречал такой вони. Там было огромное количество загонов с животными, настоящие горы навоза, из сараев пахло кровью и отбросами, а из кожевенных ям шел резкий неприятный запах. Но мало того что мой нос подвергся поруганию — ещё и воздух был наполнен блеянием овец, визгом харагаров, жужжанием мясных мух и криками людей, переводивших животных из загона в загон или волочивших их на бойню. Как я себя ни успокаивал, я не мог отгородиться от слепого отчаяния и паники ожидающих гибели животных. У них не было ясного сознания того, что их ждёт, но запах крови и крики умирающих будили в некоторых из них ужас, сравнимый с тем, который я испытывал, лежа на каменном полу камеры Регала. Тем не менее мне следовало быть именно здесь, потому что здесь заканчивали свой путь караваны и отсюда некоторые из них отправлялись в дорогу. Люди, которые привели сюда животных для продажи, скорее всего, намерены вернуться домой. Большинство из них захотят купить другие товары, чтобы не идти назад с пустыми руками. Я надеялся найти какую-нибудь работу в одном из караванов, чтобы дойти, по крайней мере, до Голубого озера.

Вскоре я обнаружил, что на это надеялся не только я. В промежутке между двумя тавернами, выходившими на загоны, была целая ярмарка наемного сброда. Здесь были пастухи, которые привели свои стада от Голубого озера, истратили вырученные деньги, а теперь, оставшись без гроша далеко от дома, искали возможности вернуться. Для некоторых из них это был образ жизни. Было также несколько юнцов, по-видимому искателей приключений и желающих начать свое дело. И были отбросы общества, которые нигде не могли найти постоянной работы или просто не умели подолгу жить на одном месте. Я не мог как следует смешаться ни с одной из этих групп и в конце концов остался с перегонщиками.

Я всем рассказывал, что моя мать недавно умерла и завещала все моей старшей сестре, а та незамедлительно выгнала меня. И теперь я хотел добраться до своего дяди, который живет у Голубого озера, но деньги у меня уже кончились. Нет, никогда раньше я не перегонял скот, но у нас дома были лошади и овцы, и я знаю, как за ними ухаживать, и некоторые говорят, что у меня «есть подход к бессловесным тварям».

В тот день никто меня не нанял. На работу взяли не многих, и большинство из нас стали устраиваться на ночлег прямо там. Подмастерье пекаря прошелся среди нас с подносом остатков, и я расстался с очередным медяком, купив длинный ломоть посыпанного семенами черного хлеба. Я разделил эту трапезу с крепким парнем, из-под платка которого торчали длинные льняные волосы. В ответ Крис предложил мне кусочек сушеного мяса, глоток самого ужасного вина, какое мне доводилось пробовать, и массу свежих сплетен. Он был болтун, один из тех людей, которые занимают крайнюю позицию по всем вопросам и не беседуют, а спорят со своими товарищами. Поскольку мне было особенно нечего сказать, Крис скоро втянул других перегонщиков в длительную дискуссию о политических течениях в Фарроу. Кто-то разжег небольшой костер, больше для освещения, чем для того, чтобы согреться, и по рукам пошли бутылки с вином. Я лег на спину, положив голову на свой тюк, и притворился, что дремлю, на самом деле внимательно прислушиваясь к беседе.

Не было никаких разговоров о красных кораблях. Никто не вспомнил о бушующей на береговой линии войне. Я только теперь понял, как сильно эти люди вознегодовали бы, если бы с них стали взимать налоги для защиты побережья, которого они никогда не видели, для постройки океанских кораблей, когда они не могут даже вообразить, что такое океан. Бесплодные равнины между Пристанью и Голубым озером были их океаном, а они матросами, путешествующими по нему. Шесть Герцогств стали единым государством не сами по себе — сильные правители связали их единой границей и приказом быть одним целым. Если бы все Прибрежные герцогства пали под натиском красных кораблей, это бы почти ничего не означало для здешнего народа. У них все равно останутся стада и отвратительное вино; никуда не денутся трава, река и пыльные улицы. Так что я подумал, какое же право мы имели заставлять этих людей платить за войну, которая велась так далеко от их домов? Фарроу и Тилт были завоеваны и покорены. Они не приходили к нам, прося защиты или преимуществ в торговле. Им, безусловно, стало лучше, когда их освободили от мелких племенных вождей и дали большой рынок сбыта для их продукции. Сколько парусины и прекрасных льняных веревок продали они, прежде чем стали законной частью Шести Герцогств? И все-таки это было жалким утешением.

Я устал от этих мыслей. Единственной постоянной темой их беседы были жалобы на прекращение торговли с Горным Королевством. Я уже начал дремать, когда услышал слово «Рябой». Я открыл глаза и слегка повернул голову.

Кто-то упомянул его, как обычно, в качестве предвестника болезней, со смехом говоря, что все овцы Хенсила видели его, потому что умерли в своем загоне, прежде чем бедолага успел продать их. Я нахмурился, подумав об эпидемии, но другой человек рассмеялся и сказал, что теперь в народе считают: увидеть Рябого уже не плохая примета, а величайшая удача.

— Если я встречу этого старого нищего, то не брошусь наутек, а схвачу его и приведу к королю. Он обещал сотню золотых любому, кто найдет Рябого из Бакка.

— Всего пятьдесят золотых, а вовсе не сто, — насмешливо перебил его Крис. Он снова глотнул из своей бутылки. — Что за глупости, сотня золотых за седого старика!

— Нет, сотня за него одного. И ещё сто за человека-волка, который бежит за ним по пятам. Я слышал, как об этом кричали сегодня после полудня. Они пробрались в королевский дворец в Тредфорде и убили нескольких гвардейцев звериной магией. Вырвали им горло, чтобы волк мог напиться крови. Вот они кого ищут. Одет как аристократ, говорят, и у него есть кольцо, цепочка и серебряная побрякушка в ухе. В волосах белая прядь после старой битвы с нашим королем, и шрам на лице, и сломанный нос. Да, и ещё новенькая рана на предплечье, которую он получил от короля в этот раз.

Все одобрительно загалдели. Даже я вынужден был оценить целеустремленность Регала. Я снова повернулся к своему тюку и зарылся в него, как будто собираясь спать.

Разговор продолжался.

— Говорят, он воспитан звериной магией и может превратиться в волка, как только на него упадет лунный свет. Они спят днем и разгуливают по ночам, вот что они делают. Ходят слухи, что проклятие наслала на нашего короля эта чужеземная королевна, которую он выгнал из Бакка, когда она захотела украсть у него корону. А Рябой, оказывается, наполовину дух, которого горная ведьма вытащила из тела старого короля Шрюда. И он шляется по дорогам и улицам, повсюду в Шести Герцогствах, и везде приносит несчастье. И у него лицо старого короля.

— Дерьмо и вздор, — с отвращением проговорил Крис и сделал ещё глоток.

Но другим понравилась эта дикая история, и они, перешептываясь, придвинулись поближе к рассказчику.

— Так уж я слышал, — раздраженно сказал он, — что Рябой — это полудух Шрюда и что он не будет знать покоя, пока горная королевна, его отравительница, не окажется в могиле.

— Если Рябой — дух Шрюда, почему Регал предлагает за него сотню золотых? — кисло спросил Крис.

— Не дух. Полудух. Он украл часть духа короля, когда тот умирал, и король Шрюд не успокоится в могиле, пока Рябой не умрет. Тогда половинки духа короля смогут соединиться. А некоторые говорят, — он понизил голос, — что бастард на самом деле не умер. Он и есть человек-волк. Они с Рябым хотят отомстить королю Регалу и уничтожить его, раз уж они не смогли захватить трон. Бастард сговорился с королевой Лисицей и задумал стать королем, убив старого Шрюда.

Это была подходящая ночь для такой истории. Бледная оранжевая луна висела низко над землей, и ветер доносил до нас скорбные стоны скота в загонах, запахи крови и выделанных кож. Время от времени лик луны закрывали высокие рваные облака. От слов рассказчика дрожь пробежала у меня по спине, хотя и совсем не по той причине, что у всех остальных. Мне уже казалось, что сейчас кто-нибудь толкнет меня ногой и крикнет: «Эй, давайте-ка лучше посмотрим на него как следует!» Но никто этого не сделал. Рассказ погонщика заставил их искать в темноте волчьи глаза, а не присматриваться к усталому рабочему, спящему среди них. Тем не менее сердце колотилось у меня в груди, и я думал о том, много ли оставил следов. Портной, у которого я обменял одежду, узнает меня по этому описанию. И возможно, женщина с серьгой. Даже старьевщица, которая помогала мне правильно завязать платок. Кто-то не захочет доносить, кто-то побоится королевских гвардейцев. Но найдутся и другие. Безопасности ради лучше исходить из худших предположений, как будто все выдали меня.

История меж тем обрастала все новыми гнусными подробностями. Рассказчик поведал, что Кетриккен легла со мной в постель, чтобы зачать ребенка, который должен был помочь нам добиться трона. В его голосе было отвращение, когда он говорил о Кетриккен, и никто не насмехался над его словами. Даже Крис рядом со мной молчаливо соглашался, как будто никто не сомневался в существовании этих странных заговоров. Подтверждая мои худшие опасения, Крис внезапно заговорил:

— Ты говоришь это, как будто сообщаешь великую новость, но все знают, что она понесла вовсе не от Верити, а от бастарда-зверя. Если бы Регал не выгнал эту горную шлюху, он бы в конце концов получил кого-нибудь вроде принца Полукровки в качестве претендента на трон.

Раздался тихий одобрительный шум. Я закрыл глаза, словно очень устал, надеясь, что моя неподвижность и сомкнутые веки скроют ярость, которая грозила задушить меня. Я поднял руку, чтобы покрепче затянуть на волосах платок. Какую цель преследовал Регал, распуская эти злобные сплетни? Я прекрасно понимал, что такого рода яд мог распространять только он. Я не задавал вопросов, потому что не доверял своему голосу и боялся выдать себя. Кроме того, я не хотел показать неосведомленность в том, что, очевидно, было общеизвестно. Так что я лежал неподвижно и слушал со свирепым интересом. Я понял, что все знали о возвращении Кетриккен в горы. Злобное презрение, которое они испытывали к ней, заставило меня предположить, что это свежие новости. Говорили также, что это из-за горной ведьмы был закрыт проход для честных торговцев Тилта и Фарроу. Один человек даже осмелился заявить, что теперь, когда торговля с побережьем прекратилась, Горное Королевство стало шантажировать Фарроу и Тилт, требуя более выгодных условий торговли и грозя в противном случае перекрыть все торговые пути. Другой рассказал, что даже простой караван, который эскортировали стражники Шести Герцогств в цветах самого Регала, завернули на горной границе.

Для меня этот разговор был невыносимо глупым. Горное Королевство нуждалось в торговле с Фарроу и Тилтом. Зерно значило для горного народа гораздо больше, чем строевой лес и меха для этих жителей равнины. Свободная торговля была основной причиной брака Кетриккен и Верити. Даже если Кетриккен бежала назад в горы, я знал её достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: она не поддержит прекращения торговли. Она была слишком привязана к обоим народам, слишком устремлена на то, чтобы стать «жертвенной» для всех них. Если торговое эмбарго действительно существует, его, конечно, наложил Регал. Но люди вокруг меня ворчали о горной ведьме и её мести королю.

Неужели Регал собирается воевать с Горным Королевством? Возможно ли, что он пытался отправить туда войска под видом эскорта для торговых караванов? Дурацкая мысль. Давным-давно мой отец был послан в горы, чтобы установить официальные границы и положить конец постоянным приграничным стычкам. Эти годы боев научили короля Шрюда, что никто не может силой захватить и удерживать территорию Горного Королевства. Я невольно продолжал размышлять. Именно Регал предложил Кетриккен в жены Верити. Он проделал всю придворную работу, чтобы сосватать её своему брату. Потом, когда подошло время свадьбы, он попытался убить Верити и сделать принцессу собственной женой. Он потерпел неудачу, но его заговоры и планы были известны только немногим. Шансы получить принцессу Кетриккен и корону Горного Королевства, которую она наследовала, проскользнули у него сквозь пальцы. Я своими ушами слышал разговор между Регалом и изменником Галеном и помню его до сих пор. Они, по-видимому, думали, что Тилт и Фарроу будут лучше защищены, если смогут контролировать границы и проходы Горного Королевства. Неужели теперь Регал надеется силой захватить то, что когда-то собирался получить в качестве приданого? Как он может думать, что способен объединить достаточно сил против Кетриккен, чтобы убедить своих последователей начать справедливую войну против горной ведьмы, закрывшей торговые пути?

Регал, решил я, может поверить во все, во что захочет поверить. Я не сомневался, что теперь, когда он залит вином и одурманен курениями, ему в голову могут прийти самые дикие идеи. Сотня золотых за Чейда и ещё сто за меня. Я достаточно хорошо знал, что сделал я сам за последнее время, чтобы заслужить такую высокую цену, но меня очень интересовало, в чем провинился Чейд. Все годы нашего знакомства он оставался безымянным и невидимым. Теперь он по-прежнему не имел имени, однако его рябое лицо и сходство со Шрюдом стали известны. Значит, кто-то где-то видел его. Я надеялся, что в эту ночь, где бы он ни был, он здоров и в безопасности. Мне вдруг захотелось повернуть назад, возвратиться в Бакк и найти его. Как будто я чем-то мог ему помочь!

Иди ко мне!

Не важно, что я хотел сделать, не важно, какие испытывал чувства, я знал, что сперва должен пойти к Верити. Я снова и снова обещал себе это и наконец провалился в усталую дремоту. Мне снились сны, но они были бледными, и прикосновение Силы было едва заметно в них. Они колебались и рассеивались, как будто под дуновением осеннего ветра. Мое сознание, казалось, подхватило и перемешало мысли обо всех, о ком я скучал. Мне снился Чейд, который пил чай с Пейшенс и Лейси. На нем был расшитый звездами шелковый халат очень старого покроя, и он очаровательно улыбался женщинам, умудряясь развеселить даже Пейшенс, которая выглядела чрезвычайно изможденной и усталой. Потом я увидел Молли: она стояла на пороге дома, а Баррич топтался у крыльца, кутаясь в плащ, и говорил ей, чтобы она не беспокоилась, он уходит ненадолго и тяжелая работа может подождать его возвращения; она должна оставаться в доме и заботиться только о себе.

Даже Целерити снилась мне. Она нашла кров в легендарных Ледяных пещерах Голодного ледника в Вернее вместе с остатками своей армии и множеством простых людей, обездоленных пиратами. Мне снилось, что она ухаживает за Фейт, страдавшей от лихорадки и гноящейся раны в животе. Мне привиделся шут, его белое лицо стало цвета слоновой кости, и он сидел перед камином, глядя в огонь. Никакой надежды не было на его лице, и я чувствовал, что смотрю ему в глаза прямо из языков пламени. Где-то неподалеку, хотя и не очень близко, безутешно рыдала Кетриккен. Потом мне приснились волки, загоняющие оленя, но это были дикие волки, и если мой волк был с ними, он принадлежал только им и больше не был моим.

Я проснулся с головной болью. Спина моя ныла, потому что я устроился прямо на остром камне. Солнце только появилось из-за горизонта, но я все же встал и набрал воды для умывания и питья. Как-то Баррич сказал мне, что большое количество воды хорошо помогает от голода. Сегодня мне предстояло проверить эту его теорию на практике. Я взял было нож, собираясь побриться, но потом отказался от этой затеи. Пусть лучше моя борода как можно быстрее скроет шрам. Я неохотно потер грубую щетину, которая уже раздражала меня. Потом вернулся туда, где все ещё спали остальные.

Они только начинали шевелиться, когда появился плотный маленький человек и пронзительно закричал, что хочет нанять работника, который поможет ему перегнать овец из одного загона в другой. Это была работа только на несколько часов, и большинство мужчин покачали головами, желая остаться там, где их могли нанять в караван, идущий до Голубого озера. Человек почти умолял и говорил, что ему придется прогнать овец по городским улицам и он хочет сделать это до того, как начнется оживленное движение. Наконец он предложил накормить рабочего завтраком, и я думаю, что именно поэтому согласился пойти с ним. Его звали Дамон, и все время, пока мы шли, он говорил, размахивая руками, как, по его мнению, следует обращаться с овцами. Хорошее стадо, очень хорошее стадо, и не надо их бить или даже пугать. Лучше всего гнать овец спокойно и медленно. Я молча кивал и следовал за ним к загону, расположенному в самом низу улицы мясников.

Скоро стало очевидно, почему он так торопится перегнать своих овец. Соседний загон, по-видимому, принадлежал бедолаге Хенсилу. Несколько овец все ещё блеяли, но большинство из них уже умерли или умирали от поноса. Вонь их испражнений добавилась к омерзительному запаху, стоявшему в воздухе. Несколько человек сдирали шкуры с мертвых животных, пытаясь спасти хоть что-то. Это была грязная работа. Окровавленные туши лежали прямо в загоне, рядом с умирающими животными. Это напомнило мне поле боя и мародеров, обирающих павших. Я отвел глаза от этого зрелища и помог Дамону собрать в кучу его овец.

Попытка использовать Дар на овцах — чаще всего напрасная трата времени. Они очень легкомысленны. Даже наиболее спокойные кажутся такими просто потому, что забывают, о чем они думали. Другие склонны к чрезмерной настороженности и становятся подозрительными в самых обыденных ситуациях. Единственный способ обращения с ними — это способ пастушьих собак. Нужно убедить их, что у них есть куда идти, и поддерживать это желание. Я немного развеселился, размышляя о том, как Ночной Волк согнал бы их в кучу и заставил двигаться, но одна моя мысль о волке заставила нескольких овец остановиться и начать испуганно озираться. Я предложил им следовать за стадом, пока не потерялись, и они вздрогнули, словно потрясенные такой перспективой, и присоединились к остальным.

Дамон дал мне длинную палку, и я обрабатывал зады и бока овец, непрерывно бегая туда-сюда, а он показывал дорогу и не давал стаду разбрестись на перекрестках. Мы дошли до городских предместий и запустили овец в один из редких загонов. В другом загоне содержался великолепный рыжий бык, в третьем стояли шесть лошадей. Когда мы отдышались, Дамон объяснил, что завтра отсюда пойдет караван к Голубому озеру. Он купил этих овец только вчера и намеревался отвести их домой. Я спросил его, не нужен ли ему ещё один помощник, и он оценивающе посмотрел на меня, но не ответил.

Свое слово относительно завтрака Дамон сдержал. На завтрак были каша и молоко, простая пища, показавшаяся мне изумительно вкусной. Её подала женщина, жившая в доме у загонов и зарабатывавшая на жизнь тем, что присматривала за животными и предоставляла еду, а иногда и постели их владельцам. После того как мы поели, Дамон старательно объяснил мне, что да, для этого путешествия ему нужен помощник, а может быть, и два, но по покрою моей одежды он решил, что я плохо знаю работу, которую ищу. Сегодня утром он взял меня только потому, что я казался единственным действительно проснувшимся. Я рассказал ему свою историю о бессердечной сестре и заверил его, что умею обращаться с овцами, лошадьми и свиньями. После долгих колебаний он нанял меня, сказав, что будет кормить во время путешествия, а в конце его заплатит мне десять серебряных монет. Он велел мне сбегать за вещами и попрощаться с родными, но обязательно вернуться к вечеру, а иначе он наймет кого-нибудь другого.

— Мне незачем идти и не с кем прощаться, — ответил я, решив, что неразумно будет ходить в город, особенно после того, что я слышал прошлой ночью.

Мне хотелось, чтобы караван отправился немедленно.

В первое мгновение он был потрясен, но потом показался даже довольным.

— Что ж, мне нужно сделать и то и другое, так что я оставлю тебя следить за овцами. Им требуется вода — вот почему я держал их в городском загоне. Там был насос, но мне не хотелось оставлять их рядом с больными животными. Ты натаскаешь воды, а я пришлю человека с возом сена. Смотри покорми их хорошенько. Имей в виду, что я буду судить о том, как у нас с тобой получится, по тому, как ты начнешь…

Он чрезвычайно подробно объяснил мне, как, с его точки зрения, надо поить животных и сколько нужно сделать кормушек, чтобы быть уверенным, что каждое животное получит свою порцию. Пожалуй, этого следовало ожидать — я не был похож на овчара. Это заставило меня вспомнить Баррича и его спокойную уверенность в том, что я знаю свое дело и сделаю его. Уже собравшись уходить, Дамон внезапно повернулся:

— А как тебя зовут, парень?

— Том, — ответил я, чуть замешкавшись.

Пейшенс когда-то хотела называть меня так, ещё до того, как я принял имя Фитц Чивэл. Это воспоминание вызвало в памяти слова Регала: «Ты взял себе имя Фитц Чивэл Видящий. Но стоит его немного поскрести, и под ним обнаруживается безымянный мальчишка с псарни». Вряд ли он счел бы Тома-пастуха чем-то лучшим.

Там был колодец, хоть и не очень близко от загонов, и к ведру была привязана на редкость длинная веревка. Работая не покладая рук, я умудрился наполнить поилку. На самом деле я наполнял её несколько раз, потому что овцы очень быстро пили воду, пока не напились вдоволь. Вскоре подъехал воз с сеном, и я принялся раскладывать корм в четыре большие скирды по углам загона. Это тоже был напрасный труд, потому что овцы толпились вокруг скирд и ели все вместе из той, которую я складывал в данный момент. Только после того, как все, кроме самых слабых, наелись, я смог наконец сложить мои четыре скирды.

После полудня я снова таскал воду. Женщина дала мне большой котел, чтобы её можно было нагреть, и показала уединенное место, в котором я смыл с себя большую часть дорожной пыли. Рука моя заживала очень хорошо. Не так уж плохо для смертельной раны, сказал я себе и понадеялся, что Чейд никогда не услышит о моем промахе. Как бы он смеялся надо мной! Помывшись, я согрел ещё воды, на этот раз для того, чтобы выстирать купленную у старьевщицы одежду. Плащ оказался гораздо светлее, чем мне сперва показалось. Я не смог отстирать запах до конца, но к тому времени, когда я повесил плащ сушиться, он все же больше пах мокрой шерстью, чем прежним владельцем.

Дамон не оставил мне никакой еды, но женщина предложила накормить меня, если я наношу воды для быка и лошадей, — за последние четыре дня она очень устала от этой работы. Так я и сделал — и заработал прекрасный обед, состоявший из рагу с сухарями и кружки эля. После еды я проведал своих овец. Когда я убедился, что у них все спокойно, привычка заставила меня подойти к быку и лошадям. Я стоял, облокотившись на изгородь, наблюдал за животными и размышлял. Что, если бы в этом состояла моя жизнь? Неожиданно я понял, что это совсем неплохо, особенно если бы такая женщина, как Молли, ждала меня дома. Большая белая кобыла подошла и потерлась носом о мою рубашку, намекая, чтобы её почесали. Я приласкал её и узнал, что она скучает по веснушчатой девочке с фермы, которая приносила ей морковку и называла Принцессой.

Интересно, живет ли хоть кто-нибудь такой жизнью, какой ему бы хотелось? Может быть, Ночной Волк… Я искренне хотел этого, желая ему всего хорошего, но в душе надеялся, что иногда он все же скучает по мне. Я мрачно подумал, не потому ли Верити не хочет возвращаться. Может быть, он просто устал от этой возни с тронами и коронами и взбунтовался? Нет. Только не он. Он отправился в горы, чтобы призвать Элдерлингов. Если в этом он потерпит поражение, то придумает что-нибудь другое. И что бы это ни было, он звал меня на помощь.

Глава 11

ПАСТУХ

Чейд Фаллстар, советник короля Шрюда, был верным сторонником династии Видящих. Не многие знали о его деятельности в те годы, когда он служил королю Шрюду. Его это не беспокоило, потому что он не искал славы. Скорее, он был предан трону настолько, что мог почти не думать о собственной выгоде и многом другом, важном для обычных людей. Он крайне серьезно относился к обету, данному королевской семье. С уходом короля Шрюда он остался верен своей клятве служить короне и вести государство к процветанию. Исключительно по этой причине он разыскивался как преступник, потому что открыто восстал против Регала, провозгласившего себя королем Шести Герцогств. В официальных письмах, которые Чейд Фаллстар послал всем шести герцогам, равно как и принцу Регалу, он после многих лет молчания открыл тайну своего существования, объявил себя слугой короля Верити и поклялся, что не будет подчиняться никому другому до тех пор, пока не получит доказательств его смерти. Принц Регал объявил его бунтарем и изменником и назначил вознаграждение за его поимку и смерть. Однако Чейд Фаллстар ускользал от него благодаря множеству хитрых уловок и продолжал укреплять в прибрежных герцогах веру в то, что их король не умер и вернется, чтобы одержать победу над красными кораблями. Лишенные всякой надежды на помощь от «короля Регала», многие не очень влиятельные дворяне цеплялись за эти слухи. Были сложены новые песни, и даже простые люди с надеждой говорили, что их владеющий Силой король вернется и приведет с собой легендарных Элдерлингов.


К вечеру у загонов стали собираться люди. Бык и лошади принадлежали одной женщине. Она и её муж прибыли в фургоне, который тащила упряжка мулов. Они разожгли собственный костер, приготовили отдельную еду и были, по-видимому, вполне довольны обществом друг друга. Мой новый хозяин вернулся позже, немного навеселе и долго таращил глаза на овец, чтобы удостовериться, что я накормил и напоил их. Он приехал на повозке с огромными колесами, запряженной крепкой лошадкой, и немедленно поручил её моим заботам. Он сказал мне, что нанял ещё одного помощника, парня по имени Крис. Я должен был встретить его и показать наших овец. Отдав это распоряжение, он ушел спать. Я вздохнул про себя, представив долгое путешествие в компании пустомели Криса, подумал о том, как укоротить его язык, но так ничего и не придумал и занялся славной маленькой кобылкой по кличке Цок-Цок.

Потом появилась шумная компания. Это была труппа кукольников в ярко раскрашенном фургоне, запряженном пестрыми лошадьми. На боку фургона было окошко для представлений и навес, который они раскатывали, когда использовали марионеток покрупнее. Главного кукольника звали Делл. С ним были три помощника и девушка-менестрель, присоединившаяся к Деллу на время путешествия. Они не стали разводить огонь, но принесли оживление в маленький дом нашей хозяйки, наполнив его песнями и стуком марионеток, после того как осушили несколько кружек эля.

Следующими пришли два погонщика с повозками тщательно уложенного фаянса, а за ними наконец прибыла хозяйка каравана с четырьмя помощниками. Один взгляд на неё вызывал доверие. Мэдж была крепко сбитой женщиной, её седые волосы были перехвачены кожаной повязкой, расшитой бисером. Она со своими помощниками, двое из которых были её дочь и сын, должна была довести нас до цели путешествия. Караванщики знали, где находятся колодцы, чистые и грязные, должны были защищать нас от бандитов, везли с собой дополнительные запасы еды и воды и имели уговор с кочевниками, по чьим пастбищам мы должны были проезжать. Это последнее было ничуть не менее важно, чем все остальное, потому что кочевники не любят, когда по их землям водят животных, поедающих траву, в которой нуждаются их собственные стада. В тот вечер Мэдж собрала нас, чтобы сообщить все это, и напомнила, что её помощники собираются поддерживать порядок и внутри каравана. Они не допустят воровства и хулиганства, караван будет двигаться в темпе, который смогут выдержать все. Мы пойдем зигзагами от водопоя к водопою. Сделками на водопоях и общением с кочевниками будет заниматься сама хозяйка, и все должны помнить, что её слово — закон. Я вместе с остальными пробормотал, что согласен. Мэдж и её помощники проверили повозки, чтобы убедиться, что все они готовы к путешествию, животные здоровы и у всех хватит воды и продовольствия. В повозке Мэдж было несколько дубовых бочонков для воды, но она настояла на том, чтобы в каждом фургоне были запасы для собственных нужд.

Крис пришел после захода солнца, когда Дамон уже улегся в постель. Я честно показал ему овец и выслушал его ворчание по поводу того, что нас не обеспечили комнатой для ночлега. Была ясная, теплая, почти безветренная ночь, и я не видел повода для недовольства. Я не сказал этого и терпел брюзжание Криса, пока он сам не устал от этого. Я спал рядом с овечьим загоном, на случай если близко подойдут какие-нибудь хищники, а Крис ушел досаждать кукольникам своим дурным настроением и бесконечной болтовней.

Не знаю, сколько времени я проспал. Сны раздвигались, как раздуваемые ветром занавески. Я насторожился, услышав чей-то голос, шепчущий мое имя. Казалось, он шел откуда-то издалека. Как заблудившаяся мошка, я увидел в темноте пламя свечи и потянулся к нему. Четыре свечки ярко горели на грубом деревянном столе, и их смешанные запахи наполняли воздух. Две более высокие издавали запах лавра. Две поменьше пахли весной. Фиалки, подумал я, и что-то ещё. Женщина склонилась над ними, глубоко вдыхая поднимающийся аромат. Глаза её были закрыты, лицо блестело от пота. Молли. Она снова произнесла мое имя.

— Фитц, Фитц. Как ты мог умереть и оставить меня вот так? Ты должен был разыскать меня и прийти, чтобы я могла простить тебя. Ты должен был зажечь для меня эти свечи. Я не могу быть одна сейчас.

Молли вдруг резко вздохнула, как от сильной боли, и я почувствовал, что она неистово пытается подавить страх.

— Все будет хорошо, — прошептала она сама себе, — все будет хорошо. Так должно быть. Я надеюсь.

Хотя это был всего лишь сон Силы, сердце мое чуть не остановилось. Я смотрел на Молли, стоящую у очага в маленькой хижине. За окнами бушевала осенняя буря. Молли схватилась за край стола и согнулась над ним. На ней была только ночная рубашка, а волосы её промокли от пота. Пока я смотрел, ошеломленный, она сделала ещё один судорожный вздох и застонала — тихий, еле слышный стон, как будто ни на что другое у неё не хватило сил. Через минуту она выпрямилась и осторожно положила руки на живот. У меня закружилась голова при виде его размеров. Он был слишком велик. Как у беременной.

Она и была беременна.

Если бы во сне было возможно потерять сознание, думаю, что я бы его потерял. Но я внезапно переосмыслил каждое слово, сказанное ею при расставании, и вспомнил день, когда она спросила меня, что бы я сделал, если бы она забеременела. Младенец — вот ради кого она покинула меня и кого ставила превыше всего в своей жизни. Не другой мужчина. Наш ребенок. Она ушла, чтобы защитить нашего ребенка. И не сказала мне ничего, потому что боялась, что я не пойду с ней. Лучше не просить, чем попросить и получить отказ.

И она была права. Я бы не пошел. Слишком многое происходило в Оленьем замке, слишком настоятельным был долг перед моим королем. Как это было похоже на мою Молли, она привыкла справляться со всеми трудностями сама. Мне захотелось обнять её, крепко прижать к себе.

Она снова вцепилась в стол, глаза её расширились, теперь она молчала, поддаваясь силе того, что происходило в ней.

Она была одна. Она думала, что я умер. И она рожала ребенка в крошечной, продуваемой ветром хижине. Я потянулся к ней с криком: Молли, Молли! Но она была слишком сосредоточена на своих ощущениях и прислушивалась только к собственному телу. Внезапно я понял, что происходило с Верити, когда он не мог достучаться до меня в отчаянном желании что-то сообщить.

Дверь неожиданно распахнулась, впустив в хижину порыв ледяного ветра с дождем. Она подняла глаза и спросила, задыхаясь:

— Баррич? — Голос её был полон надежды.

Снова я был потрясен, но потрясение утонуло в её благодарности и облегчении, когда он появился на пороге.

— Это всего лишь я, к тому же насквозь промокший. Я не смог достать тебе сушеных яблок, сколько бы ни предлагал за них. Городские магазины пусты. Надеюсь, хоть мука не промокла. Я бы вернулся раньше, но эта буря… — говорил он, входя.

Мужчина, вернувшийся домой из города. Сумка висела у него за плечом, вода текла по его лицу и капала с плаща.

— Началось, время пришло… — в отчаянии проговорила Молли.

Баррич выронил свою сумку, захлопывая и запирая дверь.

— Что? — спросил он, вытирая лицо и отбрасывая мокрые волосы.

— Ребенок. — Теперь её голос был странно спокойным.

Он бессмысленно таращился на неё несколько секунд, потом твердо сказал:

— Нет. Мы считали, ты считала. Этого не может быть. — Внезапно голос его зазвучал почти сердито. Баррич отчаянно хотел, чтобы он был прав. — Ещё пятнадцать дней, может — даже больше. Повивальная бабка, с которой я сегодня разговаривал и все уладил, сказала, что придет посмотреть тебя через несколько дней.

Он затих, когда Молли снова схватилась за край стола. Она сморщилась от напряжения. Баррича как обухом по голове ударило. Я никогда не видел его таким бледным.

— Мне вернуться в поселок и привести её? — тихо спросил он.

Прошла целая вечность, прежде чем Молли заговорила:

— Думаю, у нас нет времени.

Баррич словно прирос к полу, капли скатывались с его плаща. Он не входил в комнату и стоял неподвижно, как будто Молли была опасным животным.

— Может, ты ляжешь? — спросил он неуверенно.

— Я пробовала — очень больно, когда лежишь и начинаются схватки. Я кричу.

Он кивал, как марионетка.

— Тогда, наверное, тебе лучше стоять. Конечно. — Он не двигался.

Она с мольбой посмотрела на него.

— Ведь не такая большая разница, — сказала она, тяжело дыша, — жеребенок или теленок…

Его глаза стали совсем круглыми. Он свирепо затряс головой.

— Но, Баррич… больше мне никто не поможет. А я… — Она закричала и наклонилась над столом, стукнувшись лбом о твердую поверхность. Низкий крик был полон страха и боли.

Он осознал, как ей страшно, и быстро тряхнул головой, как бы пробуждаясь.

— Ты права. Никакой разницы. Я делал это сотни раз. То же самое, я уверен. Ладно. Сейчас. Ну-ка, посмотрим. Все будет хорошо. Дай мне только… ох! — Он стащил с себя плащ и бросил его на пол, поспешно убрал с лица мокрые волосы, подошел к ней и опустился на колени.

— Я собираюсь пощупать тебя, — предупредил он, и она еле заметно кивнула, соглашаясь.

Потом его уверенные руки оказались на её животе, осторожно, но твердо спускаясь вниз. Я видел, как он делал это, когда у кобыл бывали затруднения и ему хотелось помочь им.

— Теперь скоро, осталось уже немного, — сказал он. — Ребенок совсем близко. — Баррич внезапно обрел уверенность, и я почувствовал, как Молли приободрилась от его тона. Он продолжал держать руки у неё на животе. — Вот и хорошо, вот и правильно.

Я сотни раз слышал, как он произносил эти успокоительные слова в конюшнях Оленьего замка. Между схватками он обнимал Молли, приговаривая, что она славная, умная, хорошая девочка и собирается родить отличного ребенка. Я сомневаюсь, что кто-то из них понимал смысл его слов. Все дело было в тоне его голоса. Один раз он встал, чтобы достать одеяло, и положил его на пол рядом с собой. Без лишних слов он поднял ночную рубашку Молли, чтобы она не мешала. Я видел, как сократились мышцы, и потом Молли внезапно закричала, а Баррич говорил с ней.

— Давай, давай, вот и мы, вот и мы, давай, вот и отлично, — тихо ободрял Баррич Молли, вцепившуюся в край стола. — И что у нас тут такое, кто тут у нас?

Потом, когда ребенок оказался у него — голова в одной мозолистой руке, сложенной горстью, тельце в другой. — Баррич внезапно сел на пол с таким изумленным видом, как будто он никогда раньше не видел новорожденных. Из слышанных мной разговоров женщин я представлял себе долгие часы криков и лужи крови. Но на ребенке почти не было крови, и он смотрел на Баррича спокойными голубыми глазами, и все было тихо, если не считать тяжелого дыхания Молли.

— С ним все в порядке? — наконец спросила Молли дрожащим голосом. — Что-нибудь не так? Почему он не кричит?

— С ней все в порядке, — тихо сказал Баррич, — все в порядке. И раз уж она такая красавица, зачем ей кричать? — Он долго молчал, потом неохотно положил ребенка на одеяло, прикрыв уголком. — Тебе придется ещё немного поработать, девочка, прежде чем мы закончим, — сказал он Молли грубовато.

Но очень скоро он уже посадил её в кресло у огня и накинул на неё одеяло, чтобы она не простудилась. Он подождал немного, потом перерезал пуповину, завернул ребенка в чистую ткань и вручил Молли. Та немедленно развернула девочку. Пока Баррич прибирался в комнате, Молли изумленно изучала маленькое существо, ахая над гладкими черными волосиками и изящными ушками, тонкими пальчиками с крошечными ноготками на руках и на ногах. Баррич взял у Молли ребенка и отвернулся, чтобы она могла надеть чистую ночную рубашку. Я никогда не видел, чтобы он с таким вниманием рассматривал жеребенка или щенка.

— У тебя будет лоб Чивэла, — тихо сказал он малышке, улыбнулся и коснулся её щеки одним пальцем.

Когда Молли вернулась на свое место у огня, он отдал ей ребенка и сел на корточки у её кресла. Молли поднесла дочку к груди. Малютке пришлось сделать несколько попыток, чтобы найти и удержать сосок, но когда она наконец радостно зачмокала, Баррич сделал такой глубокий вдох, что я понял, как он боялся, что девочка откажется от груди. Молли видела только ребенка, но я заметил, как дрожали руки Баррича, когда он тер себе лицо и глаза. Он улыбался такой улыбкой, какой я никогда у него не видел.

Молли подняла глаза, и лицо её было светлым, как солнечный луч.

— Нальешь мне чашечку чая? — спросила она тихо, и Баррич кивнул, глупо улыбаясь.

Я проснулся за несколько часов до рассвета и даже не понял, когда перешел от сна к бодрствованию. Я заметил только, что глаза мои открыты и я смотрю на луну. Невозможно было описать мои чувства в тот миг. Но постепенно мои мысли стали обретать форму, и я понял сны Силы о Барриче, которые видел раньше. Теперь многое объяснилось. Я видел его глазами Молли. Все это время он был с ней и заботился о ней. Это она была другом, которому он собирался помочь, женщиной, которой нужна была мужская сила. Он был с ней, пока я скитался в одиночестве. Внезапно я почувствовал ярость. Он не сказал мне, что Молли носит моего ребенка. Но это быстро прошло, когда я понял, что он, возможно, пытался. Что-то привело его назад в тот день. Я снова задумался о том, что же он решил, обнаружив пустую хижину. Что все его худшие опасения подтвердились? Что я одичал и никогда больше не вернусь?

Но я вернусь. Как будто распахнулась дверь, и я внезапно понял, что могу это сделать. На самом деле ничего не стояло между Молли и мной. Не было в её жизни другого мужчины, только наш ребенок. Неожиданно для себя самого я улыбнулся. Я не позволю такой мелочи, как моя смерть, встать между нами. Что такое смерть в сравнении с жизнью ребенка? Я пойду к Молли и объясню. На этот раз я расскажу ей все, и на этот раз она поймет и простит меня, потому что больше между нами не будет никаких тайн. Я не стал медлить, сложил в темноте свой тюк, который использовал как подушку, и пошел. Вниз по реке идти гораздо легче, чем вверх. У меня было несколько серебряных монет, я сяду на какое-нибудь судно, а когда деньги кончатся, отработаю проезд. Сначала по спокойной Винной реке достигну озера Тур, а потом по стремительной Оленьей реке доберусь домой. К Молли и нашей дочери.

Иди ко мне. Я знал — это не был призыв Верити. Это отметина, оставленная во мне мощным ударом его Силы. Я был уверен, что, если бы он знал, почему я должен вернуться, он велел бы мне спешить и не беспокоиться о нем, потому что с ним будет все в порядке. Все будет хорошо. Я только должен продолжать идти.

Один шаг за другим по освещенной луной дороге. Но с каждым шагом, с каждым биением моего сердца я слышал в сердце слова. Иди ко мне. Иди ко мне. «Я не могу, — взмолился я. — Я не хочу!» Я боролся, двигался вперед, пытаясь думать только о Молли, только о моей крошечной дочери. Её нужно как-то назвать. Успеет ли Молли дать ей имя до того, как я доберусь до дома?

Иди ко мне.

Нам нужно будет сразу же пожениться. Найти кого-нибудь в маленьком поселке. Баррич засвидетельствует, что я найденыш и что у меня нет родителей, которых мог бы запомнить свидетель. Я скажу, что меня зовут Новичок. Странное имя, но я слышал и более странные, и с этим именем я проживу остаток своей жизни. Имена, которые когда-то были для меня так важны, больше не имели значения. Пусть меня называют хоть Лошадиным Навозом, если я смогу остаться с Молли и нашей дочерью.

Иди ко мне.

Мне придется найти работу, любую работу. Серебряные монеты в моем кошельке помогут нам продержаться первое время, а на обратный путь домой я заработаю. А когда я вернусь, что я буду делать? На что я гожусь? Что-нибудь придумаю. Я буду хорошим мужем, хорошим отцом. Они ни в чем не будут нуждаться.

Иди ко мне.

Мои шаги внезапно замедлились. Теперь я стоял на небольшом холме и смотрел вниз, на дорогу. В маленьком речном городе подо мной все ещё горели огни. Мне нужно лишь пойти туда и найти кого-нибудь на барже, кто согласится взять в подручные незнакомца. Вот и все. Только продолжать двигаться.

Я сделал шаг, споткнулся, мир закружился, и я упал на колени. Я не понимал почему, но я не мог вернуться к Молли, я должен был идти к Верити. Я стоял на коленях на холме, смотрел вниз на город, отлично зная, чего хочу всем сердцем, но не в состоянии этого сделать. Ничто не держало меня, никто не поднимал на меня руку или меч и не требовал, чтобы я повернул назад. Только тихий настойчивый голос бился в моем сознании. Иди ко мне, иди ко мне, иди ко мне.

И не было возможности поступить иначе. Я не мог приказать своему сердцу перестать биться, не мог прекратить дышать и умереть. Я стоял один в ночи, запертый и задыхающийся в воле другого человека. У меня в голове как будто кто-то промолвил: «Так, теперь ты видишь, каково это». Только сейчас я понял, что значит для Уилла и остальных членов группы запечатленная в них Силой Галена верность Регалу. Это не заставило их забыть о существовании другого короля и верить в правильность своих действий. У них просто не осталось другого выбора. А если заглянуть в прошлое, то станет ясно, что безумная преданность Галена моему отцу тоже была вынужденной. Верити как-то сказал мне, что эту преданность внушил ему Чивэл своей Силой, когда все они были ещё детьми. Отец сам не ведал, что творил, и сделал это в ярости от какой-то жестокости Галена по отношению к Верити — просто ответный удар старшего брата, мстящего за младшего. Верити сказал ещё, что Чивэл жалел об этом и исправил бы, если бы знал как. Понимал ли Гален, что с ним сделали? Не отсюда ли его фанатическая ненависть ко мне? Возможно, он перенес на сына чувства, которые не смел испытывать по отношению к отцу?

Я хотел встать на ноги, но не смог и снова опустился на землю, оставив попытки подняться. Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме моей женщины, моего ребенка и того, что я не могу немедленно отправиться к ним, так же как не могу подняться на ночное небо и снять с него луну. Я смотрел вдаль, на реку — полоску черного блеска в лунном свете, покрытую рябью, — которая должна была унести меня домой. Но этого не произойдет, потому что одной моей воли недостаточно, чтобы выжечь этот приказ из своего сердца.

— Баррич, — взмолился я вслух, как будто он мог слышать меня, — умоляю, позаботься о них, смотри, чтобы с ними ничего не случилось. Охраняй их, как будто они твои собственные, пока я не приду к ним.

Я не помню, как возвращался к загонам и укладывался спать. Но пришло утро, и когда я открыл глаза, то был там. Я лежал и смотрел вверх, на высокий синий купол неба, и ненавидел свою жизнь. Подошел Крис и навис надо мной.

— Ты бы лучше вставал, — сказал он и потом, вглядевшись, заметил: — У тебя глаза красные. Что, была бутылка и ты не поделился?

— У меня нет ничего, чем я мог бы с кем-нибудь поделиться, — ответил я коротко и поднялся на ноги. В голове у меня стучало.

Я думал, как же Молли назовет её. Может быть, именем какого-нибудь цветка? Сирень или что-нибудь вроде этого. Роза. Ноготок. Как бы я назвал её? Это не имеет значения.

В следующие несколько дней я делал то, что мне было велено, и делал это хорошо и тщательно, не отвлекаясь на раздумья о будущем. Где-то во мне бился о стены своей темницы безумец, но я не хотел ничего знать об этом. Я пас овец, ел утром и вечером, ложился ночью и вставал на рассвете. Я двигался вперед в пыли повозок и лошадей, которая густо лежала на моих ресницах и от которой совершенно пересохло мое горло, и не думал ни о чем. Мне не нужно было думать, чтобы знать, что каждый шаг приближает меня к Верити. Я почти не разговаривал, и вскоре даже Крис устал от моего общества, потому что не мог вызвать меня на спор. Я занимался овцами и был самой лучшей пастушьей собакой на свете. По ночам я не видел снов.

А для остальных жизнь продолжалась. Хозяйка каравана вела нас хорошо, так что не было никаких происшествий. Наши неприятности сводились к пыли и недостатку воды. Редкие привалы мы принимали как естественную часть путешествия. По вечерам, после того как овцы были устроены, а еда приготовлена и съедена, кукольники репетировали. У них было три пьесы, и они, по-видимому, собирались отточить их до совершенства к тому времени, когда мы достигнем Голубого озера. Иногда это были только движения кукол и их диалоги, но несколько раз они устраивали полное представление, с факелами и декорациями. Их хозяин был очень строг, у него всегда был наготове хлыст, и он не жалел ударов даже для наемной помощницы, если считал, что она заслужила их. Одна неправильно интонированная строка, одно движение руки марионетки, отличавшееся от плана мастера Делла, и он уже размахивал хлыстом. Даже если бы я был в подходящем настроении для развлечений, это бы мне все испортило. Поэтому чаще всего я сидел и наблюдал за овцами, пока остальные хлопали кукольникам.

Ко мне иногда присоединялась менестрель, стройная женщина по имени Старлинг. Вряд ли ей особенно нравилось мое общество. Скорее всего, дело было лишь в том, что я отходил достаточно далеко от лагеря и она могла упражняться на арфе вдалеке от бесконечных репетиций и рыданий помощников. А может быть, в том, что я был из Бакка и понимал, чего ей недостает, когда она тихо говорила о чайках и синем небе над морем. Она была типичной уроженкой Бакка, темноволосой, темноглазой и не выше моего плеча. Одевалась она просто — в синие гамаши и тунику. Уши у неё были проколоты для серег, но никаких украшений не было. Обычно она сидела недалеко от меня, перебирала струны и пела. Приятно было снова услышать акцент Бакка и знакомые песни Прибрежных герцогств. Иногда она разговаривала. Это была не беседа. Она говорила сама с собой, а я просто оказывался в пределах слышимости. Так некоторые люди говорят с любимой собакой. Таким образом я узнал, что она была менестрелем в маленьком замке в Бакке, в котором я никогда не бывал и который принадлежал аристократу, чьего имени я не знал. Слишком поздно было горевать об этом; ни замка, ни аристократа уже не существовало, все было сметено и сожжено красными кораблями. Старлинг спаслась, но у неё не было больше крова над головой и господина, которому она могла бы петь. Так что ей пришлось положиться на себя, и она решила уйти подальше в глубь страны, чтобы никогда не видеть больше кораблей, какого бы цвета они ни были. Я мог понять её порыв. Уходя, она сохранила в памяти Бакк таким, каким он когда-то был.

Смерть прошла рядом с ней, едва не задев своими черными крыльями. И Старлинг не собиралась умирать вот так, простым менестрелем мелкого вельможи. Она хотела сделать себе имя, стать свидетелем великого события и сочинить об этом балладу, которую будут исполнять многие годы. Тогда она станет бессмертной, потому что её будут помнить столько времени, сколько будут петь её песни. Мне казалось, что у неё было бы больше шансов засвидетельствовать нечто подобное, если бы она осталась на побережье, где шла война. Но как бы в ответ на мою невысказанную мысль Старлинг объяснила, что собирается описать событие, участники которого останутся в живых. Кроме того, если ты видел одну битву, ты видел их все. Она не находила в крови ничего особенно музыкального. На это я молча кивнул.

— Ах! Мне казалось, ты выглядишь скорее как воин, чем как пастух. Овцы не ломают людям носы и не оставляют на лице таких шрамов.

— Именно так они и делают, если пастух падает со скалы, когда ищет стадо в тумане, — сказал я мрачно и отвернулся.

За все время, что я шел в караване, это была самая длинная беседа.

Мы шли дальше, двигаясь с той быстротой, какую могли выдержать нагруженные телеги и овцы. Дни были удивительно однообразными, как и местность, по которой мы проходили. Время от времени появлялось что-то новое. Иногда это были другие караваны, разбившие лагерь у водоемов на нашем пути. В одном месте было что-то вроде таверны, и туда хозяйка каравана доставила бочки с бренди. Один раз за нами полдня ехали верховые, похожие на бандитов. Но после полудня они отстали от нас — то ли свернув в нужном им направлении, то ли решив, что наше добро не стоит их усилий. Иногда нас кто-нибудь обгонял — гонцы или всадники, которых не задерживали овцы и повозки. Однажды промчался отряд гвардейцев в цветах Фарроу. У меня было неприятное ощущение, когда они проезжали мимо нашего каравана, как будто какое-то животное царапнуло по стенам, охранявшим мое сознание. Может быть, с ними ехал кто-то из владеющих Силой? Барл, Каррод или даже Уилл? Я попытался убедить себя, что просто испугался вида коричневой с золотом формы.

Как-то раз нас остановили кочевники, на чьих землях мы находились. Они подъехали к нам на крепких маленьких лошадях, на которых не было никакой сбруи, кроме недоуздков. Три взрослые женщины и мальчик были светловолосыми, лица их почернели от солнца. На щеках мальчика была татуировка в виде полос, как у кошки. Их появление было поводом для полной остановки каравана, потому что Мэдж организовала стол и подала особый чай с засахаренными фруктами и конфетами из кукурузного сахара. Я не видел, чтобы из рук в руки переходили деньги, — только это церемониальное гостеприимство. По поведению кочевников я решил, что Мэдж давно знает их и что её сын воспитывался в уважении к этому соглашению о проезде.

Но большинство дней были похожи один на другой. Мы вставали, ели, шли, останавливались, ели, спали. В один прекрасный день я поймал себя на том, что думаю, научит ли Молли нашу дочку делать свечи и ухаживать за пчелами. Чему бы я мог научить её? Приготовлению ядов и технике удушения? Нет уж. Я бы научил её писать и читать. Она будет ещё достаточно маленькой, когда я вернусь, и я смогу научить её этому. И передать все знания, которые сам получил от Баррича. В этот день я понял, что снова начинаю задумываться о будущем, планировать, какой будет моя жизнь после того, как найду Верити и каким-то образом доставлю его назад в Бакк. Сейчас моя малышка всего лишь младенец, она сосет грудь, смотрит вокруг и открывает для себя что-то новое. Она ещё слишком маленькая, чтобы понять, чего ей не хватает, и осознать, что отца нет рядом с ней. Я скоро вернусь к ним — до того, как она научится говорить «папа». Я ещё увижу её первые шаги.

Это решение что-то изменило во мне. Я никогда раньше не заглядывал так далеко. Но теперь у меня была цель, ради которой я должен жить. Я смотрел вперед и воображал, как буду учить свою дочку, наблюдать, как она растет, веселая, умная и хорошенькая, любящая своего отца, ничего не знающая ни о какой другой его жизни. Она не будет помнить меня с гладким лицом и прямым носом. Она будет знать меня только таким, каким я стал сейчас. Как ни странно, это было очень важно для меня. Так что я пойду к Верити — он мой король, я люблю его, и он нуждается во мне. Но когда я его найду, это не будет означать, что мое путешествие закончилось. Оно только начнется. Когда я разыщу Верити, то вернусь домой, к Молли и моей дочке. О Регале я на некоторое время забыл.

Так я думал иногда, и в такие минуты я шел за овцами в пыли и вони и улыбался, не разжимая губ, под закрывавшим мое лицо платком. В другое время, когда я лежал ночью один, я думал только о тепле женщины, дома и моего ребенка. Мне кажется, я чувствовал каждую милю, пролегавшую между нами, и одиночество грызло меня. Мне хотелось знать все, что с ними происходит, до мелочей. Каждая ночь, каждое мгновение тишины были искушением дотянуться до них Силой. Но теперь я понимал предостережение Верити. Если я буду искать их Силой, группа Регала найдет их и меня. Регал ни на секунду не задумается, чтобы использовать против меня мою семью. Поэтому я жаждал побольше узнать о них, но не смел попытаться удовлетворить эту жажду.

Мы пришли в поселок, если его можно было так назвать. Больше всего он походил на ведьмин круг из поганок, очерченный вокруг глубокого источника. Там были трактир, таверна и даже несколько магазинов, и все это для обслуживания путешественников и жителей нескольких домов. Мы попали туда в середине дня, и Мэдж сочла, что нам лучше отдохнуть и не пускаться в путь до следующего утра. Никто не возражал. Напоив животных, мы подвели телеги к окраине города. Кукольники решили воспользоваться случаем и заявили в таверне и трактире, что представят спектакль для всего города. Их предложение было с радостью принято. Старлинг уже нашла в таверне уголок, который назвала своим собственным, и знакомила крошечный городок в Фарроу с некоторыми баккскими балладами.

Я предпочел остаться с овцами на окраине города. Вскоре я оказался один в лагере и особенно не возражал. Владельцы лошадей предложили мне несколько добавочных медяков, если я присмотрю за их животными. Лошадям на самом деле не нужен был присмотр. Они были стреножены, но все равно радовались остановке и щипали свежую траву. Бык был привязан к столбу и тоже занят травой. Мне было очень спокойно одному, в тишине. Я учился душевной пустоте. Теперь я мог пройти много миль, не думая ни о чем. От этого мое бесконечное ожидание становилось менее мучительным. Я сидел на краю повозки Дамона, смотрел на животных и легкую волнистость пестрой равнины за ними.

Это длилось недолго. Вечером с грохотом вернулась повозка кукольников. В ней приехали только мастер Делл и его самая младшая помощница. Другие остались в городе, чтобы выпить и поболтать. Мастер накричал на девушку, и я понял, что она провинилась, забыв слова и движения. В наказание она должна была остаться в лагере и приглядеть за фургоном, получив к тому же несколько резких ударов хлыстом. Щелканье кнута и вопли девушки разносились по лагерю. Я вздрогнул и вскочил на ноги. У меня не было ясного представления о собственных намерениях, и на самом деле я испытал облегчение, увидев, как мастер вылезает из фургона и отправляется в город.

Девушка громко рыдала, распрягая и привязывая лошадей. Я видел её раньше мельком. Она была самой младшей в труппе, не старше шестнадцати лет, и, казалось, чаще прочих вызывала раздражение мастера. В этом не было ничего необычного. У хозяев зачастую имеется плеть, которой они поддерживают усердие помощников. Ни Баррич, ни Чейд не использовали плети, но я получал от Баррича свою долю шлепков, подзатыльников и пинков, если не двигался достаточно быстро. Кукольник был ничуть не хуже многих виденных мною хозяев, даже добрее некоторых из них. Все его подчиненные были сыты и хорошо одеты. Полагаю, меня раздражало, что ему никогда не было достаточно одного удара хлыстом. Их всегда было три, пять или даже больше.

Появление девушки разрушило спокойствие ночи. Долгое время после того, как она закончила привязывать лошадей, её горькие рыдания резали мой слух. В конце концов я не смог этого больше выносить. Я подошел к задней части фургона и постучал в маленькую дверь. Рыдания стихли, раздалось всхлипывание.

— Кто там? — спросила она хрипло.

— Том-пастух. С тобой все в порядке?

Я надеялся, что она скажет «да» и велит мне убираться. Но через мгновение дверь открылась. Девушка стояла на пороге и смотрела на меня. Кровь капала с её подбородка. Я сразу понял, что произошло. Хлыст взвился над её плечом, и его кончик глубоко рассек щеку. Я догадывался, что это было очень больно, и подозревал, что ещё больше она испугалась вида крови. Я увидел зеркало, стоящее на столе у неё за спиной, и окровавленную тряпку рядом с ним. Мгновение мы молча смотрели друг на друга.

— Он меня изуродовал! — прорыдала она.

На это мне нечего было сказать, но я вошел в фургон и взял её за плечи, потом усадил на стул. Она вытирала лицо сухой тряпкой. Казалось, она не понимала ничего.

— Сиди смирно, — коротко приказал я, — и попытайся успокоиться.

Я взял тряпку и окунул её в холодную воду, сложил квадратиком и прижал к её лицу. Как я и подозревал, рана была небольшой, но сильно кровоточила, как это часто бывает с ранами на лице и на голове.

— Держи вот так. Немного нажимай, но не двигай её с места. Я сейчас вернусь. — Я поднял глаза и увидел, что она смотрит на шрам у меня на щеке и горько плачет. — У тебя такая хорошая кожа, что шрама не будет. А если и будет, то совсем небольшой.

То, как расширились её глаза при этих словах, дало мне понять, что я сказал не то, что она хотела услышать. Я вышел из фургона, ругая себя, что ввязался во все это.

Целебные травы и горшочек с мазью Баррича остались в вещах, которые я бросил в Тредфорде. Однако я заметил цветок, похожий на золотую розгу, в том месте, где паслись овцы, и травку, напоминающую кровяной корень. Я сорвал эту травку, но она пахла по-другому, а сок её был липким и непохожим на желе. Я вымыл руки и посмотрел на низкорослую золотую розгу. Она пахла правильно. Я пожал плечами, собрал горсть листьев, а потом решил, что раз уж я этим занялся, можно восстановить хоть часть того, что я потерял. По-видимому, это было то же самое растение, только мельче. Я рассыпал листья на задней части телеги и рассортировал их. Более толстые из них я высушу. Маленькие я раздавил между двумя чистыми камнями и получившуюся пасту на одном из камней отнес в фургон кукольников. Девушка посмотрела на неё с сомнением, но, помедлив, кивнула, когда я сказал ей:

— Это остановит кровь. Чем скорее закроется ранка, тем меньше будет шрам.

Когда она отняла тряпку от лица, я увидел, что кровь уже почти не идет.

Я все-таки смазал ранку кровоостанавливающей пастой. Она сидела тихо под моими прикосновениями, и внезапно я с грустью вспомнил, что не касался женского лица с тех пор, как в последний раз видел Молли. Девушка смотрела на меня широко распахнутыми синими глазами. Я отвел взгляд.

— Вот. Теперь оставь её в покое. Не три, не трогай пальцами, не мой. Дай образоваться корочке, ну и потом постарайся к ней не прикасаться, как бы ни хотелось.

— Спасибо, — сказала она очень тихо.

— На здоровье, — ответил я и повернулся, чтобы снова уйти.

— Меня зовут Тассин, — сказала она мне вслед.

— Знаю. Я слышал, как он орал на тебя, — сказал я и начал спускаться вниз по ступенькам.

— Он ужасный человек. Я ненавижу его! Я бы убежала, если бы могла.

Видимо, это был неподходящий момент для того, чтобы просто уйти. Я остановился рядом с фургоном.

— Я знаю, как тяжело получать плеть, когда изо всех сил стараешься сделать все как следует. Но… так уж оно бывает. Если ты убежишь, у тебя не будет еды и крыши над головой, а одежда превратится в тряпье, и это будет гораздо хуже. Попытайся работать лучше, чтобы он не так часто хватался за хлыст. Я мало верил в то, что говорил, поэтому едва шевелил языком. Но сказать так, видимо, было лучше, чем посоветовать ей убежать. Она бы не прожила и дня в открытой степи.

— Я не хочу стараться. — Тассин нашла в себе искру мужества, чтобы бросить вызов. — Я совсем не хочу быть кукольницей. Мастер Делл знал это, когда купил меня.

Я двинулся к своим овцам, но она спустилась по лестнице и пошла за мной.

— Я полюбила одного парня из нашей деревни. И он предложил мне выйти за него, но у него тогда не было денег. Он, видишь ли, был фермер, а была весна. Весной у фермеров денег не бывает. Он сказал моей матери, что заплатит свадебный выкуп за меня во время жатвы. Но мать решила: «Если он беден сейчас, когда кормит всего один рот, то станет только беднее, когда у него будет два рта. Или больше». И потом она продала меня кукольнику за полцены, потому что я не хотела уходить с ним.

— Там, откуда я родом, это делается по-другому, — неловко сказал я.

Я не мог понять, о чем она говорит, обычно родители платят мастеру, чтобы он взял ребенка в помощники, надеясь, что тогда у ребенка жизнь будет получше.

Она убрала с лица волосы. Они были светло-каштановые и сильно вились.

— Я слышала об этом. Может быть, где-то это и так. Они покупают подмастерье, обычно если он сам хочет работать, а если он работает плохо, продают его кому-нибудь другому. И ты становишься рабом на целых шесть лет. — Она шмыгнула носом. — Некоторые говорят, что подмастерья больше стараются, когда знают, что могут кончить грязной работой на кухне или раздуванием мехов в кузнице, если хозяин будет недоволен.

— Что ж. Тогда, мне кажется, лучше бы ты научилась любить кукол, — заметил я неубедительно.

Я сидел на задке повозки своего хозяина и смотрел на стадо. Тассин устроилась рядом со мной.

— Или надеяться, что кто-нибудь выкупит меня у моего хозяина, — сказала она подавленно.

— Ты сама говоришь как раб, — промолвил я неохотно. — Все не так уж плохо, верно?

— День за днем делать то, что ты считаешь глупостью? — поинтересовалась она. — И получать плети за то, что не делаешь это лучше, чем можешь? Чем это не рабство?

— Ну, тебя кормят и одевают, и у тебя есть крыша над головой. И он дает тебе возможность научиться ремеслу, которое позволит тебе путешествовать по всем Шести Герцогствам, если ты им овладеешь. Можешь кончить тем, что будешь давать представления для королевского двора в Оленьем замке.

Тассин странно посмотрела на меня.

— Ты хотел сказать, в Тредфорде. — Она вздохнула и придвинулась ко мне. — Мне одиноко, а остальные хотят быть кукольниками. Они сердятся на меня, когда я ошибаюсь, и все время называют меня ленивой, и не разговаривают со мной, если считают, что я испортила представление. Среди них нет ни одного доброго, никому из них не было бы дела до того, что у меня на лице шрам, кроме тебя.

На это нечего было ответить. Я не знал остальных кукольников достаточно хорошо для того, чтобы согласиться или не согласиться с ней. Так что я не сказал ничего, и мы сидели и смотрели на овец. Молчание затягивалось, а ночь становилась все темнее. Я подумал, что скоро надо будет разжечь огонь.

— Ну, — начала Тассин, подождав ещё несколько минут, — как ты стал пастухом?

— Мои родители умерли. Все унаследовала моя сестра. Ей не было до меня дела, и вот я тут.

— Ну и сука! — сказала она свирепо.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы защитить свою несуществующую сестру, но понял, что таким образом только затяну разговор. Я попытался придумать какой-нибудь предлог, чтобы уйти, но овцы и остальные животные были прямо передо мной и мирно паслись. На возвращение попутчиков рассчитывать бесполезно — они сидят в таверне и рассказывают завсегдатаям о днях, проведенных в пути.

Наконец я сказал, что голоден, и встал собрать камней, сухого навоза и палочек для огня. Тассин настояла на том, чтобы что-нибудь приготовить. На самом деле я не был так уж голоден, но она ела с большим аппетитом и прекрасно накормила меня из запасов кукольников. Кроме того, она заварила котелок чая, и потом мы сидели у огня и прихлебывали его из тяжелых красных глиняных кружек.

Каким-то образом молчание из неловкого превратилось в дружеское. Приятно было сидеть и смотреть, как кто-то другой готовит еду. Сперва Тассин болтала и спрашивала, люблю ли я такие специи и крепким ли завариваю чай, но на самом деле не вслушивалась в ответы. По-видимому, найдя в моем молчании какое-то приглашение, она начала рассказывать о себе более подробно. С отчаянием она говорила о днях, потраченных на обучение тому, что ей было совершенно безразлично. С неохотным восхищением она говорила о мастерстве других кукольников и об их энтузиазме, которого она не могла разделить. Тут она вдруг умолкла и посмотрела на меня полными тоски глазами. Ей не было необходимости объяснять мне, как ей одиноко. Потом разговор перешел к более легким темам — к её мелким неприятностям, к еде, которую она не любила, к тому, что от одного из кукольников всегда пахло застарелым потом, а какая-то женщина напоминала ей об очередной реплике тычком в бок.

Даже жалобы Тассин каким-то странным образом приносили мне облегчение, потому что занимали меня своей банальностью и не давали сосредоточиться на более серьезных трудностях. Её общество в некотором роде было похоже на общество волка. Для Тассин существовало только сейчас, эта еда и эта ночь. Она почти не думала ни о чем другом. От этой мысли я легко перешел к раздумьям о Ночном Волке. Я медленно поискал его. Где-то я почувствовал его и понял, что он жив, но больше ничего. Может быть, нас разделяло слишком большое расстояние; может быть, он был слишком сосредоточен на своей новой жизни. Какова бы ни была причина, его сознание не было таким открытым для меня, как раньше. Может быть, теперь он просто больше был настроен на обычаи своей стаи. Я попытался порадоваться за него.

— О чем ты думаешь? — спросила Тассин.

Она говорила так тихо, что я ответил сразу же, продолжая смотреть в огонь:

— О том, что иногда человеку становится только ещё более одиноко, когда он знает, что где-то далеко у его друзей и родных все хорошо.

Она пожала плечами.

— Я стараюсь не думать о них. Мой фермер, наверное, нашел другую девушку, чьи родители согласились подождать свадебной платы. А моей матери без меня гораздо лучше, она не так стара и может найти себе мужчину. — Она потянулась странным кошачьим движением, повернула голову, посмотрела мне в глаза и добавила: — Нет никакого смысла думать о тех, кто далеко и с кем ты все равно быть не можешь. Это только делает тебя несчастным. Будь доволен тем, что можешь получить прямо сейчас.

Взгляды наши внезапно встретились. Невозможно было ошибиться в её намерениях. На мгновение я испытал потрясение. Потом девушка наклонилась ко мне и погладила меня по щеке. Это было нежное прикосновение. Она сняла с меня платок и обеими руками убрала волосы с моего лица. Взглянув мне в глаза, она облизнула губы. Руки её скользнули к моей шее и плечам. Я был зачарован, как кролик, увидевший удава. Она наклонилась и поцеловала меня. От неё пахло как от сладостного дымка ладана.

Я потянулся к ней так порывисто, что у меня закружилась голова. Не к Тассин, но к женщине, нежности и близости. Это было вожделение, но и не только оно. Это было похоже на голод Силы, требующий близости и полной связи с миром. Я невыразимо устал от одиночества и прижал её к себе так быстро, что она задохнулась от удивления. Я целовал её, как будто это могло исцелить мое одиночество. Потом мы оказались на земле. Она тихонько постанывала, но потом внезапно замолчала и уперлась рукой мне в грудь.

— Подожди минутку, — прошептала она. — Одну минутку. Подо мной камень, а я не должна испортить одежду. Дай мне свой плащ…

Я жадно смотрел, как она расстилала мой плащ на земле у огня. Она легла на него и улыбнулась мне.

— Ну? Разве ты не вернешься? — спросила она игриво и добавила томно: — Дай мне показать тебе все, что я могу для тебя сделать. — Она провела руками по своей груди, предлагая мне сделать то же самое.

Если бы она ничего не сказала, если бы мы не остановились, если бы она просто смотрела на меня с плаща… но её вопрос и её поведение внезапно показались мне фальшивыми. Вся иллюзия нежности и близости пропала, и её заменил вызов, который мог бы сделать мой товарищ на площадке для тренировок с оружием. Я не лучше других мужчин. Я не хотел ничего обдумывать. Я хотел просто броситься на неё и утолить свою жажду, но вместо этого услышал собственный вопрос:

— А если ты забеременеешь?

— О! — Тассин легкомысленно засмеялась, как будто никогда не задумывалась о таких вещах. — Тогда можешь жениться на мне и выкупить меня у мастера Делла. Или нет, — добавила она, увидев, как изменилось мое лицо. — От ребенка не так уж сложно избавиться. Несколько серебряных монет за нужные травы… Но сейчас нам незачем думать об этом. Зачем беспокоиться о том, что может никогда не произойти?

Действительно, зачем? Я смотрел на неё, желая её со всем пылом моего долгого одиночества. Но все это было неправильно, и я медленно покачал головой, больше сам себе, чем ей. Она озорно улыбнулась и протянула ко мне руку.

— Нет, — сказал я тихо. Она смотрела на меня так удивленно и недоверчиво, что я чуть не расхохотался. — Это ни к чему, — отрезал я и понял, что так оно и есть.

Ничего возвышенного, никаких мыслей о верности Молли или стыда оттого, что одну женщину я уже оставил с ребенком на руках. Эти чувства были знакомы мне, но не они остановили меня сейчас. Во мне была пустота, которая станет только глубже, если я лягу рядом с этой чужой женщиной.

— Дело не в тебе, — быстро проговорил я, увидев, как внезапно покраснели её щеки и увяла улыбка, — дело во мне. — Я старался, чтобы в моем голосе было утешение. Напрасный труд.

Она быстро встала.

— Я знаю, идиот, — сказала она едко. — Я только хотела пожалеть тебя, больше ничего.

Она сердито пошла к своему фургону и быстро растаяла в темноте. Я услышал, как хлопнула дверь.

Я медленно поднял плащ и стряхнул с него пыль. Потом, поскольку ночь внезапно стала холоднее и поднялся ветер, я накинул его себе на плечи и снова сел, уставившись на огонь.

Глава 12

ПОДОЗРЕНИЯ

Работа Силой подобна наркотику. Всех, кто изучает эту магию, предупреждают об этом в самом начале обучения. В Силе есть очарование, затягивающее и искушающее обращаться к нему чаще и чаще. По мере того как возрастают знания и владение, возрастает и соблазн. Привлекательность Силы затмевает другие интересы и привязанности. Однако это чувство трудно описать кому-то, кто не испытал Силы на себе. Поднимающийся выводок фазанов хрустящим осенним утром, или безукоризненно пойманный парусами ветер, или первый глоток горячего ароматного рагу после холодного и голодного дня — все эти радости длятся всего мгновение. Сила продлевает подобное наслаждение настолько, насколько хватает того, кто в неё погрузился.


Было очень поздно, когда в лагерь вернулись остальные. Мой хозяин Дамон был пьян и дружески опирался на не менее пьяного Криса, который стал очень раздражительным и насквозь пропах дымом. Они вытащили из повозки одеяла и завернулись в них. Никто не предложил сменить меня. Я вздохнул, сомневаясь, что мне удастся поспать до следующей ночи.

Рассвело, как всегда, рано, и хозяйка каравана была безжалостна, настаивая на том, чтобы мы поднялись и приготовились к выходу. Я полагаю, что она была права. Если бы она позволила им спать, вставшие раньше всех вернулись бы обратно в город и ей пришлось бы потратить целый день на уговоры. Но утро было ужасным. Только погонщики и менестрель Старлинг, по-видимому, знали меру в хмельных напитках. Мы приготовили и съели кашу, пока остальные состязались в жалобах и стенаниях.

Я заметил, что совместное пьянство, особенно чрезмерное, делает людей ближе. И когда хозяин решил, что у него слишком сильно болит голова, чтобы править повозкой, он поручил это Крису. Дамон спал в повозке, Крис дремал над вожжами, а лошадь следовала за другими фургонами. Баран-вожак был привязан к повозке сзади, и стадо покорно шло за ним. Однако я должен был бежать за ними трусцой и смотреть, чтобы овцы не разбредались. Небо было синим, но день все равно оставался холодным. Поднявшийся ветер кружил и разносил пыль. Я провел ночь без сна, и в голове моей скоро начало стучать от боли.

В полдень Мэдж была вынуждена сделать короткую остановку. Большинство моих спутников к этому времени достаточно пришли в себя, чтобы проголодаться. Я попил из бочки с водой на телеге Мэдж, потом смочил платок и как мог смыл с лица пыль. Я пытался стереть пыль с ресниц, когда ко мне тихонько подошла Старлинг. Я отодвинулся, думая, что ей нужна вода. Но она тихо сказала:

— Я бы на твоем месте не снимала платка.

Я выжал его и снова завязал на голове.

— Я и не снимаю. Все равно он не помогает уберечь глаза от пыли.

Старлинг посмотрела на меня в упор:

— Не о глазах ты должен беспокоиться, а об этой белой пряди. Если у тебя будет сегодня время, зачерни её грязью и золой, тогда, может быть, она будет не такой заметной.

Я вопросительно посмотрел на неё, пытаясь казаться спокойным.

Она широко улыбнулась.

— Стражники короля Регала были в городе всего за несколько дней до нашего прибытия. Они сказали тамошним людям, что, по мнению короля, Рябой будет пересекать Фарроу. И ты с ним. — Она помолчала, ожидая ответа. Я не отвечал, лишь молча смотрел на неё, её улыбка стала ещё шире. — Или, может быть, это какой-то другой тип со сломанным носом, шрамом через все лицо, белой прядью в волосах и… — Она коснулась моей руки. — Свежим шрамом от меча на предплечье.

Я обрел дар речи и некоторое самообладание. Я отвернул рукав и продемонстрировал ей руку.

— Шрам от меча? Я просто поцарапался о гвоздь, торчавший из двери таверны. Я, знаешь ли, выходил оттуда не вполне по собственной воле. Посмотри сама. И царапина уже почти зажила.

Она наклонилась и любезно осмотрела мою руку.

— О! Вижу. Что ж. Моя ошибка. — Она снова поглядела мне в глаза. — Но на твоем месте я бы все равно не снимала платка. Чтобы кто-нибудь другой не сделал той же ошибки. — Она помолчала, потом наклонилась ко мне: — Видишь ли, я менестрель. Я с большим удовольствием свидетельствую историю, чем делаю её. Или меняю. Но вряд ли все остальные в этом караване поступают как я.

Я молча смотрел, как она, насвистывая, удаляется. Тогда я снова попил, стараясь не выпить слишком много, и пошел назад, к моим овцам.

Крис был на ногах и кое-как помогал мне оставшуюся часть дня. Несмотря на это, день оказался на редкость тяжелым и длинным. В моей работе не было ничего особенно сложного. Все дело, решил я, в том, что я снова начал думать. Я позволил моей тоске о Молли и нашем ребенке захватить меня. Я опустил свои защитные стены. Я недостаточно опасался за самого себя. Теперь мне стало ясно, что если гвардейцам Регала удастся найти меня, они меня убьют. И тогда я никогда не увижу Молли и нашу дочь. Почему-то это было гораздо страшнее смерти.

За вечерней трапезой в ту ночь я устроился дальше от огня, чем обычно, хотя мне и пришлось закутаться в плащ от холода. Мое молчание было для попутчиков вполне привычным. Они без умолку болтали о проведенном в городе вечере. Я понял, что пиво было хорошим, вино паршивым, а местный менестрель обозлился на Старлинг, потому что она отняла у него внимание давно завоеванной публики. Члены нашего каравана, по-видимому, приняли успех Старлинг как личную победу.

— Ты хорошо поешь, хотя и не знаешь ничего, кроме этих баккских баллад, — признали они, и даже Крис великодушно согласился с этим.

Старлинг кивнула в ответ на эту сомнительную похвалу.

Как обычно, после еды Старлинг развернула арфу. Мастер Делл дал своей труппе отдых от бесконечных репетиций, и я сделал вывод, что он доволен всеми артистами, за исключением Тассин. Тассин в этот вечер даже не смотрела в мою сторону, а сидела около одного из погонщиков и улыбалась каждому его слову. Я заметил, что её ранка выглядит как простая царапина, вокруг образовался синяк. Она легко заживет.

Крис отправился охранять стадо. Я растянулся на своем плаще так, чтобы на меня не падал свет костра, думая, что немедленно засну. Я полагал, что остальные тоже быстро улягутся. Тихий гул голосов и ленивая музыка Старлинг убаюкивали. Постепенно простое пощипывание струн сменилось ритмическими аккордами, и голос менестреля запел балладу.

Я уже засыпал, когда меня разбудили слова «башня Оленьего Рога». Я открыл глаза, поняв, что она поет о прошлогодней битве «Руриска» с пиратами красных кораблей. Я помнил об этой битве одновременно слишком много и слишком мало. Как неоднократно говорил Верити, несмотря на обучение у Ходц, я в каждом сражении пытался перейти к драке. Так что в той битве я сражался топором со свирепостью, какой никогда не ожидал от себя. Потом мне говорили, что я убил пиратского главаря. Я так и не узнал, правда это или нет.

В песне Старлинг это было так. Сердце мое чуть не остановилось, когда я услышал слова о сыне Чивэла с пылающим взором. В песне была дюжина невероятных подробностей нанесенных мною ударов и описаний воинов, которых я сразил. Слышать, что о моих действиях поют как о благородных и почти легендарных, почему-то было оскорбительно. Многие бойцы мечтают, чтобы об их подвигах сложили такие песни. Мне самому это не понравилось. Я не помнил, чтобы солнце высекало пламя из лезвия моего топора или чтобы я сражался так же храбро, как олень на моем гербе. Зато в моей памяти остался цепкий запах крови и вид внутренностей все ещё живого человека. Всего эля Баккипа в ту ночь было мало, чтобы принести мне покой.

Когда песня наконец закончилась, один из перегонщиков фыркнул:

— Это та самая, которую ты не посмела спеть в таверне прошлой ночью, а, Старлинг?

Менестрель засмеялась:

— Почему-то мне показалось, что она там не понравится. Вряд ли я заработала бы там что-нибудь песнями о бастарде Чивэла.

— Странная песня, — заметил Делл. — Сейчас король предлагает золото за его голову, и гвардейцы предупреждают всех, что бастард владеет Даром и использовал его, чтобы обмануть смерть. А в твоей песне он прямо герой.

— Что ж, это баккская песня, а в Бакке бастарда любили, по крайней мере когда-то, — объяснила Старлинг.

— Но теперь-то нет. Бьюсь об заклад, что каждый теперь будет думать только о сотне золотых монет, которую можно получить, если выдать его королевской гвардии, — хмыкнул один из погонщиков.

— Похоже на то, — легко согласилась Старлинг. — Хотя есть ещё люди в Бакке, которые скажут тебе, что не вся его история рассказана и что бастард не был таким черным, как нас постарались убедить впоследствии.

— Все равно не понимаю. Я думала, что его казнили за то, что он пользовался звериной магией и убил короля Шрюда, — возразила Мэдж.

— Так говорят люди, — ответила Старлинг. — Но на самом деле он умер в темнице до того, как его успели казнить, и был похоронен, а не сожжен. И ходят слухи, — тут голос Старлинг понизился почти до шепота, — что, когда пришла весна, на его могиле не вырос ни один зеленый лист. И тогда одна мудрая старая женщина поняла, что в его костях до сих пор дремлет древний Дар и его может забрать любой, у кого достанет смелости, чтобы вырвать зуб изо рта бастарда. И вот в полнолуние она пошла туда, взяв с собой слугу с лопатой, и велела ему раскопать могилу. Но не успел слуга перевернуть и лопаты земли, как нашел обломки гроба бастарда.

Старлинг сделала драматическую паузу. Не было слышно ни звука, кроме треска огня.

— Гроб был пуст, конечно. И те, кто видел его, уверяют, что он был разбит изнутри, а не снаружи. А один человек сказал мне, что в расщепленном краю крышки гроба застряла грубая серая шерсть.

Ещё мгновение тянулось молчание.

— Нет, правда? — спросила Мэдж.

Пальцы Старлинг легко побежали по струнам арфы.

— Так говорят в Бакке. Но ещё я слышала, что леди Пейшенс, которая похоронила его, считает, что все это ерунда и его тело было холодным и застывшим, когда она заворачивала его в саван. А о Рябом, которого так боится король Регал, она говорит, что он просто старый советник короля Шрюда, затворник с изуродованным шрамами лицом. Он вышел на свет, чтобы рассказать всем, что Верити жив, и придать мужества людям побережья в войне с красными кораблями. Вот так. Думаю, вы можете выбрать, кому верить.

Мелоди, кукольница, шутливо поежилась:

— Бррр. Спой-ка нам лучше на сон грядущий что-нибудь повеселее. У меня нет никакого желания слушать в такой тьме рассказы о привидениях.

И Старлинг охотно перешла к старой любовной балладе с ритмическим припевом, который подхватили Мэдж и Мелоди. Я лежал в темноте и раздумывал о том, что слышал. У меня было неприятное ощущение, что Старлинг затеяла этот разговор ради меня. Мне оставалось только гадать, считает ли она, что делает мне одолжение, или просто хотела посмотреть, нет ли у кого-нибудь ещё подозрений. Сто золотых за мою голову. На такое богатство польстится даже герцог, не говоря уж о бродячем менестреле. Несмотря на усталость, в эту ночь я долго не мог заснуть.

Перегон следующего дня был страшно однообразным, но это было даже хорошо. Я бежал за овцами и пытался не думать. Это было не так легко, как раньше. Казалось, что стоит мне отвернуться от своих горестей, как у меня в голове эхом начинает отдаваться призыв Верити. В ту ночь мы разбили лагерь на склоне огромной котловины, в центре которой был маленький пруд. Даже разводить огонь было невмоготу. Полагаю, все мы так устали от долгого перехода, что мечтали лишь поскорее увидеть берега Голубого озера. Я ужасно хотел спать, но сперва была моя очередь присматривать за стадом.

Я взобрался на холм и сидел, глядя на моих лохматых подопечных. В котловину поместился весь наш караван, и маленький костер у воды казался звездой на дне колодца. Ветер пролетал над нами; стены чаши защищали нас. Все было почти спокойно.

Тассин, вероятно, думала, что идет бесшумно. Я смотрел, как она тихо подходит ко мне, плащ её был натянут на голову, лицо закрыто. Она кружила, как будто хотела пройти мимо меня. Я не следил за ней глазами, но слышал, как она поднимается по склону холма и возвращается вниз, ко мне. Даже в неподвижном воздухе я уловил её запах и почувствовал невольную неприязнь. Я не знал, хватит ли у меня силы воли, чтобы отказать ей во второй раз. Хотя поддаться было бы ошибкой, мое тело было готово совершить её. Когда я решил, что девица отошла примерно на дюжину шагов, я повернулся и посмотрел на неё, но она отшатнулась, встретив мой взгляд.

— Тассин, — тихо приветствовал я её и снова стал глядеть на овец.

Она спустилась вниз по склону и остановилась в нескольких шагах от меня.

Я со вздохом повернулся и молча посмотрел на неё. Девушка откинула с лица капюшон. В её глазах были вызов и решимость.

— Это ты, верно? — спросила она, задыхаясь.

Её голос чуть дрожал от страха. Я не этого ждал от неё, и мне не пришлось изображать удивление.

— Я? Я Том-пастух, если ты об этом спрашиваешь.

— Нет, это ты, Одаренный бастард, которого ищут королевские гвардейцы. Вчера вечером, когда Старлинг выложила всю эту историю, Дрю, погонщик, рассказал мне, что говорили в городе.

— Дрю думает, что я бастард? — переспросил я, делая вид, что не в силах понять её бессвязную речь.

Лютый холодный страх охватил меня.

— Нет. — Ярость в её голосе смешивалась с ужасом. — Дрю рассказал мне, что говорили королевские гвардейцы. Сломанный нос, шрам на щеке и белая прядь в волосах. А я видела твои волосы той ночью. У тебя есть белая прядь, так ведь?

— У любого, кто поранит голову, может быть белая прядь в волосах. Это старый шрам. — Я нагнул голову и критически посмотрел на Тассин. — А твое лицо хорошо заживает.

— Это ты, да? — Её голос звучал ещё более сердито из-за того, что я попытался переменить тему.

— Конечно нет. Посмотри. У него шрам от меча на руке, правда? — Я обнажил свою правую руку, чтобы она могла посмотреть на неё. Ножевая рана была с тыльной стороны левой руки. Я рискнул, рассчитывая, что она не знает, на какой руке должен быть шрам у защищавшегося человека. Она едва взглянула на мою руку.

— У тебя есть деньги? — спросила она внезапно.

— Если бы у меня были деньги, с чего бы это я остался в лагере, когда остальные пошли в город? Кроме того, какое тебе до этого дело?

— Никакого. Мне никакого. Но тебе есть. Ты мог бы купить мое молчание. Иначе я пойду к Мэдж с моими подозрениями. Или к погонщикам. — Она вызывающе подняла подбородок.

— Тогда они могут посмотреть на мою руку так же легко, как и ты, — сказал я устало и отвернулся. — Ты говоришь глупости, малышка. Тебя встревожили сказки Старлинг. Иди-ка лучше в постель. — Я пытался изобразить отвращение.

— У тебя есть царапина на другой руке. Я видела. Её можно принять за рану от меча.

— Так ведь и тебя можно принять за умную, — сказал я насмешливо.

— Не делай из меня идиотку, — предупредила она низким голосом. — Я не позволю над собой смеяться.

— Тогда не пори чепухи. И что с тобой вообще происходит? Это такая месть, да? Ты сердишься за то, что я не захотел спать с тобой? Я же сказал, это не имеет к тебе никакого отношения. Ты весьма хороша на вид и наверняка не менее хороша на ощупь. Только не для меня.

Она вдруг сплюнула на землю.

— Как будто я бы позволила тебе прикоснуться ко мне! Я просто развлекалась, пастух, вот и все. — Она тихо фыркнула. — Деревенщина!.. Посмотри на себя! Неужели ты думаешь, что кто-то может тебя захотеть? Ты пахнешь овцами, ты тощий, а судя по твоему лицу, тебя били во всех драках, в которые ты ввязывался. — Она повернулась, потом вспомнила, зачем пришла. — Я не скажу никому из них. Пока. Но когда мы доберемся до Голубого озера, хозяин тебе заплатит. Ты принесешь эти деньги мне, а не то я заставлю весь город искать тебя.

Я вздохнул:

— Не сомневаюсь, что ты так и сделаешь, если это тебя развлечет. Хочешь шуметь — шуми. Но когда все это окажется полной ерундой и люди начнут смеяться над тобой, Делл, скорее всего, снова побьет тебя.

Тассин отвернулась и пошла вниз по склону. Она споткнулась в неуверенном лунном свете и чуть не упала, но удержалась на ногах и яростно оглянулась, как будто говоря: «Попробуй только засмеяться!» У меня не было такого намерения. Несмотря на всю мою браваду, меня едва не тошнило от страха. Сто золотых монет. Стоит пойти слухам, таких денег вполне хватит, чтобы взбаламутить народ. А когда я умру, они, вероятно, решат, что ошиблись.

Я начал размышлять. Мне придется проделать остальной путь по Фарроу в одиночестве. Сразу после того, как Крис сменит меня на посту, нужно пойти к повозке, тихо забрать свои вещи и убираться отсюда. Сколько отсюда до Голубого озера? Раздумывая над этим, я заметил ещё одну фигуру, вышедшую из лагеря и поднимающуюся по склону ко мне.

Старлинг подошла тихо, но не крадучись. Она подняла руку в приветствии и уселась рядом со мной.

— Надеюсь, ты не дал ей денег, — весело сказала она.

Я хмыкнул, предоставив ей понимать это как угодно.

— Ты уже третий человек в этом караване, который, по её мнению, сделал ей ребенка. Твой хозяин удостоился чести быть первым. Сын Мэдж был вторым. Больше мне лично ни о ком не известно, но я не знаю, сколько ещё отцов она присмотрела для этого несуществующего ребенка.

— Я с ней не спал, так что вряд ли она могла бы меня в этом обвинить, — сказал я, защищаясь.

— О? Тогда ты, вероятно, один такой в нашем караване.

Это меня немного встряхнуло. Интересно, перестану ли я когда-нибудь то и дело тыкаться носом в собственную глупость…

— Думаешь, она ждёт ребенка и хочет, чтобы её выкупили у хозяина?

Старлинг фыркнула.

— Я вообще сомневаюсь, что она беременна. Она никого не заставляет жениться на ней, просит только денег, чтобы купить трав и отделаться от ребенка. Похоже, парень Мэдж что-то дал ей. Она просто ищет возможности немного покувыркаться и ждёт, что впоследствии мужчины будут платить ей за это. — Она отбросила в сторону камень. — Хорошо. Но если ты не обрюхатил её, что же ты ей сделал?

— Я сказал тебе. Ничего.

— Угу. Это объясняет, почему она так плохо говорит о тебе. Но ещё вчера я предполагала, что ты ничегошничал с ней в ту ночь, когда мы были в городе.

— Старлинг… — начал я угрожающе, но она жестом остановила меня.

— Я ни слова не скажу о том, чего ты с ней не делал. Ни одного слова. Во всяком случае, я с тобой не об этом собиралась говорить.

Она помолчала, но я ни о чем не спрашивал.

— Что ты думаешь делать после того, как мы дойдем до Голубого озера?

Я посмотрел на неё:

— Получить свои деньги. Выпить пива и вкусно поесть, принять горячую ванну и хотя бы одну ночь провести в чистой мягкой постели. А что? Какие у тебя планы?

— Я собираюсь пойти в горы. — Она искоса взглянула на меня.

— Чтобы засвидетельствовать твое достойное песни событие? — Я постарался, чтобы мой вопрос звучал обыденно.

— Гораздо легче найти песню, если держишься рядом с героем и не сидишь на месте, — сказала она. — Я думала, что ты, возможно, тоже собираешься в горы. Мы могли бы путешествовать вместе.

— Ты все ещё не оставила этой идиотской идеи о том, что я бастард, — ровным голосом бросил я.

Она улыбнулась:

— Бастард. Одаренный. Ага.

— Ты ошибаешься, — спокойно проговорил я. — И даже если бы ты была права, зачем идти за ним в горы? Ты бы выиграла больше, если бы продала его гвардейцам короля. С сотней золотых монет кому нужно сочинять песни?

Старлинг с отвращением фыркнула:

— Я уверена, что ты лучше меня знаешь обычаи королевских гвардейцев. Но даже я знакома с ними достаточно хорошо, чтобы понимать, что менестреля, который попытается получить такое вознаграждение, скорее всего, найдут утонувшим в реке через несколько дней. А кто-нибудь из гвардейцев в тот же день внезапно разбогатеет. Нет. Я не охочусь за золотом, бастард. Я охочусь за песней.

— Не называй меня так, — резко предупредил я её.

Старлинг пожала плечами и отвернулась. Через мгновение она выпрямилась, как будто я толкнул её, и снова обратилась ко мне, широко улыбаясь:

— Вон оно что. Думаю, я поняла. Вот каким образом Тассин пыталась вытянуть из тебя деньги, да? Просила заплатить за молчание.

Я ничего не ответил.

— Ты поступил правильно, что отказал ей. Если бы ты дал ей хоть сколько-нибудь, она бы решила, что права. Если она действительно верит в то, что ты бастард, она сохранит это при себе, чтобы продать королевским гвардейцам. Она никогда не сталкивалась с ними и верит, что они позволят ей получить это золото. — Старлинг встала и лениво потянулась. — Что ж. Я возвращаюсь в постель, пока не поздно. Но помни о моем предложении. Сомневаюсь, что ты найдешь что-нибудь лучшее. — Она церемонно завернулась в плащ и поклонилась мне, как будто говорила с королем.

Я смотрел, как она спускается с холма, даже при лунном свете двигаясь уверенно, как коза. На мгновение она напомнила мне Молли.

Я стал обдумывать, как ускользнуть из лагеря и отправиться к Голубому озеру в одиночку. Если я поступлю так, Тассин и Старлинг только убедятся в своей правоте. Старлинг попытается последовать за мной и найти меня. Тассин захочет получить награду. Я не хотел ни того ни другого. Лучше всего не поддаваться им и тащиться дальше в качестве Тома-пастуха.

Я поднял глаза к ночному небу. Чистое и холодное, оно парило надо мной. В глухие ночные часы было очень прохладно. К тому времени, когда я доберусь до гор, зима уже будет не просто отдаленной угрозой. Если бы я не жил в первые месяцы лета жизнью волка, то был бы уже в горах. Но это была ещё одна бесполезная мысль. Звезды в этот вечер светили особенно ярко. От близости неба мир казался меньше. Я внезапно почувствовал, что если бы я открылся и стал искать Верити, то нашел бы его здесь, прямо у кончиков моих пальцев. Одиночество вдруг невероятно обострилось, и мне показалось, что оно вот-вот вырвется из меня. Едва закрыв глаза, я бы дотянулся до Молли и Баррича. Это было все равно что обменять голод неизвестности на боль от того, что не могу к ним прикоснуться. Стены Силы, так тесно сжатые вокруг моего сознания с тех пор, как я покинул Тредфорд, теперь, казалось, скорее душили, чем защищали. Я склонил голову к поднятым коленям и обхватил себя руками, защищаясь от холодной пустоты ночи.

Через некоторое время приступ прошел. Я поднял голову и посмотрел на мирных овец, телеги и фургоны неподвижного лагеря. Взглянув на луну, я понял, что моя смена кончилась. Крис никогда не приходил сменить меня по собственной инициативе. Поэтому я встал, потянулся и пошел вниз по склону, чтобы вытащить его из-под теплых одеял.

В следующие два дня ничего не изменилось, если не считать того, что похолодало и усилился ветер. Вечером третьего дня, когда все устраивались на ночлег, а я отправился сторожить овец, на горизонте показалось облако пыли. Сперва оно меня совершенно не обеспокоило. Мы шли обычным путем караванов и остановились у водоема. Фургон жестянщика и его семьи уже стоял около него, и я решил, что тот, кто поднял такую пыль, тоже ищет воду, чтобы сделать привал. Так что я сидел и ждал.

Очень медленно пыльное облако превратилось в отряд едущих строем верховых. Чем ближе они подъезжали, тем больше крепла моя уверенность. Королевские гвардейцы. Свет был слишком тусклым, чтобы можно было разглядеть коричневые и золотые цвета Регала, но я уже знал. Все, что я мог сделать, это заставить себя остаться на месте. Холодная логика говорила мне, что, если я побегу, гвардейцам понадобится всего несколько минут, чтобы догнать меня. Огромная равнина не могла предоставить мне никакого убежища. А вот если они не ищут меня, я только привлеку их внимание поспешным бегством и дам подтверждение подозрениям Тассин и Старлинг. И я сжал зубы и остался на месте, сидя с палкой на коленях и наблюдая за овцами. Всадники проскакали мимо и направились прямо к воде. Я сосчитал их, пока они проезжали. Шестеро. Я узнал одну из лошадей — баккский жеребец, про которого Баррич говорил, что когда-нибудь он станет прекрасным боевым конем. Когда я увидел его, это слишком живо напомнило мне о том, как Регал ограбил Олений замок, прежде чем бросить на произвол судьбы. Крошечная искра ярости загорелась во мне, и от этого мне почему-то стало легче.

Через некоторое время я решил, что они просто путешествуют, как и мы, и остановились только для того, чтобы напиться и провести у воды ночь. Потом по холму неуклюже поднялся Крис.

— Тебя ждут в лагере, — сказал он мне с плохо скрываемым раздражением.

Крис всегда любил спать после еды. Пока он устраивался на моем месте, я поинтересовался, что случилось.

— Королевские гвардейцы, — ответил он сердито. — Все перевернули и хотят осмотреть всех нас. И все повозки обыскали.

— Чего они ищут? — спросил я лениво.

— Будь я проклят, если знаю. Не хочу получить по морде за лишние вопросы. Но если ты хочешь, можешь спросить у них.

Спускаясь в лагерь, я захватил посох. Мой короткий меч по-прежнему висел у меня на боку. Я подумал, что стоит его спрятать, но потом отказался от этой мысли: каждый может носить меч для защиты.

Лагерь гудел, как растревоженное гнездо шершней. Мэдж и её люди выглядели испуганными и сердитыми. Гвардейцы деловито обыскивали жестянщика. Одна стражница со страшным грохотом пнула гору железных котелков, закричав, что она может обыскивать все, что хочет. Жестянщик стоял смирно, сложив руки на груди. Похоже, его один раз уже стукнули. Два гвардейца держали его жену и детей у задней части фургона. Из носа женщины текла струйка крови, и она все ещё рвалась в драку. Я бесшумно, как дым, появился в лагере и уселся рядом с Дамоном, как будто всегда был здесь. Оба мы молчали.

Предводитель стражников оставил в покое жестянщика, и тут дрожь пробежала по моей спине. Я знал его. Это был Болт, которого Регал отличал за мастерство кулачного боя. В последний раз я видел его в темнице. Это он сломал мне нос. Сердце мое забилось сильнее. В ушах застучало, в глазах потемнело. Я попытался успокоиться. Болт вышел в центр лагеря и с отвращением посмотрел на нас.

— Это все? — Скорее требование, чем вопрос.

Мы закивали головами. Он обвел нас взглядом, и я опустил глаза. Я заставил свои руки лежать спокойно и не хвататься за нож и меч. Я старался, чтобы моя поза не выдала напряжения.

— Самое жалкое скопище бездельников, какое я видел. — Тон его был на редкость унизительным. — Эй, хозяйка, мы ехали весь день. Пусть твой мальчик присмотрит за нашими лошадьми. Приготовьте нам ужин, подбросьте в огонь побольше дров и согрейте воды, чтобы мы могли умыться. — Он снова оглядел нас. — Я не хочу никаких неприятностей. Людей, которых мы ищем, здесь нет, и это все, что нам нужно знать. Просто выполняйте наши просьбы, и все обойдется. Можете возвращаться к своей обычной жизни.

Раздался слабый гул, выражающий согласие, но в основном ответом ему было молчание. Болт фыркнул, повернулся к солдатам и заговорил с ними. Какие бы распоряжения он ни отдал, по-видимому, они никому не понравились, но те двое, которые прижали к повозке жену жестянщика, подчинились приказу. Они подошли к разведенному Мэдж костру, заставив людей из каравана отодвинуться от него. Мэдж тихо заговорила со своими помощниками, послав двоих приглядеть за лошадьми гвардейцев и отправив ещё одного за водой. Сама она, тяжело шагая, прошла мимо нашей повозки к собственному фургону и стала собирать еду.

В лагерь вернулось некоторое подобие порядка. Старлинг разожгла второй костер. Труппа кукольников, менестрель и погонщики устроились рядом с ним. Владелица лошадей и её муж ушли спать.

— Что ж, похоже, все спокойно, — сказал мне Дамон, но я заметил, что он все ещё нервно ломает пальцы. — Я пойду в постель. Договорись с Крисом о вахтах.

Я пошел назад, к овцам. Потом остановился и оглядел лагерь. Теперь стражники бездельничали у огня, тихонько болтая. Один из них стоял на часах в нескольких метрах от основной группы. Он смотрел в сторону второго костра. Я проследил за его взглядом. Я не мог решить, смотрит Тассин на него или на остальных гвардейцев, но подозревал, что знаю, о чем она сейчас думает. Я отвернулся и пошел к задней части фургона Мэдж. Она доставала из мешков бобы и горох и сыпала их в котел для супа. Я прикоснулся к её руке, и она подскочила.

— Прошу прощения. Может быть, помочь?

Она подняла брови:

— Зачем это?

Я опустил глаза, тщательно обдумывая свою ложь.

— Мне не нравится, как они смотрели на жену жестянщика, мэм.

— Я сама знаю, как обращаться с грубыми мужчинами, пастух. Я не могла бы водить караваны, если бы не знала. — Она отмерила в котелок соль, потом горсть специй.

Я кивнул и ничего не сказал. Она была совершенно права, и мне нечего было возразить. Но я и не уходил, и через несколько мгновений она дала мне ведро и велела принести чистой воды. Я охотно подчинился и, вернувшись, стоял с ведром в руках, пока она не взяла его. Я смотрел, как она наполняет суповой котел, и торчал рядом с ней, пока она с некоторой суровостью не велела мне не путаться у неё под ногами. Я извинился и попятился прочь, опрокинув по дороге ведро, так что мне пришлось наполнить его ещё раз. После этого я взял одеяло с повозки Дамона и завернулся в него на несколько часов. Я лежал под повозкой, делая вид, что сплю, и наблюдал — не за стражниками, а за Старлинг и Тассин. Я заметил, что в эту ночь Старлинг не вынимала арфы, как будто тоже не хотела привлекать к себе внимание. Это несколько успокоило меня. Она спокойно могла подойти с арфой к костру гвардейцев, чтобы снискать их расположение несколькими песнями, а потом выдать меня. По-видимому, она наблюдала за Тассин так же внимательно, как и я. Один раз Тассин поднялась, чтобы уйти. Я не слышал, что сказала Старлинг, но Тассин сердито сверкнула на неё глазами, а мастер Делл грозно приказал своей помощнице не трогаться с места. Делл, разумеется, не хотел иметь ничего общего со стражниками. Однако даже после того, как они легли спать, я не мог расслабиться. Когда пришло время сменить Криса, я пошел неохотно, вовсе не уверенный, что Тассин не пойдет к стражникам ночью.

Крис крепко спал, и мне пришлось растолкать его, чтобы отправить обратно к повозке. Я сел, накинув на плечи одеяло, и стал раздумывать о шестерых стражниках, спящих у костра. У меня была причина для подлинной ненависти только к одному из них. Я вспомнил, как Болт ухмылялся, натягивая кожаные перчатки, перед тем как избить меня, сердился, когда Регал делал ему выговор за излишнюю жестокость, потому что я должен был хорошо выглядеть перед герцогами. Я не забыл, как он работал кулаками на потеху Регалу, легко преодолевая мою слабую защиту, в то время как я пытался не допустить в свое сознание Уилла. Болт даже не узнал меня. Он окинул меня взглядом, не вспомнив собственную работу. Некоторое время я размышлял об этом. Мне казалось, что я сильно изменился. Не только шрамы, борода, одежда рабочего и дорожная грязь. Фитц Чивэл не опустил бы глаз под его взглядом, не стоял бы молча, пока избивали жестянщика. Фитц Чивэл, возможно, не отравил бы всех шестерых гвардейцев, чтобы убить одного. Я подумал, поумнел ли я или просто устал. Может быть, и то и другое. Гордиться тут было нечем.

Дар дает мне возможность чувствовать присутствие всех живых существ вокруг меня. Меня трудно застать врасплох. Так что им не удалось подойти неожиданно. Небо только начало светлеть, когда гвардейцы Болта пришли за мной. Я сидел неподвижно, сперва почувствовав, а потом услышав, как они украдкой приближаются ко мне. Болт отправил за мной всех пятерых солдат. Мне стало страшно. Я гадал, что же случилось с моим ядом. Неужели он потерял силу со временем? Или перестал действовать после кипячения? Клянусь, что на несколько мгновений моей единственной мыслью было то, что Чейд не допустил бы такой ошибки. Но у меня не было времени думать об этом. Я бросил взгляд на слегка волнистую, почти бесплодную равнину. Кустарник и несколько камней. Нет ни оврага, ни кургана, который помог бы мне скрыться. И даже не нужно было догонять меня верхом при дневном свете, они могли просто сесть у воды и ждать меня. Кроме того, бегство означало бы признание того, что я Фитц Чивэл. Том-пастух не побежал бы.

Так что я испуганно и недоверчиво смотрел на них, стараясь не выдать смертельного страха, который сжимал мне сердце. Я встал на ноги и, когда один из гвардейцев схватил меня за руку, не сопротивлялся, а только с ужасом смотрел на него. Второй подошел ко мне с другой стороны, чтобы забрать мой меч и нож.

— Идем к костру, — грубо сказал он. — Капитан хочет взглянуть на тебя.

Я двигался медленно, почти спотыкаясь. Когда стражники у костра расступились, чтобы представить меня Болту, я обвел их всех испуганным взглядом, стараясь не задерживаться на Болте. Я не был уверен, что смогу не выдать себя, если с близкого расстояния посмотрю ему прямо в лицо. Болт встал, ткнул ногой в костер, чтобы тот разгорелся поярче, и подошел ко мне. Я заметил бледное лицо Тассин, выглядывающее из фургона кукольников. Некоторое время Болт стоял и смотрел на меня. Потом сжал губы, с отвращением взглянул на своих стражников и слегка покачал головой, как бы давая понять, что я не тот, кого они ищут. Я осмелился перевести дух.

— Как тебя зовут? — неожиданно резко спросил он.

Я сощурился от дыма.

— Том, господин. Том-пастух. Я не сделал ничего плохого.

— Не сделал? Ну, тогда ты в мире один такой остался. У тебя баккский акцент, Том. Сними-ка свой платок.

— Да, господин. Я из Бакка, господин. Времена тяжелые. — Я поспешно стянул с головы платок и стоял, дергая и крутя его в руках.

Я не внял совету Старлинг покрасить волосы. Это не привело бы ни к чему хорошему при более тщательном осмотре. Вместо этого я воспользовался зеркалом и выдернул большую часть белых волос. То, что осталось, больше напоминало разбросанную седину, чем четкую белую прядь. Болт обошел огонь, чтобы поближе разглядеть меня. Я вздрогнул, когда он схватил меня за волосы и всмотрелся мне в лицо. Он был именно таким огромным и мускулистым, каким я его помнил. Все дурные воспоминания о нем, какие у меня были, внезапно всплыли в моей памяти. Клянусь, что даже вспомнил его запах. Тошнотворная слабость охватила меня.

Я не сопротивлялся, пока он смотрел на меня, и не встречался с ним взглядом, а испуганно поглядывал на него и отводил глаза. Я заметил, что откуда-то вышла Мэдж и теперь следила за нами, скрестив руки на груди.

— У тебя шрам на щеке, верно, парень? — спросил Болт.

— Верно, господин. Ещё мальчишкой был, упал с дерева…

— Тогда и нос сломал?

— Нет, господин, нет. Драка в таверне, вот это что было, около года назад…

— Снимай рубашку, — потребовал он.

Я повозился с воротом и стащил её через голову. Я решил, что он хочет осмотреть мои предплечья, и уже готовился рассказать историю о гвозде. Но Болт наклонился, чтобы взглянуть на то место, из которого когда-то вырвали кусок мяса зубы «перекованного». Я похолодел. Он посмотрел на следы зубов, потом внезапно откинул голову и захохотал.

— Проклятье! Я не думал, что это ты, бастард, даже был уверен в этом. Но уж эту отметину я прекрасно помню. Я её в первый раз увидел, когда бросил тебя на пол. — Он посмотрел на своих людей. На лице его все ещё были удивление и восторг. — Это он! Мы его поймали! Король расставил своих колдунов от гор до побережья, чтобы они искали его, а он упал прямо нам в руки, как гнилое яблоко. — Он облизал губы и злорадно ухмыльнулся.

Я чувствовал в нем странный голод, которого он почти боялся. Он внезапно схватил меня за горло и приподнял так, что я встал на цыпочки. Он приблизил лицо к моему и прошипел:

— Верт был моим другом, ясно? Это не из-за сотни золотых монет я тебя оставлю в живых, а только потому, что мой король придумает для тебя смерть поинтереснее. Ты снова будешь моим, бастард, в Круге. Или не ты, а то, что оставит для меня мой король.

Он со страшной силой отбросил меня в огонь. Я перелетел через костер и мгновенно был схвачен двумя стражниками на другой стороне. Я испуганно переводил глаза с одного на другого.

— Это ошибка! — закричал я. — Ужасная ошибка!

— В кандалы его, — хрипло приказал Болт.

Внезапно вперед вышла Мэдж.

— Вы уверены, что это именно тот человек? — прямо спросила она.

Он встретил её взгляд.

— Да. Это бастард-колдун.

Отвращение исказило лицо Мэдж.

— Тогда забирайте его и делайте что хотите.

Мои стражники больше следили за разговором между Мэдж и их капитаном, чем за дрожащим человеком, скорчившимся между ними. Я решил испытать судьбу и, вырвав у них руки, бросился к костру. Оттолкнув плечом ошеломленного Болта, я побежал, как заяц. Я несся через лагерь мимо вагона жестянщика и видел перед собой только совершенно открытую равнину. Рассвет превратил её в серое, мятое одеяло. Никакого укрытия, никакой цели. Я просто мчался.

Я думал, что за мной побегут пешком или поскачут на лошадях, и никак не ожидал, что это будет гвардеец с пращой. Первый камень ударил меня в левое плечо, и рука моя онемела. Я продолжал бежать. Сперва я решил, что в меня попала стрела, но второй камень поразил меня, как молния.

Когда я пришел в себя, руки мои были скованы. Левое плечо ужасно болело, но ещё сильнее ныла шишка на голове. Мне удалось сесть. Никто не обращал на меня внимания. Кандалы у меня на лодыжках были присоединены к куску цепи, сковывавшей мои запястья. Цепь между лодыжками была такой короткой, что я не мог сделать ни шага. Конечно, если бы был в состоянии стоять.

Я ничего не говорил, ничего не делал. Скованный, я не имел никаких шансов противостоять шести вооруженным людям. Я не хотел давать им повода зверствовать. Тем не менее понадобилась вся моя воля, чтобы сидеть тихо. Один только вес цепи был весьма устрашающим, так же как и холод железа, впившегося в мое тело. Я сидел, опустив голову, и смотрел в землю. Болт заметил, что я пришел в себя, и приблизился ко мне. Я не сводил глаз со своих ног.

— Скажи что-нибудь, будь ты проклят! — внезапно приказал Болт.

— Вы схватили не того человека, господин, — ответил я кротко.

Я знал, что не смогу убедить его, но, может быть, по крайней мере кто-нибудь из его людей засомневается.

Болт рассмеялся. Он вернулся к костру и сел. Потом лег, опершись на локти.

— Если так, это большая неудача для тебя. Но я не думаю, что ошибся. Посмотри на меня, бастард. Как это ты ухитрился выжить?

Я с ужасом взглянул на него:

— Я не знаю, о чем вы говорите, господин.

Это был неправильный ответ. Со скоростью тигра он бросился на меня. Я поднялся на ноги, но убежать не смог. Он схватился за мои цепи, поднял меня в воздух и больно ударил.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я выполнил приказ.

— Как тебе удалось не умереть, бастард?

— Это был не я. Вы взяли не того человека.

Он ещё раз ударил меня тыльной стороной руки. Как-то Чейд сказал мне, что легче выстоять под пыткой, если сфокусироваться на том, что ты будешь говорить, а не на том, о чем ты не будешь говорить. Я понимал, что глупо убеждать Болта в том, что я не Фитц Чивэл. Он знал, что это я. Но, выбрав этот курс, я держался его. Когда Болт ударил меня в пятый раз, сзади заговорил один из его людей:

— Со всем моим уважением, сэр…

Болт метнул на человека свирепый взгляд:

— Ну, чего?

Гвардеец облизал губы.

— Пленный должен быть живым, сэр. Иначе за него не заплатят.

Болт снова посмотрел на меня. Страшно было видеть его голод, такой, какой Верити испытывал к Силе. Этот человек наслаждался, когда причинял боль. Ему нравилось убивать медленно. И то, что он не мог этого сделать, только заставляло его сильнее ненавидеть меня.

— Знаю, — сказал он отрывисто.

Я видел его надвигающийся кулак, но не мог избежать удара.


Когда я снова очнулся, было уже утро и была боль. Некоторое время я больше ничего не сознавал. Сильно болели плечо и ребра с того же бока. Скорее всего, Болт пинал меня ногой, подумал я, не решаясь пошевелиться. Почему боль всегда сильнее, когда холодно? Я чувствовал себя странно отрешенным. Некоторое время я прислушивался, не имея никакого желания открывать глаза. Караван уже готовился к выходу. Мастер Делл орал на Тассин, кричавшую, что эти деньги принадлежат ей по праву, а если он поможет ей получить их, она отдаст ему долг и будет свободна. Он приказал ей лезть в фургон. Но я услышал, как она бежит по сухой земле к костру гвардейцев. Хнычущим голосом она заговорила с Болтом:

— Я была права, хоть вы не верили мне. Я нашла его для вас. Если бы не я, вы бы поехали дальше. Золото мое по праву. Но я отдам вам половину, и этого более чем достаточно. Вы сами отлично знаете, что это хорошая сделка.

— Я бы на твоем месте залез в фургон, — холодно заметил Болт. — Иначе, когда он уедет и мы уйдем, тебе придется совершить долгую прогулку.

Ей хватило ума не спорить с ним, но она ругалась себе под нос всю дорогу до фургона. Я слышал, как Делл сказал ей, что от неё одни неприятности и что он продаст её на Голубом озере.

— Поставь его на ноги, Джофф, — приказал кому-то Болт.

Они плеснули на меня воды, и я открыл один глаз. Я видел, как стражница поднимает свободный конец моей цепи и дергает. Это пробудило новую боль.

— Вставай, — приказала она мне.

Я умудрился кивнуть. Мои зубы шатались. Смотреть я мог только одним глазом. Я попробовал поднести руку к лицу, чтобы на ощупь определить, насколько все плохо, но рывок цепи остановил меня.

— Он поедет верхом или пойдет? — спросила стражница у Болта, пока я пытался встать.

— Я бы с удовольствием потащил его за лошадью на веревке, но это слишком задержит нас. Он поедет. Ты сядешь с Арно, а этого посадишь на свою лошадь. Привяжи его к седлу и крепко держи поводья. Он прикидывается слабоумным, но на самом деле зловредный и хитрый. Я не знаю, умеет ли он колдовать, как про него говорят, но не собираюсь проверять. Так что держись за веревку. А где Арно?

— В кустах, сэр. Живот разболелся. Он поминутно вскакивал всю ночь.

— Зови его. — Тон Болта ясно говорил, что проблемы Арно его не волнуют.

Стражница поспешно удалилась, оставив меня покачиваться взад и вперед.

Я поднес руки к лицу. Я помнил только один удар, но, без сомнения, были и другие. «Терпи, — сказал я себе. — Живи и посмотри, какие тебе представятся шансы». Я быстро опустил руки, увидев, что Болт наблюдает за мной.

— Воды… — просительно проговорил я.

На самом деле я не надеялся ничего получить, но Болт повернулся и еле заметно кивнул одному из стражников. Через несколько минут парень принес мне котелок с водой и два сухаря. Я попил и обмыл лицо. Сухари были очень жесткие, а рот у меня болел, но я все равно попытался проглотить хоть немного. Я сомневался в том, что получу ещё что-нибудь сегодня. Я обнаружил, что мой кошелек пропал. Очевидно, Болт забрал его, пока я был без сознания. Сердце мое болезненно сжалось при мысли о том, что он украл и сережку Баррича. Я жевал сухарь и думал, понял ли он, что за порошки были в моем кошельке.

Болт усадил нас на лошадей, и мы двинулись в пугь до того, как снялся с лагеря караван. Я увидел Старлинг, но не смог разобрать выражение её лица. Крис и мой хозяин боялись даже взглянуть на меня, чтобы избежать ужасной магии Дара. Как будто они никогда не смотрели на меня раньше.

Меня посадили на крепкую кобылу. Мои запястья были привязаны к луке седла, так что я не смог бы усесться поудобнее, даже если бы не чувствовал себя мешком переломанных костей. Кандалы с меня не сняли, убрали только короткую цепочку между лодыжками. Более длинная, сковывавшая мои запястья, была перекинута через седло. Не было никакой возможности избежать трения. Я представления не имел о том, что случилось с моей рубашкой, но мне её очень не хватало. Тепло лошади немного согреет меня, но вряд ли этого будет достаточно. Очень бледный Арно уселся за спиной Джофф, и мы поскакали назад к Тредфорду. Все, чего я добился своим ядом, это поноса у одного человека. Видно, такой уж я убийца.

Иди ко мне.

«Пришел бы, если бы мог», — подумал я. Каждый шаг кобылы заставлял все тело болеть с новой силой. Я гадал, сломано мое плечо или вывихнуто. Меня опять охватила странная отрешенность. Есть у меня надежда добраться до Тредфорда живым или лучше попытаться заставить гвардейцев убить меня до этого? Я не мог придумать никакого способа уговорить их снять с меня цепи, не говоря уже о том, чтобы бежать на этой равнине. Я опустил голову и смотрел на свои руки, дрожа от холода. Я попытался при помощи Дара дотянуться до лошади, но она только почувствовала мою боль. Ей совершенно не хотелось вырываться и бежать со мной на спине. Кроме того, ей не очень-то нравился запах овец.

Когда мы во второй раз остановились, чтобы Арно мог сбегать в кусты, Болт подъехал ко мне.

— Бастард!

Я медленно повернул голову и посмотрел на него.

— Как ты это сделал? Я видел твое тело, и ты был мертв. Я могу отличить живого от мертвого. Так за каким чертом ты снова разгуливаешь повсюду?

Рот мой страшно болел, так что я все равно ничего не смог бы сказать, даже если бы захотел. Через мгновение Болт фыркнул:

— Что ж, не надейся, что тебе это удастся снова. Я сам разрежу тебя на куски. У меня дома есть собака. Жрет все. Я уж прослежу, чтобы она проглотила твою печень и сердце. Что ты об этом думаешь, бастард?

Мне было жаль эту собаку, но я ничего не сказал. Арно доковылял до своей лошади, и Джофф помогла ему сесть в седло. Болт пришпорил коня и вернулся во главу отряда. Мы поехали дальше.

Прошло совсем немного времени, когда Арно попросил свою подругу остановиться в третий раз. Он соскользнул с лошади, пошатываясь, отошел на несколько шагов, и его вырвало. Несколько мгновений он стоял, держась за живот, а потом неожиданно упал лицом в грязь. Один из стражников громко засмеялся, но Арно только перекатился на спину и застонал. Болт приказал Джофф посмотреть, что случилось, и она слезла с лошади и понесла Арно воды. Тот не смог взять предложенную фляжку, и когда Джофф поднесла горлышко к его губам, вода бесполезно потекла по его подбородку. Он медленно отвернулся и закрыл глаза. Через мгновение Джофф подняла голову. Глаза её были расширены от удивления.

— Он мертв, сэр. — При этих словах голос Джофф слегка задрожал.

Они вырыли неглубокую могилу и завалили тело камнями. Ещё двоих стражников начало рвать до того, как погребение было закончено. Вода была плохая, решили они, хотя я заметил, что Болт, прищурившись, смотрит на меня. Они не удосужились снять меня с лошади. Я схватился за живот, как будто он у меня болел, и опустил голову. Было совсем не трудно казаться больным.

Болт заставил своих людей снова сесть на лошадей, и мы продолжили путь. К полудню стало ясно, что больны все. Один юный гвардеец раскачивался в седле, пока мы ехали. Болт остановил нас, чтобы чуть-чуть передохнуть, но отдых оказался длиннее, чем он предполагал. Как только одного человека прекращало рвать, рвота начиналась у следующего. Наконец Болт твердо приказал всем вернуться в седла, несмотря на их отчаянные стоны. Мы продвигались вперед, но уже медленнее. Я ощущал кислый запах пота и рвоты от женщины, которая вела мою кобылу.

Когда мы взбирались на небольшой склон, Джофф упала в пыль. Я резко стиснул бока моей лошади, но кобыла только прижала уши, слишком хорошо обученная, чтобы понести от страха. Болт остановил отряд, и все до одного немедленно слезли с лошадей — некоторых рвало, другие просто легли на землю.

— Разбивайте лагерь, — приказал Болт, несмотря на ранний час.

Потом он отошел в сторону и согнулся пополам. Его рвало. Джофф не вставала.

Болт вернулся и отрезал веревку, которой мои запястья были притянуты к луке седла. Он дернул за цепь так, что я почти упал на него. Я сделал несколько шагов, потом рухнул на землю, прижав руки к животу. Болт подошел и сел рядом со мной на корточки. Он схватил меня сзади за шею и крепко сжал её, но я чувствовал, что сила у него была уже не та, что прежде.

— Что ты думаешь, бастард? — хрипло зарычал он. Он был ко мне очень близко, и его дыхание пахло болезнью. — Это была плохая вода? Или что-то другое?

Я невнятно застонал и наклонился к нему, как будто меня вот-вот вырвет. Он устало отодвинулся. Только двоим из его стражников удалось расседлать своих лошадей. Остальные свалились в грязь. Болт бродил среди них, злобно ругаясь. Один из самых крепких стражников наконец начал собирать сучья для огня, а другой пополз мимо ряда лошадей, пытаясь расстегнуть и снять седла. Болт подошел ко мне и прикрепил к моим лодыжкам короткий кусок цепи.

Ещё два стражника умерли в этот вечер. Болт сам оттащил их тела в сторону, но на большее сил у него не хватило. Им удалось разжечь огонь, однако он быстро погас. Ничем не освещенная ночь на равнине была темнее всех, которые я когда-либо видел, и сухой холод был частью этой темноты. Я слышал стоны людей. Кто-то бормотал о проклятом животе. Я слышал беспокойное фырканье не поенных лошадей и с тоской подумал о воде и тепле. Боль мучила меня. Запястья были стерты наручниками, они болели меньше, чем плечо, но боль была постоянной, и я не мог ни на минуту забыть о ней. Я решил, что моя ключица в лучшем случае треснула.

На рассвете Болт, спотыкаясь, подошел к месту, где я лежал. Глаза его ввалились, щеки запали. Он упал на колени рядом со мной и схватил меня за волосы. Я застонал.

— Ты умираешь, бастард? — спросило он хрипло. Я снова застонал и попытался вырваться. Казалось, это его удовлетворило. — Хорошо. Это хорошо. Некоторые говорят, что ты на нас свое колдовство наслал, бастард. Но я думаю, плохая вода может убить человека, будь он грязный колдун или благородный лорд. И все равно. На этот раз я хочу быть уверен.

Он вытащил мой нож. Когда он вцепился мне в волосы и потянул голову назад, чтобы обнажить горло, я поднял свои скованные руки и ударил его по лицу цепью. В ту же секунду я толкнул его со всей мощью Дара, которую смог собрать. Болт упал на спину, перевернулся, прополз немного и снова уткнулся в песок. Я слышал, как он тяжело дышит. Потом дыхание смолкло. Я закрыл глаза, прислушиваясь к этой тишине и ощущая угасание его жизни и лучи солнца на моем лице.

Через некоторое время, когда встало солнце, я заставил себя открыть здоровый глаз. Было сложно подползти к телу Болта. Мои мышцы закоченели, и все боли слились в одну, разгоравшуюся с каждым движением. Я тщательно осмотрел его и обнаружил серьгу Баррича в кошельке. Я задержался и вставил её в ухо, чтобы она не потерялась. Мои яды тоже были на месте. Чего в его кошельке не было, так это ключа от моих наручников. Я начал отделять мои вещи от вещей Болта, но копья солнечных лучей жалили мне затылок. Тогда я просто прицепил его кошелек к своему поясу. Что бы там ни было, теперь это принадлежало мне. Раз уж ты отравил человека, подумал я, можно его и ограбить. Теперь, по-видимому, благородство было не для меня.

Ключ, по всей вероятности, у того, кто заковал меня, решил я. Я подполз к следующему телу, но не нашел в кошельке ничего, кроме трав для курения. Я сел и услышал неуверенные шаги по сухой земле. Я поднял глаза и прищурился от солнца. Ко мне медленно двигался юноша, почти мальчишка. На ходу он пошатывался. В одной руке у него был мех с водой, в другой так, чтобы я мог видеть, он держал ключ. В дюжине шагов от меня он остановился.

— Твоя жизнь за мою, — прохрипел он. Он покачивался. Я ничего не ответил. — Вода и ключ от наручников. И можешь взять любую лошадь. Я не буду драться с тобой. Только сними с меня проклятие. — Он казался таким юным и несчастным. — Пожалуйста! — взмолился он внезапно.

Я почувствовал, что медленно качаю головой.

— Это был яд, — сказал я. — Я ничего не могу для тебя сделать.

Он горестно и недоверчиво смотрел на меня.

— Значит, я умру! Сегодня? — Эти слова он прошептал.

Его темные глаза впились в мои. Я кивнул.

— Будь ты проклят! — взвизгнул он, сжигая в этих словах всю жизненную силу, которая в нем оставалась. — Тогда ты тоже умрешь. Прямо здесь! — Он отбросил ключ подальше и побежал к лошадям, размахивая руками.

Животные целую ночь стояли нерасседланные и все утро надеялись на зерно и воду. Они были хорошо обучены. Но запах болезни и смерти и непонятное поведение мальчика — это было слишком даже для них. Когда он закричал и упал лицом вниз, почти добежав до них, большой серый мерин, фыркая, поднял голову. Я послал ему успокаивающие мысли, но собственных мыслей у него не было. Он нервно отпрыгнул в сторону, потом внезапно перешел в галоп. Остальные лошади последовали за ним. Их копыта не стучали по равнине; скорее это было похоже на затихающий шум грозового дождя, который уходит, унося с собой всю надежду на жизнь.

Мальчик больше не шевелился, но прошло ещё некоторое время, прежде чем он умер. Я вынужден был слушать его тихие рыдания, обшаривая траву в поисках ключа. Мне отчаянно хотелось разыскать мех с водой, но я понимал, что если уйду с места, где он бросил ключ, то уже не смогу выделить этот ничем не примечательный кусок песка. Поэтому я ползал на четвереньках, наручники резали и терли мои запястья и лодыжки, а я отчаянно вглядывался в землю единственным зрячим глазом. Даже после того, как мальчик умер и рыдания стихли, они продолжали звучать у меня в голове. Иногда я слышу их и сейчас. Ещё одна молодая жизнь была бессмысленно погублена ради безумного желания Регала отомстить мне. Или, может быть, моего желания отомстить ему.

В конце концов я нашел ключ, когда уже был уверен, что заходящее солнце спрячет его навечно. Он был грубо сделан и очень плохо поворачивался в замках, но все-таки работал. Я открыл кандалы и стянул их с распухших рук и ног. Левая лодыжка была зажата так туго, что нога моя была совсем холодной и почти онемела. Через несколько минут вместе с жизнью и кровью в неё устремилась боль. Я не обращал на это особого внимания. Я был слишком занят поисками воды.

Большинство стражников осушили свои фляжки, когда яд выжег их внутренности. В том мехе, который показывал мне мальчик, тоже оставалось всего несколько глотков. Я медленно выпил их, долго полоща водой рот, прежде чем проглотить. В седельной сумке Болта я нашел бутылочку бренди. Я сделал маленький глоток, потом закрыл её и отставил в сторону. До воды было не больше дня пути. Я мог дойти. Должен был.

Осмотрев все седельные сумки и тюки, я забрал у мертвых все, что мне требовалось. Когда я закончил, на мне была синяя рубашка, которая пришлась впору в плечах, но свисала почти до колен. Я нашел вяленое мясо, зерно, чечевицу и горох, мой старый меч (я решил, что он подходит мне лучше всего), нож Болта, зеркало, маленький котелок, кружку и ложку. Я расстелил крепкое одеяло и положил на него найденные вещи. К этому я добавил смену белья, которое было мне велико, но все же лучше, чем ничего. Плащ Болта был для меня слишком длинным, но был сделан из самой лучшей ткани, так что я забрал и его. У одного из стражников оказались бинты и какие-то мази. Я взял все это, пустой мех для воды и бутылочку бренди.

Я мог бы забрать деньги и драгоценности и присвоить массу других, возможно очень полезных, вещей. Но я обнаружил, что хочу только возместить то, что у меня украли, и уйти от запаха раздувающихся тел. Я сделал свой узел по возможности маленьким и тугим, связав его кожаными ремнями от конской сбруи. Когда я взвалил его на здоровое плечо, он все равно показался мне слишком тяжелым.

Брат мой?

Вопрос прозвучал слабо и неуверенно, и не только из-за большого расстояния. Так человек разговаривает на языке, которым не пользовался многие годы.

Я жив, Ночной Волк. Оставайся со своей стаей и тоже живи.

Я тебе не нужен? Я ощутил его беспокойство.

Ты всегда мне нужен. Мне нужно знать, что ты жив и на свободе.

Я почувствовал его слабое согласие, но не более того. Через некоторое время я подумал, что, возможно, просто вообразил это легкое прикосновение к моему разуму. Но, уходя от тел в сгущающуюся ночь, я испытывал странный прилив сил.

Глава 13

ГОЛУБОЕ ОЗЕРО

В Голубое озеро впадает Холодная река. Самый крупный город на его берегах тоже зовется Голубым Озером. Раньше, в начале правления короля Шрюда, местность, окружавшая северо-восточную сторону озера, была известна своими хлебными полями и фруктовыми садами. Из винограда, росшего там, производилось вино, которое славилось неповторимым вкусом и ароматом. Вино Голубого Озера было известно по всем Шести Герцогствам, его даже экспортировали в Удачный. Потом начались долгие засухи и последовавшие за ними пожары. Фермеры и виноградари так и не смогли оправиться. Впоследствии Голубое Озеро больше развивалось благодаря торговле. Нынешний город Голубое Озеро — это торговый центр, где встречаются караваны из Фарроу и Калсиды, чтобы обменять свои товары на то, что привозят с гор. Летом спокойные воды озера бороздят огромные баржи, но зимой налетающие с гор вьюги изгоняют их и прекращают торговлю на воде.


Ночное небо было чистым, и огромная оранжевая луна висела низко над головой. Звезды были хорошо видны, и я шел, руководствуясь ими, устало удивляясь тому, что это те же звезды, которые некогда освещали мое возвращение в Олений замок. Теперь они вели меня в горы.

Я шел всю ночь. Не слишком быстро и не слишком уверенно, но я знал, что чем скорее я доберусь до воды, тем скорее смогу облегчить свою боль. Чем дольше у меня не будет воды, тем больше будет моя слабость. На ходу я смочил один из бинтов в бренди Болта и приложил к лицу, потом достал зеркало, быстро посмотрелся в него и увидел в основном синяки и мелкие ссадины. Не будет никаких новых шрамов. Бренди щипал бесчисленные царапины, но кое-что мазь все же смягчила, так что я смог открывать рот почти без боли. Я был голоден, но боялся, что соленое вяленое мясо только усилит жажду.

Над великой равниной Фарроу в чудесном разнообразии красок поднималось солнце. Ночной холод немного смягчился, и я расстегнул плащ Болта. Я продолжал идти, с надеждой осматривая землю. Может быть, лошади вернулись к воде? Но я не заметил никаких свежих следов, только те, что остались от вчерашнего дня и были почти сметены ветром.

День ещё только начинался, когда я наконец добрался до воды. К пруду я приближался с опаской, но мой нос и глаза сказали мне, что там никого нет. Я знал, что не могу рассчитывать на долгое уединение. Здесь регулярно останавливались караваны. Первым делом я напился. Потом развел маленький костер, налил в котелок воды и сунул его в огонь. Когда вода закипела, я кинул туда чечевицу, бобы, зерно и вяленое мясо, поставил котелок на камень в углях, а сам стал мыться. У берегов пруд был совсем мелким и вода теплой. Моя левая ключица все ещё болела, так же как и стертые места на запястьях и лодыжках, шишка на затылке и все лицо… Впрочем, я не собирался умирать ни от одной из этих ран. А все остальное не имело значения.

Солнце пригревало меня, но я все равно дрожал. Я выполоскал одежду и развесил её на колючем кустарнике. Пока солнце сушило её, я сидел, завернувшись в плащ Болта, пил бренди и помешивал суп. Мне пришлось добавить туда воды, и казалось, что прошли годы, прежде чем наконец сварились сушеные бобы и чечевица. Я сидел у огня, время от времени подбрасывая сучья или сухой навоз. В какой-то момент я не мог решить, пьян я, избит или невероятно устал. Потом счел, что в этом столько же смысла, сколько в подсчете ран. Я съел суп и выпил ещё немного бренди. В бутылке оставалось уже совсем мало. Трудно было убедить себя сделать это, но я вычистил котелок и согрел ещё воды, промыл раны, обработал их мазью и забинтовал те, которые можно было забинтовать. Одна лодыжка выглядела ужасно; я не мог допустить, чтобы она воспалилась. Посмотрев на небо, я увидел, что приближается вечер. Казалось, что день прошел очень быстро. Собрав остатки сил, я потушил костер, сложил свои пожитки и пошел прочь от воды. Мне нужно было поспать, и я не мог рисковать, оставаясь около пруда, где меня легко могли обнаружить другие путники. Я нашел небольшую впадину, укрытую от ветра каким-то пахнущим дегтем кустарником. Растянувшись на одеяле, я укрылся плащом Болта и погрузился в сон.

Последнее время я спал без сновидений. Но сейчас мне приснился один из тех странных снов, когда кто-то называет мое имя, а я не могу понять кто. Дул ветер, и моросил дождь. Ненавижу звук ветра, он вгоняет в тоску. Потом дверь открылась. Пришел Баррич. Он был пьян. Я почувствовал одновременно раздражение и облегчение. Я со вчерашнего дня ждал его прихода, а теперь он явился пьяный. Как он только посмел?

Подступившая дрожь почти разбудила меня. И я понял, что это мысли Молли, что я вижу сон Силы её глазами. Мне не следовало смотреть на неё, я знал, что не следовало, но в этом бесконечном сне у меня не было воли к сопротивлению. Молли осторожно встала. Наша дочь спала у неё на руках. Я успел разглядеть маленькое пухлое розовое личико — уже не такое красное и сморщенное, как у новорожденного, которое я видел раньше. Как быстро она переменилась! Молли бесшумно отнесла её в постель и осторожно уложила. Она загнула кусочек одеяла, чтобы ребенку было тепло. Не поворачиваясь, она сказала низким, напряженным голосом:

— Я беспокоилась. Ты собирался вернуться ещё вчера.

— Я знаю. Прости. Я должен был, но… — Голос Баррича был хриплым и звучал неуверенно.

— Но остался в городе и напился, — холодно закончила Молли.

— Я… да, напился. — Он закрыл дверь и вошел в комнату, потом направился к огню, чтобы погреть покрасневшие руки.

С его плаща и волос капало — похоже, он не потрудился надеть капюшон. Баррич поставил дорожный мешок у двери, снял плащ и напряженно сел в кресло у огня. Затем нагнулся и потер больное колено.

— Не смей являться к нам пьяным, — ровным голосом проговорила Молли.

— Я знаю, как ты этого не любишь. Вчера я хватил лишку, а сегодня выпил совсем чуть-чуть и не пьян. Не сейчас. Сейчас я только… устал. Очень устал. — Он наклонился вперед и сжал голову руками.

— Ты даже не можешь сидеть прямо. — Я слышал, как в голосе Молли поднимается ярость. — Ты даже не понимаешь, что пьян.

Баррич устало посмотрел на неё.

— Может, ты и права, — сдался он, совершенно поразив меня. — Лучше я пойду.

Он встал, вздрогнув от боли в ноге. Молли ощутила мгновенный укол совести. Он замерз, а сарай, в котором он спал, был сырым и холодным. Но он сам виноват. Он прекрасно знает, как она относится к пьянству. Можно позволить себе пару глотков, она и сама может выпить кружку-другую, но прийти домой, шатаясь…

— Могу я посмотреть на девочку? — тихо спросил Баррич.

Он остановился у двери. Я увидел в его глазах нечто, чего не могла понять Молли, которая не так хорошо его знала, и это ранило меня.

— Она здесь, в кровати. Я только что убаюкала её, — быстро ответила Молли.

— Можно мне подержать её… только минутку?

— Нет. Ты пьян, и ты холодный. Если ты дотронешься до неё, она проснется. Ты это прекрасно знаешь. Так зачем это тебе нужно?

Лицо Баррича на миг исказилось от боли. Хриплым голосом он сказал:

— Потому что Фитц умер и она — это все, что у меня осталось от него и его отца. Иногда… — Он поднял обветренную руку и потер лоб. — Иногда мне кажется, что все это моя вина. — Он произнес эти слова очень тихо. — Я не должен был позволить им забрать его у меня, когда ещё мальчиком они захотели переселить его в замок. Он не хотел уходить от меня, знаешь, а я заставил его. Если бы я посадил его на лошадь и поехал к Чивэлу, может быть, они оба были бы ещё живы. Я думал об этом. Я мог бы отвезти его к Чивэлу, но не отвез. Я отдал его им, и они его использовали…

Я ощутил, как дрожь внезапно охватила Молли. Слезы защипали её глаза. Она защищалась яростно.

— Будь ты проклят! Он уже много месяцев мертв! Не пытайся снова втравить меня в это своими пьяными слезами!

— Я знаю, — сказал Баррич, — знаю. Он мертв. — Он внезапно глубоко вздохнул и очень знакомо выпрямился.

Я увидел, как он сложил свои боли и слабости и спрятал их глубоко внутри себя. Мне хотелось протянуть к нему руку и успокаивающе похлопать по плечу. Но этого хотелось мне, а не Молли. Он снова пошел к двери, потом остановился.

— О! У меня есть кое-что. — Он полез за ворот рубашки. — Это была его вещь. Я взял её с его тела, после того… как он умер. Ты должна сохранить это для его дочери, чтобы у неё было хоть что-то от отца. Ему дал это король Шрюд.

Сердце перевернулось у меня в груди, когда Баррич раскрыл ладонь. Там лежала моя булавка с рубином, оправленном в серебро. Молли только взглянула на неё. Губы её были крепко сжаты — жесткий контроль над чувствами. Такой жесткий, что она даже не знала, от чего прячется. Она не двигалась, и Баррич осторожно положил булавку на стол.

Внезапно я все понял. Он ходил в пастушью хижину, чтобы снова попытаться найти меня и сказать, что у меня родилась дочь. И что он увидел? Разложившийся труп, сейчас, вероятно, уже скелет, в моей рубашке, с булавкой в вороте. «Перекованный» юноша был черноволосый, примерно моего роста и телосложения.

Баррич решил, что я умер. На самом деле мертв. И он оплакивал меня.

Баррич, Баррич, пожалуйста, я не умер, Баррич, Баррич!

Я бился и бушевал вокруг него, колотясь в его сознание всей своей Силой, но, как всегда, не мог до него дотянуться. Внезапно я проснулся, содрогаясь и сжимаясь, чувствуя себя призраком. Вероятно, он уже сообщил Чейду. Они оба считают меня умершим. Странный ужас наполнил меня при этой мысли. Почему-то очень страшно было понимать, что все мои друзья оплакивают меня.

Я слегка потер виски, чувствуя, что начинается головная боль. Через мгновение я понял, что мои стены упали, пока я изо всех сил работал Силой, пытаясь достать Баррича. Я поднял стены и сжался в кустарнике. Уилл не споткнулся о мою Силу на этот раз, но я не мог себе позволить быть таким небрежным. Если друзья мои верят, что я мертв, то враги осведомлены лучше. Я не должен дать Уиллу шанса влезть в мое сознание. Новый приступ головной боли охватил меня, но я слишком устал, чтобы встать и сделать себе чай. Кроме того, у меня не было коры, только ни разу не испробованные семена, которые дала мне женщина из Тредфорда. Я выпил остатки бренди и снова заснул. На грани бодрствования мне снились бегущие волки.

Я знаю, что ты жив. Я приду, если понадоблюсь. Тебе нужно только попросить.

Это прикосновение было слабым, но настоящим. Я вцепился в мысль Ночного Волка, как в дружескую руку, и сон успокоил меня.

Следующие дни я шел к Голубому озеру. Я шел под ударами ветра, швырявшего в меня вездесущим песком. Вокруг были камни и осыпь, трескучий кустарник с кожистыми листьями, низкие деревья, а далеко впереди само великое озеро. Сперва дорога была не более чем слабыми рубцами на сыпучем теле равнины — отпечатки копыт, змеистые следы колес. Но по мере того как я приближался к озеру, земля постепенно становилась все более мягкой и зеленой. Тропа стала больше походить на дорогу. Начал накрапывать дождь, который превратился в сильный ливень, насквозь промочивший мой плащ.

Я старался по возможности держаться подальше от других путников. На этой равнине негде было спрятаться, но я делал все возможное, чтобы казаться скучным и не привлекающим внимания. Быстро скачущие гонцы проезжали мимо меня — некоторые направлялись к Голубому озеру, некоторые назад, в Тредфорд. Они не останавливались ради меня, но это мало утешало. Рано или поздно кто-нибудь найдет пятерых непогребённых королевских гвардейцев и заинтересуется этим. А история о том, как прямо у них на глазах захватили бастарда, — слишком лакомый кусочек для Старлинг или Криса, так что они вряд ли будут молчать. Чем ближе я подходил к Голубому озеру, тем больше народа было на дороге, и я начинал надеяться, что смешаюсь с остальными путниками. Все чаще теперь встречались небольшие фермы и даже целые поселки. Их можно было заметить издалека — крошечная крыша дома и поднимающийся из трубы дымок. Земля становилась все более влажной, и кустарник уступал место высоким деревьям. Вскоре я уже шагал мимо садов, пастбищ с молочными коровами и куриц, роющихся в земле у дороги. И наконец я дошел до города, разделявшего гордое имя озера.

За Голубым озером был ещё один отрезок равнины, упиравшийся в подножия гор. За ним лежало Горное Королевство. А где-то за Горным Королевством был Верити.

Я был обескуражен, подсчитав, насколько больше времени у меня занял путь до Голубого озера по сравнению с прошлым разом, когда я ехал со свадебным караваном за невестой Верити Кетриккен. На побережье лето уже закончилось, и зимние шторма вступили в свои права. Даже здесь оставалось уже не много времени до того, как холода континентальной зимы скуют бескрайние равнины. Я был уверен, что наверху, в горах, в самых высоких местах уже начал падать снег. Он будет совсем глубоким к тому времени, как я доберусь туда, и я представления не имел, с чем столкнусь по ту сторону гор, где собирался искать Верити. На самом деле я даже не был уверен, что он жив; он потерял слишком много сил, помогая мне бежать из замка Регала. Но иди ко мне, иди ко мне звенело в каждом биении моего сердца, и я поймал себя на том, что шагаю в ритме этих слов. Я найду Верити или его останки. Я знал, что не буду принадлежать самому себе, пока не сделаю этого.

Город Голубое Озеро кажется более крупным, чем на самом деле, потому что стелется по земле. Я почти не встречал многоэтажных домов. В основном это были длинные широкие дома, к которым пристраивались все новые и новые крылья, по мере того как сыновья и дочери хозяина женились или выходили замуж и приводили в отцовский дом своих супругов. На другом берегу озера было сколько угодно леса, так что только самые бедные жилища строились из земляных кирпичей, а дома старых торговцев и рыбаков были сбиты из крепких кедровых досок и покрыты широкой дранкой. Большинство домов были окрашены в белый, серый или светло-голубой цвет, отчего казались ещё больше. Во многих окнах были вставлены толстые цветные стекла. Но я прошел по улицам и направился туда, где всегда чувствовал себя лучше.

Берег был одновременно похож и не похож на морской порт. Здесь не было приливов и отливов, с которыми нужно было бы бороться, только приносимые штормом волны, так что множество домов было построено на помостах, довольно далеко заходящих в само озеро. Некоторые рыбаки могли причаливать буквально у дверей своего дома, а другие доставляли товар прямо к задней двери магазина, чтобы торговец мог продать его из передней. Меня удивил запах воды, в которой не было ни соли, ни йода, и мне он казался затхлым и немного болотным. Чайки тут тоже оказались другими, с черным оперением на кончиках крыльев, но во всем остальном это были такие же жадные вороватые птицы, как те, которых я хорошо знал. Кроме того, на мой взгляд, у озера было слишком много гвардейцев короля. Они бродили по берегу в коричнево-золотых мундирах Фарроу, как попавшие в ловушку кошки. Я не смотрел им в лицо и не давал повода заметить меня.

У меня было всего пятнадцать серебряных монет и двенадцать медных — мой собственный капитал и то, что лежало в кошельке Болта. Некоторые из этих монет были мне незнакомы, но меня вполне устраивал их внушительный вес. Я решил, что их должны принять. Это все, что у меня было, чтобы добраться до гор и вернуться домой к Молли. Так что деньги представляли для меня двойную ценность, и я не собирался расставаться с большим количеством, чем это необходимо. Но я не был так наивен, чтобы отправиться в горы без запасов провизии и теплой одежды. Так что какую-то часть мне придется потратить, но я очень надеялся, что сумею отработать свой проезд через Голубое озеро, а может быть, и дальше.

В любом городе есть беднейшие кварталы, а также магазины или тележки, с которых люди торгуют подержанным товаром. Некоторое время я ходил по Голубому Озеру, держась берега, где торговля казалась более оживленной, и наконец вышел на улицу, где почти все магазины были сложены из земляных кирпичей. Там я нашел усталых жестянщиков, продающих залатанные котелки, старьевщиков с их повозками сильно поношенной одежды и магазины, в которых можно было купить дешевую посуду и другие нужные вещи.

Я знал, что отныне мой тюк станет тяжелее, но тут ничего нельзя было поделать. Одной из первых я купил крепкую торбу из озерных водорослей, с лямками, чтобы носить на плечах. Я положил в неё мой сверток. До конца дня я добавил к своим вещам выцветшие штаны, стеганую куртку, какие носят горцы, и пару свободных сапог, похожих на мягкие кожаные носки. У этих последних были шнурки, плотно завязывавшиеся на икрах. Кроме того, я купил толстые шерстяные носки от разных пар, чтобы носить с сапогами. В другой повозке я откопал удобную шерстяную шапку, шарф и пару варежек, которые были мне велики, — по-видимому, их связала жена какого-то горца по мерке своего мужа.

На крошечном прилавке с травами я нашел эльфийскую кору и сделал небольшой запас. На близлежащем рынке я купил полоски вяленой и подкопченной рыбы, сушеные яблоки и плоские сухари из очень твердого хлеба, которые, как заверил меня продавец, должны были прекрасно сохраниться, как бы далеко я ни собирался идти.

Потом я попытался зарезервировать для себя место на барже, идущей через Голубое озеро. Я пошел на прибрежную площадь, где нанимали работников, надеясь, что смогу отработать проезд. Я быстро обнаружил, что никого не нанимают.

— Слушай, приятель, — сказал мне парнишка лет тринадцати. — Все знают, что в это время года не ходят большие баржи, если только нет нужды везти золото. А в этом году его нет. Горная ведьма перекрыла всю торговлю с Горным Королевством. А раз нечего перевозить, незачем и рисковать. Это очень просто. Но даже если бы торговля продолжалась, немного найдется таких, кто ездит через озеро зимой. Только летом большие баржи ходят на ту сторону. Даже тогда ветер часто меняется, но хорошая команда, управляясь с парусами и веслами, может заставить баржу двигаться. А сейчас это пустая трата времени. Каждые пять дней или около того у нас шторм, а в остальное время ветер дует только в одну сторону, и если он не окатит тебя водой, то посыплет градом или снегом. Это отличное время для того, чтобы переезжать с гор к Голубому озеру, если тебе нравится мерзнуть, мокнуть и всю дорогу сбивать лед со снастей. Но ты не найдешь ни одной баржи, что поплывет отсюда туда до следующей весны. Есть маленькие суда, которые перевозят людей, но это очень дорого и рискованно. Если захочешь поехать на таком, заплатишь золотом, а то и жизнью, если твой капитан малость ошибется. Ты не похож на человека, у которого есть такие деньги, не говоря уж о королевском налоге на путешествие.

Может, он был всего лишь мальчишкой, но он знал, о чем говорит. Чем больше я слушал, тем больше убеждался в этом. Горная ведьма перекрыла все проходы, и горные разбойники грабят невинных путников. Для их же собственного блага путешественников и торговцев стали заворачивать у границы. Надвигается война. От этих слухов сердце мое холодело, и я ощущал ещё большую уверенность в том, что должен добраться до Верити. Но если я настаивал, что мне необходимо быстро добраться до гор, мне советовали раздобыть пять золотых для проезда через озеро и надеяться на удачу. Какой-то мужчина намекнул, что знает о каком-то нелегальном предприятии, в котором я могу заработать эту сумму за месяц или даже меньше, если я в этом заинтересован. Но я не был заинтересован. У меня и так хватало неприятностей.

Иди ко мне.

Я знал, что приду.

Я нашел очень дешевый трактир, разваливающийся и скрипящий, но, по крайней мере, не слишком пропахший дурманящим дымом. Его посетители не могли себе позволить курений. Я заплатил за постель и получил матрас на открытом чердаке над общей комнатой. Впрочем, вместе с дымом из очага поднималось кое-какое тепло. Бросив плащ и одежду на стул около матраса, я наконец высушил их — впервые за много дней. Песни и разговоры, грубые и тихие, не умолкали, сводя на нет мою первую попытку заснуть. В таком шуме отдохнуть невозможно, и я решил сходить в баню, благо она находилась через пять дверей. Моясь, я радовался, что этой ночью буду спать в теплой постели, пусть даже и не в самом тихом месте.

Я не рассчитывал на это, когда платил за постель, но получил прекрасную возможность выслушать все самые свежие сплетни Голубого Озера. В первую ночь я узнал гораздо больше, чем мне бы хотелось, об одном молодом аристократе, от которого забеременели сразу две служанки, и о драке в таверне через две улицы, где Джейк Красный Нос потерял ту часть лица, которой обязан прозвищем, потому что её откусил Криворукий Писец.

На вторую ночь я услышал, что разбойники убили двенадцать королевских гвардейцев в полусутках пути от ручья Джернигана. Рассказывали о том, как были изуродованы и объедены зверьми трупы несчастных. Я счел вполне возможным, что тела моих стражников нашли падальщики. Но по тону рассказчика было ясно, что это работа бастарда-колдуна, который превратился в волка, сбросил наручники из холодного железа и напал на стражников при свете полной луны, изувечив их до неузнаваемости. По тому, как он описывал меня, мне не следовало бояться, что мое инкогнито будет раскрыто. Мои глаза не загорались красным в темноте, а изо рта не торчали клыки. Но я знал, что будет распространено и другое, более прозаическое описание. Набор шрамов, оставшийся мне на память об общении с Регалом, почти невозможно было скрыть. Я начал понимать, как трудно Чейду жить с его рябым лицом.

Борода, когда-то раздражавшая меня, теперь казалась вполне естественной. Она росла жесткими завитками, как у Верити, и плохо поддавалась укладке. Синяки и порезы, оставленные Болтом, в основном зажили, хотя плечо все ещё ныло в холодную погоду. От сырого зимнего воздуха щеки над бородой покраснели, сделав шрам менее заметным. Рана на руке давно зажила, но со сломанным носом я ничего не мог поделать. В какой-то мере, подумал я, теперь в меня вложили поровну Чейд и Регал. Чейд научил меня, как убивать. Регал сделал настоящим убийцей.

На третий вечер я услышал нечто, заставившее меня похолодеть.

— Это сам король был, вон оно как, и главный колдун Силы. Плащи из хорошей шерсти, а на капюшоне столько меха, что и лица-то не разглядишь. Лошади чернеющие, а седла золотые, уж лучше некуда, и два десятка коричневых с золотом следом за ними. Всю площадь очистили, чтобы им проехать, стражникам-то. Так я спрашиваю парнишку какого-то: «Хей, в чем дело-то, не знаешь?» А он говорит, сам король Регал к нам пожаловал, чтобы разузнать, что с нами делает горная ведьма, и покончить с ней. И ещё кое-что парень сказал. Сам король хочет выследить Рябого и бастарда-колдуна, потому что всякий знает, что они славно спелись с горной ведьмой.

Я выслушал это от старого нищего, который выпросил достаточно, чтобы купить кружку горячего сидра и потягивать его у трактирного очага. Этой сплетней он заработал себе ещё кружку и получил в придачу рассказ о том, как бастард-колдун убил дюжину королевских гвардейцев и выпил их кровь. Во мне бурлили самые противоречивые чувства. Разочарование от того, что мои яды, по-видимому, совершенно не подействовали на Регала. Страх, что он меня обнаружит. И кровожадная надежда на новую возможность добраться до него, прежде чем я отправлюсь на поиски Верити.

Мне почти не требовалось задавать вопросы. На следующее утро все Голубое Озеро гудело слухами о прибытии короля. Прошло много лет с тех пор, как коронованный король посещал город, и все торговцы и обедневшие аристократы намеревались извлечь какую-нибудь выгоду из этого визита. Регал занял самый большой трактир в городе, приказав, чтобы все комнаты были освобождены для него и его спутников. Я слышал, что трактирщик был одновременно польщен и испуган этим выбором, потому что, хотя это, конечно же, укрепит репутацию трактира, не было никакого упоминания о плате, а только длинный список продуктов и вин, которые король Регал хотел иметь в своем распоряжении.

Я надел новую зимнюю одежду, натянул на уши шерстяную шапку и вышел. Трактир было легко найти. В Голубом Озере не было больше трактиров вышиной в три этажа с таким количеством балконов и окон. Улицы вокруг трактира были заполнены знатью, пытающейся представиться королю Регалу. Многие приводили с собой миловидных дочерей. Здесь же толпились менестрели и жонглеры, предлагающие разнообразные развлечения, торговцы с образцами своих лучших товаров и те, кто доставлял королю мясо, хлеб, вино, сыр и прочую снедь. Я не пытался войти, но прислушивался к тому, что говорят выходящие. Пивной зал набит гвардейцами, и они разговаривают очень грубо, ругают местный эль и шлюх, как будто в Тредфорде есть что-то лучшее. А король Регал сегодня не принимает, нет, он плохо себя чувствует после путешествия и послал за почками черешни, чтобы облегчить свое состояние. Да, этим вечером будет обед, весьма щедрый, и пригласят только самых благородных. А видели этого, у которого один глаз как у мертвой рыбы? Прямо дрожь берет от его вида, король мог бы найти себе кого получше в советники, хоть с Силой, хоть без. Это говорили разные люди, выходящие в переднюю и заднюю двери, и все это я запоминал, как и то, какие окна в трактире были занавешены. Значит, он отдыхает, да? Что ж, в этом я ему с удовольствием помогу.

Но тут была проблема. Несколько недель назад я бы просто проскользнул внутрь и постарался всадить нож в грудь Регала, не думая о последствиях. Но теперь я во что бы то ни стало должен остаться в живых. Во мне нуждался не только Верити, но и моя женщина и мой ребенок. Я больше не хотел обменивать свою жизнь на жизнь Регала. На этот раз мне понадобится план.

Ночь застала меня на крыше трактира. Это была крыша из кедровой дранки, островерхая и очень скользкая от мороза. У трактира было несколько крыльев, и я лежал на соединении смолистых крыш между двумя из них и ждал. Я был благодарен Регалу за то, что он выбрал самый большой и крепкий трактир, который был намного выше уровня соседних зданий. Никто не увидит меня, бросив случайный взгляд; им придется искать специально.

И даже несмотря на это, я ждал, пока окончательно не стемнеет, прежде чем соскользнуть на край крыши. Я лежал там некоторое время, пытаясь унять сердцебиение. Держаться было не за что. У крыши был широкий карниз для защиты находящегося внизу балкона. Мне придется соскользнуть вниз, схватиться за карниз, раскачаться и ухитриться прыгнуть на балкон. В противном случае мне грозило падение на камни с высоты третьего этажа. Я молился, чтобы боги спасли меня от участи угодить на декоративную ограду балкона, украшенную пиками.

Я все хорошо спланировал и знал, в какой комнате спальня Регала, а в какой гостиная, я знал, когда он будет обедать со своими гостями. Изучив дверные и оконные замки на нескольких зданиях, я не нашел ничего такого, с чем не был бы знаком. Я раздобыл несколько мелких инструментов и кусок легкого шнура, чтобы обеспечить бегство. Я войду и выйду, не оставив следов. Мои яды ждут в кошельке на поясе.

Два шила, купленные в лавочке сапожника, обеспечат опору моим рукам для спуска с крыши. Я воткну их не в крепкую дранку, а между полосками. Больше всего я беспокоился за те мгновения, когда буду свисать с крыши, совершенно не представляя, что происходит внизу. Когда наступил этот критический момент, я несколько раз взмахнул ногами и сжался, готовясь отпустить крышу и прыгнуть вниз.

Капкан-капкан.

Я замер на месте. Ноги мои болтались под карнизом, а я висел на двух шилах. Я даже не дышал. Это был не Ночной Волк.

Нет. Маленький Хорек. Капкан. Уходи. Капкан.

Это капкан?

Капкан-капкан для Фитца-волка. Древняя Кровь знает. Большой Хорек сказал, иди, иди, скажи Фитцу-волку. Рольф-медведь знал твой запах. Капкан. Уходи.

Я все же вскрикнул, когда маленькое теплое тело внезапно упало мне на ногу и скользнуло вверх по одежде. В мгновение ока усатая мордочка хорька ткнулась мне в лицо.

Капкан-капкан, настаивал он. Уходи-уходи.

Затащить тело назад на крышу было гораздо труднее, чем спустить его вниз. Мне пришлось нелегко, когда мой пояс зацепился за край карниза. Немного поизвивавшись, я освободился и медленно влез на крышу. Мгновение я лежал неподвижно, пытаясь отдышаться, а хорек сидел у меня на плечах, снова и снова объясняя: Капкан, капкан. У него было крошечное беспощадное хищное сознание, и я чувствовал в нем величайшую ярость. Я не выбрал бы для себя такого животного-друга, но кто-то выбрал. Кто-то, кого больше не было.

Большой Хорек умер. Сказал Маленькому Хорьку: иди, иди. Возьми запах. Скажи Фитцу-волку. Капкан-капкан.

Я так о многом хотел спросить. Каким-то образом Черный Рольф просил обо мне Древнюю Кровь. С тех пор как я покинул Тредфорд, я боялся, что все владеющие Даром, которых я встречу, будут против меня. Но кто-то послал это маленькое создание, чтобы предупредить меня. И хорек сделал это, хотя его друг был мертв. Я попытался узнать от него что-нибудь ещё, но в его крошечном мозгу не умещалось больше почти ничего. Невыносимая боль и ярость из-за смерти друга. Решимость предостеречь меня. Я никогда не узнаю, кто такой был Большой Хорек, что ему было известно об этом плане и как связанный с ним зверек умудрился спрятаться в вещах Уилла. Потому что именно его он показал мне, тихо ждущего в комнате внизу.

Одноглазый. Капкан, капкан.

Пойдем со мной, предложил я хорьку. Каким бы свирепым он ни был, он все же такой маленький и выглядит очень одиноким. Прикосновение к его сознанию показало мне, что осталось от животного, расколотого пополам. Боль изгнала из его сознания все, кроме цели. Больше ни для чего места не было.

Нет. Иди с ними, иди с ними. Спрячься в вещах одноглазого. Скажи Фитцу-волку. Иди с ними, иди с ними. Найди врага Древней Крови. Жди-жди. Враг Древней Крови спит. Маленький Хорек убивает.

Он был маленьким животным с маленьким мозгом. Но образ Регала, врага Древней Крови, был впечатан в его сознание. Я подумал, сколько времени потребовалось Большому Хорьку, чтобы вбить в него этот образ на долгие недели. Потом я понял. Предсмертное желание. Это маленькое существо почти обезумело от смерти своего человека. Это была последняя воля Большого Хорька, хотя её выполнение и казалось нелепой задачей для такого маленького зверька.

Пойдем со мной, предложил я мягко. Как Маленький Хорек может убить врага Древней Крови?

В мгновение ока он оказался на моем горле. Я почти почувствовал, как острые зубы впились в вену.

Кусай-кусай, когда он спит. Пей кровь, как у кролика. Нет Большого Хорька, нет норок, нет кроликов. Только враг Древней Крови. Кусай-кусай.

Он отпустил вену и скользнул мне под рубашку.

Тепло. Его маленькие когтистые лапки казались почти ледяными.

У меня в кармане был кусочек вяленого мяса. Лежа на крыше, я скормил его моему коллеге-убийце. Я убедил бы хорька пойти со мной, если бы мог, но чувствовал, что он так же не может изменить свои намерения, как я не могу отказаться от поисков Верити. Это было все, что у него осталось от Большого Хорька. Боль и мечта о мести. «Прячься-прячься. Иди-иди с одноглазым. Нюхай врага Древней Крови. Жди, пока он заснет. Потом кусай-кусай. Выпей кровь, как у кролика».

Да-да. Моя охота. Капкан-капкан, Фитц-волк. Уходи-уходи.

Я внял его совету. Кто-то дорого заплатил, чтобы послать мне этого гонца. Я совсем не хотел встречаться с Уиллом. Как бы мне ни хотелось убить его, теперь я знал, что не могу тягаться с ним в Силе. Кроме того, я не хотел мешать охоте Маленького Хорька. В конце концов, среди убийц тоже действуют определенные законы. Мне было тепло от мысли, что я не единственный враг Регала. Бесшумно, как сама темнота, я прошел по крыше трактира и спустился вниз у конюшни.

Я вернулся в свой полуразрушенный трактир, заплатил медяк и занял место за столом рядом с двумя другими мужчинами. Нам принесли жидкую похлебку из картошки с луком. Когда чья-то рука легла мне на плечо, я не настолько испугался, чтобы вздрогнуть. Я знал, кто-то стоит у меня за спиной, только не ожидал, что он коснется меня. Я осторожно дотронулся до ножа у меня за поясом и повернулся, чтобы посмотреть, с кем имею дело. Мои соседи по столу продолжали есть, один из них громко чавкал. Никто в этом трактире не проявлял никакого интереса ни к чему, кроме собственных переживаний.

Я поднял глаза, увидел улыбающееся лицо Старлинг и похолодел.

— Том! — весело приветствовала она меня.

Мужчина, сидевший рядом со мной, не сказав ни слова, уступил ей место, подвинув свою тарелку. Через мгновение я отпустил нож и снова положил руку на край стола. Старлинг слегка кивнула. На ней был черный плащ из хорошей шерсти, окаймленный желтой вышивкой. В ушах покачивались маленькие серебряные колечки. Она явно была чрезвычайно довольна собой. Я не сказал ничего, а только взглянул на неё. Она указала на мою миску:

— Пожалуйста, ешь. Я не хотела мешать твоей трапезе. Судя по твоему виду, она тебе не помешает. Уменьшил рационы в последнее время?

— Уменьшил, — сказал я тихо.

Менестрель молчала, и я доел суп и вытер миску двумя кусочками хлеба. К этому времени Старлинг позвала служанку, и нам принесли две кружки эля. Она сделала большой глоток, сморщилась и поставила кружку обратно на стол. Я пригубил свою и нашел, что эль ничуть не хуже озерной воды, которая была единственной альтернативой.

— Ну? — сказал я наконец, поскольку она продолжала молчать. — Чего ты хочешь?

Она приветливо улыбнулась, играя с ручкой кружки.

— Ты знаешь, чего я хочу. Песню, которая будет жить после меня. — Она посмотрела на человека, который по-прежнему с хлюпаньем всасывал свой суп. — У тебя есть комната? — спросила она.

Я покачал головой:

— У меня матрас на чердаке. И у меня нет песен для тебя, Старлинг.

Она еле заметно пожала плечами:

— У меня тоже нет песен для тебя сейчас, но зато есть новости, которые могут тебя заинтересовать. И у меня есть комната — в трактире, немного подальше от берега. Пойдем туда со мной и поговорим. Когда я уходила, над очагом жарился хороший свиной бок. Весьма вероятно, что он будет готов к нашему приходу.

Все чувства, которые у меня были, затрепетали при упоминании о мясе. Я чуял его запах и почти мог ощутить его вкус.

— Я не могу себе этого позволить, — сказал я тупо.

— Зато я могу, — вкрадчиво предложила она. — Собери свои вещи. Можешь переночевать у меня.

— А если я откажусь? — спросил я тихо.

Она снова еле заметно пожала плечами.

— Как хочешь. — Она посмотрела мне прямо в глаза, и я не мог решить, была ли угроза в её короткой улыбке.

Через некоторое время я встал и пошел на чердак. Когда я вернулся, мои вещи были со мной. Старлинг ждала меня у основания лестницы.

— Милый плащик, — кисло заметила она. — Где-то я его уже видела.

— Может быть, — тихо ответил я. — Возможно, хочешь посмотреть и на нож, который продавался вместе с плащом?

Старлинг только улыбнулась немного шире и сделала слабый предостерегающий жест. Она повернулась и пошла прочь, не оглянувшись, чтобы проверить, последовал ли я за ней. Снова эта странная смесь доверия и вызова. Я шел следом.

Уже наступил вечер. Резкий ветер был полон озерной сырости. Хотя дождя не было, я чувствовал, как отсыревает моя одежда. Плечо немедленно начало ныть. Нигде не горели уличные факелы; приходилось довольствоваться светом, просачивавшимся между ставнями и дверьми. Но Старлинг шла уверенно и твердо, и я двигался за ней. Мои глаза быстро привыкли к темноте.

Она уводила меня от берега и беднейших кварталов наверх, к торговым улицам и трактирам, обслуживавшим городских торговцев. Это было не так уж далеко от того трактира, где на самом деле вовсе не останавливался король Регал. Старлинг распахнула дверь трактира, на которой была нарисована клыкастая кабанья голова, и кивнула мне, чтобы я вошел первым. Я так и сделал, но осторожно и как следует огляделся, прежде чем входить. Даже не увидев никаких стражников, я не был уверен, не всовываю ли голову прямо в западню.

Трактир был просторным и теплым, в окнах кроме ставен было вставлено стекло. Столы были чистыми, камыш на полу почти свежим, а воздух наполнен запахом жареной свинины. Мальчик-слуга подошел к нам с подносом, уставленным пенящимися кружками, посмотрел на меня, а потом поднял брови и перевел взгляд на Старлинг, очевидно усомнившись в её вкусе. Менестрель ответила вычурным поклоном, сбросив при этом сырой плащ. Я последовал её примеру, хотя и несколько медленнее, и пошел за ней к столу у очага.

Она села и посмотрела на меня. Она была уверена, что теперь я у неё в руках.

— Давай поедим, прежде чем начать беседу, — предложила она деловито и указала на стул напротив себя.

Я занял предложенное ею место, но повернул стул так, чтобы сидеть спиной к стене и видеть сразу всю комнату. Легкая улыбка искривила её губы, темные глаза заискрились.

— Можешь меня не бояться. Наоборот, это я рисковала, разыскивая тебя.

Она огляделась, а потом крикнула мальчику-слуге по имени Оук, что мы хотим две тарелки жареной свинины, свежего хлеба, масла и яблочного вина. Он поспешил все принести и подал на стол с очарованием и грацией, которые выдавали его интерес к Старлинг. Он обменялся с ней несколькими незначительными фразами и почти не замечал меня, только сделал недовольное лицо, когда обходил мою сырую дорожную торбу. Потом его позвал другой посетитель, а Старлинг с аппетитом набросилась на свою порцию мяса. Я последовал её примеру. Я уже несколько дней не пробовал свежего мяса, и от вкуса горячего хрустящего жира на свинине у меня почти закружилась голова. Хлеб был душистый, масло сладкое. Я не пробовал такой вкусной еды со времен, когда последний раз ел в Оленьем замке. Несколько секунд я не мог думать ни о чем, кроме еды. Потом вкус яблочного вина вдруг напомнил мне умершего от яда Руриска. Я медленно поставил кубок на стол и вспомнил об осторожности.

— Так. Ты говоришь, что нашла меня.

Старлинг кивнула с набитым ртом, потом проглотила, вытерла рот и заметила:

— И это было нелегко, потому что я никого не спрашивала. Только смотрела собственными двумя глазами. Надеюсь, ты это оценишь.

Я слегка кивнул.

— Ну и теперь, когда ты нашла меня, чего ты хочешь? Платы за молчание? Если так, тебе придется удовлетвориться несколькими медяками.

— Нет. — Она прихлебнула вино, потом склонила голову набок и посмотрела на меня. — Как я тебе говорила, я хочу песню. Мне кажется, одну я уже упустила, потому что не пошла за тобой, когда ты… оставил нашу компанию. Хотя я надеюсь, что ты окажешь мне любезность и сообщишь, как именно тебе удалось уцелеть. — Она наклонилась вперед, понизив хорошо поставленный голос до таинственного шепота. — Ты даже представить себе не можешь, каким для меня было потрясением, когда я узнала, что тех шестерых стражников нашли мертвыми. Видишь ли, я ошиблась. Я решила, что они действительно утащили бедного старину Тома-пастуха в качестве козла отпущения. Сын Чивэла, думала я, никогда не сдался бы сразу. И поэтому я позволила вам уйти и не пошла следом. Но когда я услышала новости, меня пробрала дрожь. «Это был он, — сказала я себе. — Бастард был рядом с тобой, и ты видела, как его уводят, и даже пальцем не пошевелила». Как я себя ругала за то, что усомнилась в собственных выводах! Но потом я решила: что ж, если ты выжил, ты все равно придешь сюда. Ты ведь держишь путь в горы, верно?

Я только посмотрел на неё таким взглядом, который заставил бы конюшенного мальчика опрометью убежать и стер бы усмешку с лица любого гвардейца в Оленьем замке. Но Старлинг была менестрелем. Певцов всегда нелегко пронять. Она спокойно ела, ожидая моего ответа.

— А зачем бы мне идти в горы? — спросил я тихо.

Она прихлебнула вина, потом улыбнулась.

— Вот уж не знаю. Может быть, ты хочешь помочь Кетриккен? Но какова бы ни была причина, в ней наверняка содержится песня. Ты не думаешь?

Год назад её очарование и улыбка могли бы заставить меня сдаться. Я поверил бы этой вызывающей женщине, захотел, чтобы она стала моим другом. Но теперь я только устал. Она была препятствием, знакомством, которого следовало избежать. Я не ответил на её вопрос, я только сказал:

— Сейчас глупо даже думать о том, чтобы попасть в горы. Ветер противный. Не будет рейсовых барж до весны, и король Регал запретил торговлю между Шестью Герцогствами и Горным Королевством. Никто не ездит туда.

Она кивнула в знак согласия.

— Я поняла так, что королевские гвардейцы неделю назад заставили команды на двух баржах попытаться переплыть через озеро. Тела с одной баржи прибило к берегу. Люди и лошади. Никто не знает, удалось ли переправиться остальным солдатам. Но… — Она удовлетворенно улыбнулась и наклонилась ко мне, понижая голос. — Я знаю людей, которые тем не менее направляются в горы.

— Кто? — спросил я.

Она заставила меня мгновение подождать ответа.

— Контрабандисты. — Это слово она произнесла очень тихо.

— Контрабандисты? — осторожно переспросил я.

В этом был смысл. Чем жестче ограничения в торговле, тем больше выгоды для тех, кому все же удается торговать. Могут найтись люди, которые захотят рисковать жизнью ради выгоды.

— Да. Но на самом деле я не поэтому тебя искала. Фитц, ты, наверное, слышал, что король Регал приехал в город. Но все это ложь, ловушка для тебя. Не ходи туда.

— Я знаю это, — спокойно кивнул я.

— Откуда? — Она говорила тихо, но я увидел, как это её огорчило.

— Маленькая птичка напела, — сказал я ей надменно. — Знаешь ведь, как это бывает. Мы, Одаренные, понимаем язык зверей.

— Правда? — спросила она доверчиво, как ребенок.

Я поднял бровь.

— Мне было бы гораздо интереснее услышать, откуда ты знаешь.

— Они вызвали нас, чтобы допросить. Всех, кого смогли найти, из каравана Мэдж.

— И?

— И какие потрясающие подробности мы им поведали! По словам Криса, нескольким овцам ты перегрыз горло. А Тассин рассказала о той ночи, когда ты попытался изнасиловать её. Оказывается, она только тогда заметила, что твои ногти были черными, как когти волка, а глаза светились в темноте.

— Я никогда не пытался изнасиловать её! — воскликнул я и прикусил язык, потому что мальчик-слуга вопросительно повернулся к нам.

Старлинг откинулась назад.

— Но из этого получилась такая прекрасная история! Я чуть не плакала. Она показала королевскому колдуну отметину на щеке, где ты вонзил в неё когти, и сказала, что никогда не убежала бы от тебя, если бы не волчье лыко, которое случайно росло поблизости.

— По-моему, тебе бы следовало идти за Тассин и у тебя бы не было недостатка в песнях, — пробормотал я с отвращением.

— О, но мой рассказ был ещё интереснее, — начала она, а потом кивнула подошедшему слуге.

Она отдала ему свою пустую тарелку и оглядела комнату. Вечерние посетители начали наполнять трактир.

— Пойдем в мою комнату наверху, — пригласила она меня. — Там никто не помешает нам обо всем поговорить.

Мой желудок наконец был полон. И я согрелся. Я должен был бы почувствовать прилив сил, но от еды и тепла меня разморило. Я попытался собраться с мыслями. Кто бы ни были эти контрабандисты, они были моей единственной надеждой добраться до гор. Я слегка кивнул. Старлинг встала, я поднял свою торбу и последовал за ней.

Комната была удобной и теплой. На кровати лежали перина и чистое шерстяное одеяло. Глиняный кувшин с водой и таз для мытья стояли на маленькой скамейке у кровати. Старлинг зажгла несколько свечей, и по углам запрыгали тени. Потом она жестом пригласила меня войти. Когда она заперла за нами дверь, я сел в кресло. Странно, что простая чистая комната могла казаться такой роскошной. Старлинг села на кровать.

— Мне кажется, ты говорила, что у тебя не больше денег, чем у меня.

— Говорила, но в Голубом Озере на меня большой спрос. И он увеличился, когда нашли тела гвардейцев.

— Как это? — спросил я холодно.

— Я менестрель, — ответила она, — и видела, как поймали бастарда-колдуна. Думаешь, я не могу рассказывать об этом так, чтобы получить монетку или две?

— Так. Понятно. — Я обдумал её слова, потом спросил: — Значит, это тебе я обязан красными глазами и длинными клыками?

Она с отвращением фыркнула.

— Конечно нет. Это придумал какой-нибудь уличный исполнитель баллад. — Она помолчала, потом улыбнулась. — Но, признаюсь, я немного приукрасила свой рассказ. В нем бастард Чивэла сражался, как загнанный олень. Это молодой человек в расцвете сил. Его правая рука, которую король Регал чуть не отрубил своим мечом, все ещё не зажила. Над левым глазом у него белая прядь шириной с мужскую руку. Три стражника не могли справиться с ним, и он продолжал сражаться, даже когда капитан гвардейцев ударил его с такой силой, что выбил все передние зубы. — Она сделала паузу. Я ничего не сказал, и она откашлялась. — Ты мог бы поблагодарить меня за этот рассказ. Теперь тебя с меньшей вероятностью узнают на улице.

— Спасибо тебе. Полагаю, это так. А что сказали на это Крис и Тассин?

— О, они только кивали. Видишь ли, моя история делала их россказни только ещё лучше.

— Понимаю. Но ты так и не сказала мне, откуда узнала о ловушке.

— Они предложили нам денег за тебя. Если бы кто-то из нас узнал что-нибудь о тебе и сообщил им, то получил бы определенную сумму. Крис хотел знать сколько. Тогда нас отвели в королевскую гостиную, думаю, для того, чтобы мы почувствовали себя важными персонами. Нам сказали, что король немного утомился после долгого путешествия и отдыхает в соседней комнате. И пока мы сидели в гостиной, вышел слуга с плащом и сапогами короля. — Старлинг усмехнулась. — Сапоги были огромные.

— А тебе так хорошо известен размер ног короля?

Я знал, что она права. У Регала были маленькие руки и ноги, и он гордился этим больше, чем некоторые придворные леди.

— Я никогда не бывала при дворе. Но многие аристократы из нашего замка ездили в Олений замок по делам. Они много говорили о младшем принце, о его прекрасных манерах, и темных вьющихся волосах, и о его маленьких ногах, и о том, как замечательно он танцует. — Она покачала головой. — Я знала, что короля Регала не было в той комнате. Остальное нетрудно вычислить. Они приехали в Голубое Озеро сразу после убийства стражников. Они пришли за тобой.

— Может быть, — согласился я. Мое мнение об уме Старлинг улучшилось. — Расскажи-ка мне о контрабандистах. Откуда ты о них знаешь?

— Если ты заключишь с ними сделку, то только через меня. Я буду частью этой сделки, — твердо сказала она.

— Как они добираются до гор? — спросил я.

— Если бы ты был контрабандистом, разве ты бы стал рассказывать другим, каким путем ты пользуешься? — Она пожала плечами. — Каким-то образом они переправляются через реку. Я слышала, что когда-то существовал мост, который со временем пришел в негодность, и его никто не решился построить заново. После ужасных пожаров несколько лет назад река стала непредсказуемой и разливается каждый год, меняя свое русло. Поэтому обычные торговцы больше полагаются на корабли, чем на мост, который в любой момент может развалиться. — Она помолчала и откусила ноготь на большом пальце. — Кто-то другой сказал мне, что летом там ходит паром, а зимой торговцы переходят реку по льду. В те годы, когда она замерзает. Может быть, они надеются, что в этом году она замерзнет. Я думаю, когда торговля останавливается в одном месте, она начинается в другом. Должен быть способ пересечь реку.

Я нахмурился:

— Нет. Должен быть другой путь в горы.

Старлинг, по-видимому, была почти оскорблена тем, что я усомнился.

— Спроси сам, если хочешь. Может быть, ты подождешь переправы вместе с королевскими гвардейцами, которые болтаются по всему побережью. Но большинство людей скажут, что до весны ничего тебе не светит. Немногие посоветуют пойти на юг, вокруг Голубого озера. А там, насколько я понимаю, есть несколько торговых путей.

— К тому времени, когда я доберусь туда, уже придет весна. Я попаду в горы с точно такой же скоростью, если просто подожду здесь.

— Да, это мне тоже говорили, — самодовольно согласилась Старлинг.

Я наклонился вперед и обхватил голову руками. Иди ко мне.

— Неужели нельзя быстро и легко пересечь это проклятое озеро?

— Нет. Если бы можно было, стражники не околачивались бы у берега.

Похоже, у меня не было выбора.

— Где мне найти этих контрабандистов?

Старлинг широко улыбнулась.

— Завтра я отведу тебя к ним. — Она встала и потянулась. — А сегодня мне нужно пойти в «Золоченую булавку». Я ещё не пела там, но вчера меня пригласили. Я слышала, что их клиенты очень щедры к бродячим менестрелям. — Она наклонилась, чтобы взять арфу.

Я встал, когда она надела свой все ещё сырой плащ.

— Мне тоже пора идти.

— А почему бы тебе не поспать здесь? — предложила она. — Меньше шансов быть узнанным и гораздо меньше блох. — Улыбка тронула уголки её губ, когда она посмотрела на мое нерешительное лицо. — Если бы я собиралась продать тебя гвардейцам, то уже сделала бы это. Ты так одинок, Фитц Чивэл, что лучше бы тебе начать доверять хоть кому-нибудь.

Когда она назвала меня по имени, что-то перевернулось во мне.

— Почему? — тихо спросил я. — Почему ты помогаешь мне? И не говори, пожалуйста, о песне, которой может никогда не быть.

— Вот и видно, насколько мало ты понимаешь менестрелей. Для нас нет более могущественного соблазна. Но, я думаю, тут действительно что-то большее. Нет, я знаю это. — Она внезапно посмотрела на меня. — Мой младший брат Джей был стражником на башне Оленьего Рога. Он видел, как ты сражался в тот день, когда пришли пираты. — Она усмехнулась. — Собственно, ты перешагнул через него. Ты ударил топором человека, который только что сбил его с ног. А потом ринулся в битву, даже не оглянувшись. — Она искоса посмотрела на меня. — Вот почему я исполняю «Набег на остров Олений Рог» немного иначе, чем другие менестрели. Брат рассказал мне об этом, и я пою так, как он тебя видел. Героем. Ты спас ему жизнь. — Она внезапно отвела глаза. — На некоторое время по крайней мере. Он умер позже, сражаясь за Бакк. Но прожил чуть больше благодаря твоему топору. — Она запахнула плащ. — Оставайся здесь. Отдыхай. Я вернусь поздно. До того времени можешь занимать постель.

Старлинг вышла за дверь, не ожидая ответа. Я долго стоял и смотрел ей вслед. Фитц Чивэл. Герой. Только слова. Но она словно очистила что-то во мне, залечив рану, и теперь я мог выздороветь. Это было очень странное ощущение. «Поспи немного», — посоветовал я себе и понял, что это добрый совет.

Глава 14

КОНТРАБАНДИСТЫ

Мало таких свободных душ, как странствующие менестрели. Во всяком случае, в Шести Герцогствах. Если менестрель достаточно талантлив, ради него будут отменены почти все правила. Им разрешается задавать откровенные вопросы, ибо такова естественная необходимость их ремесла. Всякий менестрель может ожидать радушия и гостеприимства повсюду — за королевским столом и в лачуге нищего. Они редко вступают в брак в юности, хотя часто имеют детей. Такие дети не подвергаются общественному порицанию и нередко растут в замках, чтобы впоследствии тоже стать менестрелями. Менестрели общаются с преступниками и мятежниками так же просто, как с аристократами и торговцами. Они передают сообщения, знают все новости и держат в голове множество соглашений и обещаний. По крайней мере, так бывает в спокойные и мирные времена.


Старлинг пришла так поздно, что Баррич назвал бы это время суток ранним утром. Я проснулся, как только она дотронулась до замка. Когда она вошла, я скатился с её постели, поплотнее завернулся в плащ и лег на пол.

— Фитц Чивэл, — напыщенно приветствовала она меня, и я ощутил исходящий от неё запах вина.

Она расстегнула свой плащ, искоса посмотрела на меня и кинула мне его как ещё одно одеяло. Я закрыл глаза.

Она сбросила верхнюю одежду на пол рядом со мной, абсолютно не обращая внимания на мое присутствие. Я услышал, как заскрипела кровать, когда она улеглась на неё.

— Ух, ещё теплая, — пробормотала Старлинг, устраиваясь на простынях. — Я даже чувствую себя виноватой, что выгоняю тебя из такого уютного гнездышка.

Вряд ли угрызения совести очень её мучили, потому что через несколько мгновений дыхание девушки на кровати стало глубоким и ровным. Я последовал её примеру.

Я проснулся очень рано и покинул трактир. Старлинг не пошевелилась, когда я выходил из её комнаты. Я шел, пока не наткнулся на баню. В это время дня людей в ней почти не было. Мне пришлось подождать, пока согреется вода. Когда ванна наконец была готова, я разделся и осторожно залез в неё. От горячей воды боль в плече немного унялась. Я вымылся. Потом долго лежал в ванне, наслаждаясь теплом и тишиной и размышляя.

Мне не хотелось связываться с контрабандистами и не хотелось полагаться на Старлинг. Но я не видел другого выхода. Я не знал, чем могу подкупить контрабандистов, чтобы они взяли меня с собой. У меня было очень мало денег. Серьга Баррича? Я не мог думать об этом. Иди ко мне. Я найду другой способ, клянусь, что найду. Когда в тот день в Тредфорде Верити спас меня, он лишился последних сил. Он ни секунды не колебался и сделал все ради моего спасения. И все же если потребуется, я не задумываясь расстанусь с серьгой Баррича, чтобы найти Верити. Не потому, что он звал меня Силой, и даже не из-за клятвы, которую я дал его отцу. Из-за Верити.

Я вылез из ванны, вытерся, потратил несколько минут, пытаясь подстричь бороду, но потом бросил это занятие, сочтя его бесполезным, и вернулся в «Кабанью голову». По дороге в трактир меня подстерегла неприятность. Меня обогнал фургон, и это был фургон Делла, кукольника. Я быстро шагал вперед, и молодой помощник, правивший фургоном, никак не показал, что узнал меня. Тем не менее я был рад, когда наконец добрался до трактира и вошел внутрь.

Я сел за стол в углу у очага и попросил слугу принести мне чайник и буханку утреннего хлеба. Последний был испечен по рецептам Фарроу, так что в тесте было полно семян, орехов и кусочков фруктов. Я ел медленно, ожидая появления Старлинг. Мне одновременно не терпелось повидать контрабандистов и не хотелось доверяться Старлинг. За это долгое утро прислуживавший мальчик дважды странно посмотрел на меня. В третий раз, когда я поймал его взгляд, то сам уставился на него и не отводил глаз до тех пор, пока он не вспыхнул. Тогда я понял причину его интереса. Я провел ночь в комнате Старлинг, и мальчик не мог понять, что заставило её разделить постель с таким бродягой. Но этого оказалось достаточно, чтобы я почувствовал себя неуверенно. Время приближалось к полудню. Я встал и поднялся по лестнице к дверям комнаты Старлинг.

Я тихо постучался и подождал. Но мне пришлось постучать ещё раз, погромче, прежде чем я услышал сонный ответ. Через некоторое время менестрель подошла к двери, выглянула в щелку и сделала мне знак войти. На ней были только гамаши и слишком широкая туника. Её кудрявые темные волосы были совсем растрепаны. Она тяжело опустилась на край постели, сонно моргая, а я закрыл и запер за собой дверь.

— О, ты принял ванну, — приветствовала она меня и снова зевнула.

— Это так заметно? — раздраженно поинтересовался я.

Она согласно кивнула.

— Один раз я уже просыпалась и подумала, что ты просто бросил меня, но не беспокоилась. Я знала, что ты все равно не найдешь их без меня. — Она протерла глаза и оценивающе посмотрела на меня: — Что случилось с твоей бородой?

— Я пытался подстричь её. Без особого успеха.

Она опять кивнула.

— Но это была хорошая мысль, — успокаивающе сказала она. — Может быть, после стрижки ты будешь не так дико выглядеть. Кроме того, это сделает тебя менее узнаваемым для Криса, Тассин или кого-нибудь ещё из нашего каравана. Ну-ка, я тебе помогу. Иди сядь на этот стул. О, и открой ставни, впустим сюда немного света.

Я без особого энтузиазма выполнил её указания. Она встала и снова протерла глаза. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы умыться, привести в порядок волосы и закрепить их сзади несколькими маленькими гребешками. Она подпоясала тунику, надела и зашнуровала сапоги. За удивительно короткое время она совершенно преобразилась. Потом Старлинг подошла ко мне, взяла за подбородок и без всякого стеснения стала поворачивать мое лицо, чтобы лучше разглядеть его. Я не мог относиться к этому спокойно.

— Ты всегда так легко краснеешь? — спросила она, смеясь. — С баккскими мужчинами это редко бывает. У твоей мамы, наверное, была светлая кожа.

Я не смог ничего придумать в ответ на это и сидел молча, пока Старлинг копалась в своем свертке. Вернулась она с парой маленьких ножниц. Она работала быстро и ловко.

— Мне приходилось подстригать брата, — сказала она, не прекращая работы. — И бороду отца, после того как мама умерла. У тебя красивый подбородок под всей этой щетиной. Что ты с ней делал? Просто позволял расти, как ей захочется?

— Вроде того, — нервно пробормотал я.

Ножницы сверкали прямо под моим носом. Она замолчала и быстро отряхнула меня. Порядочное количество вьющихся черных волос упало на пол.

— Я не хочу, чтобы был виден шрам, — предупредил я её.

— Не будет, — спокойно ответила она, — зато будет рот, а не просто страшная дырка в усах. Подними голову. Вот так. У тебя есть бритва?

— Только нож, — признался я.

— Ну что ж, сойдет, — сказала она.

Потом подошла к двери, распахнула её и использовала всю силу тренированных легких менестреля, чтобы потребовать горячей воды. И чая. И хлеба, и несколько ломтей бекона. Вернувшись в комнату, Старлинг склонила голову набок и критически посмотрела на меня.

— Давай и волосы подстрижем, — предложила она. — Распусти их.

По её мнению, я двигался слишком медленно. Она зашла мне за спину, сняла мой платок и распустила кожаный ремешок. Волосы упали мне на плечи. Она взяла гребенку и грубо зачесала их вперед.

— Посмотрим, — пробормотала она, когда я заскрипел зубами под её неумолимой гребенкой.

— Что ты хочешь сделать? — спросил я её, но клочья волос уже падали на пол.

Что бы она ни решила, это быстро воплощалось в жизнь. Она сделала мне челку, доходящую до бровей, а остальное обрезала на уровне подбородка.

— Теперь, — сказала она мне, — ты больше напоминаешь торговца из Фарроу. Ты по-прежнему баккской породы, но прическа и костюм — как у жителя Фарроу. И пока ты не заговоришь, люди не догадаются, откуда ты. — Она подумала немного и снова начала обрабатывать волосы у меня надо лбом. Через мгновение она протянула мне зеркало. — Теперь седина будет почти незаметной.

Так и вышло. Она срезала почти всю белую прядь и прикрыла выстриженное место черными волосами. Борода теперь обрамляла мое лицо. Я против воли одобрительно кивнул. Раздался стук в дверь.

— Оставь у порога! — крикнула Старлинг.

Подождав несколько мгновений, она открыла дверь и принесла завтрак и горячую воду. Она вымылась, потом предложила мне как следует наточить нож, пока она ест. Я подчинился, размышляя, льстит мне её внимание или раздражает. Она начинала напоминать мне Пейшенс. Старлинг ещё дожевывала, когда подошла и взяла у меня нож. Она проглотила кусок, потом заговорила:

— Я собираюсь придать твоей бороде форму. Но в дальнейшем тебе придется бриться самому, я не собираюсь делать это каждый день. А теперь смочи как следует лицо.

Я значительно больше нервничал, когда она принялась размахивать ножом около моего горла. Но после того как она закончила и я взял зеркало, произведенные ею изменения потрясли меня. Она подровняла бороду, которая теперь аккуратно прикрывала мой подбородок и щеки. Челка надо лбом сделала мои глаза более глубокими. Шрам на щеке был все ещё виден, но стал менее заметен, потому что следовал линии усов. Я легко провел рукой по бороде, довольный тем, как она уменьшилась.

— Ну и перемены! — сказал я ей.

— Я тебя преобразила, — сообщила она. — Я сомневаюсь, что Крис или Тассин теперь узнают тебя. Осталось только избавиться от этого. — Она собрала состриженные волосы и открыла окно, чтобы развеять их по ветру. Потом отряхнула руки.

— Спасибо, — сказал я застенчиво.

— На здоровье, — ответила Старлинг, затем оглядела комнату и слегка вздохнула. — Мне будет не хватать этой постели, — грустно пожаловалась она и начала быстро и умело паковать вещи. Заметив мой взгляд, она улыбнулась. — Когда ты странствующий менестрель, приходится делать это быстро и хорошо, знаешь ли. — Она забросила в сумку последние предметы и зашнуровала её. — Подожди меня внизу у черного хода, — скомандовала она. — Я должна заплатить.

Я сделал, как она просила, но ждал на ветру значительно дольше, чем рассчитывал. Наконец она появилась, розовощекая и готовая начать новый день. Она потянулась, как маленькая кошка, и кивнула.

— Сюда.

Я ожидал, что мне придется идти медленнее, чем обычно, чтобы Старлинг не отставала, но обнаружил, что она легко выдерживает мой темп. Когда мы вышли из торговых кварталов и направились к северным предместьям, она посмотрела на меня.

— Ты сегодня выглядишь по-другому, — сообщила она, — и дело не только в стрижке. Ты принял какое-то решение.

— Да, — согласился я.

— Хорошо, — тепло сказала она и дружески взяла меня за руку. — Надеюсь, ты решил доверять мне.

Я посмотрел на неё и не сказал ничего. Она засмеялась, но руки моей не отпустила.

Деревянные настилы торгового квартала скоро остались позади, и мы, сопровождаемые пронизывающим до костей ветром, зашагали по мощенным булыжником улицам, на которых дома прижимались друг к другу, словно в поисках защиты от холода. Постепенно их сменили утоптанные земляные дорожки, пролегавшие вдоль маленьких ферм. После дождей последних нескольких дней они размокли, так что мы хлюпали по грязи. Этот день, по крайней мере, был ясным, хотя порывистый ветер стал холоднее.

— Далеко ещё? — спросил я её наконец.

— Точно не знаю. Я просто следую указаниям. Искать три сложенных в кучу камня у края дороги.

— Что ты на самом деле знаешь об этих контрабандистах? — спросил я.

Она пожала плечами с равнодушным видом:

— Я знаю, что они ходят в горы, когда торговля закрыта. И я знаю, что они берут с собой пилигримов.

— Пилигримов?

— Называй их как хочешь. Эти люди идут к алтарю Эды в Горном Королевстве. Летом они заплатили за проезд на барже, но потом королевские гвардейцы захватили все баржи и закрыли границы. Поэтому пилигримы застряли в Голубом Озере и пытаются найти способ продолжить путь.

Мы подошли к трем сложенным камням и увидели заросшую травой тропинку через каменистое пастбище, окруженное каменной оградой. Несколько лошадей мрачно щипали траву. Я с интересом заметил, что они горной породы, маленькие и в это время года лохматые. Довольно далеко от дороги стоял крытый дерном дом, стены которого были сложены из речного камня и известняка. Рядом с ним притулилось строение неизвестного назначения. Тонкая струйка дыма поднималась из трубы и быстро таяла в вечернем небе. На ограде сидел человек и что-то строгал. Он поднял глаза, посмотрел на нас и, видимо, счел неопасными. Он не остановил нас, когда мы прошли мимо и направились к двери домика. У самого дома в загоне разгуливали, воркуя, толстые важные голуби. Старлинг постучалась в дверь, но ответил ей человек, вышедший из-за угла дома. У него были жесткие каштановые волосы и голубые глаза. Он был одет как фермер. В руках он держал ведро с пенящимся теплым молоком.

— Кого вам надо? — приветствовал он нас.

— Ника, — ответила Старлинг.

— Я не знаю никакого Ника, — сказал человек, открывая дверь и входя в дом.

Старлинг смело последовала за ним, а я, гораздо менее уверенно, за ней. Мой меч висел у бедра. Я был готов взяться за рукоять, но не хотел провоцировать столкновение.

В очаге горел плавник. Большая часть дыма выходила в трубу, но кое-что оставалось в комнате. Веснушчатый мальчик сидел на куче соломы в углу. Он посмотрел на нас большими синими глазами, но не сказал ничего. Копченые окорока и свиные бока свисали с балок. Фермер поднес молоко к столу, за которым женщина рубила ножом толстые желтые корни. Он поставил ведро рядом с ней и спокойно повернулся к нам.

— Вы, наверное, ошиблись домом. Попробуйте пройти немного вниз по дороге. Но не следующий дом. Там живет Пелф. Может быть, дальше.

— Спасибо вам большое. Так мы и сделаем. — Старлинг улыбнулась им всем и пошла к двери. — Идем, Том, — позвала она меня.

Я любезно кивнул семейству фермера и двинулся за ней. Мы вышли из дома и направились вверх по тропинке. Когда мы отошли на достаточное расстояние, я спросил:

— Что теперь?

— Я не очень уверена. Судя по тому, что я слышала, нам надо бы пойти в дом Пелфа и спросить Ника там.

— Судя по тому, что ты слышала?

— Ну, ты ведь не думаешь, что я вожу знакомство с контрабандистами, правда? Я была в бане. Две женщины разговаривали, пока мылись. Они пилигримы, идут в горы. Одна из них сказала, что это, может быть, последняя возможность вымыться перед долгим путешествием, а другая ответила, что ей все равно, если только они наконец выберутся из Голубого Озера. Тогда первая рассказала ей, как найти контрабандистов.

Я не сказал ничего. Но, полагаю, выражение моего лица говорило само за себя, и Старлинг раздраженно спросила:

— А у тебя есть идеи получше? Это либо сработает, либо нет.

— Это может сработать так, что нам обоим перережут горло.

— Тогда давай вернемся в город и придумаем что-нибудь получше.

— Полагаю, в этом случае человек, который идет за нами, решит, что мы уж точно шпионы, и не ограничится простой слежкой. Пойдем к дому Пелфа и посмотрим, что из этого выйдет. Нет, не оглядывайся.

Мы вернулись на дорогу и пошли к следующей ферме. Ветер усилился, и начал идти снег. Если мы не найдем Ника, нас ожидает очень долгий и холодный путь назад в город.

Когда-то кто-то ухаживал за следующей фермой. По обе стороны дороги были посажены серебристые березы. Теперь это было жалкое подобие деревьев, листья давно облетели, кора облезла на ветру. Большое пастбище было обнесено изгородью, но какие бы стада ни содержались там раньше, их давно не было. Заросшие сорняками поля были не обработаны, и никто не пасся среди густого чертополоха.

— Что случилось с этой землей? — спросил я, когда мы увидели это запустение.

— Годы засухи. Потом лето пожаров. Дальше у берега реки были открытые дубравы и пастбища. А здесь располагались молочные фермы. Владельцы мелких стад выпускали животных на свободный выпас, и харагары рылись под дубами в поисках желудей. Я слышала, что там была очень хорошая охота. А потом случился пожар. Больше месяца все вокруг полыхало, говорят, люди задыхались от дыма, а река почернела от пепла. Сгорели не только леса и дикие луга, но и поля, стога сена и даже дома. После нескольких лет засухи река стала всего лишь ручьем. Бежать от огня было некуда. А после пожара снова потянулись жаркие, сухие дни. Но теперь ветер приносил пыль и золу. Мелкие ручьи пересохли. Ветры дули до тех пор, пока не начались дожди. Вся вода, о которой люди молились многие годы, выпала в один сезон. Настоящее наводнение. А когда вода ушла — что ж, ты видишь, что осталось. Одна галька.

— Я слышал что-то об этом. — Я вспомнил какой-то давний разговор. Кто-то, возможно Чейд, говорил мне, что люди считали короля ответственным даже за засухи и пожары. Тогда это мало что значило для меня, но эти фермеры наверняка чувствовали, что наступил конец света.

Дом тоже хранил память о хороших временах и любящих руках. Он был двухэтажный, деревянный, но краска давно потускнела. Ставни на окнах верхнего этажа были крепко заперты. Было две трубы, но из одной уже сыпались камни. Из другой поднимался дым. Перед дверью стояла девочка. Толстый серый голубь сидел у неё на руке, и она легонько поглаживала его.

— Добрый день, — приятным низким голосом поздоровалась девочка, когда мы подошли.

На ней была кожаная туника и свободная светлая шерстяная рубашка. Кроме того, она носила кожаные штаны и сапоги. Я бы дал ей около двенадцати и по её глазам и волосам понял, что она, возможно, родственница людей из первого дома.

— Добрый день, — ответила ей Старлинг. — Мы ищем Ника.

Девочка покачала головой.

— Вы ошиблись домом. Никакого Ника здесь нет. Это дом Пелфа. Посмотрите дальше по дороге. — Она улыбнулась, в её лице не было ничего, кроме вежливого удивления.

Старлинг неуверенно посмотрела на меня. Я взял её за руку.

— Нам, наверное, неправильно объяснили. Пойдем вернемся в город и попытаемся ещё раз. — Мне хотелось только как можно скорее покончить с неприятной ситуацией.

— Но… — смущенно возразила Старлинг.

Я чувствовал внезапный прилив вдохновения:

— Тсс. Нас предупреждали, что этих людей не так легко достать. Птица может заблудиться, или её схватил ястреб. Сегодня мы тут больше ничего не добьемся.

— Птица? — Девочка внезапно сменила тон.

— Всего-навсего голубь. Доброго вечера. — Я обнял Старлинг за плечи и решительно повернулся. — Мы не хотели вам мешать.

— Чей голубь?

Я на мгновение встретил её взгляд.

— Приятеля Ника. Да пусть это тебя не заботит. Пойдем, Старлинг.

— Подождите! — внезапно сказала девочка. — Мой брат дома. Может быть, он знает этого Ника.

— Я не хотел бы беспокоить его.

— Никакого беспокойства. — Птица на её руке расправила крылья, когда девочка повернулась, чтобы показать на дверь. — Зайдите в дом погреться.

— День холодный, — согласился я. Я повернулся и увидел выходившего из-за ряда берез строгальщика. — Может быть, всем нам стоит зайти.

— Может быть. — Девочка улыбнулась нашему замешательству.

За дверью была пустая передняя. Крепкий деревянный пол был обшарпан, его давно никто не натирал. Светлые прямоугольники на стенах показывали, где когда-то висели картины и гобелены. Голая лестница вела на верхний этаж. Там не видно было никакого света, кроме того, который просачивался сквозь плотные ставни. Здесь не было ветра, но и тепла было не намного больше.

— Подождите здесь, — сказала нам девочка и вошла в комнату справа от нас, плотно прикрыв за собой дверь.

Старлинг стояла немного ближе ко мне, чем мне бы хотелось. Строгальщик равнодушно наблюдал за нами. Менестрель набрала в грудь воздуха.

— Тише, — сказал я, прежде чем она успела заговорить.

Она вцепилась мне в руку. Я нагнулся, сделав вид, что мне нужно поправить сапог, а когда выпрямился, поставил Старлинг слева от себя. Она немедленно снова взяла меня за руку. Казалось, прошло очень много времени, прежде чем дверь открылась. Оттуда вышел высокий человек с каштановыми волосами и синими глазами. Как и девочка, он был одет во все кожаное. Очень длинный нож висел у него на поясе. Девочка шла за ним и выглядела раздраженной. Значит, он её выругал. Мужчина нахмурился и спросил:

— В чем дело?

— Я ошибся, господин, — немедленно ответил я. — Мы искали одного человека по имени Ник и попали не в тот дом. Прошу прощения.

Он неохотно кивнул:

— У меня есть приятель, и его двоюродного брата зовут Ник. Может, я бы передал ему словечко.

Я сжал руку Старлинг, чтобы она молчала.

— Нет-нет, мы не хотим вас беспокоить. Может быть, вы бы сказали нам, где найти самого Ника.

— Я могу передать ему все, что нужно, — снова предложил он. Но на самом деле это не было предложением.

Я почесал бороду и задумался.

— У меня есть приятель, чей двоюродный брат хотел бы переправить кое-что на ту сторону реки. Он слышал, что Ник может знать кого-то, кто мог бы это сделать. И один человек обещал кузену моего приятеля, что пошлет птицу, чтобы сообщить Нику о нашем приходе. За плату, конечно. Вот и все. Ерундовое дело.

Он медленно кивнул:

— Я слышал, что есть люди, которые занимаются такими вещами. Это опасная работа, да, и предательская работа. Эти люди могут заплатить собственной головой, если их поймают королевские гвардейцы.

— Что правда, то правда, — с готовностью согласился я. — Но двоюродный брат моего приятеля не ведет дел с людьми, которых можно поймать. Вот почему он хотел поговорить с Ником.

— А тебя кто сюда послал искать этого Ника?

— Я забыл, — холодно сказал я. — Боюсь, я всегда забываю имена.

— Правда? — задумчиво спросил мужчина. Он посмотрел на свою сестру и легонько кивнул. — Не хотите ли выпить бренди?

— Это было бы прекрасно, — ответил я.

Мне удалось освободиться от хватки Старлинг, и мы вошли в комнату. Когда дверь за нами закрылась, моя спутница глубоко вздохнула, ощутив долгожданное тепло. Комната была настолько же пышной, насколько передняя пустой. Ковры покрывали пол, нарядные гобелены висели на стенах. На тяжелом дубовом столе красовался канделябр с толстыми белыми свечами. Перед огромным очагом, в котором горел огонь, полукругом стояли удобные стулья. Туда и повел нас хозяин. Он взял стеклянный графин с бренди, проходя мимо стола.

— Найди стаканы, — приказал он сестре.

Она, по-видимому, не обиделась. Я прикинул, что ему около двадцати пяти. Старшие братья не самые великодушные из смертных. Девочка передала строгальщику своего голубя и пошла искать стаканы.

— Итак, вы говорили… — начал хозяин, когда мы уселись перед огнем.

— На самом деле говорили вы, — заметил я.

Он молчал, пока его сестра не принесла стаканы. Он налил в них бренди и раздал, и мы все четверо подняли их.

— За короля Регала, — предложил он.

— За моего короля, — ответил я приветливо и выпил.

Это был хороший бренди. Барричу бы он понравился.

— Король Регал отправил бы человека вроде нашего друга Ника на виселицу, — предположил мужчина.

— Или, что более вероятно, в свой Круг, — в свою очередь предположил я и печально вздохнул. — Вот ведь как сложно выходит. С одной стороны, король Регал угрожает его жизни. С другой стороны, если бы не эмбарго короля Регала на торговлю с Горным Королевством, как бы Ник зарабатывал на жизнь? Я слышал, что на его семейной ферме растут нынче только камни.

Мой собеседник сочувственно кивнул:

— Бедняга Ник. Он должен что-то делать, чтобы выжить.

— Вот уж верно, — согласился я. — А иногда, чтобы выжить, человек должен попасть на другой берег, даже если король это запрещает.

— Вот как? — спросил мужчина. — Ну, отвезти что-нибудь на другой берег гораздо проще.

— Ну уж не настолько проще, — ответил я. — Если Ник хорошо владеет ремеслом, одно для него не труднее другого. А я слышал, что он мастер своего дела.

— Самый лучший из всех, — с тихой гордостью сказала девочка.

Брат бросил на неё предостерегающий взгляд.

— А что бы этот ваш человек предложил за переезд? — спросил он тихо.

— Он бы предложил самому Нику, — так же тихо ответил я.

Несколько секунд мужчина смотрел в огонь, потом встал и протянул руку.

— Ник Холдфаст. Моя сестра Пелф.

— Том, — представился я.

— Старлинг, — добавила моя спутница.

Ник снова поднял стакан.

— За нашу сделку, — предложил он, и мы снова выпили. Он сел и немедленно спросил: — Будем говорить откровенно?

Я кивнул:

— По возможности. Мы слышали, что вы беретесь провести группу пилигримов через реку и через границу в Горное Королевство. Мы хотим того же.

— За ту же цену, — тихо добавила Старлинг.

— Ник, мне это не нравится, — внезапно вмешалась Пелф, — чей-то язык слишком много болтает. Мы и в первый-то раз не должны были соглашаться. Откуда мы знаем…

— Шшш. Это я рискую, и я буду говорить, что согласен делать, а что нет. Твое дело сидеть здесь и следить за всем, пока я в отъезде. И пригляди-ка лучше за тем, как болтает твой собственный язык. — Он повернулся ко мне. — Вы заплатите сейчас по золотому за каждого. И ещё по одному на той стороне реки. И третий на границе с Горным Королевством.

— Ох! — вырвалось у меня. Цена была непомерной. — Мы не можем… — Старлинг вонзила ногти мне в руку, и я прикусил язык.

— Ты меня никогда не убедишь, что пилигримы платят так много, — тихо сказала она.

— У них есть собственные лошади и фургоны. И запасы пищи. — Он склонил голову набок и посмотрел на нас. — А вы выглядите так, как будто все свое носите с собой.

— И нас гораздо легче спрятать, чем фургон или упряжку. Мы дадим один золотой сейчас и один на горной границе. За обоих, — предложила Старлинг.

Он откинулся в кресле и некоторое время подумал. Потом налил всем ещё бренди.

— Этого мало, — сказал он с сожалением, — но, боюсь, больше у вас ничего нет.

У меня не было и этого. Я надеялся на финансовые возможности Старлинг.

— Перевези нас через реку за эту сумму, — предложил я, — а оттуда мы дойдем сами.

Старлинг под столом толкнула меня ногой. Казалось, она обращается только ко мне.

— Он отвозит остальных к горной границе и переводит через неё. Мы вполне можем наслаждаться их обществом всю дорогу. — Она снова повернулась к Нику. — Думаю, этого хватит, чтобы довезти нас до самых гор.

Ник прихлебнул бренди и тяжело вздохнул.

— Прощу прощения, но я хотел бы посмотреть на ваши деньги, прежде чем мы ударим по рукам.

Мы со Старлинг обменялись взглядами.

— Нам нужно переговорить, — сказала она спокойно. — Простите. — Она поднялась, взяла меня за руку и отвела в угол комнаты. Там она прошептала: — Ты что, никогда в жизни не торговался? Ты даешь слишком много и слишком быстро. Ну, сколько у тебя денег на самом деле?

В ответ я протянул ей кошелек. Она перебрала его содержимое быстро, как ворующая зерна сорока. Опытным жестом она взвесила монеты на руке.

— Этого мало. Я думала, что у тебя больше. А тут что? — она схватила серьгу Баррича.

Я сжал руку, прежде чем Старлинг успела взять её.

— Кое-что очень важное для меня.

— Более важное, чем твоя жизнь?

— Не настолько, — согласился я, — но близко к тому. Мой отец носил это некоторое время, а его лучший друг отдал её мне.

— Что ж, если придется пустить серьгу в ход, я прослежу, чтобы её оценили как следует.

Без лишних слов Старлинг повернулась и подошла к Нику. Она села, допила бренди и подождала меня. Когда я уселся, она сказала:

— Сейчас ты получишь деньги, какие у нас есть. Это не так много, как ты просишь. Но у горной границы я отдам тебе все свои драгоценности — кольца, серьги, все это. Что ты скажешь?

Он молча покачал головой:

— Этого недостаточно, чтобы рисковать жизнью.

— В чем риск? — спросила Старлинг. — Если они поймают тебя с пилигримами, тебя ждёт виселица. Тебе уже заплатили за риск. Он не увеличится. Уменьшатся только твои запасы. Они, конечно, этого стоят.

Ник почти неохотно покачал головой. Старлинг повернулась и протянула мне руку.

— Покажи ему, — сказала она тихо.

Я почти почувствовал дурноту, открывая кошелек и вынимая серьгу.

— То, что у меня есть, может не показаться особо ценным на первый взгляд, — сказал я, — если только человек не знаком с такими вещами. Я знаком и знаю, чем обладаю и чего это стоит. А это стоит любых неприятностей, какие ты можешь получить. — Я протянул ему руку, открыв тонкую серебряную сеть, обхватившую сапфир. Потом я поднял серьгу за булавку и подержал перед танцующим огнем. — Дело не только в серебре или в сапфире. Дело в работе. Посмотри, какая тонкая серебряная сеть, какие гибкие звенья.

Старлинг коснулась серьги кончиком пальца.

— Когда-то она принадлежала будущему королю Чивэлу, — сказала она с уважением.

— Монеты легче истратить, — заметил Ник.

Я пожал плечами:

— Если человеку не нужно ничего, кроме денег, чтобы тратить их, то да, это верно. Некоторые получают удовольствие от обладания чем-то гораздо более сильное, чем от тяжести монет в кармане. Когда она станет твоей, ты сможешь продать её, если захочешь. Если бы я попытался продать её сейчас, в спешке, то получил бы только часть её стоимости. А человек со связями, имеющий достаточно времени для торговли, может получить за неё намного больше четырех золотых. Но если хочешь, я могу вернуться с ней в город и…

В глазах контрабандиста вспыхнула жадность.

— Я возьму её, — решил он.

— На той стороне реки, — кивнул я. Потом поднял драгоценность и вставил её себе в ухо. Пусть он видит её каждый раз, когда посмотрит на меня. — Ты доставишь нас обоих живыми на ту сторону реки, и, когда мы будем там, серьга твоя, — заключил я.

— И это будет вся плата, — тихо вставила Старлинг, — хотя до тех пор мы отдадим тебе все наши деньги. Как залог.

— Договорились, и вот моя рука, — сказал Ник.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Когда мы выходим? — спросил я.

— Когда будет подходящая погода.

— Лучше бы завтра, — сказал я.

Он медленно встал.

— Завтра, а? Что ж, если погода будет подходящей, завтра и выйдем. А теперь мне надо кое за чем приглядеть. Я вынужден вас покинуть, но Пелф может за вами поухаживать.

Я собирался вернуться на ночь в город, но Старлинг договорилась с Пелф, что заплатит песнями за еду для нас и комнату на ночь. Я был немного обеспокоен необходимостью спать в чужом доме, но решил, что это, возможно, будет безопаснее, чем возвращаться в город. Хотя приготовленная Пелф еда была не такой вкусной, какой мы наслаждались в трактире, все же она была куда лучше луково-картофельного супа. Нам подали толстые ломти жареной свинины, яблочный соус и кекс с фруктами и специями. Пелф принесла пиво и присоединилась к нам за столом. Мы мило беседовали на общие темы. После еды Старлинг сыграла для девочки несколько песен, но я уже не мог бороться со сном. Я попросил, чтобы мне показали комнату, и Старлинг сказала, что она тоже устала.

Пелф привела нас в комнату над роскошным жилищем Ника. Когда-то это была очень хорошая комната, но ею, вероятно, не пользовались в течение нескольких лет. Девочка разожгла огонь в очаге, но сырость и запах плесени, конечно, не выветрились. В комнате стояла огромная кровать с периной и выцветшим балдахином. Старлинг критически фыркнула и, как только Пелф ушла, разложила одеяло на скамейке перед огнем.

— Они проветрятся и согреются, — со знанием дела сказала она мне.

Я запер дверь и проверил замки на окнах и ставнях. Они казались крепкими. Внезапно я почувствовал себя слишком усталым для разговоров. Я решил, что нельзя было мешать пиво с бренди. Старлинг с изумлением наблюдала, как я подтаскиваю к двери кресло. Я вернулся к огню, стащил сапоги и рухнул на покрытую одеялом скамью, вытянув ноги. Хорошо. Завтра я буду на пути к горам.

Старлинг подошла и села рядом со мной. Некоторое время она молчала. Потом подняла палец и постучала по моей серьге:

— Она действительно принадлежала Чивэлу?

— Некоторое время.

— И ты хочешь продать её, чтобы добраться до гор? Что бы он сказал?

— Не знаю. Не был с ним знаком. — Я вздохнул. — Во всяком случае, он любил своего младшего брата. Вряд ли он упрекнул бы меня за то, что я продал её, чтобы добраться до Верити.

— Значит, ты идешь искать своего короля.

— Конечно. — Я тщетно старался сдержать зевок. Почему-то сейчас казалось глупым отрицать это. — Я не уверен, что разумно было упоминать о Чивэле при Нике. Он может сделать выводы. — Я повернулся и посмотрел на неё. Её лицо было слишком близко, и я не мог сфокусироваться на нем. — Но я слишком хочу спать, чтобы волноваться.

— Ты совсем не переносишь черешневых почек, — засмеялась она.

— Но сегодня не было дыма.

— Это пирог. Девочка же сказала тебе, что он с пряностями.

— Она это имела в виду?

— Да. По всему Фарроу это называется пряностью.

— А в Бакке так говорят об имбире.

— Я знаю. — Она прислонилась ко мне и вздохнула. — Ты не доверяешь этим людям, да?

— Конечно нет. А они не доверяют нам. И это лучше, чем если бы они думали, что мы легковерные дураки, от которых надо ждать всяких неприятностей из-за слишком длинных языков.

— Но ты пожал Нику руку.

— Да. И не сомневаюсь, что он сдержит слово. Пока.

Мы оба замолчали, раздумывая об этом. Через некоторое время я очнулся от дремы. Старлинг сидела рядом со мной.

— Я иду в постель, — заявила она.

— Я тоже, — ответил я, взял одеяло и начал укладываться у огня.

— Не дури, — сказала она мне, — этой кровати хватит для четверых. Пользуйся возможностью поспать в постели. Бьюсь об заклад, что мы не скоро увидим ещё одну.

Меня не пришлось долго уговаривать. Перина была глубокой, хотя и сильно пахла сыростью. У каждого из нас было одеяло. Подумав, что мне следует быть осторожным из-за бренди и черешневых почек, я крепко заснул.

Ближе к утру я проснулся, когда Старлинг обняла меня. Огонь догорел, и в комнате было холодно. Во сне она пошевелилась и прижалась к моей спине. Я пытался освободиться, но было слишком тепло и приятно. Её дыхание щекотало мою шею. От неё исходил запах женщины — не духи, а просто часть её существа. Я закрыл глаза и лежал очень тихо. Молли. Внезапная отчаянная тоска была острее боли. Я сжал зубы и заставил себя заснуть.

Это было ошибкой.

Ребенок кричал. Кричал и кричал. Молли в ночной рубашке, с накинутым на плечи одеялом сидела у огня и укачивала девочку. Она выглядела измученной и усталой. Молли пела тихую песенку, снова и снова, но мотив давным-давно был потерян. Она медленно повернула голову, когда Баррич открыл дверь.

— Можно войти? — тихо спросил он.

Она кивнула.

— Почему ты не спишь? — устало проговорила она.

— Я слышу, как она плачет, даже оттуда. Она не больна? — Он подошел к огню, поворошил дрова, подкинул ещё полено и нагнулся, чтобы посмотреть на маленькое личико.

— Я не знаю. Она только плачет, плачет и плачет. Она даже не хочет сосать грудь. Я не знаю, что с ней. — В голосе Молли звучало отчаяние, и это было гораздо хуже, чем если бы она просто плакала.

Баррич повернулся к ней:

— Дай мне её ненадолго. Пойди ляг и попытайся немного отдохнуть, а иначе вы обе заболеете. Ты не можешь качать её все ночи напролет.

Молли непонимающе посмотрела на него:

— Ты хочешь покачать её? В самом деле хочешь?

— Я прекрасно могу это сделать, — кисло сказал он. — Я все равно не сплю, когда она плачет.

Молли встала, двигаясь так, словно у неё болела спина.

— Согрейся сперва. Я приготовлю чай.

Вместо ответа он взял у неё ребенка.

— Нет, иди ляг. Нет никакого смысла в том, чтобы все мы крутились вокруг неё всю ночь.

Молли, очевидно, никак не могла ему поверить.

— Ты правда хочешь, чтобы я легла в постель?

— Хочу. Иди, пожалуйста. Все будет хорошо. Ну, иди уже, иди.

Он закутал её в одеяло и прижал к себе ребенка. Девочка казалась совсем крошечной в его смуглых руках. Молли медленно шла через комнату. Она оглянулась на Баррича, но он смотрел только на ребенка.

— Тише, — сказал он ей, — тише.

Молли залезла в постель и натянула на себя одеяло. Баррич не садился. Он стоял перед огнем, тихонько покачиваясь, и похлопывал ребенка по спине.

— Баррич? — тихо окликнула его Молли.

— Да? — Он не обернулся, чтобы посмотреть на неё.

— Тебе не годится спать в этом сарае в такую погоду. На зиму тебе лучше переехать в дом и спать у очага.

— О! Там не так уж и холодно. Все это дело привычки, знаешь ли.

Наступило недолгое молчание.

— Баррич… Я бы чувствовала себя спокойнее, если бы ты был ближе. — Молли говорила очень тихо.

— Что ж. Тогда, думаю, так я и сделаю. Но тебе нечего бояться этой ночью. А теперь спите. Обе.

Он наклонил голову, и я увидел, как он коснулся губами головки ребенка. Очень тихо он начал петь. Я пытался разобрать слова, но голос его был слишком глубоким. И я не знал этого языка. Плач постепенно затихал. Баррич начал медленно ходить с девочкой по комнате перед огнем, взад и вперед. Я был с Молли и смотрел на неё, пока она не заснула под успокаивающее пение Баррича. Единственный сон, который я видел после этого, был об одиноком волке, бегущем, бегущем, бегущем. Он был так же одинок, как я.

Глава 15

КЕТТЛ

Королева Кетриккен вынашивала ребенка Верити, когда бежала от будущего короля Регала, чтобы возвратиться в горы. Некоторые осуждают её и говорят, что, если бы она осталась в Бакке и попыталась захватить власть, ребенок мог бы в полной безопасности родиться там. Возможно, если бы она так поступила, люди Баккипа объединились бы и все герцогство Бакк смогло бы более организованно сопротивляться островным пиратам. Возможно, Прибрежные герцогства сражались бы лучше, если бы в Бакке была их королева. Так говорят некоторые.

Общее мнение тех, кто жил в Оленьем замке в то время и был хорошо осведомлен о политическом курсе Видящих, совершенно другое. Все без исключения считали, что Кетриккен и её нерожденный ребенок были бы втянуты в грязную игру. Ибо даже после того, как королева Кетриккен ушла из замка, те, кто поддерживал Регала, делали все возможное, чтобы дискредитировать её. Они доходили до утверждений, что отцом её ребенка был вовсе не Верити, а его бастард-племянник Фитц Чивэл.

Какие бы ни делались предположения о том, что случилось бы, если бы Кетриккен осталась при дворе, все они так и останутся предположениями. Исторический факт, что королева сочла лучшим выбором для своего ребенка родиться в её любимом Горном Королевстве. Кроме того, она вернулась в горы в надежде найти Верити и добиться для своего мужа всего, что принадлежало ему по праву. Однако все её усилия найти его только усилили её горе. Она разыскала место, где его спутники бились с неизвестным противником. Непохороненные тела превратились к тому времени в обглоданные падальщиками кости, но среди останков Кетриккен обнаружила синий плащ Верити и его нож. Она вернулась в Джампи и оплакала мужа как погибшего.

Ещё сильнее терзало её то, что многие месяцы после этого она получала известия о том, что в горах за Джампи видели людей в одежде гвардейцев Верити. Эти люди, жалкие и несчастные, блуждали в одиночестве по горным поселкам. Они, по-видимому, не вступали в разговоры с местными жителями и, несмотря на оборванную одежду, часто отказывались принимать помощь или пищу. Некоторые из них время от времени приходили в Джампи, но были не в состоянии ответить на вопросы королевы о Верити и о том, что же с ними произошло. Они не могли даже вспомнить, когда и при каких обстоятельствах расстались с ним. Все эти люди были одержимы стремлением вернуться в Олений замок.

Кетриккен все больше убеждалась в том, что напавшие на Верити и его стражу использовали не только оружие, но и магию. Одни бросились на них с мечами и стрелами, а предательская группа владеющих Силой лишила мужества и сбила с толку гвардейцев. Королева решила, что все они были наемниками принца Регала. Это усилило её возрастающую ненависть к брату её мужа.


Я проснулся от стука в дверь. Я сел, плохо соображая, где нахожусь, и промычал что-то в ответ.

— Мы выходим через час, — крикнули из-за двери.

Я выбрался из-под сбившихся одеял и из сонного объятия Старлинг, нашел и натянул сапоги, потом плащ. В комнате было очень холодно, и я плотнее завернулся в плащ. Старлинг немедленно передвинулась на теплое место, нагретое моим телом. Я наклонился над кроватью.

— Старлинг? — Ответа не последовало, и я протянул руку и потряс её за плечо. — Старлинг, мы выходим меньше чем через час. Вставай!

Она тяжело вздохнула.

— Иди. Я скоро буду готова. — Она зарылась в одеяла.

Я пожал плечами и оставил её.

Внизу в кухне Пелф снимала с противня груду лепешек, которые она держала на огне, чтобы не остыли. Она предложила мне съесть несколько штук с маслом и медом, и я не заставил себя долго упрашивать. Дом, ещё вчера такой тихий, сейчас наполнили люди. Судя по сильному сходству между ними, они были одной крови.

Маленький мальчик сидел за столом и кормил пестрого козленка кусочками лепешек со своей тарелки. Время от времени я ловил на себе его взгляд, но когда улыбнулся ему, мальчик испуганно вытаращил глаза. Насупившись, он ушел и прихватил с собой тарелку. Козленок поскакал за ним.

Через кухню прошагал Ник в черном шерстяном плаще, на котором поблескивали снежинки. Проходя, он заметил мой взгляд.

— Готов?

Я кивнул.

— Хорошо. — Уже у выхода он обернулся: — Одевайся теплее. Шторм только начинается. — Он улыбнулся. — Самая подходящая погода для нас с тобой, верно?

Я сомневался, что путешествие будет приятным. Я уже позавтракал, когда появилась Старлинг. Вид её удивил меня. Я ожидал, что она явится заспанной, но она выглядела абсолютно свежей, щеки её горели румянцем, на губах была улыбка. Входя в кухню, менестрель обменивалась шутками с одним из людей и вся сияла от радости. Подойдя к столу, она не стала медлить и положила себе на тарелку порядочную порцию угощения. Покончив с едой, Старлинг поймала мой удивленный взгляд.

— Менестрели едят всегда, когда им предлагают пищу. — Она протянула мне свою чашку.

Старлинг запивала завтрак пивом. Я налил ей ещё из стоявшего на столе кувшина. Она только что со вздохом опустила кружку, когда в кухне появился Ник, похожий на грозовую тучу. Заметив меня, он резко остановился.

— Том. Ты можешь править лошадью?

— Конечно.

— Хорошо?

— Неплохо, — тихо ответил я.

— Отлично, тогда мы готовы ехать. Мой кузен Хэнк ночью начал кашлять, а сегодня дышит, как кузнечные мехи, и жена его не пускает. Но если ты можешь править повозкой…

— Тогда поговорим о цене, — внезапно вмешалась Старлинг, — раз Том будет возницей вместо Хэнка. Он сэкономит на стоимости лошади для себя и на том, что съел бы твой кузен.

На мгновение Ник казался обескураженным. Он перевел взгляд со Старлинг на меня.

— Что справедливо, то справедливо, — заметил я, сдерживая улыбку.

— Согласен, — уступил он и снова быстро вышел из кухни, но вскоре вернулся. — Старуха говорит, что ещё посмотрит, как ты справишься. Видишь ли, это её лошадь и повозка.

Снаружи все ещё было темно. Факелы сыпали искрами от ветра и снега. Люди вокруг торопились, поднимали капюшоны и застегивали получше плащи. Было четыре фургона и упряжка. В один из них набилось около пятнадцати человек. Они жались друг к другу и держали на коленях тюки и сумки. Одна женщина посмотрела на меня. Лицо её было полно тревоги. Рядом с ней съежился ребенок. Я думал, откуда они взялись. Два человека погрузили бочки в последний фургон, потом натянули брезент над всей грудой.

За нагруженным пассажирами фургоном стояла небольшая двухколесная повозка. Маленькая старая женщина, закутанная в черное, очень прямо сидела на сиденье. На ней были плащ, капюшон и шаль, на колени было накинуто дорожное одеяло. Её острые черные глаза внимательно следили за мной, пока я подходил к её экипажу. В повозку была запряжена пестрая кобыла. Лошади не нравилась погода, а упряжь была слишком тяжелой для неё. Я постарался пригнать упряжь получше, убеждая лошадку довериться мне. Закончив, я обнаружил, что старая женщина пристально смотрит на меня. Её выбившиеся из-под капюшона волосы были тронуты сединой, и на них поблескивали снежинки. Она поджала губы, но не сказала ничего, даже когда я положил под сиденье мой сверток.

— Добрый день, — поздоровался я, усевшись рядом с ней, и взял вожжи. — Предполагается, что я буду править лошадью, — добавил я дружелюбно.

— Предполагается. Разве ты не знаешь? — Она впилась в меня глазами.

— Хэнк заболел, и Ник просил меня править вашей кобылой. Меня зовут Том.

— Я не люблю перемен, — сообщила она. — Особенно в последнюю минуту. Перемены говорят о том, что ты и раньше не был как следует готов, а теперь готов ещё меньше.

Я заподозрил, что догадываюсь о причине внезапного недомогания Хэнка.

— Меня зовут Том, — снова представился я.

— Говорил уже, — огрызнулась она, глядя на падающий снег. — Дурацкая затея все это путешествие, и ничего хорошего из этого не выйдет. Теперь я вижу. — Она потерла одетые в перчатки руки. — Проклятые старые кости, если бы они так не болели, мне бы никто из вас не понадобился. Никто.

Я не мог придумать ответа, но меня спасло появление Старлинг.

— Посмотри, что они мне дали! — сердито сказала она.

Её лошадь тряхнула черной гривой и выкатила глаза, словно требуя моего сочувствия по поводу седока.

— Отличная лошадь. Горной породы. Они все такие. Но она может весь день держать хороший темп, и у большинства из них ровный нрав.

Старлинг нахмурилась:

— Я сказала Нику, что за наши деньги собиралась получить лошадь получше.

Ник в это время как раз проезжал мимо нас. Его лошадь была не больше лошади Старлинг. Он посмотрел на музыкантшу и отвел глаза, как будто устал от её языка.

— Поехали, — тихо сказал он мне. — Лучше не разговаривать и держаться поближе к переднему фургону. В такой шторм потеряться гораздо легче, чем вы можете подумать.

Каким бы тихим ни был его голос, команде все мгновенно подчинились. Не было никаких выкриков или громких прощаний. Просто фургоны перед нами бесшумно двинулись с места. Я натянул вожжи и причмокнул лошади, которая, недовольно фыркнув, пошла шагом. Мы двигались вперед почти беззвучно, под пеленой падающего снега. Старлинг поначалу удерживала свою лошадь, но потом ослабила поводья, и кобылка мгновенно перешла на рысь и присоединилась к другим лошадям в начале группы. Я остался с молчаливой старухой.

Вскоре я понял, насколько серьезным было предупреждение Ника.

Взошло солнце, но снег сыпал так густо, что свет казался молочным. Кружащиеся в вихре хлопья отливали перламутром, от которого кружилась голова и уставали глаза. Казалось, мы едем по бесконечному белому туннелю, и только следовавший перед нами фургон указывал нам путь.

Ник не придерживался дороги, а вел нас прямиком через замерзшие поля. Снег вскоре заметет наши следы, и не останется никаких знаков нашего проезда. Поля были огорожены, так что всадникам приходилось спешиваться, чтобы снять ограждения и закрыть за нами проход. Сквозь пелену снега я заметил в стороне ещё одну ферму, но в окнах не было света. Вскоре после полудня мы миновали последнее ограждение и со скрипом выехали с поля на то, что некогда было дорогой, а теперь представляло собой всего лишь еле заметную тропу, по которой давно никто не ездил.

И все это время моя спутница была такой же холодной и молчаливой, как падающий снег. Время от времени я следил за ней уголком глаза. Она смотрела прямо перед собой, тело её раскачивалось в такт движению повозки. Она непрерывно растирала кисти рук, как будто они у неё болели. Поскольку мне нечем было больше развлечься, я разглядывал её. Похоже, родом из Бакка. Акцент все ещё сохранялся, хотя и потускнел после долгих лет странствий по чужим краям. Платок на её голове ткали в Калсиде, а вышивка по подолу плаща — черным по черному — была совершенно мне незнакома.

— Далеко ты заехал от Бакка, мальчик, — вдруг сказала старуха. Говоря это, она смотрела вдаль. Что-то в её тоне заставило меня подтянуться.

— Так же как и вы, старая женщина, — ответил я.

Она повернулась и взглянула на меня. Я так и не понял, что было в её черных глазах — раздражение или восхищение.

— Верно. Годы и мили, и то и другое — долгий путь. — Она помолчала, потом спросила: — Почему ты едешь в горы?

— Хочу повидать дядю, — ответил я честно.

Она презрительно фыркнула:

— Мальчик из Бакка, у которого есть дядя в горах? И ты так хочешь его увидеть, что рискуешь головой?

Я взглянул на неё:

— Это мой любимый дядя. А вы, как я понимаю, направляетесь к алтарю Эды?

— Другие направляются, — поправила она меня. — Я слишком стара, чтобы молиться о ребенке. Я ищу пророка. — Прежде чем я успел что-нибудь сказать, она добавила: — Это мой любимый пророк, — и усмехнулась.

— А почему вы не едете с другими, в фургоне?

Она холодно посмотрела на меня:

— Они задают слишком много вопросов.

— А-а… — Я улыбнулся, принимая упрек.

Через несколько мгновений женщина снова заговорила:

— Я долго была одна, Том. Я люблю делать все по-своему, советоваться сама с собой и сама решать, что буду есть на ужин. А те, они милые люди, но копаются и клюют, как курицы. Если их предоставить самим себе, ни один из них не сможет добраться до гор. Они все нуждаются друг в друге, чтобы говорить: «Да, да, мы поступили правильно, и игра стоит свеч». А теперь, когда они приняли решение, иных путей для них не существует. Ни один не мог бы по собственному желанию повернуть назад.

Старуха покачала головой, а я задумчиво кивнул. После этого она долго молчала. Наша дорога вышла к реке. Мы поехали вдоль неё вверх по течению прямо через редкий кустарник и молоденькие деревца. Я едва мог разглядеть реку сквозь снег, но чувствовал её запах и слышал шум течения. Я гадал, сколько нам придется пройти до переправы. Потом улыбнулся. Наверняка этим вечером Старлинг уже все будет знать. Я подумал, развлечет ли Ника её общество.

— Что ты улыбаешься? — внезапно спросила старуха.

— Я думал о своей приятельнице-менестреле, Старлинг.

— И она заставляет тебя так улыбаться?

— Иногда.

— Она, говоришь, менестрель. А ты? Тоже менестрель?

— Нет. Просто пастух. Большую часть времени.

— Понятно.

Потом, когда начало темнеть, она сказала:

— Можешь называть меня Кеттл.

— Я Том, — ответил я.

— И в третий раз ты мне говоришь об этом.

Я думал, что с наступлением ночи мы разобьем лагерь, но Ник гнал нас вперед. Мы ненадолго остановились, и он достал фонари и повесил их на фургоны.

— Иди за светом, — коротко сказал он, проезжая мимо нас.

Наша кобыла последовала его распоряжению.

Совсем стемнело и холод усилился, когда фургон перед нами свернул с дороги и поехал по направлению к просвету между деревьями у реки. Я послушно повернул, и мы съехали с дороги. При этом нас так тряхнуло, что Кеттл выругалась. Я улыбнулся: не многие гвардейцы Оленьего замка могли бы переплюнуть её.

Вскоре мы остановились. Я удивился, но продолжал сидеть, поскольку ничего не видел. Река была черной полосой где-то слева от нас. Ветер от неё добавлял к холоду новую сырость. Пилигримы в фургоне перед нами тихо переговаривались. Я услышал голос Ника и увидел человека, ведущего свою лошадь мимо нас. Он взял фонарь с задней части фургона. Я следил за тем, как он уходит. В одно мгновение человек и лошадь оказались у длинного низкого здания, которое было едва различимо в темноте.

— Слезайте, входите внутрь. Здесь заночуем, — проинструктировал нас Ник, проезжая мимо.

Я слез и подождал, чтобы помочь Кеттл. Когда я протянул ей руку, она посмотрела на меня почти потрясенно.

— Благодарю вас, добрый господин, — тихо сказала она, когда я помог ей.

— Всегда рад услужить вам, моя леди, — ответил я.

Она взяла меня под руку, и я повел её к зданию.

— Чертовски неплохие манеры для пастуха, Том, — заметила она совсем другим голосом.

У двери старая женщина фыркнула и вошла внутрь, предоставив мне распрягать кобылу. Я покачал головой, но вынужден был улыбнуться. Мне нравилась Кеттл. Я закинул сверток на плечо и повел кобылу к зданию, куда ушли остальные. Сняв с неё упряжь, я огляделся. Внутри оказалось длинное просторное помещение. В одном конце в очаге горел огонь. Здание было сложено из речного камня, скрепленного глиной, пол был земляной. Лошади стояли в одном конце, столпившись вокруг полной сена кормушки. Когда я подвел свою кобылу к остальным, один из людей Ника подошел с двумя ведрами воды, чтобы наполнить корыто. Обилие навоза в этой части помещения говорило о том, что строение было постоянным приютом контрабандистов.

— А что тут было раньше? — спросил я Ника, присоединившись к людям у очага.

— Овчарня, — ответил он. — Укрытие для раннего скота. А потом мы стригли их здесь, выкупав в реке. — Некоторое время его синие глаза смотрели вдаль, потом он хрипло засмеялся. — Это было очень давно. Теперь здесь не хватит еды и для козы, не говоря уж об овцах, которые у нас были. — Он показал на огонь. — Лучше ешь и спи, пока можешь, Том. Утро наступит рано. — Его взгляд на секунду задержался на моей серьге.

Еда была простой. Хлеб, копченая рыба, овсянка и горячий чай. Большая часть продуктов принадлежала пилигримам, но доля Ника была достаточной, и никто не возражал против того, что Старлинг и я разделили с ними трапезу. Кеттл ела отдельно и сама заварила чай. Пилигримы были вежливы с ней, и она отвечала им так же любезно, но между ними явно не было никакой связи, кроме того, что все они направлялись в одно и то же место. Только трое детей, казалось, не боялись её и выпрашивали сушеные яблоки, пока она не предупредила их, что у них могут заболеть животы.

Комната вскоре нагрелась от дыхания лошадей и людей и тепла очага. Дверь и оконные ставни были крепко закрыты, чтобы не выпускать наружу свет, звуки и тепло. Несмотря на бурю и отсутствие других путников на нашем пути, Ник не хотел никакого риска. Я счел это полезным качеством для контрабандиста. Еда дала мне возможность оглядеть всю компанию. Пятнадцать пилигримов разного возраста и пола, не считая Кеттл. Около дюжины контрабандистов, из которых шестеро достаточно походили на Ника и Пелф, чтобы можно было предположить кровное родство. Остальные казались смешанной компанией. Все они, в силу своей профессии, выглядели крепкими и настороженными. По меньшей мере трое все время стояли на страже. Говорили они очень мало и хорошо знали, что делать, так что Нику почти не приходилось отдавать распоряжения. Я начинал чувствовать уверенность в том, что увижу по крайней мере другую сторону реки и, вероятно, горную границу. Это было самое обнадеживающее ощущение за долгое время.

Старлинг использовала все выгоды своего положения. Как только все поели, она достала арфу, и хотя Ник все время предупреждал, чтобы мы разговаривали тихо, он не запретил ей играть и петь. Для контрабандистов она спела старую балладу о Хефте, бандите с большой дороги, самом удачливом грабителе в истории Бакка. Даже Ник улыбнулся, выслушав эту песню, и Старлинг, пока пела, явно кокетничала с ним. Пилигримам она спела о вьющейся речной дороге, ведущей людей домой, и закончила колыбельной для троих детей, находившихся среди нас. К этому времени не только дети уже растянулись на постелях. Кеттл без стеснения послала меня принести её одеяло из повозки. Я подумал, когда это меня произвели из кучера в слугу, но безропотно принес требуемое. Должно быть, решил я, во мне есть нечто, заставляющее стариков относиться ко мне как к личной собственности.

Я разложил свое одеяло рядом с Кеттл и лег в надежде заснуть. Большинство моих спутников уже храпели. Кеттл свернулась на одеялах, как белка в гнезде. Я представлял себе, как ноют от холода её кости, но ничем не мог помочь. У очага Старлинг разговаривала с Ником. Время от времени она слегка перебирала струны арфы. Несколько раз она заставила Ника засмеяться. Я уже почти засыпал, когда вдруг услышал:

Брат мой?

Я вздрогнул от потрясения. Он был близко.

Ночной Волк?

Конечно, весело подтвердил он. Или у тебя теперь есть другой брат?

Никогда. Только ты, мой друг. Где ты?

Где я? Снаружи. Выйди ко мне.

Я поспешно встал и снова закутался в плащ. Человек, охранявший дверь, слегка нахмурился, но не стал задавать вопросы. Я пошел в темноту за фургонами. Снег перестал идти, и сильный ветер расчистил кусок звездного неба. Снег серебрил ветки кустов и деревьев. Я искал присутствия Ночного Волка, как вдруг что-то тяжело ударило меня в спину. Я упал в снег лицом и закричал бы, если бы мой рот не был набит снегом. Мне удалось перевернуться, и волк несколько раз радостно припрыгнул на меня.

Как ты меня нашел?

Как ты узнаешь, где чесать, когда чешется?

Внезапно я понял, что он имел в виду. Я не всегда ощущал нашу связь. Но подумать о нем и найти его внезапно оказалось не сложнее, чем сблизить в темноте руки. Разумеется, я знал, где он. Он был частью меня.

Ты пахнешь женщиной. У тебя новая самка?

Нет. Конечно нет.

Но вы делите с ней берлогу?

Мы путешествуем вместе, как стая. Так безопаснее.

Я знаю.

Некоторое время мы сидели в полном оцепенении разумов и тел, просто привыкая к физическому присутствию другого. Я снова почувствовал себя целым, обрел покой. Я и не представлял, как сильно беспокоился о Ночном Волке, пока он не оказался рядом. Я чувствовал его неохотное согласие. Он знал, что я в одиночку встречал трудности и опасности, и не думал, что я смогу пережить их. Но он тоже скучал без меня. Ему не хватало моего образа мышления, не хватало споров, которых волки никогда не ведут друг с другом.

Ты поэтому вернулся ко мне? — спросил я его.

Он внезапно встал и отряхнулся.

Пора было возвращаться, ответил он уклончиво, потом добавил: Я бегал с ними. Они наконец позволили мне стать частью их стаи. Мы охотились вместе и делились мясом. Это было очень хорошо.

Но?

Я хотел быть вожаком. Он повернулся и посмотрел на меня, высунув язык. Я привык быть вожаком, видишь ли.

Да? А они не приняли тебя?

Черный волк очень большой. И быстрый. Я думаю, что сильнее его, но он знает больше трюков. Это было очень похоже на то, как ты дрался с Сердцем Стаи.

Я тихо рассмеялся, и он приподнял губы в насмешливом оскале.

Успокойся. Я отстранил его руками . Так что случилось?

Ночной Волк лег рядом со мной.

Он вожак, как и раньше. У него есть самка и логово, как и раньше. Он задумался, и я почувствовал, как ему трудно загадывать далеко вперед. В следующий раз будет по-другому.

Может быть, согласился я и осторожно почесал его за ухом. Ты вернешься к ним когда-нибудь?

Ночной Волк не мог сосредоточиться на моих словах, пока я чесал ему уши. Я перестал и спросил его снова. Он склонил голову и с интересом посмотрел на меня.

Спроси меня когда-нибудь, и я смогу ответить.

В один прекрасный день, согласился я. Я рад, что ты здесь. Но все равно не понимаю, почему ты вернулся ко мне. Ты мог бы остаться со стаей.

Его глаза встретились с моими, и даже в темноте он удержал мой взгляд.

Тебя позвали, правда? Разве твой король не воет тебе: «Иди ко мне»?

Я неохотно кивнул.

Меня позвали.

Он вдруг встал и отряхнулся, глядя в темноту.

Если тебя зовут, значит, и меня зовут.

Ты не обязан идти со мной. Этот зов моего короля связывает меня, а не тебя.

Тут ты не прав. Что связывает тебя, связывает и меня.

Я не понимаю, как это может быть, сказал я осторожно.

Я тоже. Но это так. «Иди ко мне», — зовет он нас. Некоторое время я мог не обращать на это внимания. Но больше не могу.

Мне жаль. Я искал, как выразить это. У него нет прав на тебя. Я знаю это и не думаю, что он хотел звать тебя. Мне даже кажется, что он и меня не хотел так связывать. Но это случилось, и я должен идти к нему.

Я встал и стряхнул снег, который уже начинал таять. Мне было стыдно. Верити, человек, которому я доверял, поступил так со мной. Это было плохо. Но через меня он внушил преданность к себе и Ночному Волку. Однако у волка не было никаких обязательств перед Верити. Если уж на то пошло, я и не имел права чего-то требовать от него. То, что было между нами, всегда основывалось только на искреннем желании с обеих сторон без всякого принуждения. Теперь из-за меня он был в ловушке, как будто я сам посадил его в клетку.

Значит, мы разделим эту клетку.

Я хочу, чтобы было по-другому, и попытаюсь найти какой-нибудь способ освободить тебя. Но я даже не знаю, как мне самому освободиться. Я не имею представления, что тебя связывает, как разорвать эту связь. Нас с тобой связывает Дар. Меня с Верити связывает Сила. Как могло послание его Силы пройти сквозь меня и захватить тебя? Ты даже не был со мной, когда он позвал меня!

Ночной Волк очень тихо сидел на снегу. Поднялся ветер, и при слабом свете звезд я видел, как колышется его мех.

Я всегда с тобой, брат. Может быть, ты не всегда чувствуешь меня, но я всегда с тобой. Мы одно.

Мы многое разделяем, согласился я. Меня мучила совесть.

Нет. Он повернулся, чтобы посмотреть мне прямо в лицо, и встретил мой взгляд — так не поступил бы ни один дикий волк. Не разделяем. Мы одно. Я больше не волк, ты больше не человек. У меня нет слова для того, что мы представляем собой вместе. Может быть, тот, кто говорил с нами о Древней Крови, знает, как назвать это. Он помолчал. Только посмотри, насколько я стал человеком, если ищу слова для мысли. Слов не нужно. Мы существуем, и мы то, что мы есть.

Я бы освободил тебя, если бы мог.

Освободил бы? Я не отделился бы от тебя.

Это не то, что я имел в виду. Я хотел сказать, что ты смог бы жить собственной жизнью.

Он зевнул, потом потянулся.

Я хочу, чтобы у нас была наша собственная жизнь. И мы завоюем её вместе. Так. Мы будем путешествовать ночью или днем?

Днем.

Он почувствовал, что я имею в виду.

Ты останешься с этой огромной стаей? Почему не уйти от них и не бежать со мной? Мы бы шли быстрее.

Я покачал головой.

Это не так просто. Чтобы путешествовать там, где мы должны, мне потребуется укрытие, а у меня его нет. Мне нужна помощь этой стаи, чтобы выжить в такую погоду.

За этим последовали трудные полчаса, в течение которых я пытался объяснить волку, что мне необходима поддержка моих спутников, чтобы добраться до гор. Если бы у меня была лошадь и собственная провизия, я бы не задумываясь рискнул и пошел с ним. Но идти пешком по снежной дороге да ещё с тяжелой ношей за спиной, когда впереди ждут ещё более глубокие снега и сильный холод, не говоря уж о переправе через реку, было бы глупо.

Мы могли бы охотиться, настаивал Ночной Волк, а по ночам сворачиваться вместе в снегу. Он бы заботился обо мне, как заботился всегда. С трудом мне удалось убедить его в том, что мне придется продолжать путешествовать со стаей.

Значит, я буду красться за всеми этими людьми, как бродячая собака?

— Том? Том, ты здесь? — В голосе Ника было раздражение и беспокойство.

— Здесь! — Я вышел из кустов.

— Что ты делал? — подозрительно спросил он.

— Писал, — ответил я и принял внезапное решение. — И мой пес догнал нас. Я оставил его с друзьями, но он, наверное, перегрыз веревку. Эй, мальчик, к ноге.

Я отгрызу твою ногу! — кровожадно предложил Ночной Волк, но вслед за мной вышел на открытый двор.

— Чертовски большая собака, — заметил Ник. Он наклонился: — Похоже, больше чем наполовину волк.

— Мне говорили это в Фарроу. Это баккская порода. Они отлично пасут овец.

Ты за это заплатишь. Обещаю.

В ответ я похлопал его и почесал за ухом.

Повиляй хвостом, Ночной Волк.

— Он верный старый пес. Мне бы следовало догадаться, что он не захочет остаться.

Что мне приходится терпеть ради тебя! Он вильнул хвостом. Один раз.

— Понятно. Что ж… Ты бы лучше шел внутрь и поспал немного. А в следующий раз не уходи один. Какой бы ни была причина. По крайней мере, предупреди меня. Когда мои люди стоят на страже, они обычно нервничают. Они могут перерезать тебе горло раньше, чем ты успеешь что-нибудь сказать.

— Понял.

Я прошел под самым носом у двоих.

— Ник, ты ведь не возражаешь, а? Против собаки, я имею в виду. — Я пытался вести себя дружески и смущенно. — Он может оставаться снаружи. Он хороший сторожевой пес.

— Только не жди, что я буду его кормить, — прорычал Ник, — и не давай ему мешать нам.

— О, он будет хорошо себя вести. Верно, мальчик?

Старлинг выбрала как раз этот момент, чтобы подойти к двери.

— Ник? Том?

— Мы здесь. Ты была права, он просто писал, — тихо сказал Ник.

Он взял Старлинг под руку и повел её назад к сараю.

— В чем дело? — спросила она, и голос её звучал почти встревоженно.

Внезапно мне пришлось полностью положиться на её сообразительность и нашу дружбу.

— Да просто собака, — сказал я быстро. — Похоже, Ночной Волк перегрыз свою веревку. Я предупреждал Криса, чтобы он приглядывал за ним в первое время, но пес ухитрился убежать, и вот он здесь. Думаю, придется взять его с нами в горы.

Старлинг смотрела на волка. Глаза её были большими и черными, как ночное небо над нами. Ник дернул её за руку, и она наконец повернулась к двери.

— Наверное, — еле слышно промолвила она.

Я молча поблагодарил Эду и всех остальных богов, которые могли меня услышать. Потом сказал Ночному Волку:

— Оставайся и сторожи. Хороший мальчик.

Радуйся, пока можешь, маленький брат. Он рухнул на снег у телеги. Я сомневался, что он останется там дольше нескольких мгновений. Я последовал внутрь за Старлинг и Ником. Ник плотно закрыл за нами дверь и запер засов. Я снял сапоги и сбросил засыпанный снегом плащ, прежде чем завернуться в одеяло. Сон внезапно оказался совсем близко, когда я в полной мере ощутил облегчение, которое испытал. Ночной Волк вернулся. Я снова соединился с ним и был в безопасности, с волком у дверей.

Ночной Волк. Я рад, что ты здесь.

У тебя странная манера показывать это, ответил он, но я чувствовал, что его все это скорее развлекло, чем оскорбило.

Черный Рольф послал мне весть. Регал хочет натравить на нас людей Древней Крови. Он предлагает золото, чтобы они выследили нас. Мы не должны много разговаривать.

Золото. Что золото для нас или для таких, как мы? Не бойся, младший брат. Я здесь, чтобы заботиться о тебе, как раньше.

Я закрыл глаза и погрузился в сон, надеясь, что он прав. В мгновение, которое я балансировал на грани между сном и бодрствованием, я заметил, что Старлинг не расстелила свое одеяло рядом со мной. Она сидела в другом конце комнаты. Рядом с Ником. Голова к голове, они тихо разговаривали о чем-то. Она смеялась. Я не слышал слов, но в тоне был дразнящий вызов.

Я почти ощутил укол ревности. И тут же упрекнул себя за это. Она была спутницей, не более того, и меня не должно волновать, как она проводит свои ночи. Прошлой ночью она спала у моей спины, в эту ночь не будет. Я решил, что дело в волке. Она не может принять его, и она не первая. Знать, что я владею Даром, и встретиться со связанным со мной животным это не одно и то же. Что ж. Что есть, то есть.

Я спал.

В какой-то момент ночью я почувствовал легкое прикосновение. Это было еле заметное касание Силы. Я насторожился и замер, выжидая. Ничего. Наверное, мне показалось. Потом меня потрясла более пугающая мысль. Может быть, это Верити, слишком ослабевший, чтобы связаться со мной? А может быть, Уилл. Я лежал тихо, мечтая открыться и боясь этого. Мне так хотелось увериться в том, что с Верити все в порядке; с тех пор как он атаковал группу Регала в ту ночь, я совершенно не чувствовал его. Иди ко мне, сказал он тогда. Может быть, это было его предсмертное желание? Что, если его уже нет в живых? Я отбросил эту мысль и опустил стены защиты.

Сознание, которое коснулось меня, принадлежало Регалу.

Я никогда не общался Силой с Регалом, только подозревал, что он владеет магией Видящих. Даже сейчас я усомнился в своих ощущениях. Сила принадлежала Уиллу, но думал Регал. И вы так и не нашли женщину? — спрашивал он кого-то Силой. Я стал смелее и решился потянуться дальше. Я старался читать его мысли так, чтобы он не почувствовал моего присутствия в своем сознании.

Пока нет, мой король. Барл. Прячет дрожь за официальностью и вежливостью. Я знал, что Регал чувствует это так же ясно, как я. Я даже знал, что он наслаждается этим. Регал никогда не мог уловить разницу между страхом и уважением. Он не верил никому, пока не чувствовал, что его боятся. Я не думал, что это распространяется на его собственный круг. Чем же он угрожает им?

И ничего о бастарде? — нетерпеливо спросил Регал. Теперь ошибиться было нельзя. Регал работал Силой, используя Уилла. Значит ли это, что он не может делать это самостоятельно?

Барл взял себя в руки. Мой король, нет никаких следов. Я не сомневаюсь, что он мертв. На самом деле мертв на этот раз. Он порезал себя отравленным клинком. Его отчаяние в этот момент было абсолютным. Ни один человек не смог бы изобразить ничего подобного.

Тогда должно быть тело.

Где-нибудь, мой король, я уверен, оно есть. Ваши гвардейцы просто не нашли его пока. Это от Каррода, который не дрожал от страха. Он прятал свой страх даже от самого себя, делая вид, что это ярость. Я понимал, как он нуждается в этом, но сомневался, что это разумно. Это заставляло его противостоять Регалу. Регал не любит, когда люди говорят то, что думают.

Может быть, мне лучше послать тебя ездить по дорогам и искать его? — ласково предложил Регал. А заодно ты можешь найти человека, который убил Болта и его патруль.

Мой лорд, король… — начал Каррод.

МОЛЧАТЬ! — заорал Регал. Он спокойно высасывал энергию Уилла, и это усилие ничего ему не стоило. Я уже один раз поверил в то, что он мертв, и доверие чужим словам чуть не стоило мне жизни. Так что пока я не увижу, как его разрубят на куски, я не успокоюсь. Жалкая попытка Уилла заманить бастарда в ловушку полностью провалилась.

Может быть, потому, что он уже мертв, глупо вмешался Каррод.

И тут мне пришлось присутствовать при том, чему я никогда не хотел бы стать свидетелем. Регал послал Карроду иглу жгучей пронзительной боли. В этот момент я наконец понял, во что все они превратились. Регал оседлал Уилла — не как человек лошадь, способную разозлиться и сбросить всадника, а как клещ или пиявка, которые впиваются в свою жертву и высасывают из неё жизнь. Во сне и наяву Регал всегда был с ним и всегда имел доступ к его Силе, к его энергии. Теперь он с легкостью тратил её, совершенно не заботясь о том, чего это будет стоить Уиллу. Я не знал, что можно внушить боль при помощи одной лишь Силы. Свирепая вспышка, как та, которую обрушил на членов группы Верити, была мне знакома. Но это было нечто другое. Не демонстрация мощи или ярости, а проявление безжалостной мстительности. Где-то, я знал, Каррод свалился на пол и бился в безмолвной агонии. Связанные с ним Барл и Уилл должны были чувствовать тень этой боли. Меня удивило, что один член круга может сделать такое с другим, хотя ведь это не Уилл расправлялся с Карродом, а Регал.

Через некоторое время боль прошла. Возможно, на самом деле она длилась всего мгновение. Но Карроду, я уверен, оно показалось вечностью. Я слышал его тихое мысленное поскуливание. На большее он сейчас просто не был способен.

Я не верю, что бастард мертв. Я не поверю, пока не увижу его тело. Кто-то убил Болта и его людей. Так что найдите его и доставьте мне, живым или мертвым. Барл. Оставайся на месте и удвой свои усилия. Я не сомневаюсь, что он направится в ту сторону. Допрашивай каждого путника, никто не должен проскользнуть мимо тебя незамеченным. Каррод, я думаю, тебе лучше присоединиться к Барлу. Ленивая жизнь не подходит твоему темпераменту. Выезжай завтра же. И поэнергичнее во время поездки. Сосредоточься на своей задаче. Мы знаем, что Верити жив; он чертовски убедительно доказал это вам всем. Бастард попытается добраться до него. Его надо остановить до того, как он это сделает, мой брат представляет для нас слишком серьезную угрозу. Это все, о чем я вас прошу! Неужели это так много? Вы что, совсем не задумываетесь над тем, что будет со всеми нами, если Верити победит? Ищите его, используйте все — людей, Силу. Не давайте народу забыть о награде, которую я назначил за голову бастарда. Пусть помнят о наказании за недоносительство. Понятно?

Конечно, мой лорд, король. Я не пожалею никаких усилий. Барл ответил очень быстро.

Каррод? Я ничего не услышал от тебя, Каррод? Угроза наказания нависла над всеми ними.

Прошу вас, мой король. Я сделаю все, все. Живого или мертвого, я найду его для вас. Найду.

Неожиданно Регал и Уилл исчезли. Я почувствовал, как Каррод уплывает из моего сознания. Барл медлил. Тянулся ли он ко мне? Я позволил моим мыслям лететь свободно и перестал концентрироваться. Потом открыл глаза и лежал, глядя в потолок и размышляя. После работы Силой меня тошнило. Я дрожал.

Я с тобой, брат мой, заверил меня Ночной Волк.

И я рад, что это так.

Я повернулся и попытался заснуть.

Глава 16

ТАЙНИК

Во многих старых легендах и сказаниях о Даре утверждается, что пользующийся этой магией постепенно приобретает повадки связанного с ним животного. Некоторые из наиболее устрашающих историй рассказывают, что в конце концов он начинает принимать облик этого животного. Те, кто хорошо знаком с Даром, знают, что это не так. Правда, Одаренный, сам того не замечая, становится похожим на своего партнера, но у человека, связанного с орлом, не вырастут крылья, а связанный с лошадью не начнет ржать. С течением времени и человек и животное, связанные Даром, все глубже понимают друг друга, и чем дольше длится связь, тем больше сходства в их поведении. Животное может приобрести манеры и черты, характерные для человека. Но это случается только после многих лет, проведенных вместе.


Ник придерживался того же мнения о времени начала дня, что и Баррич. Я проснулся, услышав, что его люди выводят лошадей. В открытую дверь задувал ледяной ветер. В темноте зашевелились остальные. Одна девочка плакала оттого, что её разбудили так рано. Мать успокаивала её. Молли, подумал я с внезапной тоской. Где-то она успокаивает моего ребенка…

Что такое?

Моя самка родила щенка. Очень далеко.

Мгновенное участие.

Но кто будет добывать для них мясо? Разве мы не должны вернуться к ней?

Сердце Стаи присматривает за ней.

Конечно. Я должен был догадаться. Этот знает, что значит стая, хоть и не признается. Тогда все в порядке.

Связывая свои одеяла, я думал, что хотел бы принять это так же весело, как Ночной Волк. Я знал, что Баррич будет заботиться о них. Такова была его натура. Я вспоминал годы, когда он ухаживал за мной, пока я рос. Тогда я часто ненавидел его; теперь я мог доверить ему Молли и моего ребенка, как никому другому. Не считая меня самого. Я был бы счастлив ухаживать за ними и даже укачивать плачущего ребенка среди ночи. Хотя сейчас мне больше всего хотелось, чтобы женщина-пилигрим как можно скорее угомонила свою дочь. Я расплачивался за ночное подслушивание жестокой головной болью.

Подали еду, и как только девочка получила кусочек хлеба с медовыми сотами, она быстро притихла. Это был очень легкий завтрак. Я заметил, что Кеттл двигается скованно, и принес ей чашку горячего чая, потом скатал её одеяло. Я никогда не видел настолько изуродованных ревматизмом рук, как у неё; они напоминали птичьи когти.

— Мой старый друг говорил как-то, что больным суставам помогает ожог крапивы, — сказал я, сворачивая её тюк.

— А ты найди мне крапиву под снегом, и я испытаю твое средство, мальчик, — ответила старая женщина раздраженно.

Но через несколько мгновений она уже предложила мне сушеное яблоко из своих личных запасов. Я с благодарностью принял угощение. Пока Кеттл допивала чай, я отнес в повозку наши вещи и запряг кобылу. Я огляделся, но не увидел никаких следов Ночного Волка.

Охочусь, сообщил он.

Хотел бы быть с тобой. Удачи тебе.

Разве не ты сказал, чтобы мы как можно меньше разговаривали?

Я не ответил. Утро выдалось ясным и чистым, а после вчерашней бури оно казалось ещё светлее. Похолодало; ветер с реки легко пронизывал мою одежду, находя щели у рукавов и воротника и запуская в них свои ледяные пальцы. Я помог Кеттл влезть в повозку и закутал в одно из одеял.

— Твоя мать хорошо натаскала тебя, Том, — с искренним дружелюбием сказала она.

Я, не сдержавшись, вздрогнул. Старлинг и Ник стояли и разговаривали, пока все остальные собирались в путь. Потом менестрель вскочила на свою горную лошадку и заняла место подле Ника во главе нашей процессии. Я сказал себе, что, похоже, про Ника Холдфаста выйдет баллада получше, чем про Фитца Чивэла. Если он убедит Старлинг вернуться с ним назад от горной границы, моя жизнь будет только проще.

Я сосредоточился на своей работе. Собственно, мне было почти нечего делать, разве что не давать кобыле слишком сильно отставать от фургона пилигримов. У меня было время оглядеть местность, по которой мы ехали. Мы держались заброшенной дороги, куда выехали накануне, и продолжали двигаться вверх по реке. У реки стояли редкие деревья, но чуть дальше от берега была холмистая земля, заросшая кустарником. Овраги и отроги перерезали дорогу. Казалось, что когда-то воды здесь было в избытке, возможно — ещё весной. Но теперь земля была сухой, если не считать хрустящего снега и самой реки.

— Вчера менестрель заставила тебя улыбаться. А из-за кого ты сегодня такой хмурый? — тихо поинтересовалась Кеттл.

— Я думал о том, в какое запустение пришли эти богатые земли.

— В самом деле? — спросила старуха сухо.

— Расскажите мне об этом вашем пророке, — попросил я главным образом для того, чтобы переменить тему.

— Он не мой, — ответила Кеттл. Потом она смягчилась: — Скорее всего, это бессмысленная затея. Того, кого я ищу, может там вообще не оказаться. И тем не менее что мне делать в моем возрасте, если не гоняться за химерой?

Я молчал. Мне начинало казаться, что на этот вопрос она отвечает охотнее всего.

— Знаешь, что в этой повозке, Том? Книги, свитки и рукописи. Я собирала их многие годы, искала в разных странах, научилась читать на разных языках. И повсюду я находила упоминания о Белых Пророках. Они появляются на изломах истории и формируют её. Некоторые говорят, что они приходят для того, чтобы направить происходящее в нужное русло. Есть люди, Том, которые верят в то, что время течет по кругу. Вся история — это огромное колесо, и оно безжалостно крутится, поворачиваясь снова и снова. Так же как времена года сменяют друг друга, луна завершает свой цикл и начинает новый, движется время. Совершается последовательная смена одних и тех же событий, одни и те же люди, добрые или злые, приходят к власти. Человечество обречено бесконечно повторять давно совершенные ошибки. До тех пор, пока не появляется кто-то, кто способен все изменить. Далеко на юге есть страна, в которой верят, что для каждого поколения в мире существует свой Белый Пророк. Он или она приходит, и если люди прислушиваются к его словам, общество становится на путь процветания. Если на них не обращают внимания, это приводит к упадку и гибели.

Кеттл помолчала, явно ожидая моего ответа.

— Я ничего не слышал об этом учении, — признался я.

— Я и не ждала этого от тебя. Я впервые узнала обо всем этом очень далеко отсюда. Там считают, что если пророки терпят поражения снова и снова, то история мира будет становиться все более и более ужасной и в конце концов превратится в историю горестей и несчастий.

— А если к пророку прислушаются?

— Если так, то каждому последующему провидцу будет легче привлечь к себе внимание людей. И когда в течение всего временного цикла ни один Белый Пророк не потерпит поражения, само время остановится.

— Так они пытаются приблизить конец света?

— Не конец света, Том. Конец времени. Они хотят освободить человечество от времени, потому что оно наш величайший поработитель. Время старит нас, время нас ограничивает. Подумай, сколько раз тебе хотелось иметь для чего-нибудь больше времени или вернуться в прошлое и сделать что-то по-другому. Если человечество избавится от времени, старые ошибки могут быть исправлены до того, как их совершат. — Она вздохнула. — Я верю, что сейчас настала пора для прихода такого пророка. И из того, что я читала, я сделала вывод, что он появится в горах.

— Но вы одиноки в своих поисках? Другие с вами не согласны?

— Многие согласны. Но никто не отправляется искать Белого Пророка. К нему должны прислушаться люди, к которым он пришел. Другие не должны вмешиваться, иначе они навеки повернут историю по ложному пути.

Я все ещё раздумывал над тем, что она сказала о времени. Казалось, мои мысли скрутились в узел. Голос старой женщины стих. Я смотрел на уши кобылы и думал. Время быть честным с Молли. Время отправиться в путешествие с Федвреном, вместо того чтобы становиться помощником убийцы. Кеттл дала мне много пищи для размышлений.

Ночной Волк появился вскоре после полудня. Он деловитой трусцой выбежал из-за деревьев и пристроился рядом с нашей повозкой. Кобыла несколько раз нервно взглянула на него, пытаясь разрешить противоречие между волчьим запахом и собачьими манерами. Я коснулся её сознания и успокоил её. Волк уже некоторое время бежал с моей стороны повозки, когда Кеттл заметила его. Она нагнулась, потом выпрямилась.

— За нами бежит волк, — сообщила она.

— Это мой пес. Хотя в нем есть и волчья кровь, — признался я.

Она снова нагнулась, чтобы посмотреть на него, потом перевела взгляд на мое невозмутимое лицо и откинулась на сиденье.

— Значит, нынче в Бакке овец пасут волки, — кивнула она и больше не говорила об этом.

Остальную часть дня мы в ровном темпе двигались вперед. Вокруг не было никаких признаков жилья, если не считать маленькой хижины, которая попалась нам по дороге и над которой поднималась струйка дыма. Холод и сильный ветер не прекращались, и к концу дня мы все закоченели. Лица пилигримов в фургоне побледнели, а носы покраснели. У одной женщины губы стали совсем синие. Люди были прижаты друг к другу, как сельди в бочке, но даже это не могло защитить их от холода.

Я топал ногами, чтобы пальцы не потеряли чувствительность, и перекладывал вожжи из одной руки в другую, по очереди грея ладони под мышками. Плечо мое ныло, и боль начала распространяться по руке. Губы пересохли, но я боялся облизывать их, чтобы они не потрескались. Мало есть вещей более неприятных, чем постоянный холод. Что до Кеттл, то я не сомневался, что для неё это было настоящей пыткой. Она не жаловалась, но с течением времени словно бы съеживалась, становилась все меньше под своими одеялами. Её молчание яснее слов говорило о её страданиях.

Было все ещё светло, когда Ник повернул караван и повел нас по едва заметной под снежными наносами тропе. Я мог догадаться о её существовании только по меньшему количеству проступающей над снегом травы, но Нику, по-видимому, дорога была хорошо знакома. Верховые контрабандисты прокладывали путь для фургонов, но маленькой кобыле Кеттл все равно пришлось нелегко. Один раз я обернулся и увидел, как ветер холодной рукой заметает наши следы, так что на заснеженной земле остается только легкая рябь. Местность, которую мы пересекали, не имела никаких примет, чтобы найти дорогу. Наконец мы преодолели долгий подъем и посмотрели вниз, на кучку незаметных с дороги зданий. Приближался вечер. Только в одном окне горел огонек. Пока мы спускались, зажглись ещё свечи, и Ночной Волк ощутил в воздухе след дыма. Нас ждали.

Дома выглядели неплохо. Похоже, их недавно отремонтировали. Мы завели лошадей и фургоны в большой амбар, который располагался в котловине, так что помещение находилось наполовину под землей. Низкое здание нельзя было увидеть с дороги, и я не сомневался в том, что оно было построено таким образом именно с этой целью. Если человек не знает о существовании этого дома, он никогда не найдет его. Вокруг амбара и других зданий была навалена земля. За плотными стенами и дверьми мы не слышали даже звуков ветра. Молочная корова шевелилась в стойле, пока мы распрягали лошадей и разводили их по местам. Там были солома и сено и корыта со свежей водой. Пилигримы вышли из своего фургона, и я помогал сойти Кеттл, когда дверь амбара снова распахнулась. Гибкая молодая женщина с гривой рыжих волос ворвалась внутрь. Уперев кулаки в бедра, она набросилась на Ника:

— Кто все эти люди и почему ты привел их сюда? Что проку в тайнике, если все вокруг о нем знают?

Ник передал лошадь одному из своих людей и повернулся к ней. Не сказав ни слова, он обнял её и поцеловал. Через мгновение она оттолкнула его:

— Что ты…

— Они хорошо заплатили. У них своя еда, и они могут переночевать здесь. А завтра они будут уже на пути в горы. Здесь наверху никому нет дела до нас. Никакой опасности, Тел, ты зря беспокоишься.

— Мне приходится беспокоиться за двоих, потому что у тебя на это недостает мозгов. У меня готов ужин, но его не хватит на всю эту ораву. Почему ты не послал птицу, чтобы предупредить меня?

— Я послал. Разве она не прилетела? Может быть, из-за бури?

— Ты всегда так говоришь, когда даже не думаешь посылать голубя.

— Оставь, женщина. У меня есть для тебя хорошие новости. Пойдем в дом и поговорим.

Ник обнял её, и они ушли. Его люди остались, чтобы помочь нам устроиться на ночлег. Амбар был просторный, в нем нашлось в избытке соломы для постелей. Поблизости оказались колодец и ведро для воды. Маленький очаг страшно дымил, но на нем можно было готовить. Трудно было назвать амбар теплым, если только не сравнивать его с уличным холодом, но никто не роптал. Ночной Волк остался снаружи.

У них полно цыплят, сказал он мне. И клетка с голубями.

Не тронь, предупредил я его.

Старлинг хотела было пойти в дом вместе с людьми Ника, но один из контрабандистов остановил её у дверей.

— Ник велел всем вам спать в одном месте. — Он со значением посмотрел на меня. — И наберите воды, потому что мы запрем дверь, когда уйдем. Так будет меньше ветра.

Его слова никого не одурачили, но возражений не последовало. По-видимому, Ник считал, что чем меньше мы знаем о его убежище, тем лучше. Это можно было понять. Вместо того чтобы жаловаться, мы просто натаскали воды. По привычке я наполнил поилки лошадей. Вытаскивая пятое ведро, я подумал, перестану ли я когда-нибудь первым делом заботиться о животных. Пилигримы больше думали о собственном удобстве. Вскоре я ощутил запах готовящейся еды. Что ж, у меня было вяленое мясо и сухари. Этого будет вполне достаточно.

Ты можешь поохотиться со мной. Здесь есть дичь. У них был огород этим летом, и кролики все ещё бегают сюда за кочерыжками.

Ночной Волк растянулся у курятника, окровавленные остатки кролика лежали между его передними лапами. Он старательно двигал челюстями, но не спускал глаз с заснеженного огорода, ожидая появления новой дичи. Я мрачно жевал полоску вяленого мяса, наваливая солому для постели Кеттл в стойле рядом с её лошадью. Я расстилал её одеяло, когда она вернулась от огня с чайником в руках.

— Кто тебе велел заниматься моей постелью? — поинтересовалась она. Пока я набирал в грудь воздуха, чтобы ответить, она добавила: — Вот чай, если у тебя есть собственная чашка. Моя в моей сумке на повозке. Там сыр и сушеные яблоки. Будь хорошим мальчиком, принеси их нам.

Пока я выполнял её просьбу, я услышал голос Старлинг и тихие звуки арфы. Наверняка она отрабатывала свой ужин. Что ж, так делают все менестрели, и вряд ли она останется голодной. Я принес Кеттл её сумку, и старая женщина выделила мне щедрую порцию, а себе оставила очень немного. Мы сидели на наших одеялах и ели. Она не переставала поглядывать на меня и наконец заявила:

— Ты мне кого-то напоминаешь, Том. Как ты сказал, из какой ты части Бакка?

— Из города Баккипа, — выпалил я.

— А-а… И кто была твоя мать?

Я помедлил, потом решился:

— Сэл Флетфиш. — По Баккипу бегало множество её детей; вполне возможно, что одного из них звали Томом.

— Рыбачка? Каким же образом ты тогда стал пастухом?

— Мой отец был пастух, — сказал я поспешно. — И мы неплохо жили с этими двумя ремеслами.

— Понятно. И они научили тебя вежливости по отношению к старым женщинам. А дядя у тебя в горах. Ну и семейка.

— Он очень молодым отправился путешествовать и осел там. — Я даже слегка вспотел от своих уверток и был уверен, что она это заметила. — Из какой вы, говорите, части Бакка? — спросил я внезапно.

— Я не говорила, — ответила она с легкой улыбкой.

За дверью стойла появилась Старлинг. Она наклонилась к нам и сказала:

— Ник обещал, что уже через два дня мы перейдем реку.

Я кивнул, но ничего не ответил. Она обошла стойло и небрежно бросила свою сумку рядом с моей. Потом вошла и села, прислонившись к сумке и положив арфу на колени.

— Там у очага подрались две пары. Их дорожный хлеб подмок, и теперь они могут только плеваться и искать виноватых. А один ребенок болен, и его все время рвет, бедняжку. Мужчина, который так рассердился из-за подмокшего хлеба, говорит, что нечего переводить на мальчика еду, пока ему не станет лучше.

— Это, наверное, Ралли. Более вздорного и драчливого человека я никогда не встречала, — с чувством заметила Кеттл. — А мальчика зовут Селк. Он болеет с тех пор, как мы выехали из Калсиды. И до того тоже, скорее всего. По-моему, его мать надеется, что алтарь Эды вылечит его. Она цепляется за каждую соломинку, но у неё есть на это деньги. Или были.

Мои дамы начали обсуждать караванные сплетни. Я сел в уголке, слушал вполуха и дремал. Два дня до реки. А сколько ещё до гор? Я перебил их, чтобы задать этот вопрос Старлинг.

— Ник говорит, точно сказать нельзя, все зависит от погоды. Но он велел мне не волноваться на этот счет. — Её пальцы лениво пробежали по струнам арфы.

Почти тотчас же у входа в стойло появились двое детей.

— Ты снова будешь петь? — спросила маленькая вертлявая девочка лет шести в сильно поношенном платье.

В волосах её застряли соломинки.

— А ты бы этого хотела?

Вместо ответа детишки вошли и уселись по обе стороны от неё. Я думал, что Кеттл будет возражать против вторжения, но она ничего не сказала, даже когда девочка удобно устроилась рядом с ней. Кеттл начала выбирать у неё из волос солому крючковатыми пальцами. У малышки были темные глаза, в руках она сжимала куклу. Когда девочка улыбнулась Кеттл, я понял, что они хорошо знакомы.

— Спой ту, про старуху и свинью, — умолял мальчик.

Я встал и поднял мой узел.

— Мне нужно поспать, — извинился я.

Неожиданно я понял, что просто не в состоянии находиться в обществе детей.

Я нашел пустое стойло у двери в амбар и улегся там. У очага все ещё шумели пилигримы. Очевидно, ссора так и не угасла. Старлинг спела песню про старуху, изгородь и свинью, потом про яблоню. Я услышал, как ещё несколько человек подошли, чтобы послушать музыку. Подумав, что разумнее с их стороны было бы поспать, я закрыл глаза.

Было уже совсем темно и тихо, когда Старлинг наступила мне на руку и кинула свою сумку чуть ли не мне на голову. Я ничего не сказал, даже когда она легла рядом со мной. Она расстелила свое одеяло так, чтобы закрыть и меня, и подлезла под край моего. Я не двигался. Внезапно она вопросительно коснулась моего лица.

— Фитц, — прошептала она.

— Что?

— Насколько ты доверяешь Нику?

— Я уже сказал тебе. Совсем не доверяю. Но, думаю, он доведет нас до гор. Хотя бы из профессиональной гордости, если других причин не найдется. — Я улыбнулся. — У контрабандиста должна быть безупречная репутация. Он приведет нас туда.

— Ты рассердился на меня сегодня? — спросила Старлинг и добавила: — Ты так серьезно посмотрел на меня утром.

— Волк мешает тебе? — прямо спросил я.

— Так это правда? — Она говорила очень тихо.

— А ты в этом сомневалась?

— В истории о Даре… да. Я думала, это просто злобная ложь. Сын принца — Одаренный… Ты не похож на человека, который разделяет свою жизнь с животным. — Её тон не оставлял никаких сомнений относительно её отношения к этому.

— Что ж. Однако я таков. — Искра гнева сделала меня откровенным. — Он для меня все. Все. У меня никогда не было такого верного друга, который мог бы не задумываясь отдать за меня жизнь. И больше того. Одно дело умереть ради человека, а другое дело жить ради него. Это то, что он дает мне. Такую же преданность, как та, что я испытываю к своему королю.

Я задумался. Я никогда не говорил об этом такими словами.

— Король и волк, — еле слышно проговорила Старлинг. — А больше ты никого не любишь?

— Молли.

— Молли?

— Она дома, в Бакке. Она моя жена. — Я испытал странную гордость, произнося эти слова. Моя жена.

Старлинг села, и меня обдало волной холодного воздуха. Я тщетно пытался натянуть на себя одеяло, когда она спросила:

— Жена? У тебя есть жена?

— И ребенок. Маленькая девочка. — Несмотря на холод и темноту, я улыбнулся, говоря это. — Моя дочь, — прошептал я просто для того, чтобы услышать, как это звучит. — У меня есть жена и дочь дома.

Она снова легла рядом со мной.

— Нет, — яростно отрицала она. — Я менестрель, Фитц. Если бы бастард женился, об этом бы говорили. На самом деле ходили слухи о Целерити, дочери герцога Браунди.

— Мы с Молли не звонили о нас во все колокола, — объяснил я.

— А, я поняла. Ты вовсе не женат. У тебя есть женщина, вот что ты хотел сказать.

Эти слова укололи меня.

— Молли моя жена, — отрезал я, — во всем, что имеет для меня значение.

— А в том, что имеет значение для неё? И ребенка? — тихо поинтересовалась Старлинг.

Я глубоко вздохнул.

— Когда я вернусь, это будет первое, что мы сделаем. Сам Верити обещал мне, что, когда он станет королем, я смогу жениться на ком захочу. — Я ужаснулся от того, как свободно разговариваю с ней. Но что такого страшного произойдет, если она будет знать? А мне становилось легче от возможности говорить об этом.

— Так что, ты идешь искать Верити?

— Я иду служить своему королю. По возможности я помогу Кетриккен и ребенку, наследнику Верити. А потом отправлюсь дальше, в край за горами, чтобы найти и вернуть моего короля. Он прогонит красные корабли от побережья Шести Герцогств, и мир вернется к нам.

На мгновение наступила тишина, если не считать воя ветра за стенами амбара. Потом менестрель весело фыркнула:

— Сделай хоть половину этого, и я получу свою балладу о герое.

— Я не хочу быть героем. Я только сделаю то, что должен, чтобы быть свободным и жить собственной жизнью.

— Бедный Фитц. Никто из нас не свободен.

— Мне казалось, что ты делаешь все, что хочешь.

— Да? А мне кажется, что каждый шаг, который я делаю, несет меня все глубже в болото, и чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее погружаюсь.

— Как это?

Она усмехнулась:

— Оглянись. Вот я, сплю на соломе и пою, чтобы заработать ужин. Рискую в надежде на то, что мне удастся пересечь реку и попасть в горы. И если я пройду сквозь все это, разве я достигну своей цели? Нет. Я так и буду волочиться за тобой, пока ты не совершишь что-нибудь, достойное песни.

— Тебе незачем делать это, — сказал я, несколько испуганный такой перспективой. — Ты можешь идти своим путем и жить как обычный бродячий менестрель. Похоже, ты неплохо с этим справляешься.

— Неплохо. Неплохо для бродячего менестреля. Ты слышал, как я пою, Фитц. У меня недурной голос и проворные пальцы. Но во мне нет ничего выдающегося, а это необходимо, чтобы получить место замкового менестреля. Если допустить, что через каких-нибудь пять лет вообще останутся замки. У меня нет никакого желания петь для экипажей красных кораблей.

Некоторое время мы оба молчали, погрузившись в раздумья.

— Видишь ли, — продолжила Старлинг, — у меня больше никого нет, ни родителей, ни брата. Мой старый учитель и лорд Бронз, мой господин, умерли, когда сгорел замок. Пираты не тронули меня, приняв за мертвую; если бы не это, я бы сейчас с тобой не разговаривала. — Впервые я услышал в её голосе намеки на прошлый страх. Она помолчала, думая о том, в чем ей не хотелось признаваться. Я повернулся и посмотрел на неё. — Я должна полагаться только на себя. Сейчас и всегда. Только на себя. Сколько ещё я могу петь за монетки в трактирах? Если хочешь хорошо жить в старости, нужно получить место в замке. И только по-настоящему великая песня может помочь мне в этом, Фитц. А у меня не так уж много времени. — Её голос стал тише, дыхание потеплело. — И поэтому я пойду за тобой. Похоже, что героические события совершаются на твоем пути.

— Героические события? — усмехнулся я.

Она придвинулась ко мне.

— Великие события. Отречение принца Чивэла. Триумфальная победа на острове Олений Рог. Разве не ты спас королеву Кетриккен от «перекованных» в ночь перед охотой Королевы-лисицы? И есть песня, которую бы хотела написать я. В ней не говорилось бы о заговоре в ночь коронации принца Регала. Посмотрим… Воскрешение из мертвых, покушение на жизнь Регала прямо в замке Тредфорда и успешное бегство. Уничтожение полудюжины его гвардейцев голыми руками, закованными, впрочем, в кандалы… Похоже, зря я не пошла за тобой в тот день. Но у меня остаются неплохие шансы присутствовать при чем-то подобном, если я просто буду держаться за подол твоей рубахи.

Я никогда не думал обо всем этом как о перечне моих подвигов. Я хотел возразить и сказать, что не хотел ни одного из них, что просто попал под жернова истории. Но я только вздохнул:

— Все, чего я хочу, это вернуться домой к Молли и нашей маленькой дочери.

— Она, наверное, тоже об этом мечтает. Это, должно быть, ужасно, все время раздумывать, когда ты вернешься, если только вообще вернешься.

— Она не раздумывает. Она уже считает меня мертвым.

Через некоторое время Старлинг медленно спросила:

— Фитц. Она думает, что ты мертв. Почему же ты считаешь, что она будет сидеть и ждать твоего возвращения и не найдет никого другого?

Я проигрывал в своем воображении дюжины сцен. Я мог умереть и не вернуться домой. Я мог вернуться и услышать, что Молли считает меня лжецом и испытывает ко мне отвращение из-за моего Дара и моих шрамов. Я был уверен, она рассердится на меня, поскольку я не дал ей знать о том, что жив. Но я объяснил бы ей, что думал, будто она нашла другого человека и счастлива с ним. И тогда она поймет и простит меня. В конце концов, это она покинула меня. Но почему-то я никогда не воображал, что вернусь домой и обнаружу её замужем за другим. Глупо. Как я мог не предвидеть такой простой возможности только лишь потому, что хуже не было ничего? Я заговорил, обращаясь больше к себе, чем к Старлинг:

— Думаю, лучше каким-нибудь образом дать ей знать. Но я представления не имею, где она. И кому я мог бы доверить такое послание.

— Сколько вы не виделись? — спросила Старлинг.

— С Молли? Почти год.

— Год! Мужчины… — тихо пробормотала она. — Они уходят сражаться или путешествовать и полагают, что жизнь замерла до их возвращения. Вы рассчитываете, что женщина, которую вы оставили пахать поля, растить детей, латать крышу и доить корову, когда вы наконец войдете в дверь, придвинет к очагу ваше любимое кресло и положит на стол горячий хлеб. Да и уляжется с вами в постель, как будто только и ждала вашего прихода. — В её голосе появилась ярость. — Сколько дней тебя не было с ней? Что ж, именно столько дней ей приходилось обходиться без тебя. Но время для неё не остановилось просто из-за твоего отсутствия. Какой ты её себе представляешь? Качающей твоего младенца у теплого очага? А как насчет того, что ребенок в доме плачет без присмотра на кровати, а она под дождем и ветром пытается наколоть дров для очага, потому что огонь погас, пока она ходила на мельницу смолоть хоть немного зерна?

Я отогнал это видение. Нет, Баррич этого не допустит.

— Я воображал её по-разному, и не только в хорошие дни, — защищался я. — И она не совсем одна. Мой друг присматривает за ней.

— Ах, друг… — сладким голосом повторила Старлинг. — И он стройный, энергичный и достаточно смелый, чтобы завоевать любое женское сердце?

Я фыркнул.

— Нет. Он немолод, упрям и с причудами. Но он стойкий, надежный и заботливый. Человек, который всегда хорошо обращался с женщинами. Учтивый и добрый. Он будет хорошо заботиться о ней и о ребенке. — Я улыбнулся и, зная, что говорю чистую правду, добавил: — Он убьет любого, кто прикоснется к ним хоть пальцем.

— Надежный, добрый и заботливый? Хорошо обращается с женщинами? — Голос Старлинг повышался, в нем был притворный интерес. — Ты знаешь, какая это редкость? Я хочу с ним познакомиться, если только твоя Молли его отпустит.

На мгновение я забеспокоился. Я вспомнил день, когда Молли дразнила меня, она говорила, что я лучшее, что вышло из конюшен со времен Баррича. Этот комплимент показался мне сомнительным, и она сказала, что Баррич пользуется уважением среди женщин, несмотря на всю свою отчужденность и молчаливость. Может быть, она сама когда-то присматривалась к нему? Нет. Это меня она любила в тот день, прижимаясь ко мне, хотя мы и не могли пожениться.

— Нет. Она любит меня. Только меня.

Я не хотел произносить это вслух. Какая-то нотка в моем голосе, видимо, что-то затронула в душе Старлинг, и менестрель перестала мучить меня.

— О, тогда хорошо. И все-таки, думаю, тебе лучше дать ей знать. Пусть у неё будет надежда.

«Я это сделаю, — обещал я себе. — Как только доберусь до Джампи». Кетриккен найдет какой-нибудь способ послать весточку Барричу. Это будет короткая туманная записка — на случай, если её перехватят. Я только попрошу его сказать Молли, что я жив и вернусь к ней. Но как передать эту записку Барричу?

Я лежал молча и смотрел в темноту. Я не знал, где живет Молли. Об этом, вероятно, знает Лейси, но я не могу связаться с ней втайне от Пейшенс. Нет. Никто из них ничего не должен знать. Надо найти кого-то, кому можно доверять. Не Чейда. В нем я не сомневался, но вряд ли кто-нибудь знает, как его найти, даже если он известен под собственным именем.

Где-то в амбаре лошадь ударила копытом в стенку стойла.

— Почему ты молчишь? — прошептала Старлинг.

— Я думаю.

— Я не хотела огорчить тебя.

— Ты этого и не сделала. Ты просто заставила меня задуматься.

— О! — Она вздохнула. — Я так замерзла.

— Я тоже. Но снаружи ещё холоднее.

— От этого мне ни чуточки не теплее. Обними меня.

Это была не просьба. Старлинг уткнулась мне в грудь. От неё хорошо пахло. Как это женщины умудряются всегда хорошо пахнуть? Я обнял её, испытывая благодарность за мягкое тепло, но чувствуя себя неловко.

— Так лучше. — Она прильнула ко мне и расслабилась. Минуту спустя Старлинг добавила: — Надеюсь, у нас будет возможность вымыться.

— Я тоже.

— Не то чтобы от тебя так уж плохо пахло…

— Спасибо, — кисло проговорил я. — Не возражаешь, если я немного вздремну?

— Валяй. — Она положила руку мне на бедро. — Если это все, что ты можешь придумать.

Я набрал в грудь воздуха. «Молли», — сказал я себе. Старлинг была такой теплой и близкой, от неё так прекрасно пахло. Обычаи менестреля делали пустяком то, что она предлагала. Для неё. Но чем на самом деле была для меня Молли?

— Я сказал тебе, что женат. — Это было трудно выговорить.

— Угу. И она любит тебя, а ты её. Но мы здесь одни, и нам холодно. Если она так сильно любит тебя, неужели она не пожелала бы тебе немного тепла в такую холодную ночь?

— Она бы не только не пожелала. Она бы оторвала мне голову.

— Ах. — Старлинг тихо засмеялась мне в грудь. — Понимаю. — Она мягко отстранилась. Мне хотелось протянуть руку и притянуть её назад к себе. — Тогда нам, наверное, лучше поспать. Спокойной ночи, Фитц.

И я заснул, но не сразу и не без сожалений.

Ночь принесла резкий ветер, и когда поутру двери амбара были отперты, нас приветствовал свежий снег. Я боялся, что, если он станет глубже, у нас будут серьезные проблемы с фургонами. Но Ник казался уверенным и спокойным, уводя нас. Он ласково попрощался со своей женщиной, и мы снова двинулись вперед. Он вел нас другим путем, мы пробирались по бездорожью, и в некоторых местах снега было столько, что фургоны едва не увязали в нем. Часть утра Старлинг ехала рядом с нами, но потом Ник послал за ней человека. Она поблагодарила его за приглашение и быстро присоединилась к контрабандистам.

Ранним вечером мы снова выехали на дорогу. Казалось, мы мало что выиграли, столько времени избегая проторенных путей, но, без сомнения, у Ника были на то свои причины. Возможно, он просто не хотел прокладывать хорошо заметную колею к своему убежищу. Этим вечером мы укрывались в каких-то полуразвалившихся хижинах на берегу реки. В покрытых камышом крышах были дыры, так что на полу лежал снег, а перед дверью намело целый сугроб. У лошадей и вовсе не было никакого укрытия, если не считать подветренной стороны хижин. Мы напоили их и покормили зерном, но сена не было.

Ночной Волк отправился вместе со мной собирать хворост. Топлива было приготовлено вполне достаточно, чтобы сварить еду, но не хватило бы, чтобы поддерживать тепло всю ночь. Пока мы брели вниз по реке, разыскивая плавник, я размышлял о том, как все изменилось между нами. Мы разговаривали меньше, чем прежде, но я чувствовал его теперь лучше, чем когда-либо раньше. Возможно, у нас было меньше необходимости разговаривать. Но мы оба переменились за время, проведенное врозь. Когда я смотрел на него теперь, иногда я видел в первую очередь волка, а потом уж своего спутника.

Я полагаю, что ты наконец начал уважать меня настолько, насколько я того заслуживаю.

В этой шутке была доля истины. Ночной Волк внезапно появился в полоске кустарника на берегу реки слева от меня, легко перескочил через заметенную снегом дорожку и каким-то образом умудрился исчезнуть среди сугробов и голых колючих кустов.

Ты больше не щенок, это верно.

Мы оба уже не щенки. И в этом путешествии оба поняли это. Ты больше не думаешь о себе как о мальчике.

Я молча пробирался сквозь снег и раздумывал об этом. Я не знал, когда решил, что стал наконец мужчиной, но Ночной Волк был прав. Странно, но на мгновение мне стало жаль, что парнишка с гладким лицом исчез навсегда.

Думаю, что мальчик из меня был лучше, чем мужчина, печально признался я волку.

Почему бы не подождать, пока ты побудешь им некоторое время, а потом уж решать? — предложил он.

Дорога, по которой мы шли, была шириной как раз с телегу и выглядела просто снежной полоской земли. Ветер усердно сметал снег в сугробы. Я шел ему навстречу, и мой лоб и нос вскоре загорелись от его грубых поцелуев. Местность не сильно отличалась от той, по которой мы ехали последние несколько дней, но казалась мне совершенно другим миром, потому что я двигался в обществе одного только волка, совершенно бесшумно. Потом мы вышли к реке.

Я встал на берегу и посмотрел на ту сторону. Местами на берега намерз лед, и на кучах деревьев, плывших по реке, лежали груды грязного снега. Бревна быстро подпрыгивали, что говорило о силе течения. Я попытался вообразить реку полностью замерзшей и не смог. На другом берегу этого бурного потока были подножия гор, заросшие вечнозелеными деревьями. Перед ними была равнина дубов и ив, спускавшихся к самому краю реки. Я полагал, что именно здесь вода остановила огонь много лет назад. Интересно, неужели на этой стороне реки когда-то было столько же деревьев?

Взгляни, тоскливо рыкнул Ночной Волк.

Я чувствовал жар его голода, когда мы смотрели на высокого оленя, который спустился к реке, чтобы напиться. Он поднял увенчанную рогами голову, ощутив наше присутствие, и спокойно посмотрел на нас, уверенный в своей безопасности. Я почувствовал, что мой рот наполнился слюной от мыслей Ночного Волка о свежем мясе.

На той стороне охота будет гораздо лучше.

Надеюсь.

Волк соскочил с высокого берега, спустился к реке и побежал вверх по течению. Я последовал за ним, менее грациозно, по дороге собирая хворост. Идти здесь было труднее, и ветер, наполнившийся речным холодом, стал резче. Но этот путь был также гораздо более интересным. Я смотрел, как бежит Ночной Волк. Он двигался теперь совсем по-другому. Он потерял значительную часть щенячьего любопытства. Олений череп, который прежде потребовал бы тщательного обнюхивания, теперь удостоился лишь беглого осмотра. Убедившись, что перед ним действительно голые кости, волк двинулся дальше. Он деловито обследовал кучу плавника, чтобы выяснить, не притаилась ли под ней дичь. Он обнюхал также подмытые берега реки, разыскивая следы добычи. Он прыгнул и схватил какого-то мелкого грызуна, осмелившегося высунуть нос из норы под берегом. Потом быстро разрыл лапами нору, принюхался, чтобы убедиться, что внутри никого не осталось, и побежал дальше.

Следуя за ним, я обнаружил, что с нарастающей тревогой смотрю на реку. Чем дольше я глядел на неё, тем все более страшной она мне казалась. Силу и скорость течения можно было оценить по тому, как подпрыгивали в волнах огромные, вырванные с корнем деревья. Я подумал, что шторм должен был быть гораздо сильнее в верховьях реки, чтобы вырвать этих гигантов, а возможно, вода просто многие годы подмывала корни, пока деревья наконец не упали.

Ночной Волк продолжал бежать рядом со мной. Дважды я видел, как он прыгал и прижимал добычу к земле когтями и зубами. Я не знал, что это были за зверьки; они походили на крыс, а гладкая шкурка говорила о том, что они свободно чувствуют себя в воде.

Мясу не нужно имя, заметил Ночной Волк, и я вынужден был согласиться с ним.

Он подбросил свою жертву в воздух и снова поймал её. Потом яростно потряс мертвого зверька и подбросил его ещё раз. На мгновение его простая радость захватила меня. Он удачно поохотился, у него была добыча, чтобы наполнить желудок, и время, чтобы съесть её без помех. В этот момент тушка пролетела над моей головой, я подпрыгнул, поймал её и подкинул ещё выше. Волк оторвал от земли все четыре лапы, ловко схватил тельце и вызывающе показал его мне. Я бросил на землю охапку хвороста и прыгнул за ним. Он легко ушел от меня, потом остановился неподалеку, дразня зажатой в зубах добычей. Я бросился к нему.

— Эй!

Мы оба замерли. Я медленно поднялся с земли. Это был человек Ника, он стоял на берегу реки и смотрел на нас. В руках у него был лук.

— Собери дерево и возвращайся, — приказал он.

Я огляделся, но не обнаружил ничего, что могло бы вызвать такое раздражение в его голосе. Тем не менее я собрал хворост и вернулся к хижине.

Я нашел Кеттл рассматривающей старый свиток при слабом свете огня и совершенно не обращающей внимания на суетящихся вокруг пилигримов.

— Что вы читаете? — спросил я её.

— Это Кабал, Белый Пророк, провидец Кимоаланских времен.

Я пожал плечами. Это имя ни о чем мне не говорило.

— С его помощью был заключен договор, положивший конец столетней войне. Три народа объединились в один, соединив также свои знания. Многое из того, что некогда произрастало только на юге Кимоалы, стали выращивать повсеместно. Имбирь, например. И овес.

— Это сделал один человек?

— Один человек. Или два, может быть, если он убедил кого-нибудь ещё идти к победе без уничтожения. Вот он пишет о нем: «Этот Дар Алес был Изменяющим своего времени, для сердец и жизней. Он не был героем, но пробуждал героизм в сердцах других. Он не исполнял пророчеств, но открыл двери новому будущему. Такова участь Изменяющего». А выше он писал, что каждый из нас может стать Изменяющим своего собственного времени. Что ты об этом думаешь, Том?

— Я бы предпочел быть пастухом, — ответил я честно. — Слово «Изменяющий» мне нравится меньше.

В эту ночь Ночной Волк спал у моего бока. Кеттл тихо похрапывала неподалеку от меня, а пилигримы сгрудились в противоположном конце хижины. Старлинг решила спать в другой хижине, с Ником и его людьми. Некоторое время звуки голоса и арфы доносились ко мне с порывами ветра.

Я закрыл глаза и попытался увидеть Молли. Но вместо этого увидел горящий поселок в Бакке и уходящий в море красный корабль. Я присоединился к молодому парню, поднимавшему в темноте парус, чтобы подвести свою плоскодонку к пиратскому кораблю. Он швырнул горящий фонарь на борт корабля и вслед за этим плеснул из ведерка дешевым рыбьим жиром, которым бедняки наполняют фонари. Парус вспыхнул, а мальчик повернул прочь от полыхающего корабля. Позади него вместе с пламенем поднимались к небу проклятия и вопли объятых огнем людей. Я был с ним в эту ночь и ощущал его горькое торжество. У него не осталось ни семьи, ни дома, но он пролил часть крови людей, проливших кровь его родных. Я слишком хорошо понимал слезы, текущие по его улыбающемуся лицу.

Глава 17

ПЕРЕПРАВА

Островитяне всегда смеялись над людьми Шести Герцогств, называя их рабами земли, землепашцами, пригодными только для того, чтобы копаться в грязи. Они презирают Эду, богиню-мать, дарующую обильные урожаи и здоровые стада, из-за того, что она покровительствует оседлым людям, потерявшим, как они полагают, всякое мужество. Сами островитяне почитают только Эля, бога моря. Его не благодарят, именем его клянутся. Единственное благословение, которое он посылает тем, кто поклоняется ему, это штормы и бури, чтобы сделать этих людей сильными.

И тут они недооценивают народ Шести Герцогств, считая, что люди, которые сажают зерно и растят овец, вскоре становятся такими же глупыми и трусливыми, как их драгоценные овцы. Они истребляют жителей побережья и ошибочно принимают их заботу о своих близких за слабость. Той зимой народ Бакка и Бернса, Риппона и Шокса — рыбаки и пастухи, гусятницы и свинари — принял войну, практически проигранную знатью и регулярной армией как свою. Простых людей можно угнетать только до тех пор, пока они не поднимутся, защищая самих себя от чужеземцев или от собственного несправедливого лорда.


Утро следующего дня застало меня больным и дрожащим от сна Силы. Остальные ворчали, говоря о надвигающихся холодах и о том, что нужно спешить. Все мечтали о горячей каше и лепешках, но могли согреть желудки только горячей водой. Я наполнил чайник Кеттл и вернулся, чтобы налить воды в собственную чашку. Я прищурился от боли, роясь в сумке в поисках эльфийской коры. От одной мысли о еде мне становилось плохо. Кеттл прихлебывала свой чай и смотрела, как я строгаю себе в чашку кусок коры. Трудно было заставить себя подождать, пока заварится чай. Невероятная горечь наполнила мой рот, но головная боль почти сразу стала меньше. Кеттл внезапно протянула похожую на птичью лапу руку, чтобы выхватить кусок коры из моих пальцев. Она посмотрела на неё, принюхалась.

— Эльфийская кора! — воскликнула она и с ужасом посмотрела на меня. — Это отвратительная привычка для молодого человека!

— Зато помогает от головной боли. — Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и допил остатки чая.

Твердые стружки коры липли к языку. Я заставил себя проглотить их, потом вытер кружку и сунул её в свой узел. Я протянул руку, и Кеттл неохотно отдала мне кусок коры. При этом она очень странно посмотрела на меня.

— Я никогда не видела, чтобы люди так пили этот настой. Ты знаешь, для чего эту штуку используют в Калсиде?

— Мне говорили, что они поят этим галерных рабов, чтобы поддерживать их силу.

— Поддерживать силу и уничтожать надежду. Человека, употребляющего кору, легко лишить мужества. Его легче контролировать. Она может притупить головную боль, но так же притупляет разум. Я бы остерегалась её на твоем месте.

Я пожал плечами.

— Я использовал её много лет, — сказал я и положил кору в свой сверток.

— Тем больше оснований перестать, — заметила она резко и протянула мне сумку, чтобы я отнес её в повозку.

День уже клонился к вечеру, когда Ник распорядился остановить повозки. Он и два его человека поехали вперед, а остальные заверили нас в том, что все в порядке. Ник просто хочет приготовить переправу. Мне не пришлось даже смотреть на Ночного Волка. Он скользнул прочь, чтобы последовать за Ником и его людьми. Я откинулся на сиденье и обхватил себя руками, пытаясь сохранить тепло.

— Эй, ты! Позови свою собаку! — внезапно скомандовал один из людей Ника.

Я выпрямился и устроил целое представление, оглядываясь во все стороны.

— Он, наверное, просто почуял кролика. Он скоро придет. Хвостом за мной ходит, вот оно как.

— Немедленно позови его! — угрожающе сказал мужчина.

Я встал на сиденье повозки и позвал Ночного Волка. Он не пришел. Я виновато пожал плечами и снова сел. Один из контрабандистов некоторое время с яростью смотрел на меня, но я не обращал внимания.

День был чистый и ясный, ветер резкий. Кеттл весь день горестно молчала. Сон на голой земле пробудил старую боль в моем плече. Я не хотел даже думать о том, что могла чувствовать старая женщина. Скоро мы будем на другой стороне реки, а там недалеко и до гор. Может быть, в горах я наконец почувствую себя в безопасности от круга Регала.

Несколько человек тянут веревки вдоль реки.

Я закрыл глаза и попытался увидеть то, что видел Ночной Волк. Это было трудно, потому что он смотрел только на людей, а мне хотелось понять, что именно они делают. Но как раз когда я разглядел, что они используют веревку, чтобы перетащить через реку толстый канат, два человека на другом берегу начали усиленно рыться в груде плавника. Вскоре появился замаскированный паром, и люди принялись за работу, обрубая с него лед.

— Просыпайся, — раздраженно приказала Кеттл, ткнув меня пальцем в ребра.

Я сел и увидел, что фургон передо мной уже двигается. Я дернул поводья и последовал за ним. Некоторое время мы ехали вниз по речной дороге, а потом свернули к открытой части берега. У реки стояли полусгоревшие хижины, очевидно, погибшие в том давнишнем пожаре. Там также был спускавшийся к реке наклонный настил из бревен и известняка, теперь сильно разрушенный. На том берегу реки я разглядел остатки полусгнившей баржи. Частично её покрывал лед, кое-где торчали стебли засохшей травы. Явно прошло уже много лет с тех пор, как её в последний раз спускали на воду. Хижины на другом берегу выглядели такими же жалкими, как ближайшие к нам, потому что крытые тростником крыши прогнили и провалились. За ними виднелись вершины холмов, заросших вечнозелеными деревьями. За этими холмами возвышались заснеженные пики Горного Королевства.

Несколько человек тащили паром на нашу сторону реки. Нос его был направлен против течения. Плоскодонная посудина была крепко привязана к тросу; несмотря на это, река яростно дергала её, пытаясь оторвать и погнать вниз по течению. На таком маленьком пароме как раз мог поместиться фургон с упряжкой. Это была просто плоская деревянная платформа с ограждениями вдоль бортов. На нашем берегу лошади, на которых приехали Ник и его люди, теперь были запряжены и тянули буксирный канат парома, а на другой стороне к воде медленно пятилась упряжка спокойных мулов. По мере того как паром медленно приближался к нам, нос его поднимался и опускался под ударами волн. Поток бурлил и пенился у его бортов, а временами, когда нос уходил под воду, волна захлестывала всю палубу. Вряд ли кто-нибудь останется сухим после этой переправы.

Пилигримы встревоженно переговаривались между собой, но голос одного человека внезапно заглушил все остальные.

— А разве у нас есть выбор? — заметил он.

После этого наступила тишина. Люди с ужасом смотрели на приближающийся паром.

Первыми переправлялись фургон и упряжка Ника. Возможно, Ник сделал это для того, чтобы придать мужества пилигримам. Я наблюдал, как паром ткнулся носом в старый причал и как его развернули в обратную сторону. Я чувствовал недовольство лошадей, но знал также, что они уже знакомы с этим способом передвижения. Ник сам завел их на паром и держал за головы, пока двое его людей бегали вокруг и привязывали фургон к креплениям. Потом Ник сошел на берег и поднял руку, подавая сигнал. Два человека встали у голов лошадей, а упряжка мулов на той стороне натянула канат. Паром дернулся и пошел через реку. Нагруженный, он осел глубже, но зато стал более устойчивым, чем раньше. Дважды нос высоко поднимался и снова погружался так глубоко, что вода заливала палубу. На нашем берегу все напряженно молчали. Наконец паром дополз до причала на той стороне, фургон отвязали, лошадей отвели вверх на холм.

— Вот. Видите? Беспокоиться не о чем, — проговорил Ник с улыбкой облегчения, но я сомневался, что он сам верит своим словам.

Назад на пароме ехали двое людей. Они не выглядели очень-то довольными, цепляясь за ограждение и вздрагивая от летящих с реки брызг. К тому времени, когда паром достиг нашего берега и они сошли с него, оба вымокли до нитки. Один из них отвел Ника в сторону и начал что-то сердито выговаривать ему, но наш предводитель похлопал его по плечу и громко засмеялся, как будто это была только шутка. Он протянул руку, и в неё положили небольшой кошелек. Взвесив его на ладони, Ник сказал:

— Я держу свое слово, — и вернулся к нам.

Следующими переправлялись пилигримы. Некоторые из них хотели плыть в фургоне, но Ник спокойно заметил, что чем тяжелее поклажа, тем ниже осядет паром. Он провел их на палубу и убедился, что каждому человеку хватает места, чтобы крепко держаться за ограждение.

— Вы тоже, — крикнул он, обращаясь к Кеттл и Старлинг.

— Я поеду со своей повозкой, — заявила Кеттл, но Ник покачал головой.

— Вашей кобыле это не понравится. Если она там взбесится, вы пожалеете, что решили поехать с ней. Верьте мне. Я знаю что делаю. — Он посмотрел на меня: — Том, ты мог бы поехать с лошадью? Похоже, ты с ней хорошо управляешься.

Я кивнул, и Ник сказал:

— Ну вот. Том приглядит за вашей кобылой. А вы отправляйтесь сейчас.

Кеттл нахмурилась, но вынуждена была принять его предложение как наиболее разумное. Я помог ей сойти с повозки, а Старлинг взяла под руку и повела к парому. Ник снова взошел на баржу и быстро проинструктировал пилигримов, велев им просто крепко держаться и ничего не бояться. Три его человека тоже погрузились на паром. Один из них настоял на том, что сам будет держать самого маленького из детей пилигримов.

— Я знаю, чего ждать, — сказал он взволнованной матери. — Я прослежу, чтобы с девочкой все было в порядке. А вам придется заботиться только о себе.

Маленькая девочка начала плакать, и её пронзительные вопли перекрывали даже рев реки. Ник стоял рядом со мной и смотрел, как они отплывают.

— С ними все будет в порядке, — сказал он настолько же самому себе, насколько и мне. Потом улыбнулся. — Что ж, Том, ещё несколько таких переправ, и я надену твою красивую серьгу.

Я молча кивнул в ответ. Я дал слово, скрепив эту сделку, но нельзя сказать, что мне она особенно нравилась.

Несмотря на беззаботный тон Ника, я слышал, как он вздохнул с облегчением, когда паром достиг другого берега. Промокшие пилигримы скатились на причал даже до того, как люди Ника как следует привязали судно. Я смотрел, как Старлинг помогает сойти Кеттл, а потом люди Ника поспешно отводят их вверх по берегу, под прикрытие деревьев. Паром снова возвращался к нам, и на нем были ещё двое. Пустой фургон пилигримов переправлялся следующим вместе с парой лошадей, которым это не понравилось. Потребовались наглазники и помощь трех человек, чтобы втащить их на палубу. Даже после того, как их привязали, лошади все равно брыкались, фыркали и мотали головами. Я смотрел, как они плывут. На другом берегу упряжку не нужно было понукать, и фургон очень быстро съехал на причал. Один человек взял вожжи, и фургон загремел вверх по холму.

Тем двоим, которые вернулись на нашу сторону в этот раз, не повезло. Они уже были на середине реки, когда показалась огромная коряга, плывшая прямо к барже. Перепутанные корни были похожи на чудовищную когтистую лапу. Ник закричал на наших лошадей, и все мы вскочили, чтобы помочь им тянуть веревку, но, несмотря на наши усилия, коряга вскользь ударила о борт парома. Люди на борту закричали, потому что от толчка выпустили ограждение, за которое держались. Один из них чуть не упал в воду, но умудрился схватиться за подвернувшийся столбик и вцепился в него, борясь за свою жизнь. Эти двое сошли на берег, сверкая глазами и сыпля проклятиями, как будто подозревали, что несчастный случай подстроили намеренно. Ник велел закрепить паром и сам проверил все канаты. От столкновения выбило одну опору ограждения. Он покачал головой и предупредил своих людей, поднимавших на борт последний фургон. Эта переправа была не хуже других. Я смотрел с некоторым трепетом, зная, что следующая очередь моя.

Хочешь принять ванну, Ночной Волк?

Ради хорошей охоты на той стороне можно и потерпеть, ответил он, но я чувствовал, что волк разделяет мою тревогу.

Я пытался успокоиться сам и успокоить кобылу Кеттл, наблюдая, как судно подходит к пристани. Когда я вел лошадку вниз, то как мог убеждал её, что теперь все будет хорошо. Она, казалось, поверила мне и спокойно прошла по расхлябанным балкам палубы. Я вел её медленно и объяснял, что это все, чего я хочу. Она стояла тихо, пока я привязывал её к кольцу в палубе. Двое людей Ника как следует закрепили повозку. Ночной Волк прыгнул на палубу, потом лег на живот, и когти его вонзились в дерево. Ему не нравились жадные рывки течения, от которых паром содрогался. Честно говоря, мне тоже. Волк подполз и лег рядом со мной, вытянув лапы.

— Вы переправитесь с Томом и повозкой, — сказал Ник двум промокшим мужчинам, которые уже один раз совершили это трудное путешествие. — Мы с парнями повезем наших лошадей с последним рейсом. Держитесь на всякий случай подальше от этой кобылы — она может начать брыкаться.

Они устало взошли на борт, глядя на Ночного Волка почти так же недоверчиво, как на кобылу, сгрудились за повозкой и держались там. Ночной Волк и я оставались на носу. Я надеялся, что мы будем вне досягаемости копыт кобылы. В последний момент Ник заявил:

— Я, пожалуй, поеду с вами.

Он сам с улыбкой отвязал паром и махнул рукой своим людям. Упряжка мулов на той стороне реки двинулась с места, и мы поплыли.

Наблюдать нечто со стороны — совсем не то же самое, что делать это самому. Я охнул, когда первый залп брызг ударил в меня. Внезапно мы превратились в игрушку в руках капризного ребенка. Река неслась мимо, дергая паром и бурля от разочарования, что не может унести его. Свирепый рев воды оглушил меня. Внезапно судно рванулось вперед, и я вцепился в ограждение. Поток воды хлынул на палубу. Во второй раз волна ударила с носа, и все мы немедленно промокли. Кобыла заржала. Я выпустил ограждение, намереваясь взять её за уздечку. У людей Ника, по-видимому, появилась та же мысль. Они пробирались вперед, держась за повозку. Я махнул рукой, чтобы они оставались на месте, и повернулся к кобыле.

Я никогда не узнаю, что собирался сделать этот человек. Может быть, он хотел ударить меня рукояткой своего ножа. Я заметил движение краем глаза и повернулся к нему лицом как раз тогда, когда паром снова дернулся. Он промахнулся, наткнулся на кобылу и чуть не упал. И без того возмущенная лошадь начала брыкаться. Она бешено откинула голову назад и ударилась о меня так, что я отлетел в сторону. Я уже почти восстановил равновесие, когда человек снова попытался ударить меня. У задней части повозки Ник боролся с другим человеком. Он сердито кричал что-то о своем слове и своей чести. Едва я увернулся от очередного удара, как тут через нос хлынула новая волна и меня смыло на середину палубы. Я схватился за колесо телеги и держался за него, пытаясь отдышаться. Мне удалось наполовину вытащить клинок, и тут кто-то другой схватил меня сзади. Первый нападавший с ухмылкой надвигался на меня. На этот раз он явно намеревался ударить меня ножом. Внезапно мимо меня метнулась мокрая лохматая тень. Ночной Волк налетел на нападавшего, сбил его с ног, и тот упал назад, врезавшись спиной в ограждение.

Я услышал треск сломанного столба. Медленно, очень медленно, человек, волк и ограждение повалились в воду. Я бросился вслед за ними, потащив за собой второго врага, который вцепился в меня мертвой хваткой. И в тот миг, когда волк и человек уже падали за борт, мне удалось ухватиться одной рукой за разбитые остатки столба, а другой — за хвост Ночного Волка. Ради этого пришлось пожертвовать мечом. Я держал самый кончик волчьего хвоста — но все-таки держал! Вот над водой показалась голова волка, передние лапы бешено царапали борт. Он начал взбираться назад.

Тут нога в сапоге с силой ударила мое раненое плечо. Тупая ноющая боль в нем взорвалась. Во второй раз сапог ударил меня в висок. Я видел, как разжались мои пальцы и как уплывает захваченный течением Ночной Волк.

— Брат мой! — крикнул я.

Река поглотила мои слова, и следующая волна, захлестнувшая палубу, попала мне в рот и нос. Когда она прошла, я попытался встать на четвереньки. Ударивший меня человек стоял рядом со мной на коленях. Я почувствовал острие ножа у своей шеи.

— Просто не двигайся и держись, — сказал он мрачно. Потом повернулся назад и крикнул Нику: — Я делаю это по-своему.

Я ничего не сказал. Я бешено искал, изо всех сил пытаясь нащупать волка. Паром качался подо мной, река с ревом неслась мимо, град брызг осыпал меня. Холодно. Мокро. От воды во рту и в носу я задыхался. Я не мог сказать, где кончался я и начинался Ночной Волк, если только он был ещё жив. Внезапно борт зацарапал о причал.

Они действовали очень неумело, когда поднимали меня на ноги на другом берегу. Мой страж убрал нож ещё до того, как другой достаточно крепко схватил меня за волосы. Я вскочил, отбиваясь, уже совершенно не заботясь о том, что они могут со мной сделать. Я излучал ярость и ненависть, и впавшие в панику лошади уловили это. Один человек подошел слишком близко к кобыле, и одно из её копыт вонзилось ему в ребра. Теперь их оставалось двое, по крайней мере я так думал. Одного я плечом сбросил в реку. Ему удалось ухватиться за борт парома, а я в это время душил его товарища. Ник издал крик, прозвучавший как предупреждение. Я сжимал горло своего противника и колотил его головой о палубу, когда другие схватили меня. Этим уже не нужно было скрывать коричневых с золотом мундиров. Я хотел заставить их убить меня, но они этого не сделали. Я слышал доносившиеся с холма крики людей, и мне показалось, что я узнаю звенящий от ярости голос Старлинг.

Через некоторое время я лежал, связанный, на заснеженном берегу реки. Один из стражников стоял надо мной с обнаженным мечом. Не знаю, угрожал он мне или не давал своим товарищам убить меня. Они стояли полукругом и смотрели на меня алчно, как стая волков, только что загнавших оленя. Мне было все равно. Я неистово искал волка, не заботясь больше ни о чем. Я чувствовал, что где-то он борется за жизнь, но моя связь с ним слабела с каждой секундой, потому что он отдавал всю свою энергию схватке с течением.

Внезапно Ник рухнул рядом со мной. Один глаз у него начинал заплывать, и когда он улыбнулся мне, на его губах выступила кровь.

— Вот мы и тут, Том. На другой стороне реки. Я поклялся, что приведу тебя сюда. И вот мы здесь. А теперь я возьму эту серьгу, как мы и договорились.

Мой страж ударил его ногой в ребра.

— Заткнись! — зарычал он.

— Мы так не договаривались, — проговорил Ник, как только смог набрать в грудь воздуха. Он смотрел наверх и пытался выбрать из группы гвардейцев одного, с которым следовало говорить. — Я заключил сделку с вашим капитаном. Я обещал доставить сюда этого человека, а в обмен он предложил мне золото и свободный проезд. Для меня и для других.

Сержант горько засмеялся:

— Что ж, это не первая сделка, которую капитан Марк заключил с контрабандистом. Ни от одной из них нам никогда ничего не перепадало, верно, мальчики? А капитан Марк, он там, в реке. Наверное, уже далеко уплыл. Так что трудно сказать, что именно он тебе обещал. Он прихвастнуть любил, было дело, такой уж он был, Марк. А теперь его нет. Но я знаю, что приказал я: арестовать всех контрабандистов и доставить их в Мунсей. Я хороший солдат, что есть, то есть.

Сержант наклонился и срезал с пояса Ника кошелек Марка и кошелек контрабандиста в придачу. Ник сопротивлялся, его лицо было в крови. Меня это не волновало. Он продал меня стражникам Регала. А откуда он узнал, кто я такой? Постельные разговоры со Старлинг, горько сказал я себе. Я доверился, и это закончилось тем же, чем всегда. Я не повернулся посмотреть, когда они уволокли его.

У меня был всего один настоящий друг, и он заплатил за мою глупость. Опять. Я поднял глаза к небу и раскинул сеть моих чувств так широко, как только мог. Я искал. И я нашел. Где-то когти Ночного Волка царапали и скребли крутой обледеневший берег. Его густая шуба пропиталась водой и потяжелела, так что он едва мог держать голову на поверхности. Он потерял опору, и вода снова потащила его дальше. Она тянула его вниз, а потом внезапно выбросила на поверхность. Он вдохнул, но воздух был полон брызг. У него не осталось сил.

Пытайся, приказал я ему. Попытайся ещё!

И течение снова швырнуло его к берегу, но на этот раз он врезался прямо в сеть тонких корней. Его когти запутались в них, и он приподнялся, выдохнул воду и набрал в грудь воздуха. Его легкие работали как кузнечные мехи.

Выбирайся! — скомандовал я. Карабкайся.

Ночной Волк ничего не ответил, но я чувствовал, как он подтягивается вверх. Медленно он добрался до заросшего кустарником берега и выполз как щенок, на животе. Вода бежала с него ручьями, и вокруг того места, где он лежал, немедленно натекла лужа. Он страшно замерз. Лед уже образовывался на его ушах и морде. Он встал и попытался отряхнуться. Упал. Снова с трудом поднялся на ноги и сделал несколько шагов в сторону от реки. Встряхнулся, вода полетела во все стороны. Ему полегчало, шерсть встала дыбом. Он опустил голову и отрыгнул речную воду.

Иди в укрытие. Свернись там и согрейся, сказал я ему.

Он не понимал меня. Искра, бывшая Ночным Волком, готова была погаснуть. Он сильно чихнул несколько раз, потом огляделся.

Здесь, убеждал я его. Под этим деревом. Снег пригнул ветки ели к самой земле, и под ней было углубление, устланное опавшими иглами. Если он проберется туда и свернется клубком, он скоро согреется. Иди, уговаривал я. Ты можешь сделать это. Иди.

— Похоже, ты малость перестарался. Он лежит и таращится на небо.

— А ты видел, что эта женщина сделала со Скефом? Он весь в крови, как свинья. Он уж ей отплатил.

— А куда делась старуха? Её нашли?

— Она далеко не уйдет по такому снегу, не волнуйся. Разбуди его и поставь на ноги.

— Он даже не мигает и едва дышит.

— Мне все равно. Просто отведи его к колдуну. Пусть сам с ним разбирается.

Я знал, что стражники поставили меня на ноги, понимал, что иду вверх по холму, но не обращал на это внимания. На самом деле я встряхнулся и осторожно пробрался под дерево. Там как раз хватило места, чтобы уютно свернуться. Я закрыл хвостом нос и несколько раз дернул ушами, стряхивая остатки воды. Теперь спи. Все будет хорошо. Спи. Я закрыл за него глаза. Ночной Волк все ещё дрожал, но я чувствовал, как тепло медленно возвращается к нему.

Я осторожно отпустил его.

Потом я поднял голову и посмотрел собственными глазами. Я шел вверх по тропе, по обе стороны от меня шагали высокие гвардейцы Фарроу. Мне не нужно было оглядываться, чтобы понять, что следом идут другие. В стороне под укрытием деревьев стояли фургоны Ника. Его люди сидели на земле, их руки были связаны за спиной. Промокшие пилигримы сгрудились около костра. Вокруг них тоже стояли стражники. Мне не удалось заметить Старлинг или Кеттл. Какая-то женщина прижимала к себе ребенка и отчаянно рыдала над его плечом. Мальчик не двигался. Один человек встретил мой взгляд, потом отвернулся и с отвращением сплюнул.

— Все из-за бастарда-колдуна! — громко сказал он. — Эда гневается на него! Он осквернил наше паломничество.

Меня отвели в удобную палатку, поставленную под защитой каких-то огромных деревьев. Втолкнули внутрь и заставили встать на колени на толстый ковер из овечьей шкуры на приподнятом деревянном полу. Один стражник держал меня за волосы, а сержант провозгласил:

— Вот он, сэр. Волк добрался до капитана Марка, но этого мы поймали.

От большой жаровни с углями шло приятное тепло. Эта палатка была самым теплым местом из всех, в которых мне довелось побывать за последние несколько дней. От тепла я почти перестал соображать. Чего нельзя было сказать о Барле. Он сидел в деревянном кресле, вытянув ноги к жаровне. На нем был плащ с капюшоном, он кутался в меха, как будто между ним и ночным холодом не было ничего другого. Он всегда был крупным мужчиной; теперь стал ещё и тяжелым. Его темные волосы были завиты; по-видимому, он стремился подражать Регалу. В черных глазах сверкало недовольство.

— Почему это ты не умер? — спросил он меня.

На этот вопрос не было достойного ответа. Я просто смотрел на него. Лицо мое ничего не выражало, стены Силы были подняты и укреплены. Лицо Барла внезапно залила краска, щеки раздулись от ярости. Когда он заговорил, в его голосе сквозило напряжение. Он злобно посмотрел на сержанта:

— Докладывай как следует. — И прежде чем человек успел сказать хоть слово, спросил: — Вы дали волку уйти?

— Нет, сэр, не дали. Он напал на капитана. Они с капитаном вместе свалились в воду, сэр, и их унесло. Вода такая холодная, и течение сильное… У них не было никаких шансов выжить. Но я послал людей вниз по реке, чтобы поискать на берегах тело капитана.

— Мне нужно ещё и тело волка, если его вынесет. Проследи, чтобы твои люди знали об этом.

— Да, сэр.

— Вы задержали контрабандиста, Ника? Или он тоже ушел? — с тяжелым сарказмом поинтересовался Барл.

— Нет, сэр. Мы взяли контрабандиста и его людей. И тех, кто ехал с ними, тоже, хотя они сопротивлялись больше, чем мы рассчитывали. Некоторые убежали в лес, но мы их вернули. Они утверждают, что они пилигримы и шли к алтарю Эды в горах.

— Это меня совершенно не касается. Какое имеет значение, почему люди нарушают королевские приказы, после того как эти приказы нарушены? Забрали ли вы золото, которое заплатил контрабандисту ваш капитан?

Сержант казался удивленным:

— Нет, сэр. Золото, заплаченное контрабандисту? Ничего похожего там не было. Я думаю, что оно утонуло вместе с капитаном Марком. Может быть, он не успел отдать его…

— Я не дурак. И знаю о том, что происходит, гораздо больше, чем ты думаешь. Найди его. Все. И верни мне. Вы захватили всех контрабандистов?

Сержант набрал в грудь воздуха и решил ответить честно:

— Там, на другом берегу, осталось несколько человек с упряжкой лошадей, когда мы захватили Ника. Они уехали, прежде чем…

— Забудь о них. Где сообщник бастарда?

Сержант выглядел озадаченным. Думаю, он не знал этого слова.

— Вы что, не захватили менестреля? Старлинг? — снова спросил Барл.

Сержант помялся.

— Она малость наломала дров, сэр. Когда мои люди брали бастарда на причале, она бросилась на человека, который держал её, и сломала ему нос. И потребовалось принять меры, чтобы… утихомирить её.

— Она жива? — Тон Барла не оставлял никаких сомнений в его презрении к профессиональным качествам сержанта и его людей.

Гвардеец вспыхнул:

— Да, сэр. Но…

Барл остановил его взглядом.

— Если бы ваш капитан был жив, сейчас бы он об этом пожалел. Вы не имеете никакого представления о том, как следует докладывать, и о том, как держать ситуацию под контролем. Следовало немедленно послать ко мне человека, чтобы сообщить обо всем происшедшем. Менестрель не должна была видеть происходящего, её следовало запереть. И только идиот мог попытаться захватить человека на пароме посреди бурной реки, когда нужно было просто подождать, пока паром причалит. Там против него была бы дюжина мечей. Что до денег контрабандиста, их вы мне вернете. Останетесь без жалованья, пока это не будет сделано. Я не дурак. — Он свирепо обвел взглядом всех собравшихся. — Вы работали плохо, и я этого не прощу. — Он плотно сжал губы. Потом выплюнул: — Все вы. Марш отсюда!

— Да, сэр. Сэр? А пленника?..

— Оставьте его здесь. Поставьте двух человек снаружи, и пусть не забывают о мечах. Я хочу поговорить с ним наедине.

Сержант поклонился и поспешил покинуть палатку. Его люди быстро последовали за ним.

Я поднял глаза на Барла и встретил его взгляд. Мои руки были крепко связаны за спиной, но никто больше не заставлял меня оставаться на коленях. Я поднялся на ноги и стоял, глядя на Барла сверху вниз. Он не дрогнул. Голос его был тихим, и от этого слова казались ещё более угрожающими.

— Я повторю тебе то, что сказал сержанту. Я не дурак. Я не сомневаюсь, что у тебя уже есть план побега. Вероятно, для этого ты попытаешься убить меня. У меня тоже есть план, и я собираюсь остаться в живых. Могу рассказать о нем тебе. Это простой план, бастард. Я люблю простоту. Если ты доставишь мне хоть какие-нибудь неприятности, ты будешь убит. Ты, без сомнения, догадался, что король Регал хочет, чтобы тебя привели к нему живым. По возможности. Не думай, что это остановит меня и я не убью тебя, если ты станешь досаждать мне. Предупреждаю, мое сознание хорошо защищено и Сила тебе не поможет. Если я только заподозрю, что ты пытаешься воспользоваться ею, мы посмотрим, чего она стоит против мечей моих гвардейцев. Что до твоего Дара, что ж, по-видимому, здесь у меня тоже не будет проблем. Но если твой волк материализуется, ему придется одолеть мои мечи.

Я ничего не сказал.

— Ты меня понял?

Я коротко кивнул.

— Хорошо. Итак. Если ты решишь не доставлять мне неприятностей, с тобой будут обращаться достойно. Как и с другими. Если ты будешь хоть сколько-нибудь неудобен, остальные разделят твои трудности. Это ты тоже понимаешь? — Он встретил мой взгляд, требуя ответа.

Я ответил так же тихо, как он:

— Ты действительно думаешь, что меня волнует состояние здоровья Ника после того, как он продал меня тебе?

Он улыбнулся. От его улыбки я похолодел, потому что когда-то так улыбался дружелюбный помощник плотника. Теперь в его кожу влез другой Барл.

— Ты хитер, бастард, и всегда был таким. Но у тебя та же слабость, что была у твоего отца и дядюшки. Ты веришь, что жизнь любого из этих крестьян равноценна твоей. Причини мне хотя бы легкие неприятности, и все они заплатят своей кровью. До последней капли. Ты меня понимаешь?

Он был прав. У меня не хватило бы мужества смотреть, как заплатят пилигримы за мою попытку. Я тихо спросил:

— А если я буду сотрудничать с тобой? Что будет с ними тогда?

Он покачал головой, удивляясь моей глупости.

— Три года рабства. Если бы я был не таким добрым человеком, я бы отрубил у каждого из них руку, потому что они прямо не подчинились распоряжению короля и пытались пересечь границу. За это следует наказывать, как за измену. Десять лет для контрабандистов.

Я знал, что немногие из контрабандистов выживут.

— А менестрель?

Не знаю, почему он ответил на мой вопрос.

— Она умрет. Ты сам понимаешь. Она знала, кто ты такой, потому что Уилл допрашивал её в Голубом Озере. Она решила помочь тебе, вместо того чтобы служить королю. Она изменница.

Его слова зажгли во мне искру гнева.

— Помогая мне, она служит истинному королю. А когда Верити вернется, ты на себе испытаешь силу его гнева. Некому будет защитить тебя и прочих членов вашего круга предателей.

Мгновение Барл только смотрел на меня. Я овладел собой. Я говорил как ребенок, угрожающий соседу яростью своего старшего брата. Мои слова были бесполезны, хуже чем бесполезны.

— Стража! — Барл не кричал. Он едва повысил голос, но двое, стоявшие у входа в палатку, мгновенно оказались внутри. Их обнаженные мечи были направлены мне в лицо. Барл вел себя так, словно вообще не заметил оружия. — Приведите нам сюда менестреля. И проследите, чтобы на этот раз она не наломала дров. — Когда они замешкались, он покачал головой и вздохнул. — Идите, оба. И пришлите ко мне вашего сержанта. — Они быстро ушли. Он встретил мой взгляд и с досадой сморщился. — Видишь, с кем приходится работать? Мунсей всегда был помойкой армии Шести Герцогств. Я получил трусов, дураков и лентяев, а потом мой король будет недоволен мной, потому что они ничего не могут сделать как следует.

Я думаю, на самом деле он ждал, что я посочувствую ему.

— Значит, Регал послал тебя, чтобы ты присоединился к ним? — заметил я.

Барл странно улыбнулся:

— Как король Шрюд в свое время посылал твоего отца и Верити.

Он опять был прав. Я смотрел вниз, на толстую овечью шкуру, покрывавшую пол. С меня стекали капли воды. Тепло жаровни проникало в меня, и я дрожал, как будто мое тело отдавало весь холод, которого набралось на реке. Я быстро поискал моего волка. Он спал, и ему было теплее, чем мне. Барл протянул руку к столику у своего кресла и взял горшок. Он налил себе в чашку дымящегося мясного бульона и стал его пить. Я ощущал запах мяса. Потом он вздохнул и откинулся в кресле.

— Долгий путь мы прошли с того места, откуда начали, правда? — В его голосе было почти сожаление.

Я кивнул. Он был осторожным человеком, и я не сомневался, что он осуществит свои угрозы. Я видел форму его Силы и видел также, как Гален гнул и выкручивал его, выковывая оружие для Регала. Барл был предан выскочке принцу. Гален выжег в его сердце клеймо верности. Барл не мог отделить преданность Регалу от своей Силы. Он мечтал о власти и любил праздную жизнь, которую заработал Силой. На руках его больше не было мускулов, под туникой угадывалось брюшко, щеки обвисли. Он выглядел на добрый десяток лет старше меня. Но он будет защищать свое благополучие от всего, что может ему угрожать. Яростно защищать.

Сержант первым пришел в палатку, и вскоре после него появились солдаты со Старлинг. Она шла между ними и держалась с достоинством, несмотря на то, что лицо её было покрыто синяками, а губа раздулась. В ней было ледяное спокойствие, и она прямо стояла перед Барлом, не говоря ни слова. Может быть, только я чувствовал кипящую в ней ярость. Она совершенно не выказывала страха.

Её поставили рядом со мной, и Барл поднял глаза, чтобы оглядеть нас обоих. Он лениво указал на неё пальцем:

— Менестрель. Ты знаешь, что этот человек Фитц Чивэл, бастард-колдун.

Старлинг ничего не сказала. Это не было вопросом.

— В Голубом Озере Уилл из круга Галена, слуга короля Регала, предложил тебе золото, если ты поможешь нам выследить его. Ты отрицала, что знаешь, где он находится. — Он помолчал, как бы давая ей возможность оправдаться. Она снова промолчала. — И тут мы обнаружили, что ты опять разъезжаешь вместе с ним. — Он глубоко вздохнул. — И теперь он говорит, что, помогая ему, ты служишь Верити-самозванцу, и угрожает мне гневом Верити. Скажи мне. Прежде чем я сам отвечу. Ты с этим согласна? Или он оклеветал тебя?

Мы оба знали, что он дает ей шанс. Я надеялся, что у Старлинг хватит благоразумия воспользоваться им. Я видел, как она сглотнула. Она не смотрела на меня. Когда Старлинг заговорила, голос её был низким и она хорошо владела им.

— Мне не нужны заступники, мой лорд. Я не служанка, и я не служу Фитцу Чивэлу. — Она помолчала, и я почувствовал головокружительное облегчение. Но потом она набрала в грудь воздуха и продолжила: — Но если Верити Видящий жив, он истинный король Шести Герцогств. И я не сомневаюсь, что все, кто утверждает обратное, испытают на себе его гнев. Если он вернется.

Барл резко выдохнул через нос и с сожалением покачал головой. Потом сделал жест в сторону одного из солдат:

— Ты. Сломай ей палец. Мне все равно какой.

— Я менестрель! — в ужасе воскликнула Старлинг.

Она с недоверием смотрела на него, да и все мы тоже. Это было нечто неслыханное — наказывать менестреля за измену. Убить менестреля — одно дело, но изувечить его — совсем другое.

— Ты меня не расслышал? — холодно спросил Барл, когда солдат помедлил.

— Сэр, она менестрель. — Человек выглядел потрясенным. — Это дурная примета — причинять вред менестрелю.

Барл повернулся к своему сержанту:

— Ты проследишь, чтобы он получил пять ударов ещё до того, как я лягу спать. Пять, запомни. Я сосчитаю рубцы на его спине.

— Да, сэр, — слабо сказал сержант.

Барл снова повернулся к солдату.

— Сломай ей палец. Мне все равно какой. — Он произнес это, как будто никакого приказа раньше не было.

Человек двинулся к ней, словно во сне. Он собирался подчиниться, и Барл даже не думал отменять приказание.

— Я убью тебя, — искренне обещал я Барлу.

Он улыбнулся мне.

— Стражник. Пусть будет два пальца. Любые.

Сержант быстро вытащил нож и встал за моей спиной. Он приставил лезвие к моему горлу и толчком заставил меня опуститься на колени. Я глядел вверх на Старлинг. Один раз она посмотрела на меня ничего не выражающим взглядом, потом отвела глаза. Её руки, как и мои, были связаны за спиной. Она стояла неподвижно, становясь все белее и белее. Потом солдат схватил её руку. Она вскрикнула, хрипло, потом закричала в голос, но крик не мог заглушить двух тихих щелчков, которые издали её пальцы, когда солдат резко отогнул их назад.

— Покажи мне, — приказал Барл.

Словно сердясь на Старлинг за то, что ему пришлось это сделать, человек швырнул её на пол лицом вниз. Она лежала на овечьей шкуре у ног Барла. После крика она не издала ни звука. Два пальца на её левой руке торчали в сторону под неестественным углом. Барл взглянул на них и удовлетворенно кивнул.

— Уведи её. Следи, чтобы её хорошо охраняли. Потом возвращайся к сержанту. Когда он закончит с тобой, придешь ко мне. — Барл говорил ровным голосом.

Стражник схватил Старлинг за воротник и рывком поднял её на ноги. Он казался одновременно расстроенным и обозленным, выводя её из палатки.

Барл кивнул сержанту:

— Теперь подними его.

Я стоял, глядя на него сверху вниз, а он смотрел на меня. Но теперь не было никаких сомнений в том, кто хозяин положения. Очень тихим голосом он заметил:

— Раньше ты сказал, что понимаешь меня. Теперь я в этом уверен. Путешествие в Мунсей может быть быстрым и легким для тебя и других, Фитц Чивэл. А может быть и по-другому. Все зависит от тебя.

Я ничего не ответил. Ответа не требовалось. Барл кивнул второму стражнику. Тот отвел меня в другую палатку. В ней были четверо гвардейцев. Мне дали хлеба, мяса и чашку воды. Я послушно позволил им связать мои руки спереди, чтобы я мог есть. После этого мне указали на одеяло в углу, и я пошел туда, как послушная собака. Мне снова связали руки за спиной и к тому же связали ноги. Всю ночь они поддерживали огонь в жаровне, и за мной постоянно следили по меньшей мере два человека. Мне было все равно. Я отвернулся и посмотрел на стенку палатки. Я закрыл глаза и ушел не в сон, а к своему волку. Его шкура почти высохла, но он все ещё спал в полном изнеможении. Холод и течение сделали свое дело. У меня оставалось одно утешение. Ночной Волк был жив, и теперь он спал. Интересно, на каком берегу реки?

Глава 18

МУНСЕЙ

Мунсей, маленький, но хорошо укрепленный город, находится на границе между Шестью Герцогствами и Горным Королевством. Это город с большими продуктовыми складами и традиционное место остановки торговых караванов, идущих по Чиликской дороге к Широкой долине и землям за Горным Королевством. Именно в Мунсее принц Чивэл вел переговоры с принцем Руриском из Горного Королевства. Когда этот договор был подписан, обнаружилось, что Чивэл был отцом незаконного ребенка, зачатого с горской женщиной около шести лет назад. Будущий король Чивэл немедленно закончил переговоры и вернулся домой в Баккип. Он принес своей королеве, своему отцу и подданным глубочайшие извинения за этот юношеский проступок и отрекся от престола, чтобы избежать путаницы по линии наследования.


Барл сдержал свое слово. Днем я шел, конвоируемый стражниками, со связанными за спиной руками. На ночь меня помещали в палатку и развязывали мне руки, чтобы я мог поесть. Никто не был беспричинно жесток со мной. Я не знаю, распоряжался ли Барл, чтобы меня оставили в покое, или хватило рассказов о бастарде-отравителе, владеющем звериной магией. В любом случае мой путь в Мунсей был не более тяжелым, чем его могли сделать плохая погода и скудные запасы продовольствия. Пилигримов конвоировали отдельно от меня, так что я ничего не знал о том, как питались Кеттл, Старлинг и остальные. Стражники не разговаривали друг с другом в моем присутствии, и я не слышал даже лагерных сплетен и слухов. Я не смел задавать вопросы никому из них. Даже от одной мысли о Старлинг и о том, что они с ней сделали, мне становилось плохо. Я думал, хватит ли в них человечности, чтобы выправить и перевязать её пальцы. Я думал, позволит ли это Барл. К собственному удивлению, я часто думал о Кеттл и детях пилигримов.

У меня был Ночной Волк. На вторую ночь под арестом у Барла, после того как меня поспешно накормили хлебом и сыром, я лежал один в углу палатки, в которой находились также шесть вооруженных людей. Мои запястья и лодыжки были крепко связаны, но веревки не резали кожу, и на меня набросили одеяло. Стражники вскоре занялись игрой в кости при свете свечи. Это была палатка из хорошей козлиной кожи, и они набросали на землю кедровых веток для собственного удобства, так что я не особенно страдал от холода. Я устал, и у меня все болело, вдобавок меня тянуло в сон. Тем не менее я старался не спать. Я поискал, почти боясь того, что мог найти. С тех пор как я уговорил Ночного Волка заснуть, до меня доносилось лишь слабое эхо его присутствия. Теперь я попытался дотянуться до него и был потрясен, обнаружив, что он неподалеку. Он появился, как бы проступая через завесу, и, по-видимому, был очень доволен моим потрясением.

И давно ты это умеешь?

Некоторое время. Я начал думать о том, что рассказывал нам человек-медведь, и когда мы расстались, я понял, что мне нужна собственная жизнь. Так что у меня есть уголок разума, куда никому не попасть.

Я чувствовал в этой мысли вызов, как будто Ночной Волк ждал, что я упрекну его за неё. Вместо этого я обнял его, окутывая теплом, которое ощущал.

Я боялся, что ты умрешь.

А теперь я боюсь за тебя, почти смиренно сказал он и добавил: Но я жив. Один из нас свободен и может освободить другого.

Я рад, что ты в безопасности. Но вряд ли ты можешь что-нибудь сделать. Если они заметят тебя, то не успокоятся, пока не доставят своему вожаку твой труп.

Значит, они меня не заметят, обещал он легкомысленно.

Этой ночью я охотился вместе с ним.

На следующий день все мои силы уходили на то, чтобы просто держаться на ногах и двигаться. Началась буря. Несмотря на заснеженную дорогу и пронизывающий ветер, который непрерывно бросал в нас снегом, мы двигались быстро, будто солдаты на марше. По мере того как мы уходили от реки вверх, к подножиям гор, деревья и подлесок становились все гуще. Мы слышали ветер в вершинах деревьев, но внизу он не так чувствовался. Чем выше мы поднимались, тем более сухим и колючим становился ночной мороз. Еды, которую мне давали, хватало только на то, чтобы держаться на ногах и не умирать с голоду. Барл ехал во главе процессии в сопровождении конных гвардейцев. Я шел следом за ним вместе со своими охранниками. За нами брели окруженные солдатами пилигримы, и в самом хвосте каравана ехал фургон с багажом.

В конце каждого дневного перехода меня отводили в наскоро установленную палатку, кормили и оставляли в покое до утра. Мое общение с окружающим миром сводилось к приему пищи и ночным беседам с волком. По сравнению с местами, в которых мы бывали раньше, на этом берегу реки охотиться было просто скучно. Ночной Волк находил дичь почти без усилий и быстро восстанавливал форму. Он обнаружил, что для него не так уж трудно идти в одном темпе с нами и при этом находить время на охоту. На мою четвертую ночь в плену Ночной Волк только что поймал кролика и собирался приступить к трапезе, как вдруг поднял голову и принюхался.

В чем дело?

Охотники. Следопыты.

Он бросил свое мясо и встал. Он находился на вершине холма над лагерем Барла. Внизу, скользя от дерева к дереву, двигалось по меньшей мере две дюжины призрачных фигур. У половины из них были луки. Ночной Волк смотрел, как двое согнулись под укрытием густых зарослей. Через несколько мгновений его острый нюх уловил запах дыма. Крошечный костер тускло загорелся у их ног. Они сигналили другим, которые выскочили из-за деревьев бесшумно, как тени. Лучники выбирали удобные места, а остальные осторожно пошли к расположенному внизу лагерю. Некоторые шли к рядам привязанных животных. Уже собственными ушами я услышал крадущиеся шаги за стенами моей палатки. Человек не останавливался. Ночной Волк почуял запах горящей смолы. Мгновением позже две пылающие стрелы пронзили ночь. Они ударили в палатку Барла. Раздался крик. Сонные солдаты, спотыкаясь, выскакивали из палаток и бежали к огню, лучники с холма осыпали их дождем стрел.

Барл с трудом выполз из горящей палатки, на ходу заворачиваясь в одеяло и выкрикивая приказания.

— Они пришли за бастардом, идиоты! Держите его, чего бы это ни стоило!

Над замерзшей землей пролетела стрела. Барл закричал и упал ничком, прячась под фургон с припасами. Спустя мгновение ещё две стрелы вонзились в стенку фургона.

Люди в моей палатке вскочили, едва заслышав суматоху снаружи. Я совершенно не обращал на них внимания, предпочитая следить за событиями глазами Ночного Волка. Но когда в палатку ворвался сержант, его первым приказом было:

— Тащите его отсюда, пока они не подошли к палаткам. Прижмите его к земле. Если они придут за ним, перережьте ему горло.

Стражники дословно выполнили указание командира. Солдат уперся коленом мне в спину и приставил обнаженный клинок к моему горлу. Шестеро других встали вокруг. В темноте люди кричали и дрались. Прозвучал ещё один громкий крик, когда занялась другая палатка, присоединившись к весело потрескивающему шатру Барла, который ярким факелом освещал значительную часть лагеря. Но стоило мне попытаться поднять голову и посмотреть, что происходит, как молодой солдат за моей спиной ударил меня, заставив снова прижаться лицом к мерзлой земле. Я покорно уткнулся в заледеневший гравий и снова вернулся к Ночному Волку.

Если бы гвардейцы не были так поглощены охраной меня и Барла, они бы, возможно, поняли, что оба мы не особенно интересовали нападавших. Пока стрелы сыпались на Барла и его горящую палатку, в темной части лагеря бесшумные пришельцы освобождали контрабандистов, пилигримов и лошадей. Глазами Ночного Волка я увидел лицо лучника, поджегшего палатку Барла, и сразу понял, что он, как и Ник, принадлежит к клану Холдфастов. Контрабандисты пришли на выручку своим. Пока люди Барла охраняли его и меня, пленники вытекли из лагеря, как мука из продырявленного мешка.

Барл не ошибался в своих гвардейцах. Не один вооруженный человек пережидал набег в спасительной тени фургона с припасами. Наверняка они сражались бы отважно, если бы напали на них самих, но никто не решился возглавить контратаку. Подозреваю, что капитан Марк был не единственным человеком, заключившим сделку с контрабандистами. Гвардейцы не могли ответить на выстрелы, потому что ярко пылающие палатки не давали им никого разглядеть в темноте, а сами они стали бы отличной мишенью, если бы попытались подняться на ноги. Удивительно быстро все было кончено. Лучники на холме продолжали отстреливаться, ускользая, и удерживали тем самым внимание людей Барла. Когда дождь стрел внезапно прекратился, Барл немедленно потребовал, чтобы сержант выяснил, не сбежал ли я. Сержант угрожающе посмотрел на своих людей, а потом крикнул в ответ, что им удалось отбиться от нападавших.

Оставшаяся часть ночи была ужасной. Я провел все это время в снегу, лицом вниз. Полуодетый Барл фыркал и топал вокруг меня. Вместе с палаткой сгорела большая часть его личных запасов. Когда бегство пилигримов и контрабандистов было обнаружено, потрясение от этого известия не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытал, услышав, что ни у кого в лагере нет одежды, подходящей ему по размеру.

Кроме шатра сгорели ещё три палатки. Лошадь Барла увели, и лошадей контрабандистов тоже. Несмотря на громкие обещания страшной и скорой мести, Барл не сделал никаких попыток организовать погоню. Он отвел душу, несколько раз пнув меня ногой. Уже почти рассвело, когда он вспомнил о Старлинг. Её не было. А это, заявил Барл, доказывает, что истинной целью набега был я. Он организовал мою охрану, и стражники не отходили от меня оставшуюся часть ночи и следующие два дня путешествия до Мунсея. Неудивительно, что больше никто на нас не нападал. Они получили все, что хотели, и исчезли в горах. Я не сомневался, что у Ника есть тайные убежища и на этой стороне реки. Я не испытывал никаких теплых чувств к продавшему меня человеку, но не мог не отдать ему должное за то, что он забрал с собой пилигримов. Может быть, Старлинг сложит об этом песню.

Мунсей оказался маленьким городком, спрятанным в складках предгорий. Вокруг него было несколько ферм, и мощенные булыжником улицы начинались сразу за деревянным частоколом, окружавшим город. Часовой строго окликнул нас с башни над стенами. Только после того, как мы вошли, я оценил степень процветания маленького города. Из уроков Федврена я знал, что до того, как Мунсей превратился в место стоянки караванов, идущих за горы, он был важным опорным пунктом обороны Шести Герцогств. В наше время через него проходили торговцы янтарем, мехами и резной костью, что немало способствовало обогащению города. По крайней мере, так было с тех пор, как мой отец заключил договор об открытой торговле с Горным Королевством, и до недавнего времени.

Враждебные действия Регала изменили все это. Мунсей снова стал военной базой, какой он был в дни моего деда. Солдаты, ходившие по улицам, вместо синей формы Бакка носили коричневые с золотом мундиры Фарроу, но в остальном оставались обычными солдатами. Торговцы имели вид бесконечно усталых людей, чье богатство существовало только в воображении их сюзерена, и явно думали лишь о том, много ли им удастся восстановить с течением времени. Наша процессия привлекала внимание местных жителей, но они старались не выказывать любопытства открыто. Я подумал, давно ли стало опасным слишком сильно интересоваться делами короля.

Несмотря на усталость, я с интересом осматривал город. Это сюда привез меня мой дед по матери, чтобы передать Верити, и здесь Верити поручил меня Барричу. Мне всегда было интересно, жили ли родственники моей матери в окрестностях Мунсея или нам пришлось проделать долгий путь, чтобы найти моего отца. Но я напрасно искал чего-нибудь, что напомнило бы мне о днях моего детства. Мунсей казался мне одновременно чужим и знакомым, как и все прочие города, в которых я бывал.

Город был полон солдат. Палатки и навесы стояли у каждой стены. Казалось, что за последнее время население Мунсея сильно увеличилось. Наконец мы пришли во двор, который запряженные в фургон лошади признали как дом. Стражники отвели меня в приземистое деревянное здание. В стенах не было окон, и дом выглядел не особенно привлекательно. Внутри была единственная комната. В углу, у приветливо горящего огня в очаге сидел старик. Менее приветливо выглядели три двери с маленькими зарешеченными окошечками. Меня провели за одну из них, потом мои путы перерезали и меня оставили одного.

Это была лучшая тюрьма из всех, в которых мне доводилось побывать. Я поймал себя на этой мысли и чуть не улыбнулся. Тут была кровать-гамак с мешком соломы в качестве матраса. В углу стоял ночной горшок. Сквозь зарешеченное окно проникало немного света и тепла. И того и другого было мало, но все-таки в тюрьме оказалось значительно теплее, чем снаружи. В ней не было суровости настоящей тюрьмы. Я решил, что в эти камеры помещали пьяных или драчливых солдат. Как-то непривычно было снять плащ и рукавицы и отложить их в сторону. Я сел на край кровати и стал ждать.

Единственным достойным упоминания происшествием этого вечера был ужин — мясо, хлеб и даже кружка эля. Старик открыл дверь, чтобы передать мне поднос. Вернувшись за ним, он принес мне два одеяла. Когда я поблагодарил его, он посмотрел на меня в крайнем изумлении. Потом и он удивил меня, заметив:

— У тебя не только глаза, у тебя ещё и голос отцовский.

Затем он поспешно захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Больше со мной никто не разговаривал, и все, что я слышал, были проклятия и шутки при игре в кости. По голосам я решил, что в караульной кроме старика были трое более молодых людей.

Позже они оставили кости и углубились в тихую беседу. Я с трудом разбирал, о чем шла речь, за воем ветра снаружи. Я бесшумно встал с кровати и подкрался к двери. Выглянув в зарешеченное окно, я увидел трех часовых. Старик спал на своей кровати в углу, но эти трое в коричневой с золотом форме Регала относились к своим обязанностям более серьезно. Один был совсем ещё мальчик, не старше четырнадцати лет, двое других двигались как солдаты. Лицо одного было покрыто шрамами ещё больше, чем мое; я решил, что он драчун. Другой, носивший аккуратно подстриженную бороду, был, по всей видимости, главным в этой троице. Может быть, они и держались не очень-то настороже, но, во всяком случае, не спали. Драчун донимал мальчика насмешками. Лицо его жертвы было угрюмым. Я заключил, что эти двое не слишком любят друг друга. От подшучиваний над парнишкой драчун перешел к бесконечным жалобам на жизнь в Мунсее. Выпивка плохая, женщин слишком мало, а те, что есть, холодные, как здешняя зима. Он хотел бы, чтобы король наконец напустил их на головорезов горной ведьмы. Он считал, что войска Фарроу легко пробьют дорогу в Джампи и в считаные дни захватят эту древесную крепость. Какой смысл ждать? Он повторял это снова и снова. Остальные только кивали — похоже, они слышали его излияния не в первый раз. Я тихо отошел от окна и вернулся на свою кровать, чтобы подумать.

Милая клетка.

Они меня хотя бы кормят.

Не так хорошо, как ем я. Немножко теплой крови в мясе, вот что тебе нужно. Скоро убежишь?

Когда придумаю как.

Я провел некоторое время, тщательно исследуя свою камеру. Стены и полы из старых досок, на ощупь крепких, как железо. Плотный дощатый потолок, до которого я мог дотянуться только кончиками пальцев. И деревянная дверь с зарешеченным окном.

Если я хочу выбраться отсюда, придется сделать это через дверь. Я вернулся к зарешеченному окошку.

— Не дадите ли мне немного воды? — тихо спросил я.

Мальчик вздрогнул, драчун засмеялся, глядя на него. Третий стражник посмотрел на меня и тихо подошел к бочке в углу, чтобы набрать воды. Потом, взяв ковш за ручку, просунул его между прутьями. Он подождал, пока я попью, вытащил ковш и повернулся, чтобы уйти.

— Долго они собираются держать меня здесь? — крикнул я ему вслед.

— Пока не помрешь, — уверенно сказал драчун.

— Не велено с ним разговаривать, — напомнил ему мальчик.

— Заткнись! — приказал сержант.

Это относилось и ко мне. Я стоял у двери, вцепившись в решетку, и наблюдал за ними. От этого мальчик нервничал, но драчун смотрел на меня с алчным вниманием кружащей вокруг добычи акулы. Он ждал малейшего повода, чтобы ударить меня. Интересно, можно ли это использовать… Я очень устал получать удары, но, похоже, в последнее время это мне удавалось лучше всего. Я решил немного нажать и посмотреть, что из этого выйдет.

— А почему вам не велено со мной говорить? — с любопытством спросил я.

Они обменялись взглядами.

— Отойди от двери и заткнись, — приказал мне сержант.

— Я просто задал вопрос, — спокойно возразил я. — Чем вам может повредить разговор со мной?

Сержант встал, и я немедленно послушно попятился.

— Я заперт, а вас здесь трое. Мне просто скучно, вот и все. Неужели вы не можете даже сказать, что со мной собираются сделать?

— Сделают то, что надо было сделать сразу, как только они убили тебя. Повесят над водой, разрежут на кусочки и сожгут, — ответил драчун.

Его сержант повернулся к нему.

— Заткнись! Он тебя подначивает, идиот. Не смейте больше говорить ему ни слова, вы оба. Вот так колдун и подчиняет себе людей. Втягивает в разговор. Вот так он убил Болта и его отряд. — Сержант кровожадно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на своих людей.

Они расселись по местам. Драчун взглянул на меня с издевательской улыбкой.

— Я не знаю, что вам обо мне наговорили, но это неправда, — сказал я. Никто не ответил. — Смотрите, я такой же, как вы. Если бы у меня была какая-то колдовская сила, неужели я стал бы сидеть тут взаперти? Нет. Меня просто выбрали козлом отпущения. Вы все знаете, как это делается. Если что-то не так, все беды надо на кого-нибудь свалить. А я попался под руку. Что ж, посмотрите на меня и вспомните все, что вам обо мне наговорили. Я знал Болта, когда он служил у Регала в Оленьем замке. Похож я на человека, который мог бы одолеть Болта?

Я продолжал разговаривать с часовыми большую часть их дежурства. Я не думал, что на самом деле смогу уверить их в своей невиновности. Но я мог убедить их в том, что моих слов и их ответов вовсе нечего бояться. Я рассказывал им истории о моей прошлой жизни и преследовавших меня несчастьях, уверенный, что их будет повторять весь город. Хотя я представления не имел, какая мне от этого может быть польза. Но я стоял у двери, вцепившись в решетку окна, и незаметно крутил прутья, за которые держался. Снова и снова я пытался повернуть их в гнездах. Если они и двигались, я этого не чувствовал.

Следующий день тянулся бесконечно. Я понимал, что каждый проходящий час приближает опасность. Барл не зашел навестить меня. Я решил, что он ждёт кого-то, кто должен прийти и забрать меня. Я боялся, что это будет Уилл. Вряд ли Регал доверит эту миссию кому-нибудь другому. Перспектива нового столкновения с Уиллом пугала меня. Я не чувствовал в себе силы противостоять ему. Все, что я делал в этот день, это выламывал прутья и наблюдал за моими стражами. К концу дня я был готов сделать попытку. После ужина, состоявшего из сыра и овсянки, я лег и начал настраиваться на работу Силой.

Я осторожно опустил стены, боясь обнаружить поджидающего меня Барла. Однако, прощупав окружение, я ничего не почувствовал. Потом сосредоточился и попробовал ещё раз с тем же результатом. Тогда я стал смотреть вверх, на черный потолок. От несправедливости всего этого мне было плохо. Сны Силы приходят и забирают меня, когда мне этого вовсе не хочется, а сейчас, когда я тянусь к реке Силы, я не могу её нащупать. Я сделал ещё две попытки, прежде чем пульсирующая головная боль вынудила меня сдаться. Сила не поможет мне выбраться отсюда.

Остается наш Дар, заметил Ночной Волк. Я чувствовал, что он совсем близко.

Не вижу, как это может помочь мне, признался я.

Я тоже. Но я вырыл ямку под стеной, на случай если ты выберешься из клетки. Это было нелегко, потому что земля промерзла насквозь, а бревна вкопаны очень глубоко, но если ты убежишь, я смогу вывести тебя из города.

Это мудрый план, похвалил я его. Хоть один из нас что-то делает.

Ты знаешь, где я спал сегодня? — Эта мысль была веселой и самодовольной.

Где ты спал? — спросил я послушно.

Как раз у тебя под ногами. Там достаточно места, чтобы я мог проползти.

Ночной Волк, это напрасный риск. Тебя могут увидеть, могут заметить следы твоего подкопа.

Дюжина собак побывала здесь до меня. Никто не заметит моих приходов и уходов. Я хорошо разглядел этот человеческий улей. Все дома стоят на расстоянии друг от друга. Очень легко проскользнуть от одного к другому.

Будь осторожен, предупредил я его, но не мог скрыть радости оттого, что он близко.

Я провел нелегкую ночь. Три стражника вели себя осторожно, и между нами все время оставалась дверь. Я попробовал действие моего очарования на старике, который на следующее утро принес мне чай и два куска хлеба.

— Значит, вы знали моего отца? — заметил я, когда он пропихивал завтрак через прутья. — Я ведь совсем его не помню. Мы никогда не виделись.

— Вот и радуйся, — коротко ответил старик. — Знать принца не значит любить его. Жесткий как палка он был. Для нас у него были только правила и приказы, пока он развлекался да делал ублюдков.

Он отошел от решетки, лишив меня всякой надежды на то, что из него мог бы выйти союзник.

Я сел на кровать, со своим хлебом и чаем в руках, и безнадежно уставился на стену. Новый день безжалостно уходил. Я был уверен, что он приблизил мою встречу с Уиллом. Ещё одним днем меньше до того момента, когда меня приволокут назад в Тредфорд. Ещё одним днем ближе к смерти.

Холодной темной ночью Ночной Волк разбудил меня.

Дым. Уйма дыма.

Я сел на кровати. Потом подошел к зарешеченному окну и выглянул. Старик спал в своем углу. Мальчик и драчун играли в кости, их начальник чистил ногти поясным ножом. Все было спокойно.

Откуда он идет?

Пойти посмотреть?

Если можешь. Будь осторожен.

А когда я не был осторожен?

Прошло некоторое время. Я стоял у двери и следил за стражниками. Потом Ночной Волк снова потянулся ко мне.

Это большое здание, которое пахнет зерном. Оно горит в двух местах.

Никто не поднял тревогу?

Никто. Улицы пустые и темные. Эта часть города спит.

Я закрыл глаза, и волк нарисовал мне место происшествия. Здание было складом зерна. Кто-то поджег его с двух сторон. С одной стороны оно только тлело, но с другой пламя уже ползло вверх по сухой деревянной стене.

Возвращайся ко мне. Может быть, это нам поможет.

Жди.

Ночной Волк побежал по улице, скользя от дома к дому. За его спиной пламя начинало трещать, набирая силу. Он остановился, понюхал воздух и изменил направление. Вскоре перед ним был другой огонь. Этот жадно пожирал груду сена у задней стороны амбара. Дым лениво поднимался в небо. Внезапно язык пламени взвился, и груда сена вспыхнула целиком. Искры летели ввысь. Некоторые опускались на ближайшие крыши.

Кто-то поджигает. Вернись ко мне сейчас же.

Ночной Волк быстро вернулся. По дороге ко мне он увидел ещё один огонь, пощипывающий груду промасленных тряпок, наваленных под углом барака. Легкий ветерок помог ему разгореться. Пламя лизало поддерживающие здание столбы.

Зима высушила деревянный город так же хорошо, как летняя жара. Навесы и палатки стояли повсюду между домами. Если огня долго не заметят, весь Мунсей к утру превратится в тлеющие угли. И я вместе с ним, если никто не выпустит меня из моей тюрьмы.

Сколько человек сторожат тебя?

Четверо. И запертая дверь.

У одного из них есть ключ.

Подожди. Посмотрим, не изменятся ли обстоятельства к лучшему. А может быть, они откроют дверь, чтобы вывести меня.

Где-то в холодном городе закричал человек. Пожар заметили. Я стоял в камере и слушал ушами Ночного Волка. Шум снаружи усиливался. Наконец даже стражники за моей дверью начали подниматься с мест, спрашивая друг друга:

— Что такое?

Один подошел к двери на улицу и открыл её. Холодный ветер швырнул в комнату порцию дыма. Драчун повернулся к товарищам и заявил:

— Похоже на большой пожар в другом конце города.

Остальные двое немедленно подошли к двери. Их напряженные голоса разбудили старика, который тоже вышел посмотреть. Кто-то пробежал по улице мимо двери с криком:

— Пожар! Пожар внизу, у амбара! Несите ведра.

Мальчик взглянул на офицера:

— Пойти посмотреть?

Мгновение сержант медлил, но искушение было слишком велико.

— Нет. Ты оставайся здесь, а я схожу. Будьте начеку. — Он схватил плащ и выбежал в ночь.

Мальчик разочарованно смотрел ему вслед. Он постоял ещё немного у двери.

— Смотри-ка, ещё огонь! Вон там! — воскликнул он.

Драчун выругался и тоже схватил свой плащ.

— Пойду гляну.

— Нам же велено сидеть тут и охранять бастарда!

— Вот ты и сиди. Я скоро вернусь. Я просто хочу посмотреть, что происходит! — Последние слова он крикнул уже из-за двери.

Мальчик и старик переглянулись. Старик вернулся к своей постели и лег, но мальчик продолжал торчать в дверях. Через зарешеченное окно в двери камеры мне был виден кусочек улицы. Несколько человек пробежали мимо; потом быстро проехала повозка с упряжкой лошадей. По-видимому, все бежали на пожар.

— Плохи дела? — спросил я.

— Отсюда почти ничего не видно. Только пламя за конюшнями. Ух ты, сколько искр! — В голосе мальчика было разочарование оттого, что ему приходится оставаться так далеко от места событий. Внезапно он вспомнил, с кем разговаривает. Он испуганно втянул голову в плечи и захлопнул дверь. — Не смей говорить со мной! — предупредил он меня и уселся на место.

— А далеко ли отсюда амбар? — поинтересовался я. Он боялся даже смотреть на меня и сидел, уткнувшись взглядом в стену. — Мне просто интересно, — продолжал я в тоне приятной беседы, — что ты будешь делать, если огонь доберется до нас. Я бы не хотел сгореть заживо. Они оставили тебе ключи, верно ведь?

Мальчик мгновенно взглянул на старика. Рука старого стражника дернулась к кошельку, как будто он хотел убедиться, что ключи все ещё у него, но никто не сказал ни слова. Я стоял у зарешеченного окна и смотрел на них. Через некоторое время мальчик снова подошел к двери и выглянул. Я увидел, как челюсти его сжались. Старик встал за его плечом.

— Он распространяется, верно? Зимние пожары — страшное дело. Дерево сухое, как старые кости.

Мальчик не ответил, но повернулся ко мне. Рука старика коснулась ключа в кошельке.

— Идите свяжите мне руки и выведите из камеры. Нельзя оставаться в этом здании, если огонь дойдет сюда.

— Я не дурак, — сказал мальчик. — Я не хочу, чтобы меня повесили.

— А по мне, бастард, гори ты, где стоишь, — добавил старик.

Он снова высунулся в дверь. Даже из своей камеры я услышал внезапный рев, когда ещё один дом поглотило пламя. Дыма становилось все больше, и я видел, как в позе мальчика росло напряжение. Мимо открытой двери пробежал человек, прокричав мальчику что-то насчет драки на рыночной площади. Потом пробежали ещё люди, и я услышал звон мечей и легкого вооружения. С ветром поднимался пепел, и рев пламени перекрывал вой ветра. От вьющегося дыма воздух снаружи стал серым.

Потом внезапно мальчик и старик попятились назад в комнату. Ночной Волк наступал на них, обнажив все свои великолепные зубы. Он занял дверь и отрезал им путь к бегству. Теперь его рычание было громче треска пламени.

— Отоприте мою камеру, и он не причинит вам вреда, — предложил я им.

Мальчик вытащил меч. Он был хорошим бойцом. Он не стал ждать, пока волк войдет, и бросился на него, опустив оружие, так что зверю пришлось попятиться. Ночной Волк легко избежал удара, но теперь проход был открыт. Мальчик поспешил воспользоваться своим преимуществом, шагнув в темноту вслед за волком. В ту же секунду старик захлопнул дверь.

— Ты собираешься остаться здесь и сгореть заживо вместе со мной? — миролюбиво поинтересовался я.

В одно мгновение он принял решение и крикнул:

— Гори один! — Он распахнул дверь и выбежал наружу.

Ночной Волк! У старика, который убегает, ключи!

Я достану их.

Теперь я остался один в своей тюрьме. Я ожидал, что мальчик вернется, но он не вернулся. Я схватился за прутья окна и начал трясти дверь. Она едва шевельнулась. Один прут немного подался. Я стал крутить его, уперевшись ногами в дверь. Спустя вечность один конец сломался. Я согнул прут вниз и крутил его взад и вперед, пока он не оказался у меня в руках. Но даже если мне удастся сломать их все, я все равно не смогу пролезть через это отверстие. Выломанный прут был слишком толстым и не мог послужить рычагом, чтобы выломать дверь. Запах дыма был уже повсюду и густо висел в воздухе. Огонь приближался. Я ударил в дверь плечом, но она даже не дрогнула. Я просунул руку в окно и стал ощупывать дерево. Кончиками пальцев мне удалось дотянуться до тяжелого металлического засова. Я никак не мог решить, действительно ли в комнате становится теплее или это только мое воображение.

Я слепо колотил по замку моим железным прутом, когда входная дверь открылась. Стражник в коричневом с золотом вошел в комнату и крикнул:

— Я пришел за бастардом!

Потом он обвел взглядом пустую комнату. В одно мгновение он отбросил капюшон и превратился в Старлинг. Я, не веря, смотрел на неё.

— Легче, чем я надеялась, — сказала она мне. Застывшая на её покрытом синяками лице улыбка больше походила на оскал.

— Может быть, и нет, — слабо проговорил я. — Камера заперта.

Её улыбка сменилась испугом.

— Задняя часть этого здания горит!

Она выхватила у меня из рук прут. Когда Старлинг собралась ударить по замку, в дверях появился Ночной Волк. Он вошел в комнату и бросил на пол кошелек. Кожа кошелька потемнела от крови.

Я посмотрел на него, охваченный ужасом:

— Ты убил его?

Я взял у него то, что тебе было нужно. Быстрее. Задняя стенка этой клетки горит.

Мгновение я не мог пошевельнуться. Я смотрел на Ночного Волка и думал: что же я из него сделал? Он потерял часть своей чистой дикости. Старлинг переводила взгляд с меня на волка, а потом на кошелек. Она тоже не двигалась.

А ты потерял часть того, что делает тебя человеком. У нас нет на это времени, брат мой. Разве ты бы не убил волка, чтобы спасти мою жизнь?

На это не нужно было отвечать.

— Ключ в кошельке, — сказал я Старлинг.

Секунду она только смотрела на него. Потом нагнулась и вытащила из кожаного кошелька тяжелый ключ. Я наблюдал, как она вставляет его в замочную скважину, и молился, чтобы мои удары не слишком сильно повредили механизм. Менестрель повернула ключ, вытащила его и открыла замок. Когда я вышел, она приказала:

— Захвати одеяла. Они тебе понадобятся. Снаружи ужасный холод.

Схватив их, я почувствовал волну жара, идущего от задней стенки моей камеры. Я сгреб в охапку свой плащ и варежки. Дым уже начинал проникать в щели между досками. Мы бежали, и по пятам за нами мчался волк.

Снаружи никто не обращал на нас внимания. С огнем было уже бесполезно бороться. Он завоевал город и брал все, что хотел. Люди, которых я видел, пытались спасти свои жизни и остатки имущества. Какой-то человек прокатил мимо тележку с пожитками, бросив на нас предостерегающий взгляд. Я подумал, его ли это вещи. В конце улицы горела конюшня. Грумы в неистовстве вытаскивали на улицу лошадей, но крики испуганных животных, все ещё находившихся внутри, были громче воя ветра. Со страшным грохотом рухнуло здание на другой стороне улицы, выбросив сноп искр и волну горячего воздуха. Ветер разнес огонь по всему Мунсею. Пожар перекидывался с одного дома на другой, а ветер относил горящие искры к стоящему наверху лесу. Я подумал, сможет ли хотя бы глубокий снег остановить огонь.

— Пойдем! — сердито закричала Старлинг, и я понял, что стою, разинув рот.

Сжимая свои одеяла, я молча последовал за ней. Мы бежали по темным улицам горящего города. По-видимому, она знала дорогу.

Мы подошли к перекрестку. Тут была какая-то драка. На земле лежали четыре тела, все в форме гвардейцев Фарроу. Я остановился, чтобы нагнуться над погибшей стражницей и поднять нож и кошелек.

Мы приближались к городским воротам. Внезапно рядом с нами загрохотал фургон. Две тащившие его лошади не привыкли работать в одной упряжке и ужасно устали.

— Влезайте! — закричал нам кто-то.

Старлинг без промедления прыгнула в фургон.

— Кеттл? — спросил я.

— Скорей! — был ответ.

Я залез внутрь, и волк легко последовал за мной. Она не стала ждать, пока мы усядемся, и хлестнула лошадей. Фургон рывком двинулся вперед.

Перед нами оказались ворота. Они были открыты, и часовые отсутствовали. Створки болтались на ветру. С одной стороны я заметил неподвижное тело. Кеттл даже не придержала лошадей. Мы проскакали через ворота, не оглянувшись, и загремели вниз по темной дороге, чтобы присоединиться к другим бегущим из города с тележками поклажи. По-видимому, они по большей части направлялись к отдаленным фермам, где надеялись устроиться на ночь, но Кеттл гнала упряжку дальше. Когда ночь вокруг нас стала ещё темнее, а люди отстали, Кеттл немного попридержала лошадей. Я смотрел вперед, в темноту, Старлинг — на город позади.

— Предполагалось, что это только отвлечет стражу… — сказала она потрясение.

Я оглянулся.

На фоне оранжевого зарева вырисовывался частокол Мунсея. Искры, как рой встревоженных пчел, поднимались в ночное небо над ним. Рев пламени напоминал звук штормового ветра. Пока мы смотрели, рухнуло новое здание и в воздух взмыли новые искры.

— Отвлечет стражу? — Я посмотрел на неё. — Ты сделала все это? Чтобы освободить меня?

Старлинг бросила на меня изумленный взгляд.

— Прости уж, но придется тебя разочаровать. Нет. Мы с Кеттл пришли за тобой, но к пожару не имеем никакого отношения. Это работа семейства Ника. Месть тем, кто нарушил договор с ними. Они пришли, чтобы найти их и убить. А потом ушли. — Она покачала головой. — Это слишком сложно, чтобы объяснить тебе прямо сейчас, да я и сама не до конца все понимаю. По-видимому, королевская гвардия в Мунсее много лет жила в мире с контрабандистами. Им хорошо платили, чтобы они закрывали глаза на деятельность Холдфастов. Контрабандисты следили за тем, чтобы люди из здешнего гарнизона имели лучший контрабандный товар. Я думаю, что капитан Марк получал большую часть платы. Он был не один, но не особенно благородно обходился со своими товарищами. Потом сюда прислали Барла. Он ничего не знал об этом договоре. Он привел с собой множество солдат и попытался насадить военную дисциплину. Ник продал тебя Марку. Но кто-то увидел в этом шанс продать Марка и его договор Барлу. Барл решил захватить тебя и попутно избавиться от контрабандистов. Но Нику Холдфасту и его клану было хорошо заплачено за безопасный проезд пилигримов. Потом солдаты разорвали договор с ними, и из-за этого были нарушены обязательства Ника перед пилигримами. — Она покачала головой. Голос её был напряженным. — Нескольких женщин изнасиловали. Один ребенок умер от холода. Один человек никогда больше не сможет ходить, потому что пытался защитить свою жену. — Некоторое время я слышал только скрип колес и отдаленный рев пламени. Глаза Старлинг были совсем черными, когда она оглядывалась на горящий город. — Ты слышал о воровской чести? Что ж. Ник и его люди отомстили за свою поруганную честь.

Я все ещё смотрел назад, на развалины Мунсея. Мне было в высшей степени наплевать на Барла и его людей. Но там были купцы и их семьи. Пламя пожирало их дома и жизни. Солдаты насиловали пленниц, как будто были пиратами, а не королевскими гвардейцами. И это солдаты Шести Герцогств, служащие законному королю Шести Герцогств!.. Я покачал головой.

— Шрюд повесил бы их всех! — Старлинг прочистила горло. — Не упрекай себя, — сказала она. — Я давно научилась не корить себя за зло, которое мне причинили. Здесь нет моей вины. Даже ты ни в чем не виноват. Ты просто Изменяющий, который дал толчок всему этому.

— Не называй меня так, — взмолился я.

Фургон несся вперед, унося нас все дальше в ночь.

Глава 19

ПОГОНЯ

Во время прихода к власти короля Регала соглашение между Шестью Герцогствами и Горным Королевством было ещё свежо. Десятилетия Горное Королевство контролировало всю торговлю здесь так же жестко, как Шесть Герцогств на Холодной и Оленьей реках. Торговые проходы между двумя регионами странным образом управлялись обоими государствами, не обогащая при этом ни одно из них. Во время царствования короля Шрюда между будущим королем Шести Герцогств Чивэлом и горным принцем Руриском были выработаны обоюдно выгодные торговые соглашения. Мир между народами и эти договоры были скреплены ещё через десять лет, когда горная принцесса Кетриккен стала женой будущего короля Верити. После того как её брат Руриск умер, так и не дождавшись свадьбы сестры, она стала единственной наследницей горной короны. Таким образом, некоторое время казалось, что Шесть Герцогств и Горное Королевство получат общего монарха и в результате станут единой страной.

Однако обстоятельства сложились так, что этим надеждам не суждено было сбыться. Шесть Герцогств страдали от постоянных пиратских набегов, а вражда двух оставшихся в живых сыновей короля Шрюда разрывала страну на части изнутри. Король Шрюд был убит, будущий король Верити исчез, уйдя на поиски Элдерлингов, и когда принц Регал заявил о своих правах на трон, Кетриккен, опасаясь его ненависти, была вынуждена бежать в горы, чтобы спасти своего нерожденного ребенка. Самопровозглашенный «король» Регал истолковал этот поступок как попытку отнять принадлежащие ему по праву территории. Его намерения ввести войска в Горное Королевство под предлогом необходимости охраны торговых караванов были пресечены народом Горного Королевства. Его возражения и угрозы привели к закрытию горных границ для торговли с Шестью Герцогствами. Потерпев в этом поражение, Регал начал мощную кампанию по дискредитации королевы Кетриккен и возбуждению патриотической ненависти к Горному Королевству. Его конечная цель казалась очевидной: захватить земли Горного Королевства, если понадобится — силой, и сделать его частью Шести Герцогств. Казалось, что он выбрал неподходящее время для подобной стратегии и развязывания войны. Земли, которыми он владел по праву, уже были осаждены внешним врагом, которого он, по-видимому, не мог или не хотел разбить. Никакая военная сила никогда ранее не могла покорить Горное Королевство, и тем не менее Регал собирался сделать именно это. Вначале вопрос о том, почему он так отчаянно желал обладать этой территорией, ставил в тупик всех.


Ночь была холодной и ясной. Яркого лунного света хватало, чтобы не сбиться с дороги, но не более того. Некоторое время я просто сидел в фургоне, прислушиваясь к стуку лошадиных копыт и пытаясь осмыслить происшедшее. Старлинг взяла одеяла, которые мы прихватили из моей камеры, и вытрясла их. Одно она дала мне, а второе накинула себе на плечи. Она сидела на некотором расстоянии от меня и беспрестанно оглядывалась. Я чувствовал, что лучше оставить её в покое. Я наблюдал, как оранжевое зарево над Мунсеем медленно угасает. Вскоре я вновь обрел способность соображать.

— Кеттл! — окликнул я. — Куда мы едем?

— Подальше от Мунсея, — ответила она.

Голос её был усталым.

Старлинг повернулась и посмотрела на меня.

— А ты разве не знаешь?

— Куда девались контрабандисты? — спросил я и скорее почувствовал, чем увидел, как Старлинг пожала плечами.

— Нам они не сказали. Они только предупредили, что, если мы пойдем искать тебя, им с нами не по пути. Они, похоже, считают, что, даже несмотря на беду в Мунсее, Барл пошлет за тобой солдат.

Я кивнул, больше себе, чем ей.

— Именно это он и сделает и представит все таким образом, будто набег на Мунсей устроили солдаты Горного Королевства, которых Кетриккен послала освободить меня. — Я сел и отодвинулся от Старлинг. — Если они схватят вас, то убьют обеих.

— А мы не дадим им нас поймать, — заметила Кеттл.

— И они не поймают, — обещал я, — если только мы будем действовать разумно. Остановите лошадей.

Кеттл было нетрудно выполнить мое распоряжение. Лошади давным-давно перешли на усталый шаг. Я бросил свое одеяло Старлинг и обошел упряжку. Ночной Волк вылез из фургона и с любопытством следовал за мной.

— Что хочешь сделать? — спросила Кеттл.

Я расстегнул упряжь и позволил сбруе упасть на заснеженную землю.

— Облегчить лошадям работу. — При помощи ножа стражника я обрезал вожжи. Кеттл придется ехать без седла. Хватит ли у неё сил? Седел у нас нет. — Вы сможете ехать верхом?

— Думаю, мне придется, — ворчливо заметила она, вылезая из фургона. — Но мы не далеко уедем вдвоем на одной лошади.

— Вы и Старлинг поедете без меня, — объяснил я ей. — Просто двигайтесь.

Старлинг стояла в фургоне и смотрела вниз. Мне не нужен был лунный свет, чтобы разглядеть разочарование на её лице.

— Ты хочешь оставить нас здесь? После того, как мы спасли тебя?

Я видел это несколько по-другому.

— Нет, это вы оставляете меня здесь, — ответил я твердо. — Джампи единственный большой город после Мунсея на пути в Горное Королевство. Не останавливайтесь. Не направляйтесь прямо к Джампи. Этого они будут ожидать от вас. Найдите какой-нибудь небольшой поселок и переждите в нем. Жители Горного Королевства гостеприимны. Если не будет никаких слухов о погоне, идите в Джампи. Гоните лошадей и поезжайте как можно дальше, прежде чем в первый раз попросите хлеба и крова.

— А что ты собираешься делать? — тихим голосом спросила Старлинг.

— Мы с Ночным Волком пойдем своей дорогой. Нам следовало сделать это давным-давно. Одни мы передвигаемся быстрее.

— Я вернулась за тобой, — сказала Старлинг. Её голос готов был сорваться от обиды на мое «предательство». — Несмотря на все, что случилось. Несмотря… моя рука… и все остальное…

— Он собьет их с нашего следа, — вмешалась Кеттл.

— Вам помочь сесть в седло? — тихо спросил я её.

— Нам от тебя ничего не нужно! — сердито заявила Старлинг. Она тряхнула головой. — Когда я думаю обо всем, через что мне пришлось пройти, чтобы последовать за тобой и освободить тебя… Ты бы сгорел заживо в своей камере, если бы не я.

— Я знаю. — Не было времени все объяснять ей. — До свидания, — сказал я тихо и направился к лесу.

Ночной Волк шел рядом со мной. Деревья сомкнулись вокруг нас, и вскоре дороги уже не было видно.

Кеттл быстро уловила суть моего плана. Как только Барл поймет, что происходит, он вспомнит обо мне. Они обнаружат убитого волком старика и никогда не поверят в то, что я сгорел в своей камере. Будет погоня. Они разошлют всадников по всем дорогам и очень скоро настигнут Кеттл и Старлинг. Если только у охотников не будет другого, более многообещающего следа. Такого, который пойдет лесом, направляясь прямо в Джампи. На запад.

Это будет непросто. Я мало что знал о землях между Мунсеем и столицей Горного Королевства. Скорее всего, мне не попадется никаких городов, потому что эта страна мало заселена и люди — в основном охотники и кочевые пастухи со стадами овец и коз — живут в отдельных хижинах или крошечных поселках, окруженных обширными охотничьими угодьями. У меня почти не будет шансов выпросить или украсть еду. Больше всего меня пугала возможность оказаться в тупике на горном хребте или необходимость пересекать одну из множества холодных горных рек, которые несутся вниз по оврагам и узким долинам.

Глупо волноваться об этом, пока мы не столкнемся с чем-то подобным, заметил Ночной Волк. А если это случится, придется просто найти обходной путь. Это может занять больше времени, но мы вообще никуда не попадем, если будем просто стоять тут и тревожиться.

Так что мы с Ночным Волком шли всю ночь. Когда мы выходили на открытые места, я изучал звезды и старался по возможности идти прямо на восток. Дорога, как я и предполагал, была очень трудной. Я осмотрительно выбирал путь, который легче преодолеть пешему человеку и волку, чем конным гвардейцам. Мы шли вверх по кустистым холмам и продирались через чащу молодых деревьев в узких ущельях. Я утешал себя мыслью о Старлинг и Кеттл, которые легко скачут по проезжим дорогам. И пытался не думать о том, что Барл может послать достаточно следопытов, чтобы идти сразу в двух направлениях. Нет. Я должен сделать так, чтобы Барл бросил все силы в погоню за мной, а для этого нужно, чтобы я представлял для Регала такую угрозу, с которой необходимо покончить немедленно.

Я посмотрел вверх, на горный хребет. Там стояли три огромных кедра. Я остановлюсь около них, разожгу маленький костер и попытаюсь поработать Силой. У меня нет эльфийской коры, так что придется приготовиться к долгому отдыху.

Я тебя посторожу, заверил меня Ночной Волк.

Кедры были такие огромные и их ветви так плотно переплетались, что на земле под ними почти не было снега. Она была засыпана плотным слоем ароматной кедровой хвои. Я сгреб её в кучу, чтобы не ложиться прямо на холодную землю, и собрал большой запас дров. Впервые я заглянул в украденный мною кошелек. Там были кремень и огниво, пять или шесть монет, несколько игральных костей, сломанный браслет и завернутый в кусочек материи локон светлых волос. Вот и все, что осталось от солдатской жизни. Как это знакомо!.. Я разрыл землю и похоронил в ней локон, игральные кости и браслет. Я старался не гадать о том, чьи это были волосы — ребенка или, может быть, любовника. Это не я убил её. И тем не менее холодный голос на краю моего сознания шептал: «Изменяющий». Если бы не я, она все ещё была бы жива. На мгновение я почувствовал себя старым, усталым и больным. Потом я заставил себя забыть о жизни стражницы и о своей собственной жизни. Я разжег огонь и дал ему как следует разгореться. Потом сложил поближе к себе остатки дров, закутался в плащ и лег на свою постель из кедровой хвои. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул и попытался работать Силой.

Я словно бросился в быструю реку. Я не был готов к тому, что мне так легко удастся погрузиться в поток Силы, и чуть не потерял контроль над собой. Почему-то в этот раз река Силы оказалась более глубокой, дикой и мощной. Не знаю, в чем тут дело: то ли я набрался опыта, то ли виной тому нечто другое. Я сосредоточился и решительно укрепил свою волю, чтобы противостоять искушениям Силы. Я отказался даже думать о том, чтобы взглянуть на Молли и нашего ребенка, своими глазами увидеть, как растет моя девочка и как живут они обе. И как бы мне ни хотелось, я не буду искать Верити. Его Сила столь велика, что найти его не составит труда. Но я пришел сюда не для этого. Я собираюсь подразнить врага и должен быть настороже. Оставив лишь те защитные стены, которые не препятствовали работе Силой, я сосредоточился на Барле.

Я потянулся, осторожно нащупывая его, готовый в любой момент возвести защитные стены, если он попытается атаковать меня. Я нашел его легко и был почти потрясен тем, что он совершенно не заметил моего прикосновения.

Потом его боль пронзила меня.

Я шарахнулся прочь быстрее, чем испуганная морская анемона сворачивает свои длинные стебли во время отлива. Открыв глаза, я уставился на ветки кедров, нагруженные снегом. Пот покрывал мое лицо и спину.

Что это было? — спросил Ночной Волк.

Ты знаешь, столько же, сколько я.

Это была сокрушительная, ужасающая боль, как будто все тело, внутри и снаружи, пылает в огне. Её не могли вызвать раны, горе или страх.

Эту боль вызвали Регал и Уилл.

Я лежал, содрогаясь, мой разум не мог охватить всю чудовищность происшедшего. Я пытался осмыслить все, что почувствовал в это короткое мгновение. Уилл и, возможно, какая-то тень Силы Каррода удерживали Барла для этого наказания. От Каррода исходили плохо замаскированный ужас и отвращение к тому, что они делали. Может быть, он боялся, что когда-нибудь то же ждёт его самого. Сильнейшим чувством Уилла была ярость оттого, что я был во власти Барла и он каким-то образом позволил мне ускользнуть. Однако под гневом пряталось что-то вроде зачарованности тем, что Регал делал с Барлом. Уилл не получал от этого никакого удовольствия. Пока нет. Но Регал получал.

Было время, когда мы с Регалом жили в одном замке. Мы никогда не были близки, это правда. Но он был просто моим дядей, который сильно невзлюбил меня. Он по-мальчишески отводил душу, толкая меня или тайком подставляя ногу, поддразнивая и распуская разные слухи. Мне, разумеется, это было неприятно, но все же тогда Регала можно было понять. Ревность и досада терзали его. Я был бастардом ненавистного старшего брата и претендовал на время и внимание короля Шрюда. В то время Регал был избалованным сыном, завистливым братом, испорченным, грубым и эгоистичным человеком.

Но все же человеком.

Сейчас от него исходила такая невероятная жестокость, что это находилось почти за гранью моего понимания. «Перекованные» переставали быть людьми, но в их пустоте оставалась тень их прежней души. Если бы Регал раскрыл грудь и показал мне клубок извивающихся гадюк, я бы не удивился. В нем не осталось ничего человеческого, он был настоящим исчадием ада. И этого человека Шесть Герцогств называли королем!..

Я возвращаюсь, предупредил я Ночного Волка, не дав ему времени возразить, закрыл глаза и бросился в реку Силы, впитывая её холодную силу и не думая о том, что она может уничтожить меня. В то мгновение, когда Уилл почувствовал меня, я заговорил с ними: Ты умрешь от моей руки, Регал. Это так же верно, как то, что Верити снова будет править Шестью Герцогствами.

Я обрушил на них всю свою Силу почти так же инстинктивно, как если бы сжал кулак. Только теперь я понял, что именно сделал с ними Верити там, в Тредфорде. Не было никаких слов, ничего, кроме яростного энергетического взрыва. Я полностью раскрылся и, когда понял, что они почувствовали меня, нанес сокрушительный удар. Думаю, что если бы там был только один человек, я бы полностью выжег из него способность к Силе. Но они разделили удар. Я никогда не узнаю, что случилось с Барлом. Возможно, он был даже благодарен мне, поскольку я освободил его от изощренной пытки Регала. Каррод оказался полностью парализован моей Силой и визжал от ужаса. Вероятно, Уилл мог бы попытаться противостоять мне, но Регал скомандовал: Уходи, идиот! Не рискуй мной! И в мгновение ока они исчезли.

День уже набирал силу, когда я пришел в себя. Ночной Волк привалился ко мне, и его шкура была в крови. Я слабо толкнул его, и он немедленно подвинулся. Он встал и обнюхал мое лицо. Я с отвращением понял, что лицо у меня крови и эта кровь — моя собственная. Я резко сел, и мир завертелся вокруг меня. Однако я постепенно пришел в себя и начал воспринимать гул чужих мыслей.

С тобой все в порядке? Ты дрожал, а потом у тебя пошла кровь из носа. Тебя здесь не было, и я совсем тебя не слышал.

— Со мной все в порядке, — хрипло успокоил я Ночного Волка. — Спасибо, что держал меня в тепле.

Костер превратился в горстку тлеющих углей. Я осторожно потянулся за хворостом и бережно подкормил огонь. Казалось, что мои руки каким-то образом стали очень длинными. Когда костер разгорелся, я сел и попытался согреться. Потом я встал, сделал несколько неверных шагов к снежному наносу, взял горсть снега и вытер лицо, чтобы смыть вкус и запах крови. Немного чистого снега я положил в рот, потому что мой язык распух и пересох.

Тебе надо отдохнуть? Поесть? — возбужденно спрашивал Ночной Волк.

Да, да…

Но больше всего нам нужно было бежать. Можно было не сомневаться в том, что моя вчерашняя выходка заставит Регала и его приспешников броситься в погоню. Я сделал то, что хотел, и это вышло здорово. Теперь у них есть повод для страха, и они не успокоятся, пока не уничтожат меня. Кроме того, я показал им, где нахожусь; они почувствуют, куда надо послать людей. И я не собирался оставаться здесь и ждать их появления. Я вернулся к костру, засыпал его землей и затоптал, чтобы быть уверенным в том, что огонь погас. Потом мы поспешили прочь.

Мы шли так быстро, как позволяли мои силы. Было очевидно, что я задерживаю Ночного Волка. Он с жалостью смотрел на меня, когда я поднимался в гору, утопая в снегу, по которому он легко бежал, не проваливаясь. Когда я чувствовал, что мне необходим отдых, и прислонялся к дереву, он мчался вперед, отыскивая более легкий путь. Когда дневной свет и мои силы были на исходе и я останавливался, чтобы развести костер на ночь, он исчезал и возвращался с мясом для нас обоих. По большей части это были белые снежные зайцы, но однажды он притащил толстого бобра, который забрел слишком далеко от заледеневшего пруда. Я делал вид, будто стараюсь приготовить свою порцию, но на самом деле только слегка обжаривал мясо над огнем, слишком уставший и голодный для того, чтобы сделать что-то большее. Мясная диета не прибавила мне ни капли жира, но я был жив и мог двигаться. Мне редко удавалось по-настоящему поспать. Приходилось постоянно поддерживать огонь, чтобы не замерзнуть, и несколько раз за ночь подниматься, чтобы потопать ногами и вернуть чувствительность пальцам. Стойкость. Вот в чем было дело. Не быстрота или большая сила, а просто скупое восполнение моей способности заставлять себя продолжать движение.

Я держал стены Силы высоко поднятыми, но все время чувствовал, как Уилл бьется о них. Я не думал, что он может обнаружить меня, пока я слежу за ним, но не был в этом уверен. Постоянное внутреннее напряжение было ещё одним источником моих мучений. В некоторые ночи мне хотелось просто отбросить свою защиту и позволить Уиллу прикончить меня. Но в таких случаях я быстро вспоминал о том, на что теперь способен Регал. Это немедленно пронзало меня чудовищным ужасом и вынуждало бежать, чтобы как можно больше увеличить расстояние между нами.

На четвертое утро нашего путешествия я проснулся, зная, что мы зашли далеко за границу Горного Королевства. Я не видел никаких признаков погони с тех пор, как мы покинули Мунсей. Так далеко на землях Кетриккен, мы, конечно же, в безопасности.

Далеко ли отсюда этот Джампи и что мы будем делать, когда доберемся туда?

Не знаю, далеко ли, и не знаю, что мы будем делать.

Я впервые задумался об этом. На самом деле я понятия не имел, что происходило с Кетриккен с того вечера, когда я предложил ей бежать в горы. А она ничего не слышала ни от меня, ни обо мне. Наверное, она уже родила ребенка. По моим расчетам, он примерно ровесник моей собственной дочери. Внезапно я обнаружил, что мне очень хочется посмотреть на него. Я мог бы взять его на руки и сказать себе: вот что чувствует Молли, когда держит нашу дочь.

Кроме того, Кетриккен считала меня умершим. Казнен Регалом и давно похоронен, вот что она должна была слышать. Она была моей королевой и женой Верити. Конечно же, теперь я мог объяснить ей, как мне удалось остаться в живых. Но рассказать ей правду — это все равно что бросить камушек в пруд. В отличие от Старлинг, Кеттл или любого другого, кто мог догадаться о том, кто я такой, Кетриккен знала меня раньше. Это будет для неё не слухом, не легендой, не дикой историей, как для кого-то, кто видел меня всего мгновение, а фактом. Она могла бы сказать всем, кто знал меня: «Да, я его видела, и он на самом деле жив. Как ему удалось спастись? Да при помощи Дара, конечно».

Я с трудом шел за Ночным Волком сквозь снег и думал, что это будет значить для Пейшенс, когда весть дойдет до неё. Позор или радость? Боль оттого, что я не открылся ей? Через Кетриккен эту весть пошлют всем, кого я знал. В результате она дойдет до Молли и Баррича. Что это будет значить для Молли, когда она услышит не только о том, что я жив и не вернулся к ней, но ещё и о том, что я действительно запятнан Даром? Я был ранен в самое сердце, узнав, что она скрыла от меня свою беременность. Тогда я в первый раз понял, что она должна была чувствовать себя преданной и обманутой из-за всех этих бесконечных тайн, которые я хранил от неё все эти годы. Если она узнает ещё об одной, к тому же такой значительной, это может покончить со всеми добрыми чувствами, которые она ещё испытывает ко мне. Мои шансы на то, чтобы восстановить наши отношения, и без того были достаточно малы. Мне была невыносима мысль о том, что они будут уменьшаться и дальше.

И все остальные — конюшие, которых я знал, люди, бок о бок с которыми я греб и сражался, простые солдаты Оленьего замка — тоже узнают обо мне. Что бы я ни думал о Даре, я уже видел отвращение в глазах одного друга. И видел, как это изменило отношение ко мне Старлинг. Что скажут люди о Барриче, в конюшне которого был наделенный Даром подручный и который это терпел? Станут ли его искать? Я заскрипел зубами. Мне следует оставаться для них мертвым. Может быть, лучше вообще обойти Джампи стороной и отправиться искать Верити? Хотя без еды и теплой одежды у меня было столько же шансов преуспеть в этом, сколько у Ночного Волка выдать себя за комнатную собачку.

И была ещё одна маленькая трудность. Карта.

Когда Верити покидал Олений замок, он полагался на карту. Старую карту, которую Кетриккен откопала в библиотеке Джампи. Она выцвела, потому что, очевидно, была сделана в дни короля Вайздома, который первым нашел Элдерлингов и уговорил их помочь Шести Герцогствам. Некоторые детали стерлись, но и Кетриккен и Верити были уверены, что одна из отмеченных на карте дорог ведет туда, где король Вайздом обнаружил этих таинственных существ. Верити решил следовать указаниям карты и идти в районы за Горным Королевством. Он взял с собой её копию, и я не имел никакого представления о том, что случилось со старой картой. Возможно, её увезли в Тредфорд, когда Регал разграбил библиотеки Оленьего замка. Некоторые особенности её оформления заставили меня подозревать, что она, в свою очередь, является копией ещё более древнего свитка. Карта была выполнена в горном стиле, и если где-то и можно было обнаружить оригинал, то это в библиотеках Джампи. Я имел к ним доступ в месяцы своей болезни в горах и знал, что они очень обширны и находятся в прекрасном состоянии. Если я не найду оригинала именно этой карты, мне, возможно, удастся найти другие, на которых будут указаны те же самые дороги.

Во время моего пребывания в Горном Королевстве я был потрясен тем, какой это доверчивый народ. Я почти не видел замков и совсем не встречал стражников, хотя в Оленьем замке они стояли на каждом шагу. Было бы несложно попасть в королевскую резиденцию. Даже если они все-таки решили установить охрану, стены дворца сделаны из обмазанных глиной и раскрашенных кусков коры. Я был уверен, что так или иначе смогу попасть внутрь, а тогда быстро доберусь до библиотеки и украду все, что мне понадобится. Таким же образом я восстановлю свои запасы.

У меня хватило совести устыдиться этой мысли. Но я знал, что стыд не удержит меня от того, чтобы осуществить задуманное. У меня опять не было выбора. Я взбирался по глубокому снегу на очередной хребет, и, казалось, мое сердце снова и снова выстукивало эту фразу. Нет выбора, нет выбора, нет выбора и никогда не было. Судьба распорядилась так, что я стал убийцей, обманщиком и вором, и чем сильнее я пытался избежать этих ролей, тем настойчивее меня подталкивали к ним. Ночной Волк шел следом за мной и беспокоился из-за моего плохого настроения.

В таком смятении духа мы перевалили через хребет и оба глупо остановились, вырисовываясь четкими силуэтами прямо перед отрядом всадников на дороге под нами. Их коричневые с золотом куртки выделялись на снегу. Я застыл, как испуганный олень. Но мы все же могли бы остаться незамеченными, если бы не стая собак, которая была с верховыми. Я мгновенно заметил их — шесть собак, не волкодавы, благодарение Эде, а коротконогие гончие, не привыкшие к такой погоде и местности. Одна собака, долговязая дворняга с косматой шерстью на спине, была длинноногой. Она и её хозяин шли отдельно от остальных. Отряд использовал все средства, чтобы найти нас. Почти мгновенно дворняга откинула голову и залаяла. Собаки подхватили лай и тут же завыли, почуяв наш запах. Стражник, держащий собак, поднял руку и показал вверх, на нас. Мы бросились бежать. Дворняга с хозяином уже неслись за нами.

— Я даже не знал, что там дорога, — задыхаясь, проговорил я Ночному Волку, пока мы бежали вниз по склону.

У нас было очень небольшое преимущество. Мы спускались по нашим собственным следам, а собаки и всадник должны были подняться по нетронутому снегу. Я надеялся, что к тому времени, когда они доберутся до вершины, мы как раз скроемся в заросшем кустарником овраге под нами. Ночной Волк не торопился, не желая оставлять меня одного. Вдали я слышал возбужденные голоса людей.

БЕГИ! — мысленно крикнул я Ночному Волку.

Я не брошу тебя.

Да, похоже, у меня мало шансов, что ты сделаешь это, признался я. Мой мозг отчаянно работал. Беги на дно оврага. Оставь столько фальшивых следов, сколько сможешь, петляй вокруг и иди вниз по течению вдоль оврага. Когда я доберусь туда, мы побежим наверх, в гору. Это может задержать их на некоторое время.

Лисьи штучки, фыркнул он, серым вихрем рванулся вперед и исчез в густом кустарнике.

Я пытался двигаться быстрее. Дойдя до края оврага, я оглянулся. Собаки и всадники как раз переваливали через хребет. Я юркнул за заснеженный куст и начал спускаться по крутому склону. Ночной Волк оставил достаточно следов для целой стаи волков. Когда я остановился, чтобы перевести дыхание, он пронесся мимо меня в совершенно другом направлении.

Давай выбираться отсюда.

Не дожидаясь его ответа, я со всех ног бросился вперед. Снег на дне был не таким глубоким, потому что нависающие сверху деревья и кустарники поймали и задержали большую его часть. Я пригибался, зная, что, если задену ветки, они сбросят на меня свой холодный груз. Лай собак звенел в морозном воздухе. Я прислушивался к нему, пробиваясь вперед. Когда я услышал, что возбуждение сменилось отчаянным воплем, то понял, что они добрались до запутанного следа на дне оврага. Слишком быстро они добежали сюда, слишком быстро, и догонят нас слишком скоро.

Ночной Волк!

Тише, балбес! Собаки услышат тебя. И тот, другой.

Сердце замерло у меня в груди. Каким же я был глупцом! Я летел дальше сквозь заснеженные кусты, прислушиваясь к тому, что происходит у меня за спиной. Охотнику понравился фальшивый след, который оставил Ночной Волк, и он гнал собак по нему. У них было слишком много всадников для такого узкого оврага. Они мешали друг другу и, возможно, затаптывали наш настоящий след. Мы выиграли время, но совсем немного. Потом внезапно я услышал встревоженные крики и дикий лай собак. Я уловил сконфуженное бормотание собачьих мыслей: волк выскочил на них и промчался прямо через стаю, попутно раздавая удары, а потом нырнул под ноги лошадей. Один человек выпал из седла и теперь безуспешно пытался утихомирить своего взбесившегося коня. Какая-то собака потеряла большую часть одного длинного уха и мучилась от ужасной боли. Я попытался закрыть от неё свое сознание. Бедное животное, оно пострадало ни за что. Мои ноги как будто налились свинцом, во рту пересохло, но я пытался бежать, чтобы как можно лучше использовать время, которое с таким риском для себя выиграл Ночной Волк. Мне хотелось крикнуть ему, чтобы он прекратил свои шутки и бежал со мной, но я не смел выдать стае истинное направление нашего бегства. Вместо этого я заставлял себя бежать дальше.

Овраг становился уже и глубже. Плющ, кустарник и куманика росли на крутых склонах и полностью покрывали дно. Я подозревал, что бегу по замерзшему ручью. Я начал искать возможность выбраться наверх. За моей спиной снова лаяли собаки, сообщая друг другу, что вот он наконец, настоящий след, и надо бежать за волком, за волком, за волком. Тогда я понял, что Ночной Волк показался им и сознательно уводит их от меня.

Беги, мальчик, беги! Он бросил мне эту мысль, не заботясь о том, что собаки могут услышать её. В нем горело бешеное веселье. Это напомнило мне о той ночи, когда я гнал Джастина по коридорам Оленьего замка, чтобы убить его в Большом зале на глазах у гостей, прибывших на церемонию восшествия на престол Регала. Ночной Волк был в бешенстве, которое несло его вперед, не оставляя времени подумать о собственной безопасности. Я шел вперед, сердце мое колотилось где-то в горле, слезы щипали глаза.

Овраг кончился. Передо мной был сверкающий ледяной каскад, памятник горному потоку, который вырыл этот каньон в летние месяцы. Лед висел длинными волнистыми сосульками над каменистой трещиной в горе, все ещё сверкая слабым блеском движущейся воды. Снег у его основания заледенел. Я остановился, заподозрив, что под покровом слишком тонкого льда может оказаться глубокий пруд. Я поднял глаза. Края оврага нависали надо мной и были слишком высокими. В нескольких местах под снегом виднелись обнаженные глыбы камня. Карликовые деревца и ветвистые кустарники росли повсюду, вытягиваясь, чтобы поймать хотя бы лучик солнечного света. Все это вряд ли могло помочь мне выбраться наверх. Я повернулся, чтобы пойти назад по своему следу, и услышал, как взвился и стих одиночный вой. Это не был голос гончей или волка; это могла быть только дворняга. Что-то в этом вопле убедило меня в том, что она идет по моему следу. Я услышал, как человек подбодрил её, и собака снова взвизгнула, уже ближе. Я повернулся к стене оврага и полез вверх. Я услышал, как человек окликает остальных, зовет и свистит, призывая их следовать за ним, потому что у него тут человеческие следы и плевать на волка, это просто фокусы Дара. В некотором отдалении собаки внезапно начали лаять по-другому. В это мгновение я понял, что Регал все-таки нашел того, кого искал, — Одаренного, согласившегося выслеживать меня. Древнюю Кровь удалось купить.

Я прыгнул, схватился за карликовое деревце, торчащее из склона оврага, и ухитрился встать на него. Пытаясь сохранить равновесие, я протянул руку к следующему, выше меня. Когда я навалился на него всем весом, корни вырвались из каменистой почвы. Я упал, но мне удалось удержаться на первом дереве. «Наверх», — свирепо приказал я себе. Я стоял на дереве и слышал, как оно трещит под моей тяжестью. Подняв руку, я ухватился за ветвистый кустарник, торчащий у самого обрыва. Я старался подниматься быстро, не позволяя себе опираться всей тяжестью на какое-нибудь деревце или куст дольше чем несколько мгновений. Тонкие ветки ломались у меня в руках, пучки старой травы выдирались с корнями, и я долго барахтался у козырька на кромке оврага и никак не мог взобраться на него. Услышав крик, я против воли опустил глаза. Человек и собака стояли в просвете внизу. Собака лаяла, глядя на меня, а человек прицеливался из лука. Беспомощный, я висел над ними, такая легкая цель, о которой можно только мечтать.

— Пожалуйста… — услышал я свой собственный голос и потом тонкое гудение спущенной тетивы.

Я почувствовал, как стрела ударила меня, — кулак в спину, один из старых фокусов Регала дней моего детства, — а потом ощутил глубокую горячую боль внутри. Одна из моих рук разжалась. Я не владел ею, она стала будто чужая. Теперь я висел на правой руке. Я так ясно различал визг собаки, почуявшей запах моей крови, слышал, как человек вытаскивает из колчана новую стрелу…

Внезапно мое правое запястье оказалось в тисках. Я закричал, когда мои пальцы разжались, и в ужасе бил ногами по пружинящему кустарнику. Но я почему-то поднимался. Снежный наст царапал мне лицо. Я почувствовал свою левую руку и осторожно двигал ею, как будто плыл. Поднимай ноги! — рявкнул Ночной Волк. Он не издал ни звука, потому что его зубы были плотно сжаты на моем правом запястье и он тащил меня вверх. Шанс остаться в живых придал мне сил. Я бешено брыкался, а потом почувствовал, что лег животом на твердую почву. Цепляясь ногтями, я полз вперед, пытаясь не обращать внимания на захлестывающие меня красные волны боли, сосредоточенной где-то в спине. Казалось, что у меня под лопаткой торчит шест толщиной с тележную ось.

Вставай, вставай, нам надо бежать.

Я не помню, как поднялся на ноги. Собаки царапали когтями по скале у меня за спиной, взбираясь по склону оврага. Ночной Волк отошел от края и встретил их, когда они вылезли наверх. Его челюсти рвали тела, и он сбрасывал трупы собак вниз, на остатки стаи. Когда упала косматая дворняга, вой внизу внезапно смолк. Мы оба чувствовали боль собаки и слышали крики человека. Связанная с ним собака истекала кровью на снегу. Другой охотник отзывал своих собак и сердито говорил остальным, что глупо посылать их на верную смерть. Я слышал, как орал и ругался этот человек, когда преследователи повернули усталых лошадей и поскакали вниз по оврагу, чтобы попытаться найти более пологий склон, взобраться наверх и снова взять наш след.

Беги! — велел мне Ночной Волк.

Мы не говорили о том, что только что сделали. Ужасные теплые струйки бежали по моей спине, уже покрытой гусиной кожей. Я прижал руку к груди, почти ожидая нащупать торчащий оттуда наконечник и древко. Но нет, он сидел глубоко. Я ковылял вслед за Ночным Волком, разум мой был в смятении от переживаний и боли. Мои рубашка и плащ терлись о древко стрелы, и его едва заметная дрожь словно эхом отзывалась в наконечнике, сидевшем глубоко внутри меня. Я думал, задето ли легкое. Когда-то мне приходилось разрубать убитого стрелой оленя, и я видел черную, дрожащую, как студень, плоть вокруг такой раны. Олень с пронзенным легким далеко не уходит. Это вкус крови у меня на губах?..

Не думай об этом, свирепо приказал мне Ночной Волк. От этого мы оба слабеем. Просто иди. Иди и иди.

Он не хуже меня понимал, что я не могу бежать. И он шел рядом со мной. Некоторое время. Потом я слепо брел вперед в темноте, даже не думая о том, куда иду, а его со мной не было. Я искал его, но не мог найти. Где-то вдалеке я снова услышал лай собак. Я продолжал идти и зашел в чащу. Ветки хлестали меня по лицу, но это было мне безразлично, потому что лицо мое онемело. Рубашка на спине превратилась в грязный лоскут замерзшей крови, который терся о кожу. Я пытался плотнее завернуться в плащ, но от внезапной боли чуть не рухнул на колени. Глупец. Я забыл, что плащ заденет древко стрелы. Глупец. Двигайся вперед, мальчик. Я шел.

Я стукнулся о ствол дерева, и меня осыпало снегом. Я отряхнулся и продолжал идти. Очень долго. Потом я сидел в снегу. Мне становилось все холоднее и холоднее. Я должен был встать. Я должен был продолжать двигаться.

Я снова шел. Не очень долго, нет… Под укрытием каких-то огромных вечнозеленых деревьев, где снег был не таким глубоким, я упал на колени.

— Пожалуйста, — взмолился я. У меня больше не было сил. — Пожалуйста. — Я представления не имел, кого я прошу.

Я увидел углубление между двумя толстыми камнями, где землю густо устилали сосновые иглы, и скорчился там. Я не мог лечь из-за стрелы, торчавшей из моей спины, но мог прижаться лбом к приветливому дереву и скрестить руки на груди. Я сделался маленьким и поджал под себя ноги, пытаясь уместиться в пространство между корнями. Мне было бы холодно, если бы я не был таким усталым. Я провалился в сон. Когда я проснусь, то разведу огонь и согреюсь. Я воображал, как тепло мне будет, и почти чувствовал это.

Брат мой!

Я здесь, сказал я спокойно. Здесь.

Я потянулся и успокаивающе коснулся разума Ночного Волка. Он приближался. Шерсть у его горла задубела от замерзшей слюны, но ни один зуб не смог прокусить её. У него была небольшая рана на морде, но в этом не было ничего страшного. Он водил охотников кругами, а потом пугнул лошадей сзади и оставил их пробираться через покрытую снегом болотистую низину, поросшую травой. Только две собаки остались в живых, а одна из лошадей хромала так сильно, что всаднику пришлось ехать вместе с кем-то другим.

А теперь мой волк нашел меня, легко пробираясь по снежным склонам. Он устал, да, но радость победы бурлила в нем. Ночь для него была бодрящей и чистой. Он поймал запах и едва заметный блеск глаз зайца, скорчившегося под кустом в надежде, что волк пройдет мимо. Мы не прошли. Единственный стремительный прыжок — и заяц у нас в зубах. Мы схватили его и, всего раз тряхнув, переломили хребет. Потом рысью побежали дальше, сжимая в челюстях соблазнительно пахнущее мясо. Мы хорошо поедим. Ночной лес вокруг был серебряным и черным.

Стой. Брат мой, не делай этого.

Чего не делать?

Я люблю тебя. Но я не хочу быть тобой.

Я был там, где я был. Его легкие без малейших усилий втягивали ночной воздух. Едва заметное покалывание от укуса на морде, это да, но сильные ноги легко и быстро несли вперед мускулистое тело.

Ты тоже не хочешь быть мной, Изменяющий. На самом деле не хочешь.

Я не был уверен, что это так. Его глазами я видел себя. Я вжался в углубление между корнями огромного дерева, свернулся и стал маленьким-маленьким, как брошенный щенок. Запах моей крови стоял в воздухе. Потом я моргнул и понял, что смотрю на собственный локоть, в который уткнулся лицом. Я медленно, с трудом поднял голову. Все болело, и боль сконцентрировалась около наконечника торчащей в спине стрелы.

Я чувствовал запах заячьей крови. Ночной Волк стоял рядом со мной, упираясь лапами в туловище, и рвал зубами мясо.

Ешь, пока теплое.

Я не уверен, что смогу.

Хочешь, чтобы я прожевал это для тебя?

Он не шутил. Но хуже мысли о еде была только мысль об отрыгнутом мясе. Я с трудом покачал головой. Мои пальцы почти онемели, но я видел, как моя рука взяла кусочек мяса и поднесла его ко рту. Оно было теплым и полным крови. Внезапно я понял, что Ночной Волк прав. Я должен есть, потому что я должен выжить. Он разорвал зайца на части. Я поднял ещё один кусок и впился зубами в теплое мясо. Оно было жестким, но я решительно вгрызался в него. Я чуть было не покинул свое тело, чуть не влез в прекрасное здоровое тело волка, как уже делал это однажды с его согласия. Но с тех пор мы оба поумнели. Мы делили наши мысли и чувства, но не могли слиться воедино. Тогда мы бы потеряли себя.

Я медленно сел, ощущая, как мышцы моей спины трутся о стрелу. Когда я представил себе, как она торчит, меня чуть не вырвало. Я заставил себя успокоиться и внезапно вспомнил Баррича, мертвую неподвижность его лица, когда он сгибал колено и смотрел, как открывается старая рана. Медленно я протянул руку за спину и пробежал пальцами вдоль хребта. От этого мышцы вокруг стрелы напряглись. Наконец мои пальцы коснулись липкого древка, и даже это легкое прикосновение стоило мне новой вспышки боли. Я неловко сомкнул пальцы на древке, закрыл глаза и попытался вытащить стрелу. Даже если бы это не причиняло боли, это было бы трудно. Но мир вокруг меня завертелся, и когда он наконец остановился, я обнаружил, что стою на четвереньках, свесив голову вниз.

Мне попробовать?

Я покачал головой, оставаясь в том же положении. Если волк вытащит стрелу, я, конечно, опять потеряю сознание и, если кровотечение будет сильным, умру от потери крови. Нет, лучше оставить её там. Я собрал все свое мужество.

Ты можешь её отломать?

Ночной Волк подошел ко мне. Его голова почти лежала на моей спине, когда он повернулся, сомкнув на древке боковые зубы, потом нажал. Раздался щелчок, как будто садовник вытащил из земли сорняк, и я ощутил толчок новой боли. Волна слабости накрыла меня. Но каким-то образом я протянул руку назад и освободил пропитанный кровью плащ от остатка стрелы. Задрожав, я плотнее завернулся в него и закрыл глаза.

Нет. Сперва разведи огонь.

Я заставил себя поднять веки. Это было слишком трудно. Я собрал все веточки и палочки, до которых мог дотянуться. Ночной Волк пытался помочь, притащив несколько тяжелых сучьев, но все равно прошла целая вечность, прежде чем над грудой хвороста затанцевал маленький огонек. Я медленно подкидывал хворост. К тому времени, когда я наконец развел огонь, начало светлеть. Пора двигаться дальше. Мы задержались только для того, чтобы покончить с зайцем и дать мне возможность согреть руки и ноги. Потом снова двинулись в путь. Ночной Волк безжалостно вел меня вперед.

Глава 20

ДЖАМПИ

Джампи древнее Баккипа, равно как и династия Горного Королевства старше дома Видящих. И полукочевой Джампи так же не похож на город Баккип и его Олений замок, как не похожи воинственные монархи Видящих на мудрецов из династии Жертвенных, что правят Горным Королевством.

В Джампи нет привычного нам оседлого города и крайне мало постоянных домов. Вдоль окруженных садами дорог достаточно места для приходящих и уходящих жителей гор. Есть рынок, но торговцы на нем тоже меняются круглый год. За ночь может возникнуть десяток новых палаток, и их обитатели присоединятся к населению Джампи на неделю или на месяц лишь затем, чтобы исчезнуть без следа, как только закончат свои дела.

Дома правящей семьи, да и всех, кто живет в Джампи постоянно, совершенно не похожи на наши. Они как бы вырастают вокруг стволов огромных деревьев, ветви которых регулярно подрезают, чтобы придать им подходящую для постройки форму. Эта живая конструкция впоследствии покрывается материалом, изготовленным из древесной коры, который для защиты от дождя лакируют. Такие дома напоминают великолепно вырезанный бутон тюльпана или яйцо. Некоторые стены украшают изображения фантастических животных или растительный орнамент. Чаще всего дома бывают светло-охристыми или пурпурными. Поэтому, когда вы приходите в город, стоящий в тени гигантских деревьев, вам кажется, что вы оказались весной на поляне, заросшей крокусами.

Возле домов и меж дорог этого города кочевников цветут сады. Каждый из них неповторим. Каждый украшен деревянными скульптурами и декоративными горками из искусно подобранных по цвету камней. В центре одного из них — горячий источник, вокруг которого растут южные травы с мясистыми листьями и одуряюще пахнущие цветы, привезенные из стран с более теплым климатом. Сады не принадлежат никому, и ими владеют все.


Была ночь. Я не помнил почти ничего, кроме того, что она следовала за долгими днями боли. Я переставил свой посох и сделал ещё один шаг. Потом снова переставил посох. Мы шли медленно. Рябь снежинок в воздухе ослепляла едва ли не больше, чем темнота. Некуда было спрятаться от вихря, швырявшего пригоршни снега мне в лицо. Ночной Волк кружил возле, направляя мои неуверенные шаги, как будто это могло заставить меня идти быстрее. Время от времени он беспокойно поскуливал. Тело его было напряжено от страха и усталости. Он чуял запахи дыма и коз.

…Не для того, чтобы предать тебя, брат мой. Чтобы помочь. Помни это. Тебе нужен кто-то с руками. Но если они попытаются обмануть тебя, я сразу приду. Я буду близко…

Его мысленные послания ускользали от меня. Я чувствовал его горечь от того, что он не в силах помочь, и как он боится, что ведет меня прямиком в ловушку. Мне казалось, что мы спорили, но я не помнил, на чем настаивал. В любом случае Ночной Волк победил, и победил потому, что точно знал, чего хочет. Я поскользнулся на утоптанном снегу дороги и упал на колени. Ночной Волк сел рядом со мной и стал ждать. Я попытался лечь, но он сжал в челюстях мое запястье. Он осторожно потянул, и в этот момент обломок стрелы в моей спине шевельнулся, обрушив на меня обжигающую боль. Я застонал.

Пожалуйста, брат мой. Там впереди хижины, а в них свет. Огонь и тепло. И кто-то с руками, кто сможет очистить рану у тебя в спине. Пожалуйста. Вставай. Это в последний раз.

Я поднял голову и попытался оглядеться. Нечто как бы рассекало дорогу надвое. Серебряный лунный свет блестел на этом предмете, но я не мог понять, что это. Я поморгал, и нечто превратилось в каменную фигуру выше человеческого роста. Это не было изображением чего-то определенного, просто камню придали красивую форму и отполировали. У его основания, как воспоминание о летнем кустарнике, торчали голые черные отростки. Невысокое каменное ограждение окружало фигуру. Все было покрыто снегом. Каким-то образом это напомнило мне о Кетриккен. Я попытался подняться, но не смог. Рядом со мной Ночной Волк заскулил в отчаянии. Я не мог собраться с мыслями, чтобы успокоить его. Все мои силы уходили на то, чтобы удерживаться на коленях.

Я не слышал шагов, но почувствовал, как внезапно усилилось звенящее напряжение Ночного Волка. Я снова поднял голову. Далеко впереди, за садом, кто-то шел сквозь ночь. Высокий и стройный, одетый в тяжелое одеяние, капюшон надвинут на лицо, как у монаха. Я смотрел, как это существо приближается. Смерть, подумал я. Только смерть может подходить так безмолвно, так легко скользить сквозь ледяную ночь.

— Беги, — прошептал я Ночному Волку. — Глупо будет, если она заберет нас обоих. Беги скорее.

К моему удивлению, он послушался и бесшумно скользнул в сторону. Я повернул голову. Я не видел Ночного Волка, но чувствовал, что он близко. Его поддержка оставила меня, как будто я снял теплый плащ. Часть меня пыталась уйти с ним, чтобы уцепиться за него и стать волком. Я жаждал покинуть это израненное тело.

Если необходимо, брат мой. Если это необходимо, я не прогоню тебя из себя.

Лучше бы он не говорил этого. Мне стало труднее противостоять искушению. Я обещал себе, что не сделаю этого, что если я должен умереть, то умру и оставлю Ночного Волка свободным и очищенным от меня, чтобы он мог жить собственной жизнью. Но теперь, когда смерть подошла так близко, нашлось столько важных причин, чтобы нарушить это обещание… Здоровое дикое тело и простая жизнь в настоящем звали меня.

Фигура медленно приблизилась. Меня сотрясала дрожь от холода и боли. Я могу уйти к волку. Я собрал остатки сил и бросил вызов самому себе.

— Сюда! — проскрипел я Смерти. — Я здесь. Приди и возьми меня, и покончим с этим наконец.

Она услышала. Я увидел, как она остановилась и замерла, словно испугавшись. Потом неожиданно быстро она подошла ко мне, её белый плащ развевался на ветру. Она стояла надо мной, высокая, стройная и безмолвная.

— Я пришел к тебе, — прошептал я.

Внезапно Смерть склонилась надо мной, и я увидел её точеное лицо цвета слоновой кости. Она обняла меня и подняла, чтобы унести. Давление её руки на спину было невыносимым. Я потерял сознание.


Тепло возвращалось ко мне, и с ним возвращалась боль. Я распростерся на боку, видимо, в помещении, поскольку ветер, словно океан, бушевал снаружи. Я ощутил запахи чая, каких-то благовоний, красок, древесной стружки и шерстяной подстилки, на которой лежал. Лицо мое горело. Я не мог унять бившую меня дрожь, хотя каждая волна пробуждала режущую боль в спине. Руки и ноги пульсировали.

— Завязки твоего плаща смерзлись. Я хочу их разрезать. Теперь лежи спокойно. — Голос был чересчур мягок, как будто человек не привык разговаривать таким тоном.

Я попытался открыть глаза. Я лежал на полу. Лицо мое было повернуто к каменному очагу, в котором горел огонь. Кто-то склонился надо мной. Я видел блеск лезвия у моего горла, но не мог шевельнуться. Я чувствовал, как оно двигается, но совершенно искренне не мог бы сказать, касается оно кожи или нет.

— Он примерз к рубашке, — пробормотал кто-то. Мне показалось, что я знаю этот голос. Приглушенный вскрик: — Это кровь! Все это замерзшая кровь!

Раздался странный рвущийся звук, и мой превратившийся в лед плащ отвалился. Потом кто-то сел на пол рядом со мной.

Я медленно перевел на него взгляд, но не мог поднять голову, чтобы увидеть лицо. Вместо этого я смотрел на стройное тело в мягком одеянии из белой шерсти. Руки цвета старой слоновой кости засучили рукава. Пальцы были длинными и тонкими, запястья костлявыми. Потом человек неожиданно встал, чтобы что-то взять. Некоторое время я был один. Я закрыл глаза. Когда я открыл их, рядом с моей головой стоял широкий сосуд из голубой глины. Из него шел пар, и я узнал запах ивы и рябины.

— Держись, — сказал голос, и рука успокаивающе сжала мое плечо.

Потом я почувствовал, как тепло разливается по моей спине.

— Снова идет кровь, — сказал я, обращаясь сам к себе.

— Нет. Я пытаюсь отмочить рубашку.

И снова голос показался мне почти знакомым. Я закрыл глаза. Дверь распахнулась, впустив холодное дуновение ветра. Человек рядом со мной остановился. Я почувствовал, что он поднял глаза.

— Ты могла бы постучать, — сказал он с шутливой строгостью. Я снова ощутил, как теплые струйки воды щекочут мою спину. — Даже у такого, как я, иногда бывают гости.

Вошедшая приблизилась ко мне и легко опустилась на пол. Я увидел складки юбок, когда она садилась. Рука откинула волосы с моего лица.

— Кто это, святой человек?

— Святой человек? — В голосе отвечавшего была горькая ирония. — Если хочешь говорить о святых, говори о нем, не обо мне. Вот, посмотри на его спину. — Он понизил голос. — У меня нет ни малейшего представления о том, кто это может быть.

Я слышал, как она ахнула.

— Все это кровь? Как же он жив до сих пор? Что ж, нам надо согреть его и смыть кровь. — Она стянула с меня рукавицы. — О, его бедные руки! Пальцы на концах совсем почернели! — воскликнула она в ужасе.

Я не хотел ни видеть, ни знать этого. Я ушел…

Некоторое время казалось, что я снова стал волком. Я обследовал незнакомый город, остерегаясь собак и всех, кто мог бы обратить на меня внимание, но все вокруг было поглощено белым безмолвием и снегом, падавшим в ночи. Я нашел хижину, которую искал, и крадучись обошел её, но не осмелился войти. Потом я решил, что сделал все, что мог. И я отправился на охоту. Я убивал, ел и спал.

Когда я снова открыл глаза, комната была умыта тусклым дневным светом. Стены изгибались. Сначала я подумал, что просто не могу сфокусировать взгляд, а потом вспомнил форму горных построек. Я медленно начал различать детали. Толстый шерстяной ковер на полу, простая деревянная мебель, окно, затянутое промасленной кожей. На полке рядом с деревянной лошадкой и крошечной повозкой две куклы склонили друг к другу головы. В углу покачивался охотник-марионетка. На столе лежали ярко раскрашенные куски дерева. Пахло опилками и свежей краской. Куклы, подумал я. Кто-то делает кукол. Я лежал в кровати на животе, укрытый одеялом. Мне было тепло. Кожа моего лица, рук и ног неприятно горела, но на это можно было не обращать внимания, поскольку отчаянная боль в спине не давала отвлекаться на такие мелочи. Во рту у меня было не так уж сухо. Разве я что-то пил? Мне казалось, что я помню вкус чая на губах, но воспоминание было смутным. Кто-то наклонился и поднял одеяло. Холодный воздух коснулся моей кожи. Сноровистые руки двигались по моей спине, обследуя место вокруг раны.

— Такой тощий! Если бы он был потолще, у него было бы больше шансов, — произнес печальный голос пожилой женщины.

— Он потеряет пальцы на руках и ногах? — женский голос. Совсем близко.

Молодая женщина. Я не видел её, но она была рядом. Другая женщина наклонилась ко мне. Она взяла мою руку, ощупала пальцы и нажала на кончики. Я вздрогнул и слабо попытался отнять руку.

— Если он выживет, то сохранит пальцы, — сказала она не грубо, а просто констатируя факт. — Они будут нежными, потому что отмороженная кожа отвалится. Во всяком случае, они не очень плохи. Нагноение раны в спине, вот что может убить его. В ране что-то есть. Похоже на наконечник стрелы и обломок древка.

— Вы можете его вытащить? — спросил Костяные Руки из дальней части комнаты.

— Легко, — ответила женщина. Я понял, что она говорит на языке Бакка с горским акцентом. — Но рана, конечно же, будет кровоточить, а у него и без того осталось не много крови. Кроме того, свежая кровь может разнести инфекцию по всему телу. — Она вздохнула. — Если бы Джонки была жива! Она очень хорошо разбиралась в таких вещах. Это она вытаскивала стрелу, застрявшую в груди принца Руриска. Рана пузырилась при каждом вздохе, но Джонки все равно не дала ему умереть. Я не такая умелая целительница, как она, но сделаю что смогу. Я пришлю ученика с мазью для его рук, ступней и лица. Хорошенько втирайте её в обмороженные места каждый день и не бойтесь повредить кожу. А на спину будем ставить припарки, чтобы вытянуть из раны как можно больше дряни. Давайте ему есть и пить, сколько он захочет. Пусть отдохнет. А через неделю мы вытащим стрелу и будем надеяться, что он к тому времени наберется достаточно сил, чтобы пережить это. Джофрон, ты знаешь какую-нибудь хорошую оттягивающую припарку?

— Знаю парочку. Хорошо помогают отруби и гусиный лук.

— Отлично. Я не могу остаться здесь — у меня много других пациентов. Прошлой ночью было нападение на Кедровый Холм. Они прислали птицу с сообщением, что многие пострадали, прежде чем солдаты были отброшены. Я не могу ухаживать за одним, лишая заботы многих. Мне придется оставить его в ваших руках.

— И в моей постели, — скорбно сказал Костяные Руки.

Я услышал, как за целительницей закрылась дверь.

Я сделал глубокий вдох, но обнаружил, что у меня нет сил говорить. Я слышал, как по комнате движется человек, слышал тихий плеск льющейся воды и звон посуды. Шаги приблизились.

— Мне кажется, он очнулся, — тихо сказала Джофрон.

Я слегка кивнул.

— Тогда попробуй дать ему это, — предложил Костяные Руки. — А потом пусть отдыхает. Я вернусь с отрубями и гусиным луком для припарок. И с постелью для себя, потому что он, я полагаю, останется здесь.

В поле моего зрения появился поднос. На нем стояли тарелка и чашка. Женщина села рядом со мной. Я не мог повернуть голову, чтобы увидеть её лицо, но ткань её юбки была соткана в горах. Её рука зачерпнула немного из тарелки и протянула ложку мне. Я осторожно пригубил. Какой-то отвар. Из чашки пахло ромашкой и валерианой. Я услышал, как дверь распахнулась и захлопнулась. Я почувствовал дуновение холодного воздуха. Ещё одна ложка отвара. И третья.

— Где? — с трудом проговорил я.

— Что? — спросила она, наклоняясь ниже. Она повернула голову, чтобы видеть мое лицо. Голубые глаза. Слишком близко к моим. — Ты что-то сказал?

Я отказался от ложки. Вдруг оказалось, что есть слишком тяжело, хотя то, что я уже проглотил, подкрепило меня. В комнате стало темнее. Когда я проснулся в следующий раз, вокруг была уже глубокая ночь. Все было тихо, кроме еле слышного потрескивания дров в очаге. Свет был слабым, но позволил мне осмотреть комнату. У меня был жар, сильная слабость, и очень хотелось пить. На низком столике рядом с кроватью стояла чашка с водой. Я попытался потянуться к ней, но боль в спине остановила меня. Спина распухла и онемела.

— Воды, — застонал я, но во рту было так сухо, что получился только шепот. Никто не пришел.

Рядом с очагом мой хозяин устроил постель для себя. Он спал как кошка, расслабившись, но от него исходило ощущение настороженности. Его голова лежала на вытянутой руке. Свет огня озарял его лицо. Я посмотрел на него, и сердце перевернулось в моей груди.

Его волосы были гладко зачесаны назад и сплетены в косу, подчеркивая ясные линии лица. Неподвижное и лишенное выражения, оно казалось вырезанной из дерева маской. Последние остатки мальчишества были выжжены из него. Остались только впалые щеки, высокий лоб и длинный прямой нос. Его губы стали уже, подбородок тверже, чем я помнил. Отблески огня танцевали на лице, окрашивая кожу в янтарные тона. Шут вырос за то время, что мы не виделись. Казалось, что за двенадцать месяцев произошло слишком много изменений, хотя этот год и был самым длинным за всю мою жизнь. Некоторое время я просто лежал и смотрел на него.

Его глаза медленно открылись, как будто я заговорил с ним. Некоторое время он молча смотрел на меня. Потом лоб его сморщился. Он медленно сел, и я увидел, что на самом деле кожа его была цвета слоновой кости, а волосы словно свежесмолотая мука. И его глаза заставили остановиться мое сердце. Огонь отражался в них, и они были желтыми, как у кошки. Я наконец обрел дыхание.

— Шут, — выдохнул я горестно, — что они с тобой сделали?

Мой пересохший рот не мог больше произнести ни слова. Я протянул к шуту руку, но это движение заставило напрячься мышцы спины, и я почувствовал, что моя рана снова открылась. Мир покачнулся и погас.


Безопасность. Это было мое первое ясное ощущение. Оно исходило от чистой теплой постели, от ароматных трав, наполнявших мою подушку. Что-то теплое и слегка влажное мягко давило на мою рану и приглушало острую боль. Безопасность была такой же нежной, как холодные руки, державшие мои обмороженные пальцы. Я открыл глаза. В очаге горел огонь. Мой взгляд медленно сфокусировался.

Он сидел у моей постели. Странная неподвижность — но не покой — владела им, когда он смотрел мимо меня в темную комнату. На нем было простое одеяние из светлой шерсти с круглым вырезом. Оно потрясло меня; слишком много лет я видел его только в шутовском наряде. Так, наверное, выглядела бы грубо размалеванная марионетка, если бы с неё вдруг стерли всю краску. Потом единственная серебряная слеза скатилась по щеке. Я был изумлен.

— Шут? — На этот раз мой голос прозвучал как скрип.

Он посмотрел мне прямо в глаза, потом упал на колени рядом со мной. Он прерывисто дышал. Шут взял чашку с водой и держал её, пока я пил. Потом он отставил её в сторону и взял мою повисшую руку. Он говорил тихо, как и раньше, скорее себе, чем мне:

— Что они сделали со мной, Фитц? Боги, что они сделали с тобой, чтобы так изувечить тебя? Что случилось со мной, если я даже не узнал тебя, когда нес на руках? — Его холодные пальцы коснулись моего лица, ощупывая шрам и сломанный нос. Внезапно он наклонился и прижался лбом к моему лбу. — Когда я вспоминаю, как ты был красив… — потерянно прошептал он и замолчал.

Теплая слезинка жгла мое лицо.

Он сел и откашлялся. Потом провел рукавом по глазам детским жестом, который совершенно лишил меня самообладания. Я глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки.

— Ты изменился, — с трудом проговорил я.

— Неужели? Как я мог не измениться? Я думал, что ты умер, и вся моя жизнь потеряла смысл. И теперь вдруг получить обратно и тебя, и смысл моей жизни… Я открыл глаза, увидел тебя и подумал, что у меня сейчас сердце остановится, что безумие наконец овладело мною. Потом ты назвал меня по имени. Изменился, говоришь? Больше, чем ты можешь себе представить. И наверное, так же, как изменился ты сам. В эту ночь я по-настоящему узнал себя.

Я никогда ещё не слышал, чтобы шут говорил вот так — это было едва ли не бессвязное лопотание.

— Год я думал, что ты мертв, Фитц. Целый год.

Он не отпускал мою руку. Я чувствовал, как он дрожит. Потом он встал, сказав:

— Нам обоим нужно что-нибудь выпить.

Он отошел от меня в темноту комнаты. Он вырос. Я сомневался, что он стал много выше, но тело его не было больше телом ребенка. Он остался худым и тонким, как и раньше, но теперь у него были мускулы акробата. Он достал из шкафчика бутылку и две простые чашки. Шут откупорил бутылку, и я почувствовал запах бренди прежде, чем он налил его в чашки. Он вернулся, сел у моей кровати и протянул мне чашку. Я с трудом взял её, не обращая внимания на боль в обмороженных пальцах. Казалось, шут немного пришел в себя. Он смотрел на меня через край чашки, пока пил. Я поднял голову и сделал крошечный глоток. Добрая половина пролилась мне на бороду, и я закашлялся, как будто никогда раньше не пробовал спиртного. Потом я почувствовал, как тепло от бренди разливается по телу. Шут наклонил голову и осторожно вытер мое лицо.

— Мне следовало прислушиваться к собственным снам. Снова и снова мне снилось, что ты придешь. Ты только это и говорил во сне: «Я приду». Но я твердо решил, что каким-то образом провалился и что Изменяющий мертв. Я даже не понял, кто ты, когда подобрал тебя.

— Шут, — тихо сказал я.

Мне хотелось, чтобы он перестал говорить. Я просто мечтал некоторое время побыть в безопасности и ни о чем не думать. Тщетно.

Он посмотрел на меня и улыбнулся своей прежней хитрой улыбкой:

— Ты так и не понял, верно? Когда к нам пришло известие, что ты умер, что Регал убил тебя… моя жизнь закончилась. А хуже всего стало, когда сюда начали приходить пилигримы, считающие меня Белым Пророком. Я знаю, что я Белый Пророк. Я с детства это знал, так же как и те, кто растил меня. Я рос в уверенности, что в один прекрасный день отправлюсь на север, чтобы найти тебя, и что мы вместе заставим этот мир пойти по верному пути. Всю мою жизнь я верил, что сделаю это.

Я был почти ребенком, когда ушел из дома. В одиночку я прошел весь путь до Баккипа, чтобы найти Изменяющего, которого мог узнать только я. И я нашел тебя и узнал, хотя тебе самому это даже в голову не пришло. Я следил за тем, как разворачиваются события, и заметил, что каждый раз ты был тем камешком, который выбивает колесо из накатанной колеи. Я пытался говорить об этом с тобой, но ты ничего не хотел знать. Изменяющий? Не ты, о нет! — Он засмеялся почти с нежностью.

Шут одним глотком осушил свою чашку, вторую поднес к моим губам. Я сделал маленький глоток.

Потом он встал, сделал круг по комнате, остановился, чтобы ещё раз наполнить свою чашку. И снова вернулся ко мне:

— Я видел, как все оказалось на грани краха. Но ты всегда был здесь: карта, которую ещё не разыгрывали, сторона игральной кости, которая ещё никогда не выпадала. Когда умер мой король, а я предвидел, что это должно случиться, оставался наследник линии Видящих и был жив Фитц Чивэл, Изменяющий, который переменит все и возведет наследника на трон. — Он глотнул ещё бренди. Когда он снова заговорил, его слова пахли спиртным. — Я бежал. Бежал с Кетриккен и её нерожденным ребенком, опечаленный, но уверенный, что все пойдет так, как должно. Потому что ты был Изменяющим. Но когда до нас дошло известие, что ты умер… — Он умолк. Потом заговорил снова, но голос его стал хриплым и потерял всю музыкальность. — Это сделало меня лжецом. Как я могу быть Белым Пророком, если Изменяющий мертв? Что я могу предсказать? Изменения, которые произошли бы, если бы он был жив? Неужели мне суждено просто быть свидетелем того, как мир катится все дальше и дальше к полному разрушению? У меня больше не было цели. Твоя жизнь была больше чем половиной моей, видишь ли. Я существовал только в перекрестии наших судеб. Хуже того, я стал сомневаться в том, что хоть что-то в мире на самом деле является тем, во что я верил. Может быть, я вообще не Белый Пророк, может быть, это особый вид безумия, утешительный самообман дурака? Год, Фитц. Год. Я тосковал по другу, которого потерял, и тосковал по миру, который я каким-то образом погубил. Все это моя вина. И когда ребенок Кетриккен, моя последняя надежда, появился на свет неподвижным и посиневшим, кто мог быть в этом виноват, кроме меня?

— Нет! — Это слово вырвалось у меня с силой, о существовании которой я не подозревал.

Шут отшатнулся, как будто я ударил его. Потом он просто сказал:

— Да, — и осторожно взял мою руку. — Прости. Я должен был догадаться, что ты ещё не знаешь. Королева была опустошена потерей. Как и я. Наследник Видящих. Моя последняя надежда рухнула. Я заставлял себя крепиться, говорил себе, что если ребенок родится и взойдет на трон, этого, возможно, будет достаточно. Но когда, пройдя столь долгий путь, она осталась с мертвым ребенком на руках… Я почувствовал, что вся моя жизнь была фарсом, сыгранной со мной дурной шуткой. Но теперь… — на мгновение он закрыл глаза, — теперь я знаю, что на самом деле ты жив. А значит, жив и я. И ко мне вернулась вера. Я снова знаю, кто я. И кто мой Изменяющий. — Он громко засмеялся, даже не догадываясь, как похолодела моя кровь от этих слов. — У меня не было веры… Я, Белый Пророк, не верил моим собственным предсказаниям! Что ж, Фитц, теперь все пойдет так, как было предопределено.

Он снова наклонил бутылку и наполнил свою чашку. Напиток был такого же цвета, как его глаза. Шут заметил, что я уставился на него, и восторженно улыбнулся.

— Ах, скажешь ты, но ведь Белый Пророк больше не белый! Я подозреваю, что таков путь моего рода. С годами у меня прибавляется цвета. — Он сделал протестующий жест. — Но это не важно. Я слишком много говорю. Расскажи мне, Фитц. Расскажи мне все. Как ты выжил? Почему ты здесь?

— Верити зовет меня. Я должен пойти к нему.

При этих словах шут глубоко вздохнул, не резко, а медленно, словно возвращая себе жизнь. Он почти разрумянился от радости.

— Так он жив! Ах! — Прежде чем я успел сказать что-нибудь ещё, он поднял руки. — Помедленнее. Расскажи мне все по порядку. Я жаждал услышать эти слова. Я должен знать все.

И я попытался. У меня было не много сил, и время от времени лихорадка усиливалась, так что слова путались и уплывали, а я не мог вспомнить, на чем остановился, рассказывая о прошедшем годе. Я дошел до темниц Регала и смог сказать только:

— Они били меня и морили голодом.

Быстрый взгляд шута на мое покрытое шрамами лицо и то, как он отвел глаза, сказали мне, что он понял. Он тоже слишком хорошо знал Регала. Он ждал, что я продолжу, но я медленно покачал головой.

Он кивнул, потом натянуто улыбнулся:

— Все в порядке, Фитц. Ты устал. К тому же ты уже сказал мне все, что я так мечтал услышать. Остальное подождет. А пока я расскажу тебе, как прошел этот год у меня.

Я старался слушать, цепляясь за главные слова и всем сердцем запоминая их. Там было столько вещей, которые мне давным-давно хотелось узнать! Регал подозревал, что готовится побег. Кетриккен вернулась к себе в комнату и обнаружила, что тщательно сложенные и упакованные припасы пропали. Украдены шпионами Регала. У неё не осталось почти ничего, кроме той одежды, которая была на ней, и поспешно схваченного плаща. Я слышал об ужасной погоде в ночь бегства шута и Кетриккен.

Королева ехала на моей кобылке, Уголек, а шут всю дорогу по Шести Герцогствам воевал с упрямым Крепышом. До Голубого Озера они добрались к концу зимних штормов. Шут зарабатывал деньги на еду и проезд на корабле, раскрасив лицо и волосы и жонглируя на улицах. Каким цветом он покрасился? Белым, конечно. Так легче всего было скрыть крахмально-белую кожу, которая могла привлечь внимание шпионов Регала.

Они пересекли озеро без особых приключений, прошли Мунсей и отправились в горы. Кетриккен немедленно обратилась к своему отцу с просьбой о помощи в поисках Верити. Он, конечно, прошел через Джампи, но с тех пор о нем ничего не было слышно. Кетриккен во главе отряда всадников отправилась по следам мужа. Но все её надежды были разбиты. Далеко в горах она нашла следы битвы. Зима и падальщики сделали свое дело. Ни одного человека уже не возможно было узнать, но удалось найти знамя Верити. Разбросанные стрелы и рассеченные ребра одного из погибших говорили о том, что на отряд Верити напали люди, а не звери. Черепов не хватало, и кости были разбросаны, так что невозможно было установить точное число убитых. Кетриккен цеплялась за надежду, пока не нашла плащ, который в свое время сама сложила для Верити в дорогу. Олень на груди был вышит её руками. Под плащом была груда костей и обрывки ткани. Кетриккен оставалось только оплакивать своего погибшего мужа.

Она вернулась в Джампи, переходя от опустошающей скорби к ярости на предательство Регала. Её ненависть превратилась в решимость увидеть ребенка Верити на троне Шести Герцогств и вернуть народу честное правление. Эти замыслы придавали Кетриккен сил, но ребенок родился мертвым. С тех пор шут почти не видел её. Он всего несколько раз встретил королеву, гуляющую по замерзшим садам, и лицо её было таким же холодным и неподвижным, как снег, покрывавший землю.

Было ещё множество радостных и печальных новостей, о которых он рассказал. Уголек и Крепыш живы и здоровы. Уголек, несмотря на свои годы, ждёт жеребенка от молодого жеребца. По этому поводу я покачал головой. Регал делает все, чтобы развязать войну. Бродячие банды разбойников, терроризирующие жителей гор, почти наверняка оплачиваются из его кармана. Корабли с зерном, что было куплено ещё весной, так и не пришли. Горским торговцам запрещено пересекать границу Шести Герцогств со своим товаром. Несколько маленьких селений, примыкающих к границе, были разграблены и сожжены, никто из жителей не спасся. Гнев короля Эйода, который не просто было вызвать, теперь дошел до высшей точки. Хотя в Горном Королевстве не существует регулярной армии, нет ни одного горца, кто не взял бы в руки оружие по слову своего Жертвенного. Война неотвратима.

И у него были новости о Пейшенс, которые принесли в Горное Королевство торговцы и контрабандисты. Она делала все, чтобы защитить побережье Бакка. Деньги у неё кончились, но жители приносили ей то, что они называют данью госпоже, и она использовала эти средства, чтобы оплачивать труд солдат и матросов. Олений замок ещё не пал, хотя у пиратов уже имеются укрепления выше и ниже его по всей береговой линии Шести Герцогств. Зима остановила войну, но грядущая весна зальет побережье кровью. Некоторые небольшие города перешли на сторону пиратов. Другие открыто платят им, надеясь избежать «перековки».

Прибрежные Герцогства не переживут следующего лета. Так сказал Чейд. Я молчал, когда шут говорил о нем. Он тайными путями пришел в Джампи в середине минувшего лета, обряженный в нищенские лохмотья, и представился королеве. Тогда его и видел шут.

— Война ему к лицу, — сказал он. — У него походка как у двадцатилетнего: меч у бедра, огонь в глазах. Он был рад увидеть, как вырос живот Кетриккен с наследником Видящих, и они смело обсуждали будущее, когда ребенок Верити взойдет на трон. Но это было в середине лета. — Шут вздохнул. — Я слышал, что теперь Чейд вернулся. Думаю, потому, что королева послала ему сообщение о смерти ребенка. Я его ещё не видел. Не знаю, что Чейд предложит нам теперь. — Он покачал головой. — Должен быть наследник трона Видящих, — проговорил он. — Верити должен зачать его. Иначе… — Он сделал беспомощный жест.

— Почему не Регал? Разве его ребенок не подойдет?

— Нет. — Взгляд его стал далеким. — Я совершенно уверен в этом, но не могу сказать почему. Просто во всех виденных мною будущих у него не было детей. Даже незаконных. Каждый раз он правил как последний Видящий и исчезал во тьме.

Дрожь охватила меня. Слишком странным становился шут, когда говорил о таких вещах. Но его загадочные слова напомнили мне ещё об одном предмете для беспокойства.

— Были две женщины… Менестрель Старлинг и старуха паломница Кеттл. Они шли сюда. Кеттл говорила, что ищет Белого Пророка. Я и подумать не мог, что это ты. Ты что-нибудь слышал о них? Добрались они до Джампи?

Он медленно помотал головой.

— Никто не искал Белого Пророка с тех пор, как наступила зима. — Он помолчал, увидев тревогу на моем лице. — Я, конечно, не могу сказать, что мне известно обо всех, кто приходит в Джампи. Но мне никто не говорил о такой паре. — Он неохотно добавил: — На путников часто нападают бандиты. Может быть, их… задержали.

Может быть, они мертвы. Они вернулись за мной, а я их бросил.

— Фитц?

— Со мной все хорошо. Шут, могу я попросить тебя об одной вещи?

— Мне уже не нравится твой тон. О чем ты хочешь попросить?

— Никому не говори, что я здесь. Никому не говори, что я жив, хотя бы пока.

Он вздохнул:

— Даже Кетриккен? Чтобы сказать ей о Верити?

— Шут, то, что я должен сделать, мне придется делать в одиночку. Я не хочу пробуждать в ней напрасных надежд. Один раз она уже похоронила его. Если я найду моего короля, у нас будет достаточно времени, чтобы я мог вернуться по-настоящему. Я знаю, что прошу многого. Но пусть я останусь незнакомцем, которого ты выхаживаешь. Позже мне понадобится твоя помощь, чтобы достать одну старую карту из библиотеки Джампи. А когда я отправлюсь в путь, я пойду один. Это путешествие из тех, о которых лучше помалкивать. — Я отвел глаза и добавил: — Оставь Фитца Чивэла мертвым. Так будет лучше.

— Но ты, конечно, захочешь увидеть хотя бы Чейда? — недоверчиво спросил он.

— Даже Чейд не должен знать, что я жив. — Я помолчал, прикидывая, что больше рассердит старого убийцу: то, что я пытался убить Регала, хотя он запретил мне это, или то, что я плохо выполнил эту работу. — Даже Чейд. — Я следил за шутом и увидел в его глазах неохотное согласие.

Он снова вздохнул.

— Не могу сказать, что полностью согласен с тобой. Но я никому не скажу, кто ты на самом деле. — Он усмехнулся.

Разговор иссяк. Бутылка с бренди опустела. Мы молчали, пьяно уставившись друг на друга. Бренди и лихорадка сжигали меня. Я так много должен был обдумать и так мало мог сделать. Если я лежал тихо, боль в моей спине только пульсировала в такт биению сердца.

— Очень плохо, что тебе не удалось убить Регала, — внезапно заметил шут.

— Знаю. Я пытался. Как убийца и заговорщик я полностью провалился.

Он пожал плечами.

— Ты никогда не был особенно силен в этом, знаешь ли. В тебе всегда была непобедимая наивность, как будто ты никогда по-настоящему не верил в зло. Это мне больше всего в тебе нравилось. — Шут слегка покачнулся, но быстро обрел равновесие. — Этого мне больше всего не хватало, когда ты был мертв…

Я глупо улыбнулся:

— А я-то думал, что тебе не хватало моей неземной красоты.

Некоторое время шут просто смотрел на меня, потом отвел взгляд и заговорил тише:

— Нечестно. Будь я тогда в себе, я никогда бы не произнес эти слова вслух. И все же… Ах, Фитц… — Он ласково посмотрел на меня и покачал головой. Он заговорил без насмешки и показался мне почти чужим: — Может быть, дело было в том, что ты так мало обращал на это внимание. В отличие от Регала. Он красивый человек, но слишком хорошо это знает. Его никогда не увидят с растрепанными волосами или раскрасневшимися на ветру щеками.

Мгновение я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Потом я сказал:

— Или со стрелой в спине, и это ещё обиднее.

И мы оба залились дурацким смехом, который понятен только пьяным. Это разбудило боль. Теперь она была острее, чем раньше, и несколько секунд я хватал ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Шут встал, держась на ногах тверже, чем я мог предположить, снял с моей спины влажный мешочек и заменил его другим, неприятно теплым, из горшка на очаге. Сделав это, он вернулся и снова сел рядом со мной. Он посмотрел прямо на меня. В его желтых глазах так же трудно было что-то прочесть, как и тогда, когда они были бесцветными. Он положил длинную прохладную ладонь мне на щеку и отбросил волосы с моего лба.

— Завтра, — сказал он мне мрачно, — мы снова станем самими собой. Шутом и бастардом. Или Белым Пророком и Изменяющим. Мы должны взять эти жизни, как бы мало они нам ни нравились, и принять предназначенную нам судьбу. Но здесь, сейчас, только между нами двумя и только потому, что я — это я, а ты — это ты, я скажу вот что. Я рад, рад, что ты жив. Каждый твой глоток воздуха попадает и в мои легкие. И уж если должен быть другой человек, с которым связана моя судьба, я рад, что это ты.

Он наклонился вперед и на мгновение прижался лбом к моему лбу. Потом тяжело вздохнул и выпрямился.

— Спи, мальчик, — сказал он, искусно подражая голосу Чейда. — Завтра настанет рано. А у нас есть дело, — он нервно рассмеялся, — мы должны спасти мир, я и ты.

Глава 21

БОРЬБА

Дипломатия — это прежде всего искусство манипулирования тайнами. Разве могут разрешиться переговоры, если нет секретов, которыми можно поделиться, а можно и попридержать их? Это верно и для брачного договора и для торгового соглашения между королевствами. Каждая сторона точно знает, что именно можно уступить другой стороне, чтобы достичь желаемого результата; и это манипулирование тайным знанием позволяет совершать величайшие сделки. Нет рода человеческой деятельности, в котором тайны не играли бы своей роли, будь то карточная игра или продажа коровы. Король Шрюд любил говорить, что нет большей выгоды, чем знать секрет врага, который, по его мнению, вам неизвестен. Возможно, так оно и есть.


Дни, которые последовали за этим, были для меня не днями, а короткими периодами бодрствования, перемежаемыми тяжелым лихорадочным сном. Разговор с шутом словно лишил меня последних сил, или же я наконец почувствовал себя в относительной безопасности и сдался на милость недуга. Может быть, верно и то и другое. Я лежал в кровати у очага, чувствуя себя вялым и несчастным, а то и вовсе не ощущая ровным счетом ничего. До меня доносились отголоски каких-то разговоров. Я прислушивался, потом собственные тревоги брали свое и смысл чужих слов ускользал от меня. Но призыв короля стучал у меня в голове, словно неумолчный барабан, стучащий в такт моей боли: «Иди ко мне, иди ко мне». Другие звуки появлялись и исчезали в лихорадочной дымке, лишь голос Верити не умолкал.

— Она верит, что ты тот, кого она ищет. Я тоже в это верю. Я думаю, тебе нужно повидаться с ней. Она прошла долгий и тяжелый путь в поисках Белого Пророка. — Голос Джофрон был низким и убедительным.

Я слышал, как шут со стуком отложил резец.

— Тогда скажи ей, что это ошибка. Скажи ей, что я Белый Кукольник, а Белый Пророк живет дальше по улице, пятая дверь налево.

— Я не стану подшучивать над ней, — серьезно ответила Джофрон. — Она столько прошла, чтобы найти тебя, и в пути лишилась всего, кроме жизни. Пойдем, святой человек. Она ждёт снаружи. Неужели ты не поговоришь с ней хотя бы немного?

— Святой человек!.. — с раздражением фыркнул шут. — Ты прочла слишком много старых свитков. Как и она. Нет, Джофрон… — Потом он вздохнул и уступил: — Скажи ей, что я поговорю с ней дня через два. Но не раньше.

— Очень хорошо, — чувствовалось, что Джофрон недовольна, — но с ней ещё одна женщина. Менестрель. От неё ты так легко не отделаешься. Мне кажется, она ищет его.

— Ах, да ведь никто не знает, что он здесь. Кроме меня, тебя и целительницы. Он хочет, чтобы его оставили в покое, по крайней мере пока он лечится.

Я пошевелил губами. Я пытался сказать, что хочу повидаться со Старлинг, что не надо прятать меня от неё.

— Знаю. А целительница до сих пор в Кедровом Холме. Но она хитрая, эта менестрельша. Она расспросила детей, не видели ли они незнакомца. А дети, как всегда, знают все.

И рассказывают все, — помрачнел шут. Я услышал, как он с раздражением отложил инструмент. — Похоже, у меня нет другого выбора.

— Ты повидаешься с ними?

Шут коротко хохотнул:

— Конечно нет. Я буду лгать им.


Вечернее солнце пробивалось через мои опущенные веки. Меня разбудили спорящие голоса.

— Я только хочу посмотреть на него, — раздраженный женский голос, — я знаю, что он здесь.

— Что ж, остается признать, что ты права. Но он спит.

— Я все равно хочу посмотреть на него, — заметила Старлинг.

Шут тяжело вздохнул:

— Я мог бы впустить тебя, чтобы ты посмотрела на него. Но тогда ты захочешь дотронуться до него. А если ты до него дотронешься, то захочешь подождать, пока он проснется. А когда он проснется, ты захочешь поговорить с ним. И этому не будет конца. А у меня сегодня много дел. Время кукольника ему не принадлежит.

— Ты не кукольник. Я знаю, кто ты. И я знаю, кто он такой на самом деле.

Холод сочился в открытую дверь. Он забирался под мое одеяло, заставляя меня дрожать. Боль в спине усилилась. Я хотел, чтобы они закрыли дверь.

— Ах да, вы с Кеттл знаете нашу великую тайну. Я Белый Пророк, а он Том-пастух. Но сегодня я занят: пророчу куклам, что они завтра будут закончены. А он спит. Считает овец во сне.

— Это не то, что я хотела сказать. — Старлинг понизила голос, но мне все равно было хорошо слышно. — Он Фитц Чивэл, сын Чивэла Отрекшегося.

— Возможно, когда-то я был шутом. В Джампи это всем известно. А теперь я кукольник. Поскольку мне мой титул больше не нужен, можешь взять его себе, если хочешь. Что касается Тома, то он, полагаю, принял титул Валяющегося В Постели.

— Мне придется увидеться с королевой и рассказать ей об этом.

— Мудрое решение. Если ты хочешь стать её шутом, она, безусловно, именно тот человек, с которым тебе надо повидаться. А сейчас дай мне показать тебе кое-что другое. Нет, отойди немножко, пожалуйста, чтобы увидеть все целиком. Сейчас, сейчас.

Послышался стук захлопнувшейся двери и лязг замка.

— Наружная сторона моей двери! — радостно объявил шут. — Я сам её раскрасил. Тебе нравится?

Я услышал грохот от удара ногой в дверь. За ним последовали ещё несколько. Шут, напевая, вернулся к своему рабочему столу. Он взял деревянную кукольную головку и кисточку, потом поглядел на меня:

— Спи дальше. Она не скоро сможет повидаться с королевой. Кетриккен мало кого принимает в последнее время. А если и примет, то вряд ли поверит. И больше мы сейчас ничего не можем сделать. Так что спи, пока можешь. И собирайся с силами, потому что, я боюсь, они тебе скоро понадобятся.


Дневной свет на белом снегу. Лежу под деревьями животом в снегу, гляжу на поляну. Маленькие люди играют, гоняются друг за другом, прыгают и тянут друг друга вниз, чтобы вывалять в снегу. Щенята, да и только. Когда мы росли, у нас никогда не было рядом других щенят, с которыми можно было играть. Нам не терпится спуститься и присоединиться к ним. Они испугаются, предостерегаем мы себя. Только наблюдаем. Воздух полон их воплями. Нам интересно, как будет расти наш щенок. Заплетенные волосы взлетают у них за спинами, когда они несутся друг за другом.

— Фитц, проснись. Мне нужно поговорить с тобой.

Я открыл глаза. В комнате было темно, но шут поставил канделябр со свечами рядом с моей постелью и серьезно смотрел на меня. Я не мог ничего прочесть на его лице; казалось, что надежда танцует в его глазах и уголках рта, но в то же время он явно собирался с духом, как будто принес плохие новости.

— Ты слушаешь? Ты меня слышишь?

Я с трудом кивнул. Потом:

— Да.

Мой голос был таким хриплым, что я с трудом узнал его.

Я должен был бы набираться сил, чтобы целительница смогла вытащить стрелу, но с каждым днем я чувствовал себя хуже и хуже, болезненная область увеличивалась. Боль постоянно давила на мой рассудок, мешая сосредоточиться.

— Я обедал с Чейдом и Кетриккен. У него для нас новости. — Он склонил голову и внимательно следил за моим лицом. — Чейд сказал, что в Бакке живет ребенок крови Видящих. Пока только младенец и к тому же незаконный. Но в нем течет та же кровь, что в Верити и Чивэле. Он клянется, что это так.

Я закрыл глаза.

— Фитц, Фитц! Проснись и послушай меня! Он хочет убедить Кетриккен принять этого ребенка. Заявить, что это истинная дочь Верити, а её смерть при рождении была только уловкой, попыткой обмануть возможных убийц. Или сказать, что это незаконный ребенок Верити, но королева Кетриккен хочет принять девочку и сделать её своей законной наследницей.

Я не мог шевельнуться. Я не мог дышать. Моя дочь, я знал это. Спрятанная в безопасности, под охраной Баррича. Ею хотят пожертвовать ради трона Видящих. Отнять её у Молли и отдать королеве. Мою маленькую девочку… Я даже не знаю, как её зовут! Забрать её, чтобы сделать принцессой, а со временем и королевой. Навсегда отнять её у меня.

— Фитц! — Шут положил руку мне на плечо и мягко сжал его.

Я открыл глаза. Он вглядывался в мое лицо.

— Ты ничего не хочешь сказать мне? — осторожно спросил он.

— Можно мне воды?

Пока он готовил питье, я немного пришел в себя. Он помог мне попить. К тому времени, когда он забрал чашку, я решил, какой вопрос будет звучать наиболее убедительно.

— И как Кетриккен восприняла новость, что у Верити есть незаконный ребенок? Вряд ли это её обрадовало, верно?

Неуверенность, на которую я надеялся, появилась на лице шута.

— Ребенок родился в конце жатвы. Верити не мог зачать его до отъезда. Кетриккен сообразила это быстрее, чем я. — Он говорил почти нежно. — Выходит, это твой ребенок. Когда Кетриккен прямо спросила Чейда, он сказал то же самое. — Он склонил голову и изучающе посмотрел на меня. — Ты не знал?

Я медленно опустил голову. Что значит честь для такого, как я? Бастард и убийца, как я мог претендовать на благородство души? Я солгал и всегда буду презирать себя за эту ложь.

— Я не могу быть отцом ребенка, родившегося в конце жатвы. Молли перестала пускать меня в свою постель за несколько месяцев до того, как покинула Олений замок. — Я попытался придать голосу твердости и сказал: — Если его мать — Молли и она выдает этого ребенка за моего, она лжет. — Я старался казаться искренним, добавив: — Мне жаль, шут. Я не зачинал для тебя наследника трона Видящих и не собирался делать это. — Не понадобилось никаких усилий, чтобы мой голос начал прерываться, а на глазах появились слезы. — Странно… — Я уткнулся лицом в подушку. — Странно, что мне так больно слышать об этом. Молли выдает ребенка за моего…

Шут заговорил мягко:

— Как я понял, она ни на что не претендует. Мне кажется, она до сих пор ничего не знает о плане Чейда.

— Полагаю, мне придется повидать Чейда и Кетриккен. Сказать им, что я жив, и открыть правду. Но мне надо набраться сил. А сейчас, шут, я хочу побыть один.

Я не хотел видеть ни участия, ни озадаченности на его лице. Я молился, чтобы он поверил моей лжи, хотя и презирал самого себя за то, что так оклеветал Молли. И я закрыл глаза, а шут забрал свои свечи и ушел.

Некоторое время я лежал в темноте и ненавидел себя. Это лучший путь, говорил я себе. Если только я вернусь к Молли, я все исправлю. А если нет, они, по крайней мере, не отнимут у неё нашего ребенка. Я снова и снова говорил себе, что поступил мудро. Но не чувствовал себя мудрым. Я чувствовал себя предателем.

Мне снился сон, одновременно ясный и непонятный. Я скалывал черный камень. В этом был весь сон, но он казался бесконечным в своей монотонности. Я использовал кинжал вместо долота и камень вместо молотка. Мои пальцы были избиты и изранены, потому что рука часто соскальзывала и я ударял по ним вместо долота. Но это меня не останавливало. Я скалывал черный камень. И ждал кого-то, кто придет и поможет мне.


Однажды вечером я проснулся и обнаружил, что около моей кровати сидит Кеттл. Она выглядела даже старше, чем я помнил. Я смотрел на неё, пока она не заметила, что я проснулся. Кеттл покачала головой.

— По всем твоим странностям я должна была догадаться. Ты связан с самим Белым Пророком! — Она наклонилась ближе ко мне и прошептала: — Он не разрешает Старлинг повидаться с тобой. Он говорит, что ты слишком слаб для такого полного жизни гостя. И ты пока не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о том, что ты здесь. Но я передам ей словечко от тебя, хорошо?

Я закрыл глаза.


Позднее утро и стук в дверь. Я не мог спать — и не мог как следует проснуться из-за терзавшей меня лихорадки. Я пил чай из ивовой коры, пока он не начал булькать у меня в животе. Но в голове у меня все равно стучало, и если я не обливался потом, то меня бил озноб. Стук раздался снова, громче, и Кеттл отставила чашку, из которой поила меня. Шут сидел за рабочим столом. Он отложил инструмент, но Кеттл сказала:

— Я открою, — и шагнула к двери.

Но шут опередил её:

— Нет, дай я.

Старлинг ворвалась в дом так внезапно, что даже Кеттл вскрикнула от удивления. Менестрель прошла мимо неё в комнату, на ходу стряхивая снег с шапки и плаща. Шут весело и радушно кивнул ей, как будто ждал её прихода. Она молча повернулась к нему спиной. Огонек гнева в её глазах стал ярче, и я чувствовал, что она чем-то очень довольна. Она с грохотом захлопнула за собой дверь и влетела в комнату, как сам северный ветер. Старлинг плюхнулась на пол рядом с моей кроватью и скрестила ноги.

— Ну вот, Фитц. Я так рада тебя видеть! Кеттл сказала мне, что тебе было плохо. Я бы пришла раньше повидать тебя, но меня и на порог не пускали. Как ты сегодня?

Я попытался сосредоточиться. Мне бы хотелось, чтобы она двигалась гораздо медленнее и говорила гораздо тише.

— Здесь слишком холодно, — капризно пожаловался я. — И я потерял свою серьгу.

Я только этим утром обнаружил потерю. Это потрясло меня. Я не помнил, почему это было так важно, но никак не мог заставить себя перестать думать об этом. А когда думал, у меня сильнее болела голова.

Она стянула с себя перчатки. Одна рука все ещё была перевязана. Другой ладонью она коснулась моего лба. Пальцы её были благословенно холодными. Я и не думал, что холод бывает так приятен.

— Он весь горит! — попеняла она шуту. — У тебя хотя бы хватило ума дать ему ивового чая?

Шут обстругивал очередную деревяшку.

— Горшок стоит около твоего колена, если ты его ещё не перевернула. И если ты сможешь влить в Фитца хоть глоток, значит, ты лучше меня. — Он взял новый кусок дерева.

— Быть лучше тебя совсем не трудно, — заметила Старлинг тихим недобрым голосом. Потом ласковым тоном обратилась ко мне: — Твоя серьга не потерялась. Смотри, вот. — Она достала её из кошелька, болтавшегося на поясе.

Какая-то часть меня оказалась в состоянии отметить, что Старлинг теперь одета в теплые горские вещи. Её руки были холодными и немного неловкими, когда она вдевала серьгу в мое ухо. Я понял, что хочу спросить.

— Почему она у тебя?

— Я просила Кеттл принести её мне, — прямо сказала она. — Когда он не разрешал мне повидаться с тобой. Мне нужно было что-то, чтобы доказать Кетриккен, что я говорю правду. Я была у неё и говорила с ней и с её советником. Целый день.

Имя королевы пробилось сквозь мои блуждающие мысли и заставило меня на мгновение собраться с силами.

— Кетриккен!.. Что ты натворила! — переполошился я. — Что ты ей сказала?

Старлинг, кажется, немного опешила.

— Ну… все, что она должна была знать, чтобы помочь тебе в твоих поисках. Что на самом деле ты жив. Что Верити не умер и ты собираешься найти его. Что нужно послать весть Молли и сообщить ей, что ты жив и здоров, чтобы она не грустила и держала вашего ребенка в безопасности, пока ты не вернешься. Что…

— Я доверял тебе! — крикнул я. — Я доверил тебе свои тайны, а ты предала меня! Каким дураком я был!

Меня захлестнуло отчаяние. Все, все потеряно.

— Нет, это я дурак! — Шут вмешался в наш разговор. Он медленно прошел через комнату и остановился, глядя на меня. — И я надеялся, что ты доверяешь мне, — начал он, и я никогда не видел шута таким бледным. — Твой ребенок, — сказал он тихо, — истинный наследник династии Видящих. — Его желтые глаза вспыхивали, как умирающее пламя, когда он перевел взгляд со Старлинг на меня. — Зачем? Зачем было лгать мне?

Я не знал, что хуже — боль в глазах шута или торжествующий взгляд, который бросила на него Старлинг.

— Я лгал, чтобы сохранить ребенка для себя! Это мой ребенок, а не наследник Видящих! — безнадежно кричал я. — Мой и Молли! Ребенок, которого мы будем любить и растить, а не орудие для тех, кто делает королей! И Молли должна узнать, что я жив, только от меня самого! Старлинг, как ты могла так поступить со мной? Как я мог быть так глуп, чтобы делиться такой тайной с кем бы то ни было?

Теперь Старлинг выглядела такой же обиженной, как и шут. Она очень медленно встала, голос её сломался.

— Я пыталась помочь тебе. Помочь сделать то, что ты должен сделать. — У неё за спиной ветер ворвался в открывшуюся дверь. — Эта женщина имеет право знать, что её муж жив.

— О какой женщине речь? — спросил новый ледяной голос.

К моему ужасу, в комнату вошла Кетриккен, а следом за ней Чейд. Она посмотрела на меня, и лицо её было страшным. Горе опустошило её, иссушило плоть, прорезало глубокие линии от уголков рта. Теперь в её глазах горел гнев. На мгновение мне стало холодно от порыва холодного ветра. Потом дверь закрылась. Я переводил взгляд с одного знакомого лица на другое. Маленькая комната, казалось, переполнилась людьми, холодно смотрящими на меня. Я моргнул. Их было так много, они были так близко. И все смотрели на меня. Ни один не улыбался. Ни радости, ни приветствий. Так-то приветствуют Изменяющего. Ни на одном лице не было выражения, которое я надеялся увидеть.

За исключением Чейда. Он большими шагами пересек комнату, стаскивая на ходу перчатки для верховой езды. Когда он откинул капюшон зимнего плаща, я увидел, что его седые волосы завязаны в хвост воина. На лбу у него был кожаный шнурок с серебряным медальоном. Атакующий олень с опущенными рогами. Герб, который дал мне Верити. Старлинг быстро посторонилась. Старый убийца даже не взглянул на неё и с легкостью сел на пол у моей кровати. Он взял мои руки в свои, сузив глаза при виде обмороженных пальцев. Он держал их очень нежно.

— О мой мальчик, мой мальчик, я был уверен, что ты мертв! Когда Баррич сообщил, что нашел твое тело, я думал, у меня сердце разорвется. То, что мы сказали друг другу перед тем, как расстаться… но ты здесь, живой, хоть и нездоровый.

Он наклонился и поцеловал меня. Ладонь, которой он коснулся моей щеки, была покрыта мозолями, оспины на ней были едва видны из-за загара. Я посмотрел ему в глаза и увидел в них радость и любовь. В моих собственных глазах стояли слезы, и я спросил:

— Ты действительно хочешь забрать мою дочь и посадить её на трон? Ещё один бастард династии Видящих… Ты хочешь, чтобы её использовали так же, как использовали нас?

Лицо Чейда окаменело. Шевелились только губы, когда он ответил:

— Я сделаю все, что смогу, чтобы истинный Видящий снова оказался на троне Шести Герцогств. Как я поклялся. И ты поклялся тоже. — Он твердо встретил мой взгляд.

Я в тревоге смотрел на него. Он любил меня. Хуже того, он в меня верил. Он верил, что я найду в себе достаточно сил и преданности, чтобы исполнить долг, который был становым хребтом его жизни. Долг, вынуждавший меня принимать муки, которые не мог бы вообразить даже Регал со всей его ненавистью ко мне. Вера Чейда в меня была такова, что он, ни секунды не колеблясь, послал бы меня в любую битву и ждал бы от меня любых жертв. Сухое рыдание внезапно сотрясло меня и рвануло стрелу в моей спине.

— Этому нет конца! — закричал я. — Этот долг загонит меня в могилу. Лучше бы я умер! Дайте мне умереть! — Я вырвал у Чейда руку, не считаясь с болью, которую вызвало это резкое движение. — Оставьте меня!

Чейд даже не вздрогнул.

— У него жар! — возмущенно сказал он шуту. — Тебе следовало бы дать ему чая из ивовой коры.

Ужасная улыбка появилась на лице шута. Но прежде чем он успел ответить, раздался резкий рвущийся звук. Серая голова протиснулась сквозь затянутое кожей окно, оскалив полную белых зубов пасть. Через мгновение зверь был уже в комнате, попутно опрокинув полку с горшками на лежавшие под ней свитки. Ночной Волк прыгнул, проскрежетал когтями по деревянному полу и остановился между мной и поспешно поднявшимся Чейдом. Он зарычал сразу на всех.

Я убью их всех ради тебя, только скажи!

Я уронил голову на подушку. Мой чистый дикий волк. Вот что я сделал с ним. Чем это лучше того, что Чейд сделал со мной?

Я снова оглядел их. Чейд стоял, лицо его было совершенно неподвижным. На всех лицах были потрясение, жалость и разочарование, причиной которых был я. Отчаяние и лихорадка трясли меня.

— Простите, — слабо пробормотал я. — Я никогда не был тем, кем вы меня считали. Никогда.

Молчание наполняло комнату. Тихо потрескивал огонь.

Я спрятал лицо в подушку и закрыл глаза. А потом произнес то, что был вынужден сказать:

— Но я пойду и найду Верити. И я приведу его к вам. Не потому, что я тот, кем вы меня считали, — добавил я, медленно подняв голову. Я видел надежду, блеснувшую в глазах Чейда. — Просто у меня нет выбора. У меня никогда не было выбора.

— Ты считаешь, что Верити жив? — В голосе Кетриккен была жадная надежда. Она налетела на меня, как океанский шторм.

Я кивнул:

— Да, я верю, что он жив. Я чувствую его.

Её лицо было так близко и казалось таким огромным… Я моргнул, но так и не смог сфокусировать взгляд.

— Тогда почему он не вернулся? Он заблудился? Ранен? Или совершенно не думает о тех, кого оставил здесь? — Её вопросы барабанили по мне, как град мелких камешков, один за другим.

— Мне кажется… — начал я, но не смог. Не смог думать, не смог говорить.

Я закрыл глаза. Все долго молчали. Ночной Волк заскулил, потом утробно заворчал.

— Может быть, нам лучше уйти ненадолго, — неуверенно предложила Старлинг. — Фитц не готов сейчас к этому разговору.

— Ты можешь идти, — торжественно сказал ей шут. — Я, к несчастью, все ещё живу здесь.


Идем охотиться. Время идти на охоту. Я смотрю туда, откуда мы пришли, но Лишенный Запаха перекрыл этот путь, затянул дырку новым куском оленьей кожи. Дверь. Часть нас знает, что это дверь, и мы подходим к ней, тихонько скулим и толкаем её носом. Приходит Лишенный Запаха. Он ступает легко и осторожно. Он вытягивается, хватает дверь бледной лапой и открывает её для нас. Я выскальзываю обратно, в холодный ночной мир. Приятно снова поразмять мышцы, и я бегу от боли, душной хижины и тела, которое не работает, в это дикое тело из плоти и шерсти. Ночь глотает нас, и мы охотимся.


Это была другая ночь и другое время, до или после, я не знаю, мои дни неотличимы друг от друга. Кто-то снял теплый компресс с моего лба и заменил его холодным.

— Прости, шут, — сказал я.

— Тридцать два, — промолвил усталый голос. — Пей, — добавил он мягче.

Холодные руки коснулись моего лица. Чашка с какой-то жидкостью оказалась у моих губ. Я попытался попить. Чай из ивовой коры. Я с отвращением отвернулся. Шут вытер мне рот и сел на пол рядом с моей кроватью. Он поднес к свету свиток и начал читать. Была глубокая ночь. Я закрыл глаза и попытался снова найти сон. Но мне попадались только вещи, которые я сделал неправильно, и доверие, которое я не оправдал.

— Прости меня, — сказал я.

— Тридцать три, — не поднимая глаз, отозвался шут.

— Что тридцать три?

Он удивленно посмотрел на меня:

— О, ты действительно проснулся и даже разговариваешь!

— Конечно. Что тридцать три?

— Тридцать три «прости». К разным людям, но большая часть ко мне. Семнадцать раз ты звал Баррича. Боюсь, я потерял счет твоим призывам к Молли. И наконец, шестьдесят два раза «Я иду, Верити!».

— Я, наверное, довел тебя до безумия. Прости.

— Тридцать четыре. Нет. Ты просто бредил, немного монотонно. Это лихорадка, я полагаю.

Шут вернулся к чтению.

— Я так устал лежать на животе, — пожаловался я.

— У тебя всегда остается спина, — посоветовал шут и увидел, как я содрогнулся. Потом: — Хочешь, чтобы я помог тебе лечь на бок?

— Нет. Будет только больнее.

— Скажи, если передумаешь. — Он снова перевел взгляд на свой свиток.

— Чейд больше не приходил повидать меня? — спросил я.

Шут вздохнул и отложил пергамент.

— Никто не приходил. Пришла целительница и выругала нас всех за то, что мы взволновали тебя. Они оставили тебя в покое, пока она не вытащит стрелу. Это будет завтра. Кроме того, Чейд и королева многое должны обсудить. Известие о том, что вы с Верити живы, все изменило.

— В прежнее время они бы и меня включили в это обсуждение. — Я помолчал, зная, что утопаю в жалости к себе, но не в силах был остановиться. — Наверное, они мне больше не доверяют. И я не виню их. Все меня ненавидят. За тайны, которые я хранил. За то, что я столько раз терпел поражение.

— О, не все тебя ненавидят, — мягко упрекнул меня шут. — На самом деле только я.

Я впился глазами в его лицо. Его циничная улыбка немного успокоила меня.

— Тайны, — сказал он и вздохнул. — Когда-нибудь я напишу длинный философский трактат о секретах, которые можно хранить, а можно и раскрывать.

— У тебя есть ещё бренди?

— Снова хочешь пить? Выпей немного чая из ивовой коры. — Теперь в его голосе была кислая любезность, сдобренная медом. — У меня его много, знаешь ли. Целые ведра, и все для тебя.

— Мне кажется, жар немного спал, — смиренно сказал я.

Он положил руку мне на лоб.

— Так оно и есть. Сейчас. Но я не уверен, что целительница будет довольна, если ты снова напьешься.

— Целительницы здесь нет.

Шут поднял светлые брови:

— Баррич бы так гордился тобой!

Он грациозно встал и подошел к дубовому шкафчику. Он осторожно обошел Ночного Волка, который распростерся у очага, впитывая во сне его тепло. Я посмотрел на залатанное окно, потом снова на шута. Мне показалось, что между ними возникло что-то вроде соглашения. Ночной Волк спал так крепко, что даже не видел снов. Его живот был полон. Его лапы дернулись, когда я потянулся к нему, и я быстро отстранился. Шут поставил на поднос бутылку и две чашки. Он казался слишком подавленным.

— Прости, пожалуйста.

— Ты мне это уже говорил. Тридцать пять.

— Правда, прости. Я должен был довериться тебе и рассказать о моей дочери. — Ничто, ни лихорадка, ни стрела в спине, не могло заставить меня удержаться от улыбки, когда я произнес последние слова: моя дочь. — Я никогда её не видел, знаешь ли. Только в снах Силы, а это совсем не то. И я хотел, чтобы она была моей. Моей и Молли. Не ребенок, принадлежащий королевству, с непосильной ношей возложенной на него огромной ответственности, а просто маленькая девочка, которая собирает цветы, учится у своей мамы делать свечи и… — Я запутался и замолчал. — Делает все то, что делают обыкновенные дети. Чейд покончит со всем этим. С той минуты, когда кто-то придет к ней и скажет: «Вот, это наследница трона Видящих», она будет в опасности. Её будут охранять. Она научится бояться, взвешивать каждое слово и обдумывать каждое движение. Почему? На самом деле она не наследница престола. Она только незаконная дочь незаконного сына. — Я с трудом произнес эти жестокие слова и поклялся себе, что не дам никому произнести их в её присутствии. — Зачем подвергать её такой опасности? Одно дело, если бы она родилась во дворце и сотни солдат стояли бы на страже. Но у неё есть только Баррич и Молли.

— Баррич с ними? Думаю, Чейд выбрал его потому, что считает: Баррич стоит сотни стражников. Только гораздо более осторожен, — заметил шут.

Знал ли он, как больно ранит меня? Он разлил бренди. Я с трудом поднял свою чашку.

— За дочку. Твою и Молли, — предложил шут, и мы выпили.

Бренди обжег мне горло.

— Так… — проговорил я. — Значит, Чейд давно знал обо всем и послал Баррича охранять их? Они знали даже раньше, чем узнал я!

Почему я чувствовал себя так, словно они что-то украли у меня?

— Подозреваю, что да, но не уверен. — Шут помолчал, как бы сомневаясь, разумно ли говорить мне об этом. Потом отбросил всякую скрытность: — Я складывал части головоломки, вспоминал. Думаю, Пейшенс что-то подозревала. Видимо, именно поэтому она просила Молли позаботиться о Барриче, когда он был ранен. Ему эта забота была не нужна, и он знал это так же хорошо, как Пейшенс. Но Баррич умеет слушать, может быть, потому, что сам мало говорит. Молли нужен был кто-то, может быть тот, кто сам когда-то воспитывал незаконного ребенка. В тот день, когда мы все сидели наверху… ты послал меня туда, чтобы Баррич посмотрел, что можно сделать с моим плечом, помнишь? Тот день, когда ты запер комнату Шрюда, выставив из неё Регала, чтобы защитить короля… — Казалось, на мгновение воспоминания захватили его. Потом он пришел в себя. — Когда я поднимался по лестнице в комнату Баррича, я слышал, что они спорили. То есть Молли спорила, а Баррич, по обыкновению, молчал. Ну я и подслушал, — честно признался он. — Но мало что услышал. Она настаивала, чтобы он раздобыл для неё какую-то особую траву. Он отказался. В конце концов он обещал ей никому не говорить и просил её как следует подумать и делать то, что ей хочется, а не то, что она считает наиболее разумным. После этого они замолчали, и я вошел. Молли извинилась и ушла. Потом пришел ты и сказал, что она бросила тебя. — Он помолчал. — На самом деле, оглядываясь назад, я вижу, что был таким же тупицей, как ты, раз догадался обо всем только сейчас.

— Спасибо, — сухо сказал я ему.

— Всегда пожалуйста. Хотя должен признаться, что в тот день всем нам было о чем подумать.

— Я бы все отдал, чтобы вернуться в тот день и сказать Молли, что наш ребенок для меня важнее всего на свете. Гораздо важнее, чем король или государство.

— И в тот день ты покинул бы Олений замок, чтобы последовать за ней и защищать её? — Шут поднял бровь.

Через некоторое время я проговорил:

— Я не мог.

Эти слова потрясли меня, и я смыл их глотком бренди.

— Я знаю, что ты не мог. Я понимаю. Видишь ли, никто не может избежать своей судьбы. По крайней мере, пока несет на себе ярмо времени. И, — гораздо тише добавил шут, — ни один ребенок не может изменить будущее, которое предназначено ему судьбой. Ни шут, ни бастард. Ни дочь бастарда.

Дрожь пробежала по моей спине. Несмотря на все мое недоверие, я боялся.

— Ты хочешь сказать, что знаешь что-то о её будущем?

Он вздохнул и кивнул. Потом улыбнулся и покачал головой:

— Я знаю кое-что о наследнике Видящих. Если она и есть этот наследник, тогда, вне всяких сомнений, через несколько десятков лет я прочту древнее пророчество и скажу: «Да, было предсказано, что это произойдет». На самом деле никто не понимает пророчеств, пока они не сбываются. Это как с подковами. Кузнец показывает тебе кусок железа, и ты говоришь, что он никуда не годится. Но когда его раскаляют, отбивают молотом и придают ему форму — он оказывается подковой, которая замечательно сидит на копыте твоей лошади, будто так и было задумано.

— Из твоих слов выходит, что пророки подгоняют свои пророчества под события, когда те уже произошли?

Шут склонил голову.

— И хороший пророк, как хороший кузнец, покажет тебе, что действительность и пророчество прекрасно подходят друг другу. — Он взял из моей руки пустую чашку. — Тебе следовало бы поспать, знаешь ли. Завтра целительница будет вытаскивать этот проклятый наконечник стрелы. Тебе понадобятся силы.

Я кивнул и внезапно понял, что глаза мои слипаются.


Чейд схватил мои запястья и потянул их вниз. Моя грудь и щека прижались к твердой деревянной скамье. Шут сидел верхом у меня на ногах, придавив их всем своим весом. Даже Кеттл давила мне на плечи, прижимая к грубой скамье. Я чувствовал себя связанной для убоя свиньей. Когда Чейд с силой потянул меня за руки, мне показалось, что все мое тело вот-вот разорвется, начиная от гниющей раны в спине. Целительница склонилась надо мной. Я мельком увидел щипцы у неё в руках. Черное железо. Скорее всего, позаимствованы у кузнеца.

— Готовы? — спросила она.

— Нет, — буркнул я.

Они не обратили на это внимания. Она не ко мне обращалась. Все утро она возилась со мной, как будто я был сломанной игрушкой, тыча и выдавливая гной из моей спины, а я корчился и ругался. Никто не обращал внимания на мои проклятия, кроме шута, дававшего советы, как их усовершенствовать. Он снова стал самим собой. Ночного Волка он уговорил подождать снаружи. Я чувствовал, как тот бродит под дверью. Я попытался объяснить ему, что со мной собираются сделать. Мне много раз приходилось вытаскивать из его лап занозы, так что у него было определенное представление о необходимости боли. И все же волк разделял мой ужас.

— Приступай, — сказал Чейд целительнице. Его голова была наклонена к моей, его борода щекотала мою выбритую щеку. — Держись, мой мальчик, — выдохнул он мне в ухо.

Холодные челюсти щипцов коснулись моей воспаленной плоти.

— Не дергайся. Лежи тихо, — строго сказала мне целительница. Я попытался. Казалось, что она погрузила щипцы в мою спину, ища, за что ухватиться. После бесконечных проб целительница скомандовала: — Держите его.

Я почувствовал, как челюсти щипцов сомкнулись. Она потянула, выдирая мой позвоночник. Или так мне показалось. Я помню, что после первого скрежета металлического наконечника по кости твердое решение не кричать было забыто. Я выкрикивал не только свою боль, но и свой разум. Я снова провалился в то неуловимое место, где нет ни сна, ни бодрствования. Дни моей лихорадки сделали его слишком знакомым.


Река Силы. Я был в ней, она была во мне. Всего в шаге от меня, она всегда была всего в шаге от меня. Утоление боли и одиночества. Быстрое и сладкое. Я растворился в ней, превращаясь в ничто, как вязание, которое моментально распускается, если потянуть за определенную нить. Вся моя боль превращалась в ничто вместе со мной. Нет. Верити запретил это. Иди назад, Фитц. Как будто уводил от огня маленького ребенка. Я ушел.


Словно пловец, выныривающий на поверхность, я вернулся к жесткой скамье и голосам надо мной. Свет казался сумеречным. Кто-то кричал что-то о кровотечении и просил принести снега. Я почувствовал, как снег приложили к моей спине, и увидел, как мокрая красная тряпка упала на ковер. Пятно расплывалось по шерсти, и я расплывался вместе с ним. Я плыл, а воздух в комнате рябил черными точками. Целительница что-то делала у очага. Она вытащила оттуда ещё один инструмент кузнеца, раскаленный добела, повернулась и посмотрела на меня.

— Постойте! — в ужасе закричал я и почти сполз со скамейки, но Чейд удержал меня за плечи.

— Это нужно сделать, — твердо сказал мне он и держал меня железной хваткой, пока не подошла целительница.

Когда она приложила раскаленное клеймо к моей спине, я сперва ощутил только давление и подумал, что все не так уж страшно, но потом спазм боли дернул меня гораздо резче, чем петля палача. Тьма поднялась, чтобы поглотить меня.

— Повешен над водой и сожжен! — в отчаянии крикнул я.

Волк завыл.


Всплываю. Поднимаюсь, все ближе и ближе к свету. Погружение было глубоким, воды теплыми и полными снов. Я коснулся края сознания, сделал глоток бодрствования.

Чейд.

— …Но ты мог бы сказать мне, что он жив и пришел к тебе. Во имя Эды и Эля, шут, сколько раз я доверял тебе самые важные тайны?

— Столько же раз, сколько не доверял, — резко парировал шут. — Фитц просил меня хранить его появление в тайне. И так бы оно и было, не вмешайся эта менестрельша. Что бы случилось, если бы его оставили в покое, хотя бы до тех пор, пока не выйдет стрела? Ты слышал, как он бредил. Похож он на человека, который в мире с самим собой?

Чейд вздохнул:

— Все равно ты мог бы сказать мне. Ты понимал, что для меня значило знать, что он жив.

— А ты знал, что для меня значило существование наследницы Видящих, — ответил шут.

— Я сказал тебе, как только сказал королеве.

— Да, но сколько времени ты знал о её существовании? С тех пор, как послал Баррича присматривать за Молли? Когда приезжал в последний раз, ты знал, что Молли носит ребенка Фитца, но ничего не сказал.

Чейд резко выдохнул, потом предостерег:

— Не стоит произносить эти имена даже здесь. Даже королеве я не назвал их. Ты должен понять, шут. Чем больше людей знают — тем больше риск для ребенка. Я бы никогда никому не рассказал о ней, если бы ребенок королевы не умер и мы не считали бы Верити погибшим.

— Оставь надежду сохранить это в тайне. Старлинг знает имя Молли, а менестрели не хранят секретов. — В его голосе сквозила неприязнь к Старлинг. Он холодно добавил: — Так что ты собираешься делать, Чейд? Выдать дочь Фитца за ребенка Верити? Выкрасть её у Молли и отдать королеве, чтобы она воспитывала девочку как свою собственную? — Голос шута стал зловеще тихим.

— Я… время такое тяжелое, а нужда так велика… но… нет, не выкрасть. Баррич поймет, и я думаю, он может заставить понять женщину. Кроме того, что она может предложить ребенку? Нищая свечница, потерявшая свое ремесло… как она будет заботиться о девочке? Ребенок заслуживает лучшего и не может оставаться с ней. Подумай, шут. Как только станет известно, что девочка — наследница Видящих, она окажется в безопасности только на троне или на пути к нему. Женщина прислушивается к Барричу. Он заставит её понять.

— Я не уверен, что самого Баррича можно будет заставить понять. Он уже пожертвовал одним ребенком во имя долга перед королевством. Сомневаюсь, что во второй раз он сочтет это мудрым выбором.

— Иногда все пути плохи, шут. Но мы все равно должны выбирать.

Наверное, я издал какой-то звук, потому что оба они быстро повернулись ко мне.

— Мальчик? — встревоженно спросил Чейд. — Мальчик, ты очнулся?

Я решил, что это так, и приоткрыл один глаз. Ночь. Свет очага и нескольких свечей. Чейд, шут и бутылка бренди. И я. Моей спине было ничуть не лучше. Лихорадка не прекратилась. Даже прежде, чем я успел попросить, шут поднес к моим губам кружку. Проклятый ивовый чай. Я так хотел пить, что тут же осушил её. В следующей предложенной мне чашке был мясной бульон, удивительно соленый.

— Я так хочу пить, — проговорил я, сделав последний глоток.

Во рту у меня было сухо и липко от жажды.

— Ты потерял много крови, — зачем-то пояснил Чейд.

— Хочешь ещё бульона? — спросил шут.

Я с трудом кивнул. Шут взял чашку и пошел к очагу. Чейд наклонился ко мне и прошептал странно настойчиво:

— Фитц! Скажи мне одну вещь. Ты меня ненавидишь, мальчик?

Несколько мгновений я не знал, что ответить. Но ненависть к Чейду была бы слишком трудной для меня. Так мало людей в этом мире любили меня! Я не мог ненавидеть ни одного из них. Я слабо покачал головой.

— Но, — промолвил я, медленно подбирая слова, — не забирай моего ребенка.

— Не бойся, — мягко сказал он. Его старческая рука убрала волосы с моего лица. — Если Верити жив, в этом не будет необходимости. А когда король вернется и займет трон, у них с Кетриккен будут собственные дети.

— Обещаешь? — молил я.

Он встретил мой взгляд. Шут принес мне отвар, и Чейд отодвинулся в сторону, уступая ему место. Эта чашка была теплее. Казалось, сама жизнь вливается в меня. Когда все было выпито, я почувствовал прилив сил.

— Чейд! — сказал я.

Он отошел к очагу и смотрел в огонь. Когда я заговорил, он повернулся ко мне.

— Ты не пообещал, — напомнил я ему.

— Да, — мрачно согласился он, — слишком неподходящее сейчас время для такого обещания.

Я долго смотрел на него. Потом он тряхнул головой и отвел взгляд. Он не смотрел мне в глаза. Но не стал лгать. Этого было достаточно.

— Ты можешь взять меня, — тихо сказал я, — и я сделаю все, что смогу, чтобы вернуть Верити и возвести его на трон. Если потребуется, я умру ради этого. Больше того, ты можешь взять мою жизнь, Чейд. Но не жизнь моего ребенка. Моей дочери.

Он встретил мой взгляд и медленно кивнул.


Выздоровление было медленным и болезненным. Мне казалось, что я буду смаковать каждый день в теплой постели, каждый глоток еды, каждый миг спокойного сна. Но я ошибся. Обмороженная кожа на моих пальцах шелушилась и за все цеплялась, а новая кожа под ней была ужасно нежной. Каждый день приходила целительница. Она настояла на том, чтобы рана на моей спине оставалась открытой и был отток для гноя. Я ужасно устал от зловонных повязок, которые она снимала, и ещё больше устал оттого, что она все время тыкала пальцами в рану, чтобы та не закрылась слишком быстро. Она напоминала мне ворону над телом умирающего животного, а когда в один прекрасный день я бестактно сказал ей об этом, целительница только посмеялась надо мной.

Через несколько дней я снова смог двигаться, но очень осторожно. Я учился прижимать локти к бокам, чтобы не напрягались мышцы спины, учился ходить так, словно на голове у меня стоит корзинка с яйцами. И, несмотря на это, я быстро уставал, а после всякой слишком напряженной прогулки у меня снова начинался жар. Каждый день я ходил в купальню, и хотя телу моему в горячей воде становилось легче, я не мог провести там ни минуты, чтобы не вспомнить, что именно в этих купальнях Регал пытался утопить меня, и там я видел Баррича распростертым на земле. Слова «иди ко мне, иди ко мне» постоянно звучали у меня в голове. Мысли и беспокойство о Верити не давали мне покоя. Все это не способствовало спокойному расположению духа. Я обнаружил, что в деталях планирую свое грядущее путешествие. Мысленно я составил список снаряжения, которое буду просить у Кетриккен, и долго спорил сам с собой о том, стоит ли брать верховую лошадь. В конце концов я решил, что не стоит. Там совсем не будет пастбищ; мои способности к необдуманной жестокости были, похоже, исчерпаны. Я не мог брать с собой лошадь, зная, что тем самым обрекаю её на гибель. Кроме того, я знал, что мне придется отправиться в библиотеку Джампи на поиски подлинника карты Верити. И я боялся искать встречи с Кетриккен, потому что она как будто забыла о моем существовании.

Каждый день я напоминал себе обо всем этом и каждый день откладывал все дела на завтра. Я все ещё не мог пройти через Джампи, не остановившись для отдыха. Шут часто сопровождал меня в моих укрепляющих прогулках. Я знал, что он ненавидит холод, но мне слишком нравилось его молчаливое присутствие, чтобы предложить ему оставаться в тепле. Однажды он привел меня к Уголек, и кобылица так обрадовалась мне, что я стал приходить к ней каждый день. В её животе рос жеребенок Крепыша, она должна была ожеребиться весной. Она казалась достаточно здоровой, но я волновался из-за её возраста. С моей старой лошадкой было так уютно и спокойно… И я чистил её скребком, несмотря на то, что поднимать руки было больно.

Волк приходил и уходил, когда ему было угодно. Он присоединялся к нам с шутом на прогулках и возвращался в хижину вместе с нами. Меня почти огорчало то, как быстро он привык. Шут ворчал из-за следов когтей на двери и шерсти на коврах, но на самом деле они нравились друг другу. На рабочем столе шута из кусочков дерева начал по частям возникать игрушечный волк. Ночному Волку пришлось по вкусу особое печенье с зерном, которое больше других нравилось и шуту. Когда шут ел его, волк усаживался рядом и пристально смотрел на него, проливая на пол целые озера слюны, пока шут не сдавался и не бросал ему кусочек. Я бранил их обоих, объясняя, что сласти могут сделать с волчьими зубами и шкурой, но они оба не обращали на меня ни малейшего внимания. Думаю, я немного ревновал из-за того, как быстро волк начал доверять шуту, пока Ночной Волк прямо не спросил меня: Почему я не должен доверять тому, кому доверяешь ты? Ответа у меня не нашлось.

— Так. Значит, ты стал кукольником? — лениво спросил я шута в один прекрасный день.

Я облокотился на его рабочий стол и смотрел, как его пальцы соединяют руки, ноги и торс Джека-попрыгунчика с палочкой, на которой он должен был держаться. Волк распростерся под столом и спал как убитый.

Он дернул плечом.

— Когда я пришел сюда, стало очевидно, что при дворе короля Эйода нет места для шута. — Он коротко вздохнул. — Да и не то чтобы я хотел быть шутом кого-либо кроме короля Шрюда. А раз так, мне пришлось подумать о других способах зарабатывать себе на хлеб. Однажды вечером, сильно напившись, я спросил себя, что я умею делать лучше всего. И сам себе ответил: «О, конечно, быть куклой». Дергаться на ниточках судьбы, а потом, когда нужда во мне пропадет, валяться бесформенной грудой. А раз так, я решил, что не буду больше танцевать, когда меня дергают за ниточки, а буду дергать за них сам. На следующий день я проверил свое решение. Очень скоро я обнаружил, что это занятие мне по душе. Простые игрушки, с которыми я вырос, и те, что видел в Оленьем замке, здешним детям кажутся диковинками. Мне почти не приходится иметь дело со взрослыми, и это тоже хорошо. Дети здесь очень рано учатся охотиться, ловить рыбу, ткать и жать, и все, что они зарабатывают, принадлежит им. Так что скоро у меня было все, что нужно. Я обнаружил, что дети гораздо быстрее принимают необычное. Их любопытство занимает их больше, чем презрение к объекту, вызывающему его.

Его бледные пальцы осторожно завязали узелок. Потом он поднял свое творение и заставил его танцевать для меня. Я наблюдал за его веселыми ужимками и испытал запоздалое желание иметь такую игрушку из ярко раскрашенного дерева с тщательно ошкуренными краями.

— Мне бы хотелось, чтобы у моей дочери были такие вещи, — услышал я собственные слова. — Хорошо сделанные игрушки, мягкие яркие рубашечки, хорошенькие ленточки и куклы, которых можно обнимать.

— У неё будут, — мрачно пообещал шут, — будут.


Время тянулось медленно. Мои руки обрели нормальный вид, и на них даже появились мозоли. Целительница сказала, что бинты со спины можно снять. Мне не терпелось отправиться в путь, но я понимал, что пока ещё слишком слаб для этого. Мое нетерпение не давало покоя шуту. Я и не представлял, как много брожу взад-вперед по комнате, пока однажды вечером шут не поднялся со стула и не подвинул стол так, чтобы поставить его поперек моего пути и сбить меня с курса. Мы оба рассмеялись, но это не сняло подспудного напряжения. Я начал думать, что разрушаю мир и покой всюду, куда попадаю.

Часто заходила Кеттл и доводила меня до безумия рассказами о манускриптах про Белых Пророков. Слишком часто в них упоминался Изменяющий. Время от времени она втягивала в дискуссию шута. Гораздо чаще он просто бурчал что-то себе под нос, когда она втолковывала все это мне. Мне почти недоставало её прежней молчаливости. Чем больше она говорила, тем больше я поражался, как женщина из Бакка могла оказаться так далеко от родины и стать приверженкой чужеземного учения. Но когда я пытался окольными путями выспросить это, Кеттл мгновенно становилась прежней и отказывалась отвечать.

Приходила Старлинг, не так часто, как Кеттл, и обычно в те часы, когда шута не было дома. Казалось, эти двое не могут находиться в одной комнате и не высекать искры друг из друга. Как только я начал немного двигаться, она принялась уговаривать меня ходить с ней на прогулки, — возможно, для того, чтобы избежать общества шута. Полагаю, прогулки с ней пошли мне на пользу, но не приносили особого удовольствия. Зимний холод и беседы со Старлинг одновременно беспокоили и подхлестывали меня. Она часто говорила о войне в Бакке и рассказывала обрывки новостей, услышанные от Чейда и Кетриккен, с которыми она проводила много времени. По вечерам она играла для них, хотя со сломанными пальцами и чужой арфой ей было трудно. Она жила в главном зале дворца. Похоже, придворная жизнь пришлась ей по вкусу. Старлинг часто бывала оживленной и полной энтузиазма. Она полностью пришла в себя после всех несчастий, и жизнь теперь ещё больше бурлила в ней. Даже её рука хорошо заживала, и Чейд помог ей выменять древесину для новой арфы. Мне было стыдно, но оптимизм Старлинг только заставлял меня чувствовать себя старым и слабым. Час или два с ней выматывали меня так, словно я объезжал упрямую лошадь. Она постоянно добивалась моего согласия. Я сопротивлялся.

— Он меня раздражает, — сказала она однажды в одной из своих бесконечных обличительных речей против шута. — Дело не в его цвете, дело в манерах. Он никогда никому не скажет простого слова, даже детям, которые приходят покупать у него игрушки. Ты заметил, как он издевается над ними и дразнит их?

— Он нравится им, а они нравятся ему, — устало возразил я. — Он не жесток с ними. Он дразнит их, как дразнит всех. Дети это любят. Ни один ребенок не хочет, чтобы с ним разговаривали свысока.

Быстрая прогулка утомила меня. И мне уже надоело защищать шута от нападок Старлинг.

Менестрель не ответила. Я почувствовал, что за нами следует Ночной Волк. Он скользил от небольшой рощи к занесенным снегом кустам маленького сада. Я сомневался, что его присутствие было величайшей тайной для жителей Джампи, однако он чувствовал себя неловко, открыто бегая по улицам. Но так приятно было знать, что он рядом.

Я попытался сменить тему.

— Я уже несколько дней не видел Чейда, — рискнул я.

Мне не нравилось выуживать из Старлинг новости о нем. Но он не приходил ко мне, а я не шел к нему. Я не ненавидел его, но не мог простить ему планов относительно моего ребенка.

— Я пела для него прошлой ночью. — Менестрель улыбнулась воспоминанию. — Он был в прекрасной форме. Ему даже удалось вызвать улыбку на устах Кетриккен. Трудно поверить, что он столько лет прожил затворником. Его светские манеры безупречны. А как он умеет дать женщине понять, что она нравится! И…

— Чейд? — недоверчиво переспросил я. — Светские манеры?

— Конечно, — весело сказала она. — Он может быть совершенно очаровательным, когда у него есть желание и время. В другую ночь, когда я пела для них с Кетриккен, он с таким изяществом рассыпался в благодарностях! У него язык придворного кавалера.

Она улыбнулась про себя, и я понял, что сказанное Чейдом осталось между ними. Попытка представить себе старика в роли дамского угодника заставила мои мысли течь в непривычном направлении. Я не мог придумать, что сказать, и оставил Старлинг с этими приятными воспоминаниями. Через некоторое время она неожиданно добавила:

— Он не пойдет с нами, знаешь ли.

— Кто? Куда? — Я не мог решить, стал ли я тугодумом после долгой лихорадки или это мысль менестреля скачет от одного предмета к другому, словно блоха.

Она успокаивающе похлопала меня по руке.

— Ты устал. Лучше нам вернуться. Я всегда сразу понимаю, что ты устал. Ты начинаешь задавать бессмысленные вопросы. — Она перевела дыхание и вернулась к прежней теме: — Чейд не поедет с нами искать Верити. Он отправится в Бакк, чтобы сообщить о ваших поисках и подготовить людей. Он, разумеется, уважает твое желание и не будет упоминать о тебе. Просто сообщит, что королева собирается найти короля и вернуть его на трон.

Она помолчала, потом попыталась взять небрежный тон.

— Он просил меня написать для него несколько простых стихотворений, основанных на старых песнях, чтобы их легко было выучить и спеть. — Она улыбнулась мне, и было понятно, как она довольна, что он обратился к ней с такой просьбой. — Он хочет сеять их в трактирах и тавернах, как семена, чтобы они проросли и дали побеги по всем Шести Герцогствам. Простые песни, в которых говорится, что скоро вернется Верити, чтобы все исправить, и наследник Видящих взойдет на трон, чтобы снова объединить Шесть Герцогств победой и миром. Он сказал, что очень важно поддерживать в людях мужество и не давать им забыть о грядущем возвращении Верити.

Я наконец пробился через её болтовню о песнях и пророчествах.

— Ты сказала «мы». Какие «мы»? И куда «мы» поедем?

Она стянула с руки перчатку и быстро коснулась моего лба.

— У тебя опять жар? Может быть, немного и есть. Надо возвращаться. — И когда мы пошли назад по тихим улицам, она терпеливо добавила: — Мы — я, ты и Кетриккен — едем искать Верити. Ты забыл, зачем отправился в горы? Кетриккен говорит, что путь будет тяжелым. До того места, где она нашла следы битвы, добраться не так уж трудно. Но если Верити двинулся дальше, тогда он отправился по одной из дорог, отмеченных на древней карте, а они, возможно, давно уже перестали быть дорогами. Отец королевы не в восторге от этого предприятия. Он думает только о войне с Регалом. «Пока ты ищешь своего супруга-короля, твой предатель деверь ищет способ поработить наших людей!» — сказал он ей. Так что Кетриккен может собрать лишь те припасы, которые ей пожертвуют, и взять с собой только тех людей, которые добровольно предпочтут поход войне с Регалом. Таких не много, будь уверен, и…

— Я хочу вернуться в дом шута, — слабым голосом сказал я.

Голова кружилась, меня тошнило. Я забыл, как это бывало при дворе короля Шрюда. Почему я решил, что здесь будет иначе? Строятся планы, заключаются соглашения, а потом мне говорят: «Делай то-то и то-то». Пойти в определенное место и убить человека, которого я отродясь не видел. Я не знаю, почему был так потрясен, внезапно обнаружив, что они уже замыслили столько, не сказав мне ни слова. Как будто я не более чем лошадь, которая стоит в конюшне и только и ждёт, чтобы её оседлали и поехали на охоту.

Что ж, но разве не такую сделку я предложил Чейду, напомнил я себе. Что они могут взять мою жизнь, если оставят в покое моего ребенка. Чему удивляться? Зачем вообще думать об этом? Я просто пойду к шуту и буду есть, спать и копить силы, пока меня не позовут.

— С тобой все в порядке? — внезапно встревожилась Старлинг. — Я никогда не видела тебя таким бледным.

— Все в порядке, — тупо заверил я её. — Я как раз думал, что будет приятно помочь шуту делать кукол.

Она снова нахмурилась.

— Никак не пойму, что ты в нем находишь. Почему бы тебе не перебраться в комнату по соседству со мной и с Кетриккен? Ты уже почти поправился и не нуждаешься в уходе; пора занять принадлежащее тебе по праву место рядом с королевой.

— Как только королева позовет меня, я явлюсь к ней, — сказал я почтительно. — До этого ещё достаточно времени.

Глава 22

ОТЪЕЗД

Чейд Фаллстар занимает исключительное место в истории Шести Герцогств. Хотя он никогда не был официально признан, его явное физическое сходство с Видящими почти исключает сомнения в его кровном родстве с королевской династией. Так это или нет, но то, кем он был, бледнеет в сравнении с тем, чем он занимался. Некоторые говорят, что он шпионил для короля Шрюда задолго до начала войны красных кораблей. Другие связывают его имя с именем леди Тайм, которая почти наверняка была личной отравительницей и шпионкой на службе королевской семье. Эти слухи никогда не будут доказаны.

Как бы то ни было, без всякого сомнения можно сказать, что Чейд Фаллстар начал вести открытую жизнь лишь после того, как изменник, Регал Видящий, бежал из Оленьего замка. Чейд предложил свои услуги леди Пейшенс. Она смогла использовать созданную им по всем Шести Герцогствам сеть, чтобы получать необходимую информацию и распределять ресурсы, необходимые для защиты побережья. Множество свидетельств позволяют предположить, что первоначально он собирался оставаться негласной и тайной фигурой. Его легкоузнаваемая внешность сделала эту задачу невероятно сложной, и вскоре он полностью оставил попытки такого рода. Несмотря на преклонные годы, он стал героем: лихой старик, который появлялся и исчезал в трактирах и тавернах в любое время суток, насмехаясь над гвардейцами Регала и ускользая от них, разнося новости и передавая средства для защиты береговых герцогств. Эти подвиги заставили людей уважать его. Он убеждал народ Шести Герцогств не терять мужества и предсказывал, что король Верити и королева Кетриккен вернутся, чтобы снять с их плеч бремя податей и военных налогов. О его деяниях сложено множество песен, но наиболее известен цикл «Расплата Чейда Фаллстара», приписываемый менестрелю королевы Кетриккен, Старлинг, по прозвищу Певчий Скворец.


Моя память протестует, когда я пытаюсь думать о тех последних днях в Джампи. Уныние овладело мной, и ни дружба, ни бренди не могли изгнать его. У меня не было ни сил, ни воли, чтобы расшевелить себя.

— Если судьба похожа на огромную волну, которая подхватит тебя и ударит о стену, что бы ты ни делал, зачем вообще что-то делать? Пусть все идет как идет, — с пьяной торжественностью заявил я шуту в один прекрасный вечер.

Ответа не последовало. Он продолжал полировать шкуру игрушечного волка. Ночной Волк лежал у ног шута. Он не спал. Когда я напивался, он закрывался от меня и выражал недовольство, не обращая на меня никакого внимания. Кеттл сидела в углу у очага, вязала и выглядела то разочарованной, то возмущенной. Чейд расположился в кресле с прямой спинкой за столом напротив меня. Перед ним стояла чашка с чаем, и глаза его были холодны, как нефриты. Нечего и говорить, что я пил в одиночестве третью ночь подряд. Я проверял теорию Баррича о том, что выпивка ничего не решает, но делает некоторые невыносимые вещи немного более терпимыми. В случае со мной эта теория не работала. Чем больше я пил, тем менее терпимой казалось мне положение. И тем невыносимее становился я для своих друзей.

Этот день принес мне больше, чем я мог воспринять. Чейд наконец пришел, с тем чтобы сказать, что Кетриккен хочет видеть меня завтра утром. Под некоторым нажимом с его стороны я согласился прибыть в приличном виде: вымытым, побритым, чисто одетым и трезвым. Однако в тот вечер ничего этого про меня нельзя было сказать. Это было неудачное время, чтобы состязаться с Чейдом в остроумии, но мне не хватило здравого смысла, чтобы понять это. Я задавал ему воинственные и обвиняющие вопросы. Он спокойно отвечал на них. Да, он подозревал, что Молли носит моего ребенка, и уговорил Баррича присматривать за ней. Баррич уже позаботился о том, чтобы у неё были деньги и кров, и не собирался жить с ней вместе, но когда Чейд указал ему на опасность, которая может грозить ей и ребенку, если кому-нибудь станут известны все обстоятельства, Баррич согласился и на это. Нет, он не сказал мне. Почему? Потому что Молли вынудила Баррича обещать ей, что он не расскажет мне о её беременности. Соглашаясь на просьбу Чейда, Баррич поставил условие, что Чейд тоже будет уважать это обещание. Сначала Баррич надеялся, что я сам догадаюсь, почему пропала Молли. К тому же он сказал Чейду, что, как только ребенок родится, он будет считать себя свободным от всяких обещаний и сообщит мне уже не о её беременности, а о том, что у меня есть ребенок. Даже в своем тогдашнем состоянии я понял, что это было верхом неискренности для Баррича. Отчасти я ценил глубину его дружеских чувств ко мне, ради которых он хотел обойти собственное обещание. Но когда он пришел сообщить мне о рождении дочери, то обнаружил лишь явные свидетельства моей смерти.

Затем он отправился прямиком в Бакк и передал весточку одному каменщику, который, в свою очередь, поговорил с другим каменщиком, и в конце концов Чейд пришел на встречу с Барричем в рыбачий док. Они оба были настроены скептически.

— Баррич не мог поверить, что ты мертв. Я не мог понять, почему ты все ещё там. Я послал сообщение моим часовым вверх и вниз по речной дороге, потому что был уверен, что ты не убежишь в Удачный, а незамедлительно отправишься в горы. Именно это я сказал той ночью Барричу: «Мы должны оставить его в покое, чтобы он выяснил для себя, как далеко простирается его преданность». Я поспорил с Барричем, что, предоставленный самому себе, ты как стрела, выпущенная из лука, полетишь прямиком к Верити. И то, что ты умер там, а не по дороге к своему королю, потрясло нас больше всего.

— Что ж, вы оба ошиблись, — заявил я с пьяным удовлетворением. — Вы думали, что хорошо меня знаете, считали, что создали орудие, которое не сможет воспротивиться вашим желаниям. Но я не умер там! И не отправился на поиски моего короля. Я пошел убить Регала. Для себя. — Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Потом резко выпрямился от боли в заживающей ране. — Для себя! — повторил я. — Не для моего короля, не для Бакка и не для одного из Шести Герцогств. Для себя я решил убить его. Для себя.

Чейд смотрел на меня. Но из угла перед очагом, где покачивалась Кеттл, раздался её голос:

— Белое писание гласит: «Он будет жаждать крови собственного рода, и его жажда останется неутоленной. Изменяющий напрасно будет мечтать о детях и родном очаге, ибо его дети будут принадлежать другим, а чужой ребенок станет для него родным…»

— Никто не заставит меня исполнять эти пророчества! — взревел я. — Кто их, в конце концов, придумывает?

Кеттл снова начала раскачиваться. Ответил мне шут. Он говорил мягко, не поднимая глаз от работы:

— Я. В детстве, во дни моих снов. Я ещё не знал тебя тогда, только видел во сне.

— Ты обречен исполнить их, — тихо проговорила Кеттл.

Я со стуком поставил чашку на стол.

— Будь я проклят, если сделаю это!

Никто не подпрыгнул, никто не ответил. В ужасное мгновение кристаллически ясного воспоминания я услышал голос отца Молли из его угла за трубой: «Будь ты проклята, девчонка!» Молли вздрогнула, но ничего не ответила. Она знала, что бессмысленно убеждать пьяного.

— Молли, — простонал я внезапно, уронил голову на руки и зарыдал.

Через некоторое время я почувствовал на своих плечах руки Чейда.

— Ну-ну, мальчик, это тебе не поможет. Марш в постель. Завтра ты должен предстать перед твоей королевой.

В его голосе было гораздо больше терпения, чем я заслуживал, и я остро осознал всю глубину собственного падения.

Я потер лицо рукавом и с трудом поднял голову. Я не возражал, когда Чейд помог мне встать на ноги и подтолкнул к стоявшей в углу кровати. Сев на её краешек, я тихо сказал:

— Ты знал. Ты всегда знал.

— Что знал? — устало спросил он.

— Знал все про Изменяющего и Белого Пророка.

Он засопел.

— Я ничего не знал об этом. Я кое-что читал. Вспомни, что до отречения твоего отца все почти утряслось. Я провел много долгих лет после того, запершись в башне, а мой король месяцами не нуждался в моих услугах. У меня было много времени для чтения и масса свитков в запасе. Так я столкнулся с некоторыми чужеземными легендами и сказаниями, в которых говорилось о Белом Пророке и Изменяющем.

Голос его стал мягче, словно он уже забыл, с какой яростью я задал этот вопрос.

— Потом в Олений замок пришел шут, и я потихоньку выяснил, что его занимают подобные вещи. Это пробудило мой собственный интерес. Ты сам однажды сказал мне, что он обращался к тебе как к Изменяющему. Так что я начал интересоваться… но на самом деле я мало доверял всем этим пророчествам.

Я осторожно лег. Я уже мог снова спать на спине. Я повернулся на бок и натянул одеяло.

— Фитц.

— Что? — ворчливо спросил я.

— Кетриккен сердится на тебя. Не жди, что она будет терпелива с тобой завтра. Не забывай, что она не только твоя королева. Она женщина, которая потеряла ребенка и больше года ничего не знала о судьбе своего мужа. Её выставили из ставшей ей родной страны словно только для того, чтобы несчастья последовали за ней по пятам. Её отец испытывает вполне понятную горечь. Он смотрит на Шесть Герцогств и Регала глазами воина и пальцем бы не пошевельнул для розысков брата своего врага, даже если бы верил, что тот все ещё жив. Кетриккен одинока, ужасающе одинока — больше, чем ты или я можем себе представить. Постарайся быть терпеливым с женщиной. И почтительным с твоей королевой. — Он неловко помолчал. — Завтра тебе понадобится и то и другое. Я мало чем смогу помочь тебе.

Думаю, что потом он ушел, но я этого не слышал. Сон быстро захлестнул меня.

Прошло довольно много времени с тех пор, как сны Силы перестали мучить меня. Я не знаю, физическая ли слабость прекратила эти видения битв или вечная настороженность перед кругом Регала закрыла от них мой разум. Но в эту ночь передышке пришел конец. Как будто огромная рука схватила мое сердце и вытащила меня из меня самого. Внезапно я оказался в другом месте.

Это был город — в том смысле, что в нем было очень много людей. Но я никогда не видел ни таких людей, ни зданий, которые спиралями уходили в заоблачные высоты. Камень стен, казалось, перетекал в их форму. Там были украшенные изящным орнаментом мосты, сады, которые каскадом падали со стен или осторожно карабкались по ним вверх. Были фонтаны, танцевавшие яркими струями, и другие, образовывавшие тихие пруды. И по всему городу, словно муравьи, сновали люди в яркой одежде.

И тем не менее все было тихим и неподвижным. Я чувствовал движение людей, плеск фонтанов, аромат распускающихся бутонов в садах. Все это было здесь, но как только я оборачивался, чтобы посмотреть, все менялось и приходило в упадок. Душа ощущала изящные линии мостов, но глаз видел только кучи булыжников, гниль и ржавчину. Ветры и дожди превращали расписанные фресками стены в кирпичи с осыпающейся штукатуркой. Поворот головы превращал струящийся фонтан в заросшую сорняками слежавшуюся пыль в разбитом бассейне. Торопливая толпа на рынке переговаривалась только голосом ветра, тяжелого от колючих песчинок. Я двигался сквозь призрачный город, не в силах понять, почему я оказался там и что притягивает меня. В городе было не светло и не темно, не зима и не лето. Я вне времени, подумал я. Интересно, что это, согласно философии шута, — конец света или окончательное освобождение?

В конце концов далеко впереди я увидел крошечную фигуру, бредущую по огромной улице. Человек опустил голову под ударами ветра и прикрывал полой плаща рот и нос, чтобы защититься от летящего песка. Он не был частью призрачной толпы и двигался через груды булыжника, обходя проломы и провалы мостовой. Я сразу же понял, что это Верити. Я узнал его благодаря биению жизни в моей груди и тогда же понял, что меня тянул сюда крошечный осколок Силы моего короля, до сих пор таящийся в моем сердце. Кроме того, я почувствовал, что Верити находится в страшной опасности. При этом я не видел ничего угрожающего. Он был далеко от меня, едва виднелся сквозь смутные тени существовавших когда-то построек, затерянный в призрачной толпе базарного дня. Он с трудом шел вперед, одинокий и безучастный к призрачному городу. Я ничего не видел, но опасность нависла над ним, как тень великана.

Я поспешил и в мгновение ока оказался рядом с ним.

— А, — приветствовал он меня, — так ты пришел наконец, Фитц? Добро пожаловать.

Он не замедлил шага, не повернул головы. Но я ощутил тепло, как будто он приветственно сжал мою руку. Не было нужды отвечать. Вместо этого я взглянул его глазами на соблазны и опасности города-призрака.

Впереди струилась река. Это была не вода. Это не был сверкающий камень. Каким-то образом то и другое смешивалось в потоке, и в то же время поток не был ни тем ни другим. Он скользил сквозь город, как сверкающий клинок, вырывался из расколотой горы позади нас и струился вперед до тех пор, пока не сливался с более древней рекой воды. Как угольный пласт, обнаженный отливом, или залегающая в кварце золотая жила, он был распростерт на теле земли. Это была магия. Величайшая древняя магия, безжалостная и равнодушная к людям, текла там. Река Силы, по которой я так мучительно учился плавать, для этой реки была тем, чем является букет вина по отношению к самому вину. Магия, которую я увидел глазами Верити, существовала физически, была не менее материальна, чем я сам. Меня немедленно потянуло к ней, как влечет мотылька к пламени свечи.

Дело было не только в красоте этого сияющего потока. Магия переполняла все чувства Верити. Звук её течения был удивительно музыкальным — сочетание нот, заставлявшее ждать и слушать в уверенности, что оно выстроится в некую мелодию. Ветер доносил до меня запах, изменчивый и ускользающий, в нем чувствовался то аромат цветущего лимона, то дымный запах пряностей. Я смаковал его с каждым вдохом и рвался погрузиться в него. Внезапно я ощутил уверенность, что эта река может утолить всякую жажду, не только телесную, но и духовную. Мне хотелось бы, чтобы мое тело тоже было здесь и я мог бы ощущать все это так же всеобъемлюще, как Верити.

Верити остановился. Поднял лицо. Он втянул воздух, насыщенный Силой, как туман насыщен влагой. Внезапно я ощутил резкий металлический привкус в горле Верити. Томление, которое он испытывал, внезапно превратилось во всепоглощающее желание. Он жаждал этого. Когда он достигнет потока, он упадет на колени и будет пить, пока не напьется. Он будет полон сознанием всего мира; он станет частью целого и превратится в целое.

Но сам Верити прекратит свое существование.

Я отшатнулся в благоговейном ужасе. Не думаю, что существует что-нибудь более пугающее, чем встреча с искренним желанием самоуничтожения. Несмотря на мою собственную тягу к реке, во мне поднимался гнев. Это не было похоже на Верити. Ни мужчина, ни принц, которого я знал, не были способны на такой трусливый поступок. Я смотрел на Верити, как будто не видел его никогда раньше.

И понял, как много времени на самом деле прошло с тех пор, как видел его в последний раз.

Его блестящие черные глаза стали тускло-темными. Его плащ, развевающийся на ветру, был теперь всего лишь тряпкой. Кожа его сапог давно потрескалась, нитки истлели и швы разошлись. Он шел неуверенно, с трудом. Его походка вряд ли была бы ровной, даже если бы ветер не сбивал его с ног. Губы его побледнели и потрескались, кожа приобрела серый оттенок, как будто вся кровь вытекла из него. Казалось, от него остался только физический остов — веревки мускулов, натянутые на каркас костей и едва прикрытые плотью. Лишь воля заставляла его держаться на ногах и двигаться. К потоку магии.

Не знаю, где я взял силы, чтобы противостоять этому. Возможно, это произошло потому, что на мгновение я сосредоточился на Верити и увидел огромный мир, который будет потерян, если его не станет. Что бы ни было источником моей воли, я направил её против него. Я бросился ему наперерез, но он прошел сквозь меня.

— Верити, пожалуйста, остановитесь, подождите! — закричал я и полетел к нему — разъяренное перышко на ветру.

Это не произвело никакого эффекта. Он даже не помедлил.

— Кто-то должен сделать это, — тихо сказал он. Потом добавил: — Я долго надеялся, что это буду не я. Но снова и снова спрашивал себя: «Кто же тогда?» — Он повернулся и посмотрел на меня своими выжженными дотла глазами: — Нет другого ответа. Это должен быть я.

— Верити, подождите, — молил я, но он не останавливался.

Не торопясь и не медля, он шел как человек, который хорошо знает, какое расстояние ему предстоит пройти, и рассчитывает свои силы.

Я немного отстранился, чувствуя, что вот-вот ослабну. На мгновение я испугался, что буду отброшен назад, к своему спящему телу. Потом я ощутил не менее сильный страх. Я был так давно связан с Верити, и даже сейчас меня тянуло за ним. Меня могло затянуть вместе с ним в эту магическую жилу. Будь у меня в этой реальности тело, я бы, наверное, попробовал уцепиться за что-нибудь. Умоляя Верити остановиться и послушать меня, я в то же время пытался удержаться единственным способом, который мог вообразить. Я потянулся Силой, пытаясь ухватиться за тех, чьи жизни касались моей: Молли, моей дочери, Чейда и шута, Баррича и Кетриккен. У меня не было настоящей связи Силы с ними, так что моя хватка была в лучшем случае довольно жалкой да ещё ослабленной безумным страхом, что Уилл, Каррод или даже Барл могут каким-нибудь образом обнаружить меня. Мне показалось, что Верити немного помедлил.

— Пожалуйста, подождите, — сказал я.

— Нет, — тихо ответил он. — Не пытайся отговорить меня, Фитц. Это то, что я должен сделать.


Я никогда не мог подумать о том, чтобы мериться Силой с Верити. Я не мог даже вообразить ситуацию, в которой мы стали бы противостоять друг другу. Но когда я все же попытался сразиться с ним, я почувствовал себя как брыкающийся и кричащий ребенок, которого отец невозмутимо несет в постель. Верити просто не обратил внимания на мое нападение, хуже того, я чувствовал, что его воля и сосредоточенность направлены совсем в другую сторону. Он неумолимо двигался к черному потоку, и мое сознание двигалось вместе с ним. Стремление выжить подстегнуло меня. Я пытался оттолкнуть его, оттащить назад, но ничего не мог сделать.

Но в этой борьбе была ужасная двойственность. Я хотел, чтобы он победил. Если он одолеет меня и увлечет за собой, я не буду нести за это ответственность. Я смогу открыться этому потоку и раствориться в нем. Это было бы концом всех мук, их окончательным прекращением. Если Верити унесет меня с собой в реку Силы, я смогу сдаться без позора.

Наступил момент, когда мы остановились на берегу радужного потока Силы. Я смотрел вниз глазами Верити. Пологого спуска не было. Была тонкая, как острие ножа, грань, на которой твердая земля уступала место струящемуся Иному. Я смотрел на плещущуюся Силу, ощущая её чужеродность, извращающую всю сущность нашего мира. Верити осторожно опустился на одно колено. Он смотрел в черное сияние. Я не знал, помедлил ли он для того, чтобы попрощаться с этим миром, или собирался с силами для саморазрушения. Моя воля к сопротивлению была подавлена.

В следующее мгновение он по локоть опустил руки в магию.

Я разделил с ним это. И закричал, когда струящийся жар вошел в мышцы и плоть его рук. Я чувствовал его боль. Потом она была вытеснена восторженной улыбкой, озарившей его лицо. Моя связь с ним внезапно стала грубой и неуклюжей. Она не давала мне возможности в полной мере ощутить то, что он чувствовал. Мне хотелось погрузить мою собственную плоть в эту магическую реку. Я разделил убежденность Верити в том, что он может покончить с болью, если только сдастся и окунется в поток. Так просто. Все, что ему нужно сделать, — это немного наклониться вперед и упасть. Он склонился над потоком, стоя на коленях, пот капал с его лица, растворяясь в магии легкими облачками пара. Голова его быта опущена, он тяжело дышал. Потом он вдруг тихо взмолился:

— Помоги мне вернуться!

Я не мог сопротивляться его намерению. Я присоединил свою волю к его, и мы вместе противостояли чудовищному притяжению Силы. Этого оказалось достаточно. Ему удалось вытащить из магии руки, хотя он ощущал это так, словно вытягивал их из камня. Поток неохотно отпустил его, и, когда Верити качнулся назад, на мгновение я в полной мере ощутил то, что он пережил. Это была гармония текущего там мира. Это была не песня рода человеческого, но гораздо более древняя и сильная песня равновесия и незамутненного бытия. Если бы Верити уступил ей, все его муки закончились бы.

Вместо этого он поднялся на ноги и повернулся спиной к потоку. Он держал руки вытянутыми перед собой, ладони были повернуты вверх и сложены так, словно он о чем-то молил. Форма рук не изменилась. Но теперь они блестели серебром, вплавившимся в его плоть. Когда он начал удаляться от потока с той же обдуманной целеустремленностью, с которой шел к нему, я почувствовал, что его руки и пальцы горят, словно обмороженные.

— Я не понимаю, — сказал я ему.

— Я и не хочу, чтобы ты понимал. Пока.

Сила бушевала в нем, как пламя в кузнечном горне, с невероятным жаром, но его физических сил хватало только на то, чтобы идти. Теперь он практически без усилий отгородил мое сознание от притяжения реки. Однако заставлять двигаться собственное тело для него означало испытывать и свою волю, и свою плоть.

— Фитц! Иди ко мне. Пожалуйста. — На сей раз это не было приказом Силы и даже командой принца, но лишь просьбой человека. — У меня нет круга магов-сподвижников, Фитц. Только ты. Если бы круг, который создал Гален, был предан мне, мне было бы легче поверить в возможность того, что я должен сделать. Но они не только изменили мне, они ещё и пытаются покончить со мной. Они клюют меня, как птицы умирающего оленя. Я не думаю, что их атаки могут уничтожить меня, но боюсь, что они ослабят меня и я не смогу осуществить задуманное. Или, хуже того, они убьют меня и займут мое место. Мы не можем допустить этого, мальчик. Ты и я — это все, что стоит между ними и их триумфом. Ты и я. Видящие.

Он улыбнулся мне и поднял сверкающую серебром руку, чтобы коснуться моего лица. Нарочно ли он сделал это? Не знаю. Толчок был таким мощным, словно воин ударил меня щитом в лицо. Никакой боли. Знание. Так солнце пробивается сквозь тучи, чтобы озарить лесную поляну. В одно мгновение все стало ясным, и я увидел тайные причины и цели, ради которых мы делали то, что делали, и с болезненной чистотой озарения я понял, почему необходимо следовать по дороге, лежавшей передо мной.

Потом все померкло, и я провалился во тьму. Верити исчез, и мое понимание исчезло вместе с ним. Но на короткое мгновение я ощутил всю его полноту. Теперь остался лишь я, но существо мое было так мало, что я мог выжить, только уцепившись за бытие. Так я и сделал.

Из далекого мира до меня донесся испуганный крик Старлинг:

— Что с ним?

И Чейд мрачно ответил:

— Это припадок, с ним такое бывает время от времени. Голову, шут, держи его голову, а не то он выбьет себе мозги.

Я ощутил далекие руки, схватившие и державшие меня. Я положился на них и провалился в темноту. Потом я ненадолго очнулся. Я мало что помню об этом. Шут приподнял меня за плечи и поддерживал голову, а Чейд поднес к моим губам чашку. Я сморщился от знакомой горечи эльфийской коры. Я мельком увидел Кеттл, стоявшую надо мной, губы её были недовольно поджаты. Старлинг держалась в стороне, глаза у неё были огромные, как у загнанного в угол животного. Она не желала прикасаться ко мне. Я услышал, как Чейд сказал:

— Это приведет его в чувство.

Я крепко заснул.

На следующее утро, несмотря на пульсирующую боль в голове, я поднялся рано и отправился в купальню. Я выскользнул из дома так тихо, что шут не проснулся, но Ночной Волк тенью последовал за мной.

Где ты был прошлой ночью? — спросил он, но у меня не нашлось для него ответа. Он ощутил мое нежелание думать об этом. Я иду охотиться, — коротко сообщил он мне. Советую после этого пить только воду.

Я кротко согласился, и он оставил меня у двери в купальню.

Внутри стоял соленый запах горячего источника. Горцы заключили подземную воду в большие резервуары и трубами соединили те с другими емкостями, чтобы каждый мог выбрать подходящую глубину и температуру. Я вымылся в ванне, потом залез в самую горячую воду, какую мог вынести, и старался не вспоминать ожог Силы на руках Верити. Я стал красным, как вареный краб. В холодной части купальни на стене было несколько зеркал. Я старался не смотреть на свое отражение, пока брился. Оно слишком живо напоминало мне лицо Верити. За последнюю неделю я окреп, но белая прядь, казалось, стала даже шире, когда я зачесал волосы назад и завязал их в хвост воина. Я не был бы удивлен, если бы обнаружил у себя на лице отпечаток руки Верити или если бы оказалось, что мой шрам зажил, а нос выпрямился, — такова была мощь его прикосновения. Но шрам все также выделялся на фоне покрасневшей кожи. Ничего не произошло и со сломанным носом. Не было вообще никаких следов того, что случилось прошлой ночью. Снова и снова моя память возвращалась к тому моменту, к прикосновению чистой Силы. Я пытался вспомнить его, и мне это почти удалось. Но истинное ощущение, такое как боль или удовольствие, нельзя вспомнить полностью. Остается лишь бледное воспоминание. Удовольствие от занятий Силой, которого следует остерегаться при занятиях этой магией, было всего лишь крошечным угольком в сравнении с ярким пламенем, в которое я на короткое время окунулся прошлой ночью.

Это изменило меня. Гнев, который я испытывал к Чейду и Кетриккен, угасал. Чувство все ещё было во мне, но я уже не мог ощутить его с прежней силой. На короткое время я увидел не только моего ребенка, но и ситуацию в целом, со всеми возможными выходами из неё. В намерениях Чейда и Кетриккен не было ни злого умысла, ни даже себялюбия. Они верили в высший смысл того, что делали. Я не верил. Но я не мог больше слепо отрицать значение того, что они искали. Это заставляло меня чувствовать себя бездушным. Они отнимут ребенка у нас с Молли. Я ненавидел этот замысел, но не мог злиться на них.

Я потряс головой, возвращаясь к действительности. Я посмотрел на себя в зеркале и подумал: каким увидит меня Кетриккен? Будет ли перед ней все тот же молодой человек, который ходил по пятам за Верити и часто прислуживал ей при дворе? Или она посмотрит на покрытое шрамами лицо и подумает, что совсем не знает меня, что Фитца, которого она знала, больше нет? Что ж, теперь ей известно, как я заработал эти шрамы. Моя королева не должна быть удивлена. Я предоставлю ей судить, кто скрывается за этими отметинами.

Я собрался с духом, повернулся к зеркалу спиной и оглянулся через плечо. Центр раны в спине напоминал красную морскую звезду, вдавленную в плоть. Вокруг неё кожа была плотной и блестящей. Я напряг плечи и увидел, как кожа вокруг раны натянулась. Я вытянул правую руку и ощутил легкий толчок сопротивления. Что ж, нет никакого смысла волноваться об этом. Я надел рубашку.

Я вернулся в хижину шута и, к своему удивлению, обнаружил, что он одет и готов сопровождать меня. Одежда для меня лежала на кровати: белая рубашка с широкими рукавами из мягкой теплой шерсти и темные штаны из шерсти поплотнее. Была ещё короткая темная куртка под цвет штанов. Шут сказал, что вещи оставил Чейд. Одежда была проста и удобна.

— Тебе идет, — заметил шут.

На нем самом был обычный наряд из мягкой шерсти вроде того, что он носил каждый день, но темно-синего цвета, с вышивкой на подоле. Насколько я знал, это было очень близко к традиционной одежде горцев. Синий цвет подчеркивал бледность шута гораздо сильнее, чем его излюбленный белый, и я ясно видел кремовый оттенок, который приобрели его волосы, глаза и кожа. Его волосы были такими же тонкими, как и прежде. Предоставленные сами себе, они, словно легкая дымка, парили над его головой, но сегодня он завязал их сзади.

— Я не знал, что Кетриккен пригласила и тебя, — заметил я, на что он мрачно ответил:

— Тем больше поводов явиться к ней. Чейд приходил проведать тебя утром и очень беспокоился, когда обнаружил твое отсутствие. Думаю, он испугался, что ты опять убежал с волком. Но на случай, если ты этого не сделал, он оставил тебе сообщение. За исключением тех, кто бывал в этой хижине, никому в Джампи не известно твое настоящее имя. Больше всего тебя должна поразить такая невероятная осмотрительность менестреля. Даже целительница не знает, кого она лечила. Запомни, ты Том-пастух — до тех пор, пока Кетриккен не сочтет, что может говорить с тобой напрямик. Понял?

Я вздохнул. Я понял все даже слишком хорошо.

— Никогда раньше не знал, что в Джампи столь мастерски плетутся интриги!

Шут усмехнулся:

— До этого раза ты приезжал сюда лишь на короткое время. Поверь мне, Джампи порождает ровно столько же интриг, сколько и Олений замок. Мы здесь чужие и поступим мудро, если не позволим втягивать нас в эту паутину.

— За исключением той, которую мы привезли с собой, — сказал я ему, и он кивнул, горестно улыбнувшись.

День выдался ясным и морозным. Небо, проглядывавшее между темными ветвями вечнозеленых деревьев, было бесконечно голубым. Легкий ветерок сопровождал нас, стряхивая сухие снежинки с верхушек сугробов. Сухой снег поскрипывал под сапогами. Я слышал доносившиеся из поселка крики играющих детей. Ночной Волк прижал уши, но продолжал следовать за нами. Отдаленные высокие голоса напомнили мне о криках морских птиц, и я внезапно ощутил пронзительную тоску по побережью и Бакку.

— У тебя был припадок прошлой ночью, — тихо сказал шут.

— Я знаю.

— Кеттл была очень огорчена этим. Она весьма дотошно расспрашивала Чейда о травах, которые он приготовил для тебя. А потом молча вернулась в свой угол. Она сидела там большую часть ночи, громко стучала спицами и неодобрительно поглядывала на него. Для меня было большим облегчением, когда все они наконец ушли.

Мне было интересно, осталась ли Старлинг, но я не стал спрашивать. Я не хотел даже знать, почему это может волновать меня.

— Кто такая Кеттл? — неожиданно спросил шут.

— Кто такая Кеттл? — удивленно повторил я.

— По-моему, именно это я и спросил.

— Кеттл… — Внезапно мне показалось странным, что я так мало знаю о ком-то, с кем так долго путешествовал. — Я думаю, что она выросла в Бакке. А потом она путешествовала, изучала свитки и пророчества и вернулась, чтобы найти Белого Пророка. — Я пожал плечами, понимая всю скудость моих познаний.

— Скажи мне, она не кажется тебе… зловещей?

— Что?

— Тебе не кажется, что в ней есть что-то… что-то… — Он сердито потряс головой. В первый раз я видел, что шут подыскивает слова. — Иногда я чувствую в ней… значительность. Чувствую, что она каким-то образом связана с нами. А иногда она кажется мне просто пронырливой старухой, которой очень не повезло со спутником.

— Ты имеешь в виду меня? — засмеялся я.

— Нет. Я имею в виду эту назойливую менестрельшу.

— Почему у вас со Старлинг такая неприязнь друг к другу? — устало спросил я.

— Это не неприязнь, Фитци. С моей стороны это отсутствие интереса. К несчастью, она не может поверить в существование мужчины, который в состоянии смотреть на неё без вожделения. Она воспринимает мое равнодушие к ней как оскорбление и пытается представить это как мой недостаток или даже вину. А я обижаюсь на её собственническое отношение к тебе. Она любит не Фитца, видишь ли, а возможность говорить, что знакома с Фитцем Чивэлом.

Я молчал, опасаясь, что он прав. И в молчании мы подошли к дворцу Джампи. Он так не похож на королевскую резиденцию Оленьего замка, что большего различия я не могу вообразить. Живое дерево, которое было сердцем дворца, возвышалось над нами, словно башня. Создатели в течение многих лет терпеливо подрезали посаженные вокруг деревья, чтобы сформировать опоры для стен. Когда этот живой каркас был готов, его обложили особым материалом, сделанным из коры, образовав основу для гладких изогнутых стен. Обмазанные определенным видом глины и раскрашенные в яркие цвета, эти дома всегда напоминали мне бутоны тюльпанов или шляпки грибов. Несмотря на огромные размеры, дворец казался органичным, словно он вырос из плодородной земли древнего леса, давшего ему приют.

Дворцом его делали размеры. Не было никаких других внешних признаков — ни флагов, ни королевской стражи у дверей. Никто не препятствовал нашему вторжению. Шут открыл резную деревянную дверь, и мы вошли. Я шел за ним через лабиринт комнат. На платформах над нами были другие комнаты, до которых можно было добраться по стремянкам, а до самых больших — по деревянным лестницам. Стены комнат были очень тонкими. Некоторые помещения — временные покои — и вовсе были отгорожены друг от друга только тканью из волокон коры, натянутой на каркас. Внутри дворца было не намного теплее, чем снаружи. Жилые комнаты отапливались отдельными жаровнями.

Я последовал за шутом к комнате с раздвижными дверями, стены которой были украшены изящными изображениями водоплавающих птиц. Изнутри доносились звуки арфы Старлинг и чьи-то тихие голоса. Шут постучал в дверь, немного подождал и раздвинул её, чтобы мы могли войти. В комнате оказались Кетриккен, приятельница шута Джофрон и ещё какие-то люди, которых я не знал. Старлинг сидела на низкой скамье у стены и тихо играла что-то, пока Кетриккен и другие вышивали покрывало, натянутое на раму, которая занимала почти все помещение. В верхней части покрывала уже возник яркий цветущий сад. Чейд сидел радом со Старлинг. На нем были белая рубашка и темные штаны, а также длинная жилетка с веселой вышивкой. Его седые волосы были связаны в хвост воина. Он выглядел много моложе, чем когда-то в Оленьем замке. Чейд переговаривался со Старлинг, голоса их звучали гораздо тише, чем музыка.

Кетриккен, с иголкой в руке, подняла глаза и спокойно приветствовала нас. Она представила меня остальным как Тома и вежливо спросила, вполне ли я оправился от своей раны. Я сказал, что вполне, и она предложила мне присесть и отдохнуть немного. Шут оглядел покрывало, похвалил вышивку Джофрон и, получив приглашение, занял место рядом с ней. Он взял иглу и шелк и начал вышивать в углу одеяла бабочку своего собственного изобретения, одновременно беседуя с Джофрон о садах. Похоже, он чувствовал себя совершенно свободно. Я был в растерянности, сидя без дела в комнате, полной занятых людей. Я ждал, что Кетриккен заговорит со мной, но она вновь погрузилась в работу. Глаза Старлинг встретились с моими, и она сдержанно улыбнулась. Чейд избегал моего взгляда и смотрел сквозь меня, как будто мы были незнакомы.

Люди беседовали, но тихо и мало. В основном это были просьбы передать моток ниток или замечания о вышивке. Старлинг играла старые баккские баллады, но без слов. Никто не говорил со мной и не обращал на меня внимания. Я ждал.

По прошествии некоторого времени я начал задумываться, не является ли это мягкой формой наказания. Я пытался расслабиться, но напряжение снова и снова закипало во мне. Каждые несколько минут я напоминал себе, что надо разжать челюсти и расслабить плечи. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разглядеть, что Кетриккен также взволнована. Я провел много часов, прислуживая моей леди в Оленьем замке, когда она только появилась при дворе. Я видел её сонной за вышиванием и оживленной в саду, но сейчас она с яростью тыкала в ткань иглой, как будто судьба Шести Герцогств зависит от того, когда она закончит это одеяло. Она похудела, и черты лица заострились. Её волосы, которые год назад она обрезала в знак траура по Верити, до сих пор были слишком коротки, чтобы она могла их как следует уложить. Светлые пряди постоянно падали на лицо.

Утро тянулось бесконечно, но в конце концов один молодой человек выпрямился, потом потянулся и сказал, что его глаза слишком устали, чтобы работать и дальше. Он спросил женщину, сидевшую рядом с ним, не хочет ли она поохотиться, и та с радостью согласилась. И, словно это было каким-то сигналом, остальные тоже начали вставать и прощаться с Кетриккен. Я был поражен их фамильярностью, пока не вспомнил, что здесь она не королева, но лишь возможная Жертвенная. Среди собственного народа её никогда не будут считать правительницей, а только проводником и координатором. Её отец, король Эйод, был известен как Жертвенный. Это делало его одновременно менее царственным, чем короли Бакка, но и более любимым. Я лениво подумал, что для Верити не так уж плохо было бы поселиться в горах и стать консортом Кетриккен.

— Фитц Чивэл.

Я поднял глаза, услышав Кетриккен. В комнате оставались только она, я, Старлинг, Чейд и шут. Я посмотрел было на Чейда в надежде получить указания. Но его быстрый взгляд сразу исключил такую возможность. Я был предоставлен самому себе. Тон Кетриккен сделал встречу официальной аудиенцией. Я выпрямился и с трудом поклонился:

— Моя королева, вы вызывали меня.

— Объяснись.

Ветер за стенами дворца был теплее, чем её голос. Я посмотрел ей в глаза. Голубой лед. Я опустил взгляд и сделал вдох.

— Докладывать, моя королева?

— Если это может объяснить все твои промахи — попробуй.

Это потрясло меня. Я встретился с ней взглядом, но истинной встречи не было. Женское начало в Кетриккен было выжжено. Так в литейной из железной руды выжигают и выбивают все примеси. Казалось, что из Кетриккен выжгли все чувства к незаконному племяннику её мужа. Она сидела передо мной как правительница и судья, но не как друг. Я не предполагал, что эта потеря так больно ранит меня.

Несмотря на все мое благоразумие, я подпустил льда в собственный голос.

— Я предоставлю судить об этом моей королеве, — предложил я.

Она была безжалостна. Она заставила меня начать не со дня моей мнимой смерти, но с того момента, когда мы стали планировать бегство короля Шрюда из Оленьего замка за пределы досягаемости Регала. Стоя перед ней, я признался, что Прибрежные герцогства обратились ко мне с предложением признать будущим королем не Регала, а меня. Хуже того, я сказал ей, что хотя и отклонил это предложение, но обещал им остаться с ними и взять на себя командование замком и защиту побережья Бакка. Чейд однажды предупреждал меня, что это так похоже на измену, что нет почти никакой разницы. Но я смертельно устал от всех своих тайн и безжалостно обнажал их. Не единожды мне хотелось, чтобы в комнате не было Старлинг, потому что я с ужасом представлял себе, как мои собственные слова лягут в основу разоблачающей меня песни. Однако моя королева сочла менестреля достойной доверия, и не мне было подвергать это сомнению.

Итак, я двигался через вереницу тяжелых дней. Впервые Кетриккен услышала от меня, как умер на моих руках король Шрюд и как я нашел и убил Сирен и Джастина в Большом зале на глазах у всех. Когда я дошел до дней, проведенных в темнице Регала, у неё не было ко мне жалости.

— Он избивал меня и морил голодом, и я бы погиб, если бы не притворился мертвым, — сказал я, но и этого ей было мало.

Никто, даже Баррич, не слышал полного рассказа о тех днях. Я собрался с духом и приступил к нему. Через некоторое время мой голос начал дрожать. Я стал запинаться. В таких случаях я смотрел в стену, переводил дыхание и продолжал. Один раз я взглянул на Кетриккен и увидел, что она стала белой как снег. Я перестал думать о том, к чему приведут мои слова. Я слышал собственный голос, беспристрастно описывавший все, что случилось. Я слышал, как Кетриккен судорожно вздохнула, когда я рассказывал, как из тюрьмы связывался Силой с Верити. Один раз я посмотрел на Чейда. Он сидел мертвенно-неподвижный, челюсти его были сжаты, как будто он терпел собственные муки.

Я продолжал, безучастно рассказав о моем воскрешении с помощью Баррича и Чейда, о магии Дара, которая сделала это воскрешение возможным, и о днях, что за ним последовали. Я рассказал о нашей ссоре, о моем путешествии, о случаях, когда чувствовал связь с Верити, и о наших коротких встречах в снах Силы. Я упомянул о моем покушении на жизнь Регала и о том, как Верити, не желая того, запечатлел в моем сердце приказ идти к нему. Мой голос становился все более хриплым, по мере того как пересыхали горло и рот. Я не останавливался и не отдыхал, пока не закончил рассказывать о последнем отрезке своего пути в Джампи. И когда наконец мой рассказ был закончен, я остался стоять перед королевой, усталый и опустошенный. Некоторые люди говорят, что им делается легче, когда они делятся с кем-нибудь своими тревогами и болью. Но для меня в этом не было очищения. Я только копался в гниющих обломках воспоминаний, бередил незажившие раны. После недолгого молчания я жестоко спросил:

— Объяснил ли доклад мои промахи, моя королева?

Но если я хотел уязвить её, то снова потерпел поражение.

— Ты не упомянул о своей дочери, Фитц Чивэл.

Это была правда. Я не упомянул ни о Молли, ни о нашем ребенке. Страх пронзил меня, как холодный клинок.

— Я не думал, что она имеет какое-то отношение к моему докладу.

— И зря, — безжалостно сказала королева Кетриккен.

Я заставил себя посмотреть на неё. Она сжала руки перед собой. Дрожали ли они, чувствовала ли она угрызения совести, собираясь сказать то, что за этим последовало? Не знаю.

— Учитывая её происхождение, она не просто «имеет отношение» к этой дискуссии. В идеале она должна была быть здесь, где мы можем обеспечить максимальную безопасность наследнице Видящих.

Я старался говорить спокойно:

— Моя королева, вы ошибаетесь, называя её так. Ни у неё, ни у меня нет прав на трон. Мы оба незаконны.

Кетриккен покачала головой:

— Нас не интересует, что было и чего не было между тобой и её матерью. Нас интересует только её происхождение. Вне зависимости от того, что ты предполагаешь для неё, её происхождение сделает это за тебя. Я бездетна.

До того как Кетриккен произнесла это слово вслух, я не представлял себе, какова глубина её боли. Несколько мгновений назад мне казалось, что она бессердечна. Теперь я испугался, что она не вполне вменяема, такова была сила отчаяния и горя, прозвучавшая в этом единственном слове. Кетриккен заставила себя продолжать:

— У трона Видящих должен быть наследник. Чейд считает, что в одиночку я не сумею объединить людей для защиты. В их глазах я по-прежнему чужая. Но как бы они ко мне ни относились, я остаюсь их королевой. Это мой долг. Я должна найти способ объединить Шесть Герцогств и выдворить захватчиков с наших берегов. А для этого нужен вождь. Я думала предложить тебя, но Чейд говорит, что история с твоей мнимой смертью и использованием звериной магии будет слишком большим препятствием. А раз так, в роду Видящих остается только твой ребенок. Доказано, что Регал предал собственную кровь. Таким образом, твоей дочери придется быть Жертвенной для наших людей. Она объединит их.

Я осмелился заговорить:

— Она только младенец, моя королева. Как она может…

— Она — символ. Все, что сейчас нужно от неё людям, — это сам факт её существования. Впоследствии она на самом деле станет их королевой.

Из меня словно одним ударом вышибли дух. А Кетриккен продолжала:

— Я пошлю Чейда забрать её сюда. Здесь она будет в безопасности и получит соответствующее образование. — Она вздохнула. — Хотелось бы мне, чтобы её мать могла быть с ней. К несчастью, нам придется каким-то образом выдать ребенка за моего. Как я ненавижу этот обман! Но Чейд убедил меня в его необходимости. Я надеюсь, что ему удастся убедить мать твоей дочери. — Она добавила, обращаясь скорее к себе самой: — Нам придется сказать, что мы распространяли слухи о смерти ребенка, чтобы спасти его от посягательств Регала. Мой бедный маленький сын… Люди никогда даже не узнают, что он родился. И в этом, полагаю, он будет Жертвенным для них.

Я обнаружил, что пристально смотрю на Кетриккен. Очень мало осталось от королевы, которую я знал в Оленьем замке. Я ненавидел то, что она говорила, — это оскорбляло меня. Тем не менее мой голос был мягким, когда я спросил:

— Почему вы считаете все это необходимым, моя королева? Король Верити жив. Я найду его и сделаю все, чтобы вернуть его к вам. Вы вместе будете править в Оленьем замке, а ваши дети следом за вами.

— Вернется ли он? Будем ли мы править? Будут ли у нас дети? — Она покачала головой. — Это возможно, Фитц Чивэл. Но я слишком долго верила в то, что все пойдет так, как должно. Я не устаю снова и снова молиться за это. В некоторых вещах мы должны быть уверены, прежде чем снова будем рисковать. Наследница династии Видящих должна быть в безопасности. — Она спокойно встретила мой взгляд. — Я сделала заявление и отдала копию Чейду. Другая будет храниться здесь. Твоя дочь — наследница трона, Фитц Чивэл.

Я так долго тешил себя слабой надеждой. Так много месяцев я убеждал себя, что, когда все будет закончено, я вернусь к Молли, снова завоюю её любовь и увижу свою дочь. Другие могут мечтать о высоких почестях, о богатстве и о славных деяниях, воспетых менестрелями. Я хотел возвращаться вечером в маленькую хижину, когда спина гудит от усталости, сажать на колени маленькую девочку и слушать рассказ любящей меня женщины о том, как прошел день. Из всех вещей, от которых я вынужден был отказаться из-за крови, что течет в моих жилах, эта была самой драгоценной. Неужели теперь я должен сдаться? Неужели я навсегда останусь для Молли человеком, который лгал ей, оставил её с ребенком на руках, а в конце концов и позволил выкрасть у неё дочь?

Я не собирался говорить вслух. Я не понимал, что делаю это, пока королева не ответила:

— Вот что значит быть Жертвенным, Фитц Чивэл. Ничего нельзя оставить для себя. Ничего.

— Тогда я не признаю её. — Слова жгли мне язык. — Я не признаю её своей.

— Тебе это и не нужно, хватит того, что я признаю её своей. Нет сомнений, что у неё лицо Видящей. Твоя кровь сильна. Для наших целей достаточно, что я знаю, чья она дочь. Ты уже сообщил это Старлинг. Ей ты сказал, что Молли, свечница из города Баккип, родила твоего ребенка. Во всех Шести Герцогствах свидетельство менестреля признается законом. Она уже приложила руку к документу с клятвой, что этот ребенок истинный Видящий. Фитц Чивэл, — продолжала она, и голос её был почти доброжелательным, хотя в ушах у меня звенело от её слов и я готов был упасть там, где стоял, — никто не может избежать своей судьбы. Ни ты, ни твоя дочь. Ты должен понять, что именно для этого она появилась на свет. Когда все обстоятельства сложились так, что род Видящих должен был прерваться, наследник все-таки был зачат. Тобой. Прими это и терпи.

Это были неправильные слова. Она выросла с этим, но мне говорили: «Битва не проиграна, пока ты её не выиграл». Я поднял глаза и оглядел всех. Я не знаю, что они увидели на моем лице, но их лица окаменели.

— Я могу найти Верити, — сказал я тихо. — И сделаю это.

Все молчали.

— Вы хотите своего короля, — сказал я Кетриккен. Я ждал, пока не увидел согласие на её лице. — Я хочу моего ребенка, — тихо проговорил я.

— Что ты сказал? — холодно спросила Кетриккен.

— Я сказал, что хочу того же, чего и вы. Я хочу быть с той, кого я люблю, и вместе растить нашего ребенка. — Я встретил её взгляд. — Скажите, что это у меня будет. Это все, чего я когда-либо хотел.

Она честно посмотрела на меня:

— Я не могу дать тебе такое обещание, Фитц Чивэл. Твоя дочь слишком важная персона, чтобы предоставить её простой любви.

Эти слова ударили меня. Это был абсурд и в то же время чистая правда. Я опустил голову. Это не было согласием. Я смотрел на щель в полу, пытаясь найти другой путь.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, — с горечью проговорила Кетриккен. — Что если я заберу твоего ребенка для трона, ты не станешь мне помогать искать Верити. Я долго и тщательно обдумывала это, зная, что мое решение лишит меня твоей помощи. Я готова искать его сама. У меня есть карта. Как-нибудь я…

— Кетриккен! — Я прервал её, назвав по имени, без титула. Я видел, что это потрясло её. Я обнаружил, что медленно качаю головой. — Вы не поняли. Даже если бы Молли стояла здесь, рядом со мной, вместе с нашей дочерью, я все равно отправился бы искать короля. Что бы со мной ни сделали, какое бы зло мне ни причинили. Все равно. Я должен найти Верити.

Мои слова изменили все лица. Чейд поднял голову. В его глазах сияла яростная гордость. Кетриккен отвернулась, моргая от слез. Я думаю, что ей, возможно, было стыдно. Для шута я снова был его Изменяющим. В Старлинг загорелась надежда, что я все-таки достоин легенд.

Но во мне пылала невыносимая жажда совершенства. Верити показал его мне, дал увидеть совершенство во плоти. Я последую приказу Силы моего короля. И буду служить ему, как поклялся. Однако меня заставлял идти вперед и другой зов, не менее повелительный. Зов Силы.

Глава 23

ГОРЫ

Можно было бы предположить, что Горное Королевство, с его редкими селениями и разбросанными племенами, королевством стало недавно. На самом деле его история начинается задолго до появления первых письменных свидетельств существования Шести Герцогств. В действительности называть этот регион королевством не совсем правильно. В давние времена охотники, пастухи и крестьяне по своей воле признали вождем судью, женщину великой мудрости, жившую в Джампи.

Хотя иностранцы стали называть её королевой гор, жители Горного Королевства считали её «жертвенной», готовой отдать жизнь во благо тех, кем она управляет. Первая судья, которая жила в Джампи, теперь фигура легендарная. О её деяниях нам известно из песен, которые до сих пор поют горцы.

Однако какими бы старыми ни были эти песни, есть ещё более древнее предание о правителе и столице. Горное Королевство, каким мы знаем его сегодня, почти полностью состоит из кочевых племен и небольших селений у западного края гор. За горами лежат Ледяные берега, обрамляющие Белое море. Немногие торговые пути все ещё проходят через острые зубы гор и служат охотникам, живущим в этих заснеженных краях. К югу от гор лежат незаселенные леса Дождевых чащоб и исток Дождевой реки, торговой границы Калсиды. Эти земли нанесены на карты. Тем не менее всегда существовали легенды о другой стране, затерянной среди высочайших вершин за пределами Горного Королевства. По мере того как путешественник продвигается все глубже в горы, местность становится все более дикой. Снег никогда не сходит с самых высоких вершин, а в некоторых долинах лежит ледниковый лед. Говорят, что есть места, где гигантские столбы пара и дыма вырываются из трещин в горах и что землю сотрясают толчки, иногда легкие, но порой приводящие к сильным разрушениям.

Когда речь заходит об этой стране, мы сталкиваемся с обычными легендами, которые складывают об отдаленных и неизведанных землях: драконы и великаны; руины древних городов; секретные карты; пыльные улицы, выложенные золотом; долины вечной весны, где вода, дымясь, бьет из земли; ужасные маги, стерегущие пещеры с сокровищами, и первозданное Зло, спящее в земле. Все это, по слухам, находится в пределах древней, не имеющей названия земли, лежащей за границами Горного Королевства.


Кетриккен действительно думала, что я откажусь помогать ей в поисках Верити. В дни моего выздоровления она приняла решение, что будет искать его сама. В Шести Герцогствах она могла бы воспользоваться королевской сокровищницей и вынужденной щедростью подданных. В Горном Королевстве все было иначе. Здесь, пока король Эйод был жив, она была не более чем младшей родственницей Жертвенного. Хотя и предполагалось, что однажды она заменит его, это не давало ей никаких прав распоряжаться богатством своего народа. По правде говоря, даже если бы она была Жертвенной, у неё не было бы доступа к казне и припасам. Жертвенный и его семья всего лишь жили в прекрасных жилищах, но все в Джампи — дворец, сады и фонтаны — принадлежало народу Горного Королевства. Жертвенные ни в чем не нуждались, но и не могли себе позволить никакой роскоши.

Так что для того, чтобы собрать все необходимое для путешествия, Кетриккен обратилась не к королевской казне и не к знати, жаждущей заслужить благосклонность, а к старым друзьям и родственникам. Она просила о помощи и отца, но он твердо, хотя и с сожалением, сказал ей, что поиски короля Шести Герцогств — это её дело, а не дело Горного Королевства. И как бы он ни горевал вместе со своей дочерью из-за исчезновения человека, которого она любит, он не может тратить запасы, необходимые в случае столь вероятной войны с Регалом. Кетриккен приняла этот отказ с пониманием.

Она спланировала поход по собственному разумению, не по моему. За несколько остававшихся до выхода дней она соизволила раз-другой посоветоваться со мной, но чаще отвергала мое мнение, чем прислушивалась к нему. Мы беседовали вежливо, без дружеской или враждебной горячности. Было много вопросов, в которых наши мнения расходились, и в таких случаях Кетриккен поступала так, как считала нужным. Не говорилось, но подразумевалось, что в прошлом мои решения были недальновидными и ошибочными.

Я не хотел брать в поход никаких вьючных животных, которые могли бы умереть от голода или замерзнуть. Дар сделал меня чувствительным к их боли. Кетриккен, однако, решила захватить с собой полдюжины животных, которые, по её словам, не страдают от холода и могут обходиться корой деревьев. Это были джеппы, животные, обитавшие в отдаленных районах Горного Королевства. Они напоминали длинношеих козлов с когтистыми лапами вместо копыт. Я не очень верил в то, что они будут в состоянии поднять достаточное количество груза, чтобы стоило возиться с ними. Кетриккен спокойно сказала, что я скоро привыкну к ним.

Все зависит от того, каковы они на вкус, — философски заметил Ночной Волк. Мне оставалось только согласиться с ним.

Её выбор спутников для этой экспедиции вызвал у меня ещё большее раздражение. Я не видел никакого смысла в том, чтобы королева рисковала собой, однако понимал, что по этому поводу лучше не спорить. Но я всерьез разозлился на то, что к нашей экспедиции присоединилась Старлинг, после того как узнал, что она сделала в обмен на согласие Кетриккен. Она все ещё хотела сочинить песню, которая её прославит. Свое место в нашей группе она купила, засвидетельствовав, что я был отцом ребенка Молли. Она знала, что я считаю её предательницей, и мудро избегала моего общества. С нами должны были отправиться три двоюродных брата Кетриккен — крупные мускулистые мужчины, имеющие большую практику путешествий по горам. Это будет небольшой отряд. Кетриккен заверила меня, что если для того, чтобы найти Верити, недостаточно шестерых, то и шестистам не удастся добиться успеха. Я согласился, что проще обеспечить меньший отряд и что маленькие группы передвигаются быстрее, чем крупные.

Чейд с нами не ехал. Он возвращался в Олений замок, чтобы доставить Пейшенс сообщение о том, что Кетриккен собирается искать Верити, и посеять семена слухов о существовании наследника трона Шести Герцогств. Кроме того, он увидит Баррича, Молли и ребенка. Он предложил сообщить им всем, что я жив. Это показалось мне странным, потому что он прекрасно знал, как я ненавижу ту роль, которую он играл сейчас в судьбе моей дочери. Но я сдержал гнев, разговаривал с ним вежливо и был вознагражден его торжественным обещанием, что он ничего не скажет обо мне никому. В то время это казалось самым разумным. Я чувствовал, что только сам смогу как следует объяснить Молли, почему поступал так, как поступал. К тому же один раз она уже оплакала мою смерть. Если я не переживу этого путешествия, ей не придется проделывать это второй раз.

Чейд пришел попрощаться со мной в ту ночь, когда отправлялся в Бакк. Сначала мы оба пытались делать вид, что между нами все остается по-прежнему. Мы говорили о маловажных вещах, которые некогда имели значение для нас обоих. Мне было очень горько услышать о смерти Проныры. Я пытался уговорить старика взять с собой Крепыша и Уголек, чтобы вернуть их под опеку Баррича. Крепышу нужна твердая рука, а в качестве жеребца-производителя он может сослужить Барричу хорошую службу. Жеребенок Уголек обещал ещё большую выгоду. Но Чейд сказал, что ему придется путешествовать быстро и не привлекая внимания. Да и вдобавок один человек с тремя лошадьми — хорошая приманка для бандитов, если не для кого-нибудь похуже. Я видел маленького норовистого мерина Чейда. Несмотря на свою раздражительность, он был крепок и ловок и, как заверил меня Чейд, мог держать отличный темп, двигаясь по пересеченной местности. Чейд улыбался при этом, и я понял, что это особое свойство коня было хорошо проверено. Шут был прав, с горечью подумал я. Война и интриги Чейду к лицу. Я смотрел на него, на его высокие сапоги и развевающийся плащ, на атакующего оленя, которого он так открыто носил на лбу, над зелеными глазами, и пытался вспомнить старика с мягкими руками, который учил меня убивать людей. Его годы были при нем, но теперь он с легкостью нес их бремя. Интересно, какие средства он использует, чтобы поддерживать свою энергию?

Но как бы он ни изменился, он все равно остался Чейдом. Мне хотелось потянуться к нему и ощутить ту связь, которая все ещё существовала между нами, но я не мог. Я сам себя не понимал. Как может его мнение по-прежнему столько значить для меня, если он собирается пожертвовать моим ребенком и моим счастьем ради трона Видящих? Я считал своей слабостью то, что не находил в себе сил ненавидеть его. Я искал эту ненависть, но обнаружил только мальчишескую злость, которая не дала мне пожать ему руку на прощание и пожелать доброго пути. Он не обратил на мой угрюмый вид никакого внимания, заставив меня чувствовать себя только ещё более ребячливым.

Когда Чейд уехал, шут отдал мне седельную сумку, которую тот оставил для меня. Внутри были ножны с мечом, небольшой кошелек с деньгами и набор ядов и целебных трав, включавший щедрый запас эльфийской коры. Маленький пакетик с семенами карриса был бережно завернут и снабжен указанием использовать их с величайшей осторожностью и только в случае крайней необходимости. В потертых кожаных ножнах оказался простой, но удобный короткий меч. Я ощутил внезапный приступ ярости, которую не мог объяснить.

— Это так похоже на него! — воскликнул я, бросая сумку на стол, чтобы шут мог засвидетельствовать это. — Яд и нож! Вот что он обо мне думает… вот кем он до сих пор меня считает. Все, что он может предложить мне, — это смерть.

— Я сомневаюсь, что он хотел, чтобы ты использовал это против самого себя, — кротко заметил шут. Он отложил нож, которым вырезал марионетку. — Может быть, он думал, что тебе это понадобится для защиты?

— Как ты не понимаешь! — воскликнул я. — Это подарки для мальчика, которого Чейд учил быть убийцей! Он не видит, что я давно уже перестал им быть. Он не может простить мне желания пожить собственной жизнью.

— Да и ты не можешь простить ему, что он перестал быть твоим добрым и снисходительным наставником, — сухо заметил шут. Он привязывал нитки ваги к ногам и рукам марионетки. — Не слишком приятно видеть, как он разъезжает повсюду, радостно подвергает себя опасности во имя того, во что верит, флиртует с женщинами и вообще выглядит так, словно наконец зажил собственной жизнью?

Это было как ушат холодной воды. Я почти признался себе, что завидую Чейду из-за того, что он просто взял и схватил то, что так долго ускользало от меня.

— Ничего подобного! — огрызнулся я.

Марионетка, над которой работал шут, с укором погрозила мне пальцем. Шут ухмылялся над её головой. Это напомнило мне о Крысике.

— Я вижу только, — сказал он, не обращаясь ни к кому в частности, — что у него на лбу не олень Верити. Нет, знак, избранный им, больше похож на тот, который принц Верити выбрал для своего незаконного племянника. Ты не замечал сходства?

Я молчал некоторое время.

— Что из того? — угрюмо спросил я.

Шут поставил марионетку на пол, и костлявое создание жутковато пожало плечами.

— Ни смерть короля Шрюда, ни предполагаемая смерть Верити не выгнали эту выдру из норы. И лишь когда он поверил, что тебя убили, ярость разгорелась в нем достаточно сильно, чтобы он перестал притворяться и прятаться и заявил, что ещё увидит истинного Видящего на троне Шести Герцогств. — Марионетка снова погрозила мне пальцем.

— Ты хочешь сказать, что он делает все это для меня, ради меня? Когда я меньше всего хотел бы видеть, как на троне окажется мой ребенок?

Марионетка скрестила руки и задумчиво покивала головой.

— Мне кажется, что Чейд всегда делал только то, что считал лучшим для тебя, нравилось оно тебе или нет. Может быть, он распространяет это и на твою дочь? Кроме всего прочего, она его внучатая племянница и последняя из его рода. Не считая тебя и Регала, разумеется. — Марионетка сделала несколько танцевальных па. — А что может такой старый человек сделать для ребенка? Вряд ли Чейд надеется жить вечно. Возможно, он считает, что она будет в большей безопасности, сидя на троне, чем если кто-нибудь переедет её по дороге к нему.

Я отвернулся от шута и сделал вид, что собираю одежду для стирки. Мне понадобится много времени, чтобы обдумать его слова.


Я беспрекословно принял выбор Кетриккен в отношении одежды и палаток для экспедиции и даже нашел в себе силы быть благодарным за то, что она позаботилась и о моей экипировке. Я не мог бы винить её, если бы она вообще исключила меня из своего окружения. Вместо этого в один прекрасный день нас навестила Джофрон, чтобы отдать мне груду одежды и белья, а также снять с меня мерку для сапог-чулок, которые так нравятся горцам. Она оказалась веселым гостем, и они с шутом все время обменивались игривыми шутками. Он владел языком чьюрда гораздо свободнее, чем я, так что временами мне становилось тяжело следить за беседой — я не понимал и половины каламбуров шута. Мне было интересно, что происходит между ними. Когда я только что появился в Джампи, мне казалось, что Джофрон что-то вроде его ученицы. Теперь я подозревал, что она демонстрирует интерес к игрушкам лишь затем, чтобы быть поближе к шуту. Прежде чем она ушла, она смерила ногу шута и спросила у него, какой цвет и отделку он предпочтет для сапог.

— Новые сапоги? — спросил я после её ухода. — Ты так мало бываешь на улице; я бы не сказал, что они тебе очень нужны.

Он прямо посмотрел на меня. Недавнее оживление ушло с его лица.

— Знаешь, я иду с вами, — спокойно сказал он и странно улыбнулся. — Как ты думаешь, зачем ещё мы вместе оказались так далеко? Только совместные действия Белого Пророка и Изменяющего могут вернуть время на предназначенный ему путь. Я верю, что, если мы преуспеем, красные корабли будут изгнаны от побережья Шести Герцогств, а Видящий наследует трон.

— Это подходит к большей части пророчеств, — согласилась Кеттл из своего угла у очага. Она довязывала последний ряд на толстой рукавице. — Если «муки голода безумных» — это «перековка» и вам удастся прекратить её, вы исполните другое пророчество.

Манера Кеттл по любому поводу приводить предсказание начинала раздражать меня. Я сделал глубокий вдох и спросил шута:

— А что говорит королева Кетриккен по поводу твоего присоединения к отряду?

— Я не обсуждал это с ней, — весело ответил он. — Я ни к кому не присоединяюсь, Фитц. Я следую за тобой. — Мечтательное выражение появилось на его лице. — Я с детства знал, что нам придется вместе сделать это. Мне и в голову не приходило спрашивать, можно ли мне пойти с тобой. Я готовился к этому с того дня, как ты появился здесь.

— Как и я, — тихо заметила Кеттл.

Мы оба повернулись и уставились на неё. Она притворилась, что не заметила этого, занятая примеркой варежки.

— Нет, — резко сказал я.

Хватит того, что мне пришлось смириться с неминуемой гибелью целого стада животных.

— Я думаю, вы можете остаться здесь, в моем доме, — гораздо мягче предложил шут. — Здесь хватит дров на остаток зимы, и небольшой запас еды, и…

— Я собираюсь умереть в дороге, если это вас утешит. — Старая женщина сняла рукавицу и положила её к другой такой же. Потом небрежно проверила, что осталось от мотка шерсти, и начала набирать петли. Пряжа без усилий скользила между её пальцами. — А до того вам незачем беспокоиться обо мне. Я запасла для себя провизию. Небольшой обмен, и у меня уже есть еда и все необходимое. — Она поглядела на меня поверх спиц и тихо добавила: — У меня есть все, что нужно, чтобы проделать этот путь до самого конца.

Я восхитился её спокойной уверенностью в том, что её жизнь все ещё принадлежит ей и она может поступать с ней так, как захочет.

Кеттл снова опустила взгляд на свое вязание. Совершенно напрасно, потому что её пальцы продолжали работать вне зависимости от того, следила она за ними или нет.

— Я вижу, ты меня понял, — тихо сказала она. И была права.

Я не знаю ни одной экспедиции, которая бы началась в точности так, как это планировалось. Утром, за день до того, как мы собирались выехать, мой сон был грубо прерван.

— Вставай, Фитц, мы выходим немедленно, — коротко сказала Кетриккен.

Я с трудом сел. Я полностью проснулся, но моя больная спина все ещё не давала мне возможности двигаться быстро. Шут сидел на краешке собственной кровати. Я никогда не видел его таким встревоженным.

— В чем дело? — спросил я.

— Регал! — Мне не случалось слышать столько злобы в одном-единственном слове. Лицо Кетриккен побелело, и она сжимала и разжимала кулаки. — Он прислал к моему отцу гонца с белым флагом. Регал утверждает, что мы укрываем у себя изменника из Шести Герцогств, чья вина доказана. Он говорит, что, если мы выдадим тебя, он сочтет это актом доброй воли по отношению к Шести Герцогствам и не будет считать нас врагами. Но если мы этого не сделаем… — Она помолчала. — Мой отец думает, что делать.

— Кетриккен, но ведь я только предлог, — запротестовал я. Сердце мое молотом стучало в груди. Ночной Волк тревожно заскулил. — Вы должны понимать, что ему понадобились месяцы, чтобы передислоцировать войска. Солдаты у ваших границ совсем не потому, что я здесь. Они там потому, что Регал в любом случае нападет на Горное Королевство. Вы же знаете Регала. Все это блеф! Он просто хочет проверить, выдадите ли вы меня. Если вы это сделаете, он найдет другой повод для нападения.

— Я не так глупа, — холодно ответила она. — Наши часовые уже несколько недель знают о его отрядах у границ. Мы делаем все, чтобы приготовиться. И горы всегда будут нашей лучшей защитой. Но никогда раньше мы не вступали в борьбу с организованными врагами в таких количествах. Мой отец Жертвенный. Он должен действовать в интересах Горного Королевства. И теперь он обязан все взвесить. Не думай, что мой отец настолько глуп, чтобы поверить Регалу. Но чем дольше он будет оттягивать нападение, тем лучше мы будем к нему подготовлены.

— Звучит так, словно ему мало что осталось обдумывать, — с горечью сказал я.

— У моего отца не было никаких причин посвящать меня в то, что передал ему гонец, — заметила Кетриккен. — Он сам принимает решение. — Она честно посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень нашей прежней дружбы. — Возможно, он намеревается сообщить Регалу, что ты бежал, но он послал за тобой погоню.

За спиной Кетриккен шут натягивал штаны поверх ночной рубашки.

— Это будет труднее, чем я думала, — сказала мне Кетриккен. — Я не могу теперь замешивать в наше дело никого из горцев. Поедем я, ты и Старлинг. Одни. И нам придется выйти немедленно, в течение часа.

— Я буду готов, — пообещал я.

— Встретимся у дровяного сарая Джосса, — сказала она и вышла.

Я посмотрел на шута:

— Так. Мы скажем Кеттл?

— Почему ты меня спрашиваешь? — спросил он.

Я слегка пожал плечами. Потом встал и начал поспешно одеваться. Нам с шутом потребовалось очень немного времени, чтобы сложить вещи. Ночной Волк встал, задумчиво почесался и пошел к двери. Я буду скучать по очагу. Но охота станет получше. Он принял все спокойно.

Шут озабоченно оглядел хижину и закрыл за нами дверь.

— Это первое жилище, которое было по-настоящему моим, — заметил он, и мы пошли прочь.

— Ты столько всего оставляешь здесь, — неловко сказал я, думая о его инструментах, незаконченных куклах и даже о растениях в горшках у окна.

Против собственной воли я чувствовал себя в ответе за это. Возможно, потому, что я был так рад, что мне не придется идти одному.

Он взглянул на меня и пожал плечами.

— Я беру с собой себя. Это все, что мне на самом деле нужно и что на самом деле принадлежит мне. — Он оглянулся на дверь, которую сам раскрашивал. — О прочем позаботится Джофрон. И о Кеттл тоже.

Я подумал, а не оставляет ли он здесь больше, чем я догадываюсь?

Мы уже почти подошли к сараю, когда я увидел впереди на дороге бегущих к нам детей.

— Вот он! — закричал один из них, указывая на нас пальцем.

Я ошеломленно посмотрел на шута, потом собрался с духом, не понимая, что происходит. Как человек может защититься от детей? Я растерянно ожидал нападения. Но волк не ждал. Он упал на живот в снег, даже хвост его был прижат к земле. Когда дети подбежали ближе, он внезапно прыгнул вперед и бросился к вожаку.

— Нет! — в ужасе закричал я, но никто из них не обратил на меня никакого внимания.

Волк ударил мальчика передними лапами в грудь и опрокинул его в снег. В мгновение ока Ночной Волк вскочил и погнался за остальными, которые бросились врассыпную, визжа от смеха. Одного за другим он догонял их и сбрасывал в снег. К тому времени, когда он повалил последнего, первый мальчик был уже на ногах и бежал за волком, пытаясь ухватить его за хвост, а Ночной Волк удирал от него, высунув язык.

Ночной Волк повалил их всех ещё дважды, прежде чем наконец остановился. Он смотрел, как дети поднимаются на ноги, потом оглянулся через плечо на меня. Он смущенно прижал уши и снова поглядел на детей, медленно виляя хвостом. Одна девочка уже доставала из кармана толстый ломоть хлеба, а другая дразнила волка длинной полоской кожи, надеясь вовлечь в перетягивание каната. Я сделал вид, что не заметил этого.

Я догоню вас позже, — предложил Ночной Волк.

Не сомневаюсь, — сухо сказал ему я.

Мы с шутом пошли дальше. Один раз я оглянулся, чтобы увидеть, как волк упирается всеми четырьмя ногами в землю и тянет за кожаный ремешок, за другой конец которого цеплялись два мальчика. Теперь я понял, как он проводил вечера. И ощутил укол ревности.

Кетриккен уже ждала. Шесть нагруженных джеппов были связаны в цепочку.

— Мы возьмем всех? — испуганно спросил я.

— Слишком много времени уйдет на то, чтобы все распаковать и разместить на тех, которые необходимы. Может быть, потом мы избавимся от лишних припасов и животных. Но сейчас я просто хочу как можно быстрее уйти отсюда.

— Тогда пошли, — предложил я.

Кетриккен внимательно посмотрела на шута:

— Что ты здесь делаешь? Пришел попрощаться с Фитцем?

— Я иду, куда он идет, — тихо сказал шут.

Королева смотрела на него, и что-то в её лице смягчилось.

— Будет холодно, шут. Я не забыла, как ты страдал от холода на пути сюда. Там, куда мы отправляемся, будет холодно даже тогда, когда в Джампи придет весна.

— Я иду, куда он идет.

Кетриккен кивнула сама себе, потом пожала плечами. Она подошла к первому из джеппов и щелкнула пальцами. Вожак тряхнул мохнатыми ушами и пошел за ней. Остальные последовали за ним. Их послушание произвело на меня впечатление. Я быстро прощупал джеппов Даром и обнаружил стадный инстинкт такой силы, что они практически не ощущали себя отдельными животными. Покуда вожак идет за Кетриккен, об остальных можно не беспокоиться.

Дорога, по которой вела нас Кетриккен, была, в сущности, тропой. Она вилась между редкими домами, в которых ютились зимние обитатели Джампи. Очень скоро мы оставили за спиной последнюю хижину и оказались в лесу. Мы с шутом шли за цепочкой животных. Я наблюдал за одним из джеппов, следя за тем, как его широкие плоские лапы раскрываются на снегу, подобно волчьим. Животные двигались чуть быстрее прогулочного шага.

Мы уже ушли довольно далеко, когда я услышал крик. Я вздрогнул и оглянулся через плечо. К нам бежала Старлинг, сумка подпрыгивала у неё за плечами. Добежав до нас, она обвиняюще сказала:

— Вы вышли без меня.

Шут улыбнулся. Я пожал плечами:

— Я вышел, когда приказала моя королева.

Она сверкнула на нас глазами и поспешила вперед, с трудом одолевая рыхлый снег рядом с тропой, чтобы обойти джеппов и добраться до Кетриккен. Их голоса ясно разносились в холодном воздухе.

— Я говорила тебе, что выхожу, — коротко сказала королева. — Так я и сделала.

К моему удивлению, у Старлинг хватило ума промолчать. Некоторое время она пыталась идти по рыхлому снегу рядом с Кетриккен. Потом постепенно сдалась и пропустила вперед сначала цепочку джеппов, а потом и нас с шутом. Ясно было, что мы идем слишком быстро для неё. Мне стало жаль её. Потом я подумал о своей дочери и даже не обернулся, чтобы проверить, не отстала ли Старлинг.

Это было начало длинного спокойного дня. Дорога все время шла в гору, наклон не резко, но постоянно увеличивался. Кетриккен не сбавляла шага, заставляя нас двигаться в ровном походном темпе. Никто не разговаривал. Я был слишком занят дыханием и попытками не обращать внимания на усиливающуюся боль в спине. Вокруг раны уже наросла новая плоть, но мышцы под ней пока не привыкли работать.

Огромные деревья возвышались над нами. Большинство из них были вечнозелеными, каких я никогда раньше не видел. Они создавали постоянный сумрак короткого серого зимнего дня. Нас окружали стройные ряды огромных стволов. Из стволов торчали сухие ветви, свисающие к земле, живые начинались высоко над нашими головами. Время от времени мы проходили мимо групп невысоких лиственных деревьев, которые росли на полянах, появившихся после гибели хвойных гигантов. Тропа была хорошо утоптана, её явно часто использовали животные и люди на лыжах. Она была прямой, но стоило отвлечься и сойти с тропы, как тут же провалишься в глубокий снег. Я старался быть начеку.

День был по горским стандартам мягкий, и я скоро обнаружил, что одежда, подобранная для меня Кетриккен, прекрасно сохраняет тепло. Я расстегнул плащ у ворота, а потом и рубашку, чтобы немного проветриться. Шут отбросил отороченный мехом капюшон своего плаща, под ним оказалась вязаная шерстяная шапка веселой расцветки. Я смотрел, как во время ходьбы болтается кисточка на ней. Если мы и шли слишком быстро для шута, он об этом ничего не говорил. Может быть, у него, как и у меня, не хватало дыхания, чтобы жаловаться.

Вскоре после полудня нас догнал Ночной Волк.

— Славный песик, — сказал я ему вслух.

Это ещё что! Послушал бы ты, как вас называет Кеттл, самодовольно заметил он. Мне будет жаль всех вас, когда старая сука догонит стаю. У неё есть палка.

Она идет за нами?

Для не умеющего нюхать человека она неплохо держит след.

Ночной Волк рысью пробежал мимо нас, с удивительной легкостью двигаясь по рыхлому снегу вдоль края тропы. По-моему, ему доставила удовольствие волна беспокойства, пробежавшая по цепочке джеппов, когда они почуяли его запах. Я наблюдал за тем, как он миновал их, а потом и Кетриккен. Оказавшись во главе отряда, Ночной Волк тут же уверенно побежал вперед, как будто знал, куда мы идем. Скоро я потерял его из виду, но это меня не беспокоило. Я знал, что он часто будет возвращаться, чтобы пересчитать нас.

— Кеттл идет за нами, — сказал я шуту.

Он бросил на меня вопросительный взгляд.

— Ночной Волк говорит, что она сердится.

Его плечи поднялись и опустились — он коротко вздохнул.

— Что ж. Она имеет право решать самостоятельно, — пробормотал шут себе под нос и потом добавил, уже обращаясь ко мне: — Меня до сих пор немного нервирует, когда вы с волком делаете это.

— Это тебе мешает? Что я наделен Даром?

— А тебе мешает, когда ты встречаешься со мной взглядом? — парировал шут.

Этого было достаточно. Мы шли дальше. Кетриккен вела нас, пока не угас дневной свет. Мы остановились на утоптанной площадке в тени одного из огромных деревьев. Мы явно были на одном из торговых путей в Джампи, правда, редко используемом. Командовала Кетриккен. Она жестом указала Старлинг на небольшую кучу сухого хвороста, защищенную от снега куском брезента.

— Возьми немного, чтобы развести костер, и позаботься, чтобы положить туда столько же, сколько возьмешь. Здесь останавливается множество людей, и в плохую погоду от того, будут ли здесь дрова, может зависеть чья-нибудь жизнь.

Старлинг беспрекословно подчинилась.

Нам с шутом Кетриккен велела помочь ей установить палатку. Когда мы закончили, у нас был шатер, формой напоминающий шляпку гриба. Затем она распределила между нами оставшуюся работу — распаковать и расстелить постели, привязать вожака джеппов и освободить от груза остальных, растопить снег, чтобы получить немного питьевой воды. Сама она во всем принимала самое деятельное участие. С уколом боли я понял, что она напоминает мне Верити. Из неё бы вышел хороший солдат.

Когда все было сделано, мы с шутом обменялись взглядами. Я подошел к Кетриккен, проверявшей джеппов. Эти выносливые животные уже принялись общипывать почки и кору с молодых деревьев, росших у края лагеря.

— Мне кажется, что за нами идет Кеттл, — сказал я ей. — Как вы считаете, нужно мне пойти встретить её?

— Куда? — спросила меня Кетриккен. Вопрос прозвучал бездушно, но она продолжала: — Если она догонит нас, то разделит то, что у нас есть. Но я подозреваю, что она устанет гораздо раньше и вернется в Джампи. Возможно, она уже там.

А может быть, она лежит где-нибудь у края дороги без сил, подумал я. Но не стал возражать. В словах Кетриккен была суровая практичность жителей гор. Она оценила решение Кеттл следовать за нами. Но даже если попытка сделать это убьет старую женщину, Кетриккен не станет вмешиваться. Я знал, что среди горцев было обычным явлением, когда старые люди выбирают так называемое уединение, добровольную ссылку, в которой холод может положить конец всем их недугам. Но это не помешало мне послать Ночного Волка посмотреть, не идет ли Кеттл. Я хотел верить, что с моей стороны это было простым любопытством. Он только что вернулся в лагерь с окровавленным белым зайцем в зубах. В ответ на мою просьбу он встал, почесался и хмуро приказал мне: Тогда последи за моим мясом. И растворился в наступающих сумерках.

Мы как раз заканчивали приготовления к вечерней трапезе, состоявшей из овсянки и печеных лепешек, когда в лагере появились Кеттл и Ночной Волк. Она подошла к костру и стала греть руки, враждебно посматривая на нас с шутом. Мы обменялись взглядами. Это были виноватые взгляды. Я поспешно предложил Кеттл чашку чая, которую только что налил для себя. Она взяла её и выпила. После чего обвинительным тоном заявила:

— Вы ушли без меня.

— Да, — признал я. — Кетриккен пришла к нам и сказала, что мы должны отправляться немедленно, так что мы с шутом…

— Я все равно здесь, — торжествующе заявила Кеттл, перебив меня. — И собираюсь идти с вами дальше.

— Мы торопимся, — негромко сказала Кетриккен. — Мы не можем идти медленнее ради вас.

У Кеттл из глаз почти посыпались искры.

— А я вас просила? — резко спросила она у королевы.

Кетриккен пожала плечами.

— Просто чтобы вы знали, — тихо сказала она.

— Я знаю, — так же тихо ответила Кеттл.

И вопрос был решен.

Я наблюдал за этим обменом репликами с некоторым благоговением и с тех пор стал испытывать даже большее уважение к обеим женщинам. Мне стало ясно, как теперь себя ощущает Кетриккен. Она была королевой Шести Герцогств, но не стала прятаться за титул и оскорбляться резким ответом Кеттл. Вместо этого она обратилась к ней как женщина к женщине — уважительно, но властно. Я снова оценил её характер и счел, что не ошибся в нем.

Все мы ночевали в палатке. Кетриккен наполнила небольшую жаровню углями и внесла её внутрь палатки. Там стало гораздо теплее. Она учредила дежурство и включила в список часовых и себя, и Кеттл. Я некоторое время лежал без сна. Я снова был на пути к Верити. Это несколько ослабило впечатанный в мое сознание приказ Силы. Но одновременно меня тянуло к реке, в которой Верити омочил свои руки. Этот соблазнительный образ все время маячил на краю моего сознания. Я решительно отстранил искушение, но в эту ночь все мои сны были полны им.

Мы рано покинули стоянку и тронулись в путь ещё до рассвета. Кетриккен уговорила нас бросить вторую, меньшую, палатку, взятую в расчете на отряд, который должен был быть первоначально. Она оставила её на стоянке аккуратно сложенной, чтобы кто-нибудь другой мог найти и использовать её. Освободившегося джеппа нагрузили вещами, которые мы несли на себе. Я был доволен, потому что пульсация в моей спине уже стала постоянной.

Четыре дня мы шли в прежнем темпе. Кетриккен не говорила, что на самом деле опасается погони. Я не спрашивал. Впрочем, не было возможности поговорить наедине с кем бы то ни было. Кетриккен всегда шагала впереди и вела животных, за ними шли мы с шутом, Старлинг и, часто на порядочном расстоянии от нас, Кеттл. Обе женщины сдержали свои обещания. Кетриккен не замедляла шага ради Кеттл, а та не жаловалась. Она приходила в лагерь поздно, часто в сопровождении Ночного Волка. Обычно она поспевала как раз вовремя, чтобы разделить с нами еду и ночлег. Но утром она вставала вместе с Кетриккен и не выказывала никакого недовольства.

На четвертую ночь, когда все мы собрались в палатке и готовились ко сну, Кетриккен внезапно обратилась ко мне:

— Фитц Чивэл, я хотела бы обсудить с тобой кое-что.

Я сел, заинтригованный её официальным тоном.

— К вашим услугам, моя королева.

Рядом со мной шут приглушенно фыркнул. Полагаю, мы оба выглядели немного странно, сидя в гнезде из меха и одеял и обращаясь друг к другу так официально. Но я не хотел ничего менять.

Кетриккен подкинула несколько сухих деревяшек в жаровню, чтобы прибавить огня и света. Она достала лакированный цилиндр, сняла крышечку и вынула кусок пергамента. Когда она осторожно развернула его, я вспомнил карту, вдохновившую Верити на его путешествие. Странно было смотреть на этот поблекший манускрипт в такой обстановке. Он словно выпал из другого времени моей жизни, когда горячая вкусная еда воспринималась как должное, одежда шилась специально для меня и я знал, где буду спать следующей ночью. Казалось нечестным, что весь мир так изменился для меня с тех пор, а карта осталась тем же обрывком старого пергамента с выцветшими линиями на нем. Кетриккен расстелила её на коленях и постучала по ней пальцем.

— Вот, примерно тут мы находимся, — сказала она мне. Потом глубоко вздохнула, как бы собираясь с духом. Она постучала по другому месту, тоже никак не отмеченному. — Где-то здесь мы нашли следы битвы. Там был плащ Верити и… кости. — Её голос дрогнул при этих словах. Внезапно она взглянула на меня, и наши глаза встретились — такого не было со времен Оленьего замка. — Знаешь, Фитц, это очень тяжело. Я собрала их и думала, что это кости Верити. Так много месяцев я верила, что он мертв! А теперь, только из-за твоих слов о какой-то магии, которой я не могу пользоваться и которую не понимаю, я должна поверить, что он жив. Что есть ещё надежда. Но… Я держала эти кости. И мои руки не могут забыть их тяжести и холода, а нос — их запаха.

— Он жив, моя леди, — тихо заверил я её.

Она снова вздохнула.

— Вот о чем я хотела спросить тебя. Пойдем ли мы сразу туда, куда собирался идти Верити? Или ты хочешь сперва посмотреть на место сражения?

Я немного подумал.

— Я уверен, что вы нашли там все, что можно было найти, моя королева. Прошло время с тех пор, как вы были там, — все лето и большая часть зимы. Едва ли я увижу что-то, что не заметили ваши следопыты, когда земля не была ещё покрыта снегом. Верити жив, моя королева. И там его нет. Так что давайте отправимся искать его туда, куда он сам собирался пойти.

Кетриккен медленно кивнула, но если у неё и прибавилось мужества после моих слов, она этого никак не показала. Вместо этого она снова постучала по карте.

— Посмотри на эту дорогу. Когда-то это был торговый путь, и, хотя теперь уже никто не может вспомнить, куда он вел, им все ещё пользуются. Охотники и жители отдаленных селений прокладывают к нему тропинки, а потом спускаются по нему в Джампи. Мы могли бы с самого начала идти по этой дороге, но я не хотела. Ею слишком часто пользуются. Как бы то ни было, завтра мы пересечем её. А затем мы повернемся спиной к Джампи и пойдем в горы. — Она провела пальцем по карте. — Я никогда не бывала там, — просто сказала она. — Да и мало кто бывал, кроме охотников или случайных искателей приключений, которые хотят проверить, правду ли гласят старые легенды. И если возвращаются, то приносят назад собственные легенды, ещё более странные, чем те, что побудили их отправиться на поиски.

Я следил за её бледным пальцем, медленно двигавшимся по карте. Полустертая линия древней дороги разветвлялась на три отдельные тропы. Эта дорога начиналась и заканчивалась без очевидного истока и места назначения. Что бы ни было когда-то отмечено на концах этих линий, оно давно выцвело, превратившись в некий чернильный призрак. Никто из нас представления не имел о том, какое из трех направлений выбрал Верити. Хотя на карте все они были не очень далеки друг от друга, но из-за горного рельефа могли оказаться в днях или даже неделях пути. Кроме того, я мало доверял верности масштаба такой старой карты.

— Куда мы пойдем сперва? — спросил я.

Кетриккен ненадолго задумалась, потом постучала пальцем по одной из троп.

— Сюда. Думаю, это ближе всего.

— Это мудрый выбор.

Она снова посмотрела мне прямо в глаза:

— Фитц, разве ты не можешь обратиться к нему Силой и спросить, где он? Или попросить его прийти к нам? Или хотя бы спросить его, почему он не вернулся ко мне?

Каждый раз, когда я качал головой, глаза её становились все безумнее.

— Почему нет? — дрожащим голосом спросила она. — Эта величайшая тайная магия Видящих не может даже позвать его к нам, когда это так нужно?

Я не сводил глаз с её лица, но хотел бы, чтобы вокруг было поменьше слушающих ушей. Несмотря на все, что Кетриккен знала обо мне, мне трудно было говорить о Силе с кем-то кроме Верити. Я тщательно подбирал слова.

— Обратившись к нему Силой, я могу подвергнуть его опасности, моя леди. Или навлечь неприятности на нас.

— Как? — спросила она.

Я быстро оглядел шута, Кеттл и Старлинг. Было трудно объяснить себе неловкость, которую я чувствовал, открыто говоря о магии, на протяжении жизни многих поколений хранившейся в строжайшей тайне. Но это была моя королева, и она задала мне вопрос. Я опустил глаза и стал объяснять:

— Круг Галена никогда не был верен королю. Ни королю Шрюду, ни королю Верити. Он всегда был орудием предателя и использовался, чтобы порождать сомнения в способностях короля и подрывать его мощь.

Кеттл судорожно втянула в себя воздух, а голубые глаза Кетриккен стали стальными. Я продолжал:

— И теперь, если я открыто обращусь Силой к Верити, они могут услышать это. А услышав, обнаружить его. Или нас. Они очень сильны в Силе и знают способы её использования, которым я никогда не учился. Они шпионят за другими людьми, владеющими Силой. Они могут причинять боль или создавать иллюзии. Я боюсь обращаться Силой к моему королю, королева Кетриккен. И то, что Верити тоже молчит, заставляет меня думать, что он опасается того же, что и я.

Кетриккен побелела как снег, обдумывая мои слова. Она еле слышно спросила:

— Никогда не были верны ему? Скажи честно. Они вообще не помогали ему в защите Шести Герцогств?

Я взвешивал каждое слово, как будто докладывал самому Верити.

— У меня нет доказательств, моя леди. Но я подозреваю, что послания Силы о красных кораблях не передавались или намеренно задерживались. Я думаю, что команды, которые Верити посылал членам круга на сторожевых башнях, не доходили до крепостей, которые те охраняли. На словах галенцы подчинялись, и Верити не догадывался, что его послания и приказы передавались по назначению с опозданием. В результате чего герцогам его усилия казались бессмысленными, его стратегия несвоевременной или глупой.

Я умолк при виде ярости, расцветшей на лице Кетриккен. На щеках её появился гневный румянец.

— Сколько жизней! — воскликнула она. — Сколько городов! Сколько убитых или, хуже того, «перекованных»! И только ради злобы принца, ради амбиций избалованного мальчишки! Как он мог сделать это, Фитц? Как он мог оставить своих людей умирать просто для того, чтобы его брат выглядел глупым и несведущим?

На это у меня не было ответа.

— Может быть, он не думал о них как о людях и городах? — услышал я собственный тихий голос. — Может быть, для него они были только фишками в его игре?

Кетриккен закрыла глаза.

— Это нельзя простить, — тихо сказала она. Лицо её было очень бледным. И добавила одновременно мягко и непреклонно: — Тебе придется убить его, Фитц Чивэл.

Так странно было получить в конце концов этот королевский приказ.

— Я знаю это, моя леди. Я знал это, когда пытался в прошлый раз.

— Нет, — поправила она меня, — в тот раз ты пытался сделать это для себя. Разве ты не понял, что меня рассердило? На этот раз я говорю тебе, что ты должен убить его ради Шести Герцогств. — Она почти удивленно покачала головой. — Это единственный путь для него стать «жертвенным» для своих людей. Быть убитым, прежде чем он успеет ещё больше навредить им.

Она внезапно оглядела нас, кутающихся в одеяла и смотрящих на неё.

— Идите спать, — сказала она, как будто мы были своенравными детьми. — Завтра нам придется встать рано и идти быстро. Спите, пока можете.

Старлинг вышла, чтобы первой стоять на часах. Остальные легли и, когда пламя в жаровне угасло и света стало меньше, уснули. Но, несмотря на усталость, я лежал и смотрел в темноту. Я слышал только тихое дыхание спящих людей и ночной ветер, гудящий в деревьях. Я потянулся в ночь Даром и нашел Ночного Волка, крадущегося в тиши и подстерегающего неосторожную мышь. Все вокруг нас было охвачено миром и покоем скованного зимой леса. Все крепко спали, кроме дежурившей Старлинг.

Я не сказал королеве о другом моем опасении: если я обращусь к Верити Силой, я могу никогда не вернуться, а вместо этого погрузиться в реку Силы, которую видел однажды, и быть навеки погребенным в ней. Даже мысль о таком искушении заставила меня трепетать. Я яростно поднял мои стены и укрепления, выставляя все, чему меня учили, между мной и Силой. И в эту ночь я поднимал стены не для того, чтобы не допустить в мое сознание Регала и его круг, а затем, чтобы удержать себя внутри его.

Глава 24

ДОРОГА СИЛЫ

Что является источником магии? Рождается ли человек с нею в крови, как собаки рождаются с умением слышать запахи и пасти овец? Или её можно постичь, если обладаешь решимостью и волей? Или, может быть, она присуща камням, воде и земле, так что ребенок впитывает способности к магии с водой, которую пьет, и с воздухом, которым дышит? Я задаю эти вопросы, не имея ни малейшего представления о том, как ответить на них. Если бы источник был нам известен, мог бы кто-нибудь намеренно создать могущественного мага? Мог бы кто-нибудь вывести ребенка с магией в крови, как выводят сильных или быстроногих лошадей? Или выбрать младенца и начать обучение даже прежде, чем ребенок начнет говорить? Или построить дом в том месте, где земля наиболее богата магией, и черпать её из почвы? Эти вопросы так пугают меня, что я почти не хочу узнать ответы на них, хотя, если этого не сделаю я, ответы может найти кто-нибудь другой.


Была середина дня, когда мы подошли к широкой дороге, отмеченной на карте. Наша узкая тропа влилась в неё, как ручей сливается с рекой. Несколько дней мы шли по ней. Время от времени мы проходили мимо небольших селений, спрятавшихся в складках гор, но Кетриккен вела нас мимо них не останавливаясь. На дороге нам встречались другие путники, и она вежливо приветствовала их, но твердо отклоняла все попытки общения. Если кто-нибудь и узнал в ней дочь Эйода, он этого никак не показал. Наконец настал день, когда мы не встретили ни одного путешественника, не говоря уж о селениях или хижинах. Путь становился все уже, а следы на нем были старыми, припорошенными свежим снегом. На следующий день дорога превратилась в едва видимую тропу, петляющую между деревьями. Несколько раз Кетриккен останавливалась и размышляла, а один раз нам пришлось вернуться и пойти в другом направлении.

В эту ночь, когда мы разбили лагерь, королева снова вытащила карту и принялась изучать её. Я почувствовал неуверенность Кетриккен, подошел и сел рядом. Я не задавал вопросов и не давал советов, просто смотрел вместе с ней на полустершиеся пометки на карте. Наконец она подняла на меня глаза.

— Я думаю, мы здесь, — сказала она, указывая пальцем на конец торгового пути, по которому мы шли. — Где-то к северу отсюда должна бы быть та, другая дорога. Я надеялась, что их соединяет какая-нибудь тропа. Но теперь… — Она вздохнула. — Завтра нам придется идти вслепую и положиться на удачу.

Нельзя сказать, чтобы её слова вселили мужество в кого-нибудь из нас.

Как бы то ни было, на следующий день мы тронулись в путь. Мы шли на север, через лес, которого, казалось, никогда не касался топор дровосека. Ветви сплетались в кружево высоко над нами, а многие поколения иголок и листьев лежали под неровным покрывалом снега, который все же долетал до лесной подстилки. Чутье Дара подсказало мне, что эти деревья живут своей полупризрачной жизнью, в них пульсирует некое смутное, накопленное за столетия знание. Но это было знание о великом мире света и тени, земли и воды. Они вообще не заметили нашего появления, и к вечеру я ощущал себя не более значительным, чем муравей. Никогда не думал, что меня будут презирать деревья.

Вряд ли я был единственным, кому показалось, что мы совершенно заблудились. Такой древний лес мог проглотить дорогу много поколений назад. Корни вытеснили булыжник, опавшие листья и иголки скрыли то, что осталось. Дорога, которую мы искали, теперь могла оказаться просто линией на старой карте.

Первым вышел на неё Ночной Волк. Он всегда бежал впереди.

Мне это совсем не нравится, — заявил он.

— Дорога там, — сказал я шедшей передо мной Кетриккен.

Мой жалкий человеческий голос казался жужжанием мошки в огромном зале. Я почти удивился, когда королева услышала меня и оглянулась. Она посмотрела, куда я показывал, потом, пожав плечами, повела джеппов немного западнее. Мы шли ещё некоторое время, прежде чем я заметил впереди прямую как стрела брешь в лесном массиве. Полоса света пронизывала лес.

Что с ней не так?

Ночной Волк весь передернулся, как будто отряхивался от воды.

В ней слишком много человеческого. Как огонь, чтобы готовить мясо.

Я не понимаю.

Он прижал уши.

Как будто огромную силу сделали маленькой и подчинили человеческой воле. Огонь всегда хочет вырваться из-под контроля. Так и эта дорога.

В его ответе для меня не было никакого смысла. Тем временем мы подошли к дороге. Я наблюдал за Кетриккен и джеппами, идущими впереди. Широкая дорога тянулась прямо и была как бы прорезана в почве — словно ребенок провел палочкой по песку, оставляя за собой желобок. Деревья росли вдоль неё, склонялись над ней, но ни один корень не показался на самой дороге, и ни одно молодое деревцо не выросло на ней. Дорогу ровным слоем покрывал снег, на котором не было отпечатков птичьих лап. Не видно было даже старых следов, припорошенных снегом. Никто не ходил по этой дороге с тех пор, как началась зима. Насколько я мог видеть, следы животных не пересекали её.

Я ступил на поверхность дороги.

Это было как, не прикрывая лицо, идти через свисающую паутину. Как ледышка, упавшая за шиворот. Как войти в теплую кухню с ледяного ветра. Это было физическое ощущение, захватившее меня так же резко, как любое другое, и такое же неописуемое, как сухость или влажность. Я остановился, будто пригвожденный к месту. Однако остальные как ни в чем не бывало спрыгивали с лесной почвы на поверхность дороги. Старлинг только заметила, что здесь снег не такой глубокий и идти будет легче. Несколько минут спустя я все ещё стоял на дороге и оглядывался, когда Кеттл появилась из-за деревьев и спустилась на дорогу. Она тоже остановилась. Мгновение старая женщина выглядела ошеломленной, потом что-то пробормотала.

— Вы сказали «обработано Силой»? — спросил я её.

Она взглянула на меня, как будто и не подозревала, что я стою совсем рядом. Сверкнула глазами. Несколько секунд она молчала, потом заявила:

— Я сказала «нет никаких сил»! Чуть не вывихнула лодыжку, когда прыгала. Эти горские сапоги не тверже носков.

Она отвернулась и поспешила за остальными. Я пошел за ней. По какой-то причине я чувствовал себя так, словно пробирался по горло в воде, но вода эта не сковывала движений. Это чувство сложно описать. Как будто что-то текло вокруг меня и я был захвачен течением.

Оно хочет вырваться из-под контроля, снова кисло заметил волк. Я огляделся и увидел, что он идет рядом со мной, но скорее по краю леса, чем по гладкой поверхности дороги. Разумнее было бы идти здесь, со мной.

Я подумал над этим. Похоже, тут все в порядке. Проще идти. Ровнее.

Да, огонь тоже греет тебя, пока не сожжет.

На это у меня не нашлось ответа. Вместо этого я догнал Кеттл и пошел рядом с ней. После долгих дней путешествия в одиночку по узкой тропе шагать было проще и приятнее. Мы шли по древней дороге весь остаток дня. Она вела вверх, но под таким углом к поверхности горы, что никогда не становилась слишком крутой. Единственное, что кое-где нарушало гладкий снежный покров, — это случайные сухие ветки, упавшие с растущих вдоль дороги деревьев. И большая их часть сгнила и превратилась в труху. Ни разу я не видел следов животных — ни ведущих по дороге, ни пересекающих её.

Добычей здесь и не пахнет, уныло подтвердил Ночной Волк. Придется побегать сегодня ночью, чтобы раздобыть себе немного свежего мяса.

Можешь идти прямо сейчас, предложил я.

Я боюсь оставлять тебя одного на этой дороге, строго сообщил он.

Что мне может повредить? Кеттл тут, рядом со мной, так что я не буду один.

Она ничем не лучше тебя, упрямо настаивал Ночной Волк. Но, несмотря на все мои вопросы, он так и не объяснил мне, что имел в виду.

Но по мере того, как день переходил в вечер, я сам начал кое-что замечать. Снова и снова я обнаруживал, что мое сознание погрузилось в яркие сны наяву, в столь глубокую задумчивость, что, выходя из неё, я чувствовал себя внезапно разбуженным. Как большинство снов, они лопались словно пузыри, и я никак не мог вспомнить, о чем думал. Пейшенс, отдающая военные приказы, словно королева Шести Герцогств. Баррич, купающий ребенка и тихонько напевающий при этом. Два человека, которых я не знал, укладывающие обугленные камни, видимо восстанавливая дом. Все эти бессмысленные яркие видения казались такими жизненными, что я сам почти верил им. Простота движения по дороге, которая вначале казалась такой приятной, теперь стала чересчур быстрой, как будто течение подхватило меня и несло помимо моей собственной воли. Однако на самом деле я, наверное, шел не очень быстро, потому что всю вторую половину дня Кеттл шагала рядом со мной, выдерживая мой темп. Она часто прерывала мои размышления, чтобы задать какой-нибудь простой вопрос, привлечь мое внимание к пролетевшей над нами птице или поинтересоваться, не тревожит ли меня рана в спине. Я пытался отвечать, но через несколько мгновений уже не мог вспомнить, о чем мы говорили. Кеттл смотрела на меня с недовольством, и я понимал — она сердится на меня за то, что я так плохо соображаю, но сделать ничего не мог. Мы прошли мимо упавшего ствола, лежавшего поперек дороги. В нем было что-то странное, и я хотел сказать об этом Кеттл, но мысль ускользнула, прежде чем я успел оформить её. Я так погрузился в себя, что даже вздрогнул, когда шут окликнул меня. Я поглядел вперед, но не увидел даже джеппов. Потом он снова закричал:

— Фитц Чивэл! — и я обернулся.

Чтобы обнаружить, что обогнал не только шута, но и весь отряд. Кеттл рядом со мной пробормотала что-то себе под нос и пошла обратно.

Остальные остановились и уже разгружали джеппов.

— Но вы ведь не собираетесь ставить палатку посреди дороги? — в тревоге спросила Кеттл.

Старлинг и шут подняли глаза от кожаной палатки, которую они раскладывали на дороге.

— Боитесь, что нас раздавит какая-нибудь повозка или сметет толпа? — саркастически спросил шут.

— Она гладкая и ровная. Прошлой ночью мне пришлось спать не то на корне, не то на булыжнике, — добавила Старлинг.

Кеттл пропустила это мимо ушей и обратилась к Кетриккен:

— Нас увидит любой проходящий по этой дороге в любом направлении. Думаю, нам лучше передвинуть лагерь и остановиться под деревьями.

Кетриккен огляделась.

— Уже почти стемнело, Кеттл. И вряд ли нам нужно так уж сильно опасаться погони. Я думаю…

Я вздрогнул, когда шут взял меня за руку и повел к краю дороги.

— Лезь, — сказал он грубовато, когда мы дошли до него.

Так я и сделал, и карабкался, пока снова не оказался на лесном мху. Я остановился и зевнул. В ушах у меня звенело. Я взглянул вниз на дорогу, где Кетриккен и Старлинг складывали покрывавшие палатку шкуры. Кеттл уже тащила с дороги связку шестов.

— Так мы решили не разбивать лагерь на дороге? — тупо спросил я.

— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил меня шут.

— Конечно. Моя спина сегодня ничуть не хуже, чем обычно, — добавил я, думая, что он спрашивает об этом.

— Ты стоял там, уставившись на дорогу, и ни на кого не обращал внимания. Кеттл сказала, что так ты себя вел большую часть дня.

— Я немного запутался, — признался я. Я стянул рукавицу и коснулся своего лица. — Вряд ли у меня жар. Но это было похоже на… на яркие видения и мысли, которые приходят в лихорадке.

— Кеттл говорит, что, по её мнению, дело в дороге. Она говорит, что ты назвал её обработанной Силой.

— Она сказала, что я назвал? Нет. Я думал, это она так сказала, когда мы подошли к дороге. Что это обработано Силой.

— Что значит «обработано Силой»? — спросил меня шут.

— Значит, что форму дороге придали Силой, — ответил я и добавил: — Так я думаю. Никогда не слышал о том, чтобы Силу использовали таким образом.

Я с интересом посмотрел на дорогу. Она ровно текла через лес, как чистая белая лента, теряясь вдали. Это притягивало взгляд, и я почти видел, что лежит за следующим поворотом на поросшем лесом склоне горы.

— Фитц!

Я рывком обернулся к шуту и с раздражением спросил:

— Что?

Он дрожал.

— Просто ты стоишь, уставившись на дорогу, с того момента, как я оставил тебя. Я думал, ты пошел за хворостом, потом поднимаю глаза и вижу: ты так и стоишь здесь. Что случилось?

Я закрыл и снова открыл глаза. Я гулял по городу, смотрел на горы ярких красных и желтых фруктов на рыночных прилавках… Но видение тут же пропало, оставив в сознании только призрак цвета и запаха.

— Не знаю. Может быть, у меня жар. Или я просто очень устал. Пойду соберу дров.

— Я с тобой, — объявил шут.

У моего колена Ночной Волк тревожно заскулил. Я взглянул на него.

— Что случилось? — спросил я его вслух.

Он посмотрел на меня, шерсть у него между глазами от волнения встала дыбом.

Казалось, что ты не слышишь меня. И твои мысли были… не мысли.

Со мной все будет в порядке. Шут со мной. Ступай охотиться. Я чувствую твой голод.

А я твой, угрожающе ответил он.

Ночной Волк убежал, но неохотно. Я пошел за шутом в лес, но оказался не способен ни на что, кроме того, чтобы брать у него хворост, который он собирал и протягивал мне. Я чувствовал себя не до конца проснувшимся.

— Тебе когда-нибудь случалось заниматься чем-нибудь потрясающе интересным, а потом внезапно поднять глаза и обнаружить, что прошли часы с тех пор, как ты сел за работу? Вот так я себя и чувствую.

Шут протянул мне очередную ветку.

— Ты меня пугаешь, — тихо сообщил он. — Ты говоришь совсем как король Шрюд в те дни, когда он слабел.

— Но ведь его одурманили, чтобы снять боль, — объяснил я. — А у меня её нет.

— Это-то и страшно, — сказал он.

Мы вместе вернулись в лагерь. Мы делали все так медленно, что Кеттл и Старлинг сами собрали немного хвороста и уже разожгли небольшой костер. Его свет освещал куполообразный шатер и людей, двигающихся вокруг него. Джеппы сбились в кучу и паслись. Пока мы складывали дрова у костра, чтобы их можно было использовать позже. Кеттл оторвалась от стряпни.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Как будто получше, — сказал я ей.

Я огляделся в поисках чего-нибудь, что надо было сделать, но лагерь разбили без меня. Кетриккен была в палатке и при свете свечи изучала карту. Кеттл помешивала кашу, а шут и Старлинг, как ни странно, тихо беседовали друг с другом. Я стоял неподвижно, пытаясь вспомнить что-то, что я собирался сделать, но так и не доделал. Дорога. Я хотел ещё раз взглянуть на дорогу. Я повернулся и пошел к ней.

— Фитц Чивэл!

Я обернулся, пораженный резкостью голоса Кеттл.

— Что такое?

— Куда ты идешь? — спросила она, потом помолчала, как бы удивленная собственным вопросом. — То есть… где Ночной Волк? Что-то я его не вижу.

— Он пошел охотиться. Скоро придет. — Я снова двинулся к дороге.

— Обычно к этому времени он уже убивает свою добычу и возвращается, — продолжала Кеттл.

Я остановился.

— Он сказал, что вблизи этой дороги добычи никакой нет, так что ему придется отойти подальше. — Я повернулся.

— Вот что, тут есть что-то странное, — настаивала она. — На дороге нет человеческих следов. И все же животные избегают её. Разве дичь не выбирает более простые пути?

— Некоторые животные. Другие предпочитают прятаться, — крикнул я, отходя все дальше.

— Иди и придержи его, девушка, — резко приказала кому-то Кеттл.

— Фитц! — услышал я крик Старлинг, но в этот миг шут догнал меня и взял за руку.

— Пойдем в палатку, — уговаривал он и тянул мою руку.

— Я просто хотел взглянуть на дорогу.

— Сейчас темно. Ты ничего не увидишь. Подожди завтрашнего утра, когда мы снова пойдем по ней. А теперь давай вернемся в палатку.

Я пошел за ним, но сказал раздраженно:

— Если кто и ведет себя странно, то это ты, шут.

— Ты бы так не говорил, если бы видел свое лицо несколько минут назад.

В этот вечер мы ели то же, что и каждый день с тех пор, как вышли из Джампи.

Густая овсянка с кусочками сушеных яблок, немного вяленого мяса и чай. Это было сытно, но не особенно вкусно и не могло отвлечь меня от того, с каким вниманием окружающие наблюдали за мной. В конце концов я отставил кружку с чаем и спросил:

— Что?

Сначала все молчали. Потом Кетриккен прямо сказала:

— Фитц, сегодня ночью ты дежурить не будешь. Я хочу, чтобы ты остался в палатке и поспал.

— Я в полном порядке, я могу дежурить, — начал я возражать, но королева приказала мне:

— Я сказала, сегодня ты останешься в палатке.

Несколько мгновений я сражался со своим языком. Потом опустил голову.

— Как прикажете. Может быть, я действительно устал.

— Нет. Это нечто большее, Фитц Чивэл. Ты почти ничего не ел, и, если кто-нибудь из нас не вынуждает тебя говорить, ты ничего не делаешь и только смотришь в пространство. Что с тобой?

Я пытался найти ответ на прямой вопрос Кетриккен.

— Я не знаю. Точно не знаю. На самом деле это трудно объяснить.

Единственным звуком в палатке было тихое потрескивание огня. Все взгляды были устремлены на меня.

— Когда человека учат Силе, — продолжал я медленнее, — его предостерегают, объясняя, что магия представляет опасность для него. Если человек использует эту магию, чтобы что-нибудь сделать, он должен сосредоточить все внимание на своей цели и не отвлекаться на притяжение Силы. Если наделенный Силой перестанет быть сосредоточенным и отдастся ей, он может полностью затеряться в её потоке. Раствориться.

Я оторвал взгляд от огня и оглядел их лица. Все были неподвижны. Кроме Кеттл, которая слегка кивала в такт моим словам.

— Сегодня, с того момента как мы вышли на дорогу, я стал чувствовать что-то похожее на притяжение Силы. Вот уже несколько дней я, насколько это возможно, закрылся от Силы, потому что боялся, что круг Регала каким-то образом пробьется в мой разум и причинит мне вред. Но, несмотря на это, я испытывал сильное искушение Силы. Как музыка, которую я почти что слышал, или очень слабый запах дичи. И я насторожился, пытаясь разобраться, что же зовет меня… — Я быстро взглянул на Кеттл и увидел в её глазах далекий голод. — Это потому, что дорога создана Силой?

Вспышка гнева исказила её лицо. Она опустила глаза на свои старые руки, сложенные на коленях, и раздраженно вздохнула:

— Это возможно. В старых легендах, которые я слышала, говорится, что если вещь обработана Силой, она может быть опасной для некоторых людей — для тех, кто наделен Силой, но не обучен ею пользоваться. Или для тех, кто был недостаточно хорошо обучен, чтобы знать, как соблюдать осторожность.

— Я никогда не слышал никаких легенд о вещах, обработанных Силой. — Я повернулся к шуту и Старлинг: — А вы?

Оба молча покачали головами.

— Мне кажется, — осторожно сказал я Кеттл, — что такой начитанный человек, как шут, должен был встречать где-нибудь упоминание о подобных легендах. И конечно, хорошо подготовленный менестрель тоже должен был бы слышать о них. — Я открыто посмотрел на неё.

Она скрестила руки на груди.

— Я не виновата в том, что они чего-то не читали или не слышали, — сказала она натянуто. — Я просто рассказываю о том, что мне говорили давным-давно.

— Как давно? — надавил я.

Сидевшая напротив меня Кетриккен нахмурилась, но не стала вмешиваться.

— Очень давно, — холодно ответила Кеттл. — В дни, когда молодые люди уважали старость.

На лице шута появилась восхищенная улыбка. Кеттл, похоже, почувствовала, что выиграла сражение, потому что с лязгом поставила свою кружку в котелок из-под овсянки и протянула его мне.

— Твоя очередь мыть посуду, — сказала она сурово.

Она встала и пошла от костра в палатку.

Когда я медленно собирал тарелки, чтобы протереть их чистым снегом, Кетриккен подошла и встала рядом со мной.

— Что ты подозреваешь? — спросила она прямо, как обычно. — Ты думаешь, она шпион, враг?

— Нет. Я не думаю, что она враг. Но мне кажется, она… Не просто старая женщина с религиозным интересом к шуту. Нечто большее.

— Но ты не знаешь, что именно?

— Нет. Не знаю. Я только заметил, что, похоже, она знает о Силе гораздо больше, чем я подозревал. Но конечно, к старости человек накапливает опыт и знания… Возможно, все объясняется именно этим. — Я посмотрел вверх, на гнущиеся под ударами ветра верхушки деревьев. — Как вы думаете, ночью будет снег? — спросил я у Кетриккен.

— Почти наверняка. И хорошо, если он кончится к утру. Нам нужно собрать побольше хвороста и сложить его у палатки. Нет, тебе придется пойти и посидеть внутри. Если твое сознание опять начнет блуждать в такой темноте да ещё снег пойдет, нам тебя никогда не найти.

Я начал протестовать, но она остановила меня вопросом:

— Мой Верити. Он лучше тебя владеет Силой?

— Да, моя леди.

— Думаешь, эта дорога зовет его так же, как тебя?

— Почти наверняка. Но он всегда был опытнее меня в Силе и гораздо упрямее.

Королева грустно улыбнулась.

— Да, он упрямый. — Внезапно она тяжело вздохнула. — Если бы мы были обыкновенными мужчиной и женщиной, живущими далеко от моря и от гор! Тогда для нас все было бы проще.

— Я тоже хотел бы этого, — тихо проговорил я. — Я хотел бы, чтобы у меня на руках были мозоли от простой работы и чтобы свечи Молли освещали наш дом.

— Надеюсь, что все это у тебя будет, Фитц, — ответила Кетриккен. — Правда, надеюсь. Но между «здесь» и «там» долгий путь, и мы должны пройти его.

— Это так, — промолвил я.

Что-то вроде тихого согласия воцарилось между нами. Я не сомневался в том, что, если обстоятельства того потребуют, Кетриккен посадит на трон мою дочь. Но дня неё так же невозможно было изменить отношение к долгу и жертвенности, как сменить кости и кровь собственного тела. Такой уж она была. И дело было не в том, что она хотела отобрать у меня моего ребенка.

Все, что я мог сделать, чтобы уберечь свою дочь, — это вернуть Кетриккен её мужа в целости и сохранности.

В эту ночь мы легли позже обычного. Все устали. Шут решил караулить первым, несмотря на то, что лоб его прорезали глубокие морщины усталости. Его кожа приобрела теперь желтоватый цвет, и от этого он совершенно ужасно выглядел, когда замерзал, — становился похожим на горестную статую, вырезанную из старой кости. Все остальные не особенно обращали внимание на холод днем, во время движения, но я не думаю, что шут хоть когда-нибудь согревался. Тем не менее он безропотно оделся потеплее и вышел наружу, под удары ветра. Остальные улеглись спать.

Сперва буря бушевала далеко вверху, в вершинах деревьев. Осыпавшиеся иголки барабанили по натянутой коже палатки. Метель усиливалась, и к ним прибавились мелкие ветки и горсти льдистого снега. Становилось все холоднее. Мороз пробирался в любую лазейку в одеяле и одежде. Когда Старлинг отдежурила половину своего срока, Кетриккен позвала её внутрь, сказав, что теперь часовым у нас будет буря. Следом за Старлинг в палатку вошел волк. К моему несказанному облегчению, никто не стал протестовать. Когда Старлинг заметила, что он принес на лапах снег, шут ответил, что на ней снега ещё больше. Ночной Волк немедленно прошел в нашу часть палатки и улегся между шутом и внешней стеной. Он положил огромную голову на грудь шута и тяжело вздохнул, прежде чем закрыть глаза. Я почувствовал укол ревности.

Ему холоднее, чем тебе. Гораздо холоднее. А в городе, когда дичи было совсем мало, он часто делился со мной едой.

Так. Значит, мы стая? — с интересом спросил я.

Скажи сам, с вызовом бросил Ночной Волк. Он спас тебе жизнь, кормил тебя своей добычей, делил с тобой берлогу. Так стая мы или нет?

Думаю, да, сказал я после недолгого раздумья. Я никогда не рассматривал все случившееся в таком свете. Я осторожно пошевелился в постели, чтобы слегка придвинуться к шуту.

— Тебе холодно? — вслух спросил я его.

— Становится теплее, когда я дрожу, — жалобно ответил он. Потом добавил: — Волк согрел меня немного. Он очень теплый.

— Он благодарит тебя за все то время, что ты кормил его в Джампи.

Шут прищурился на меня во мгле палатки.

— Правда? Я не думал, что животные могут так долго помнить о чем-то.

Я немного поразмыслил над этим.

— Обычно не могут. Но сегодня он вспомнил, что ты кормил его, и благодарен.

Шут осторожно почесал уши Ночного Волка. Тот по-щенячьи заурчал от восторга и придвинулся поближе к нему. Я снова поразился бесчисленным переменам, которые отмечал в нем. Все чаще и чаще его реакции и мысли становились смесью человеческих и волчьих.

Но я слишком устал, чтобы долго думать об этом. Закрыв глаза, я начал погружаться в сон. Через некоторое время я понял, что веки мои крепко зажмурены, челюсти сжаты, но сна у меня нет ни в одном глазу. Я ужасно устал, но Сила так пугала и манила меня, что я не мог расслабиться достаточно, чтобы заснуть. Я ворочался, пытаясь устроиться поудобнее, до тех пор, пока Кеттл, спавшая с другой стороны от меня, не спросила сердито, не завелись ли у меня блохи. Я попытался лежать смирно.

Я смотрел в темный потолок палатки, прислушиваясь к завыванию ветра снаружи и сонному дыханию моих спутников внутри. Я закрыл глаза и расслабил мышцы, пытаясь дать отдохнуть хотя бы телу. Мне отчаянно хотелось спать. Но сны Силы тянули меня, как маленькие острые крючья, рвали мой разум, пока мне не показалось, что я сейчас закричу. Видения были ужасны. Что-то вроде церемонии «перековки» в прибрежном поселке. Огромный костер, разожженный в яме. Пленники, которым пираты издевательски предлагают выбор: быть «перекованными» или прыгнуть в яму. За этим наблюдают дети. Я вырвал свой разум из пламени.

Я перевел дыхание и постарался успокоиться. Спать. В темной спальне Оленьего замка Лейси тщательно спарывала кружева со старого подвенечного платья. Губы её были неодобрительно поджаты. Она осторожно разрезала тонкие нитки, которыми были пришиты кружева.

— За них дадут хорошую цену, — говорила ей Пейшенс. — Может быть, денег хватит на то, чтобы ещё месяц оплачивать сторожевые башни. Он понял бы, что мы должны сделать это для Бакка.

Она держалась очень прямо, и в её черных волосах было гораздо больше седины, чем я помнил, а её пальцы развязывали почти невидимые нити, которыми к горловине платья были пришиты жемчужины. От времени белое платье приобрело оттенок слоновой кости. Роскошные юбки каскадом падали с её колен. Внезапно Пейшенс склонила голову набок, как бы прислушиваясь. Лицо у неё стало озадаченным. Я бежал.

Мне понадобилась вся моя воля, чтобы заставить себя открыть глаза. Огонь в маленькой жаровне едва горел, распространяя красноватый свет. Я оглядел шесты, которые поддерживали натянутые шкуры, и перевел дыхание. Я не смел думать ни о чем, что могло бы выманить меня из моей собственной жизни, — ни о Молли, ни о Барриче, ни о Верити. Я пытался найти какой-нибудь нейтральный образ, на котором мог бы отдохнуть мой измученный разум, — что-то, никак не связанное с моей жизнью. Я постарался вспомнить какую-нибудь приятную картину — гладкая равнина, покрытая толстым слоем снега, мирное ночное небо над головой. Благословенная тишина… я утонул в этом, как в мягкой перине.

Всадник появился на равнине. Он скакал быстро, низко склонившись к шее лошади, и непрестанно понукал её. Простая спокойная красота была в этой паре — скачущая лошадь, её развевающийся хвост, бьющийся на ветру плащ мужчины. Некоторое время больше ничего не было видно. Темная лошадь и всадник, рассекающие снежную равнину под открытым лунным светом. Лошадь бежала хорошо, без усилий растягивая и сжимая мышцы, а человек легко сидел на ней, и казалось, что он едет над лошадью, а не у неё на спине. Серебряный свет луны освещал обруч с изготовившимся к нападению оленем у человека на лбу. Чейд.

Появились ещё трое верховых. Двое скакали за ним, но их лошади шли тяжело и выглядели устало. Одинокий всадник легко оторвется от них, если погоня будет продолжаться. Третий преследователь мчался через равнину наперерез остальным. Пегая лошадь бежала с удовольствием, почти не обращая внимания на глубокий снег, через который ей приходилось пробиваться. Маленький всадник был хорошим наездником — скорее всего, женщина или молодой человек. Лунный свет блестел на обнаженном клинке. Некоторое время казалось, что молодой всадник столкнется с Чейдом, но старый убийца увидел его. Он сказал что-то своему мерину, и тот рванулся вперед со скоростью, показавшейся мне почти невероятной. Он оставил двух спотыкающихся преследователей далеко позади, но пегий конь уже доскакал до протоптанной тропы и тоже поскакал быстрее. Некоторое время казалось, что Чейд и от него с легкостью оторвется, но пегая лошадь была свежее. Мерин уже не мог поддерживать взятый им темп, и пегий ровным галопом начал сокращать расстояние между ними. Они сближались медленно, но неуклонно. И вот уже пегий бежит прямо позади черного мерина. Мерин замедлил шаг, Чейд повернулся в седле и приветственно поднял руку. Второй всадник высоким голосом крикнул ему: «За Верити, истинного короля!» Женщина бросила Чейду сумку, он передал ей пакет. Потом они внезапно разделились, обе лошади сошли с протоптанной дороги и разъехались в разные стороны. Звук копыт затихал в ночи.

Лошади преследователей были взмылены, от них шел пар. Всадники с проклятиями понукали их, пока не достигли того места, где разделились Чейд и его сообщник. Их слова, пополам с ругательствами, разлетелись по воздуху.

— Проклятые партизаны Видящих! А теперь уж и не понять, кто есть кто! Незачем возвращаться. Только порку получать.

По-видимому, они о чем-то договорились, потому что дали своим лошадям отдышаться и медленно двинулись по протоптанной дороге прочь от того места, откуда прискакали.

Видение исчезло, и я очнулся. Я с удивлением обнаружил, что улыбаюсь, хотя лицо мое заливал пот. Сила была очень мощной и верной. Я глубоко дышал от напряжения. Я пытался уйти от этого, но сладостный поток знания был слишком пронзительным. Я был окрылен бегством Чейда, окрылен тем, что, оказывается, где-то есть партизаны, действующие в интересах Верити. Мир широко раскинулся передо мной, манящий, как целый поднос сластей.


Ребенок плакал так отчаянно и безнадежно, как могут плакать только очень маленькие дети. Моя дочь. Она лежала на кровати, все ещё завернутая в одеяло, испещренное дождевыми каплями. Лицо её покраснело от крика. Сдержанное отчаяние в голосе Молли было почти пугающим.

— Замолчи! Разве ты не можешь просто замолчать?!

Голос Баррича, строгий и усталый:

— Не сердись на неё. Она всего-навсего младенец. Скорее всего, она хочет есть.

Молли встала, губы её были сжаты, руки сложены на груди. Щеки её покраснели, волосы были влажными. Баррич вешал свой промокший плащ. Они вместе ходили куда-то и только что вернулись. Угли в очаге погасли, в доме было холодно. Баррич подошел к очагу и неловко опустился перед ним на колени, оберегая больную ногу. Он начал подбирать растопку, собираясь разжечь огонь. Я чувствовал, что он напряжен, и знал, чего ему стоит сдерживаться.

— Займись ребенком, — тихо сказал он. — Я разведу огонь и поставлю греться воду.

Молли сняла плащ и решительно двинулась, чтобы повесить его на стенку. Я знал, как она ненавидит, когда ей указывают. Ребенок продолжал плакать, такой же безжалостно требовательный, как зимний ветер снаружи.

— Я замерзла, устала, проголодалась и промокла. Ей придется понять, что иногда нужно просто подождать.

Баррич наклонился, чтобы раздуть искорку, и тихо выругался, увидев, что дрова не занялись.

— Она замерзла, устала, промокла и проголодалась не меньше тебя, — заметил он. Голос его становился все тверже. Он упрямо продолжал разжигать огонь. — И слишком мала, чтобы что-нибудь сделать. Поэтому она плачет. Не для того, чтобы мучить тебя. Она пытается дать тебе знать, что ей нужна помощь. Щенки визжат, курицы кудахчут. Они никого не хотят раздражать. — Он говорил громче с каждой фразой.

— Ну а меня это раздражает, — заявила Молли и вступила в бой. — Ей просто придется это выплакать. Я слишком устала, чтобы возиться с ней. Она избалована. Она постоянно плачет, чтобы её взяли на руки. У меня совсем нет времени заняться собой. Я уже давно не спала целую ночь напролет. Кормить ребенка, мыть ребенка, переодевать ребенка, держать ребенка. Теперь это вся моя жизнь. — Она раздраженно перечисляла свои горести.

Этот блеск в её глазах я видел, когда она отказывалась повиноваться своему отцу. Я понимал: она ждёт, что Баррич встанет и начнет наступать на неё. Вместо этого он раздул наконец-то огонь и удовлетворенно хрюкнул, когда узенький язычок пламени лизнул завиток березовой коры. Баррич даже не обернулся, чтобы посмотреть на Молли или на плачущего ребенка. Он укладывал в огонь ветку за веткой, и мне казалось, что он представления не имеет о том, что за спиной у него закипает Молли. Я не был бы столь спокоен, если бы она стояла за моей спиной с таким выражением лица.

Только когда огонь разгорелся, Баррич поднялся на ноги и повернулся, но не к Молли, а к ребенку. Он прошел мимо Молли, как будто её не было в комнате. Я не знал, заметил ли он, как она напряглась, чтобы не вздрогнуть от хлесткого удара, которого почти ожидала. Сердце мое сжалось, когда я увидел, какой шрам в её душе оставил отец. Баррич наклонился над моей дочкой, успокаивая и разворачивая её. С благоговением я смотрел, какими уверенными движениями он сменил ей пеленку. Он огляделся. Потом взял свою шерстяную рубашку, висевшую на спинке стула, и завернул в неё девочку. Она продолжала плакать, но уже на другой ноте. Он прижал её к плечу и, пользуясь свободной рукой, наполнил котелок и поставил его на огонь. Все происходило так, словно Молли никогда здесь не было. Лицо её побелело, глаза стали огромными. Она начала отмерять зерно. Пока вода закипала, Баррич с ребенком на руках сел и начал ритмично поглаживать девочку по спине. Плач стал менее настойчивым, как будто малышка устала рыдать.

Молли подошла к ним:

— Дай мне дочку. Теперь я её покормлю.

Баррич медленно поднял на неё глаза. Лицо его было бесстрастным.

— Когда ты успокоишься и захочешь подержать её, я отдам её тебе.

— Ты дашь её мне сейчас! Это мой ребенок! — отрезала Молли и потянулась к младенцу, но Баррич взглядом остановил её. Она отступила назад. — Ты пытаешься пристыдить меня? — Голос её начинал звенеть. — Это моя дочка. Я имею право воспитывать её так, как считаю нужным. Она совершенно не нуждается в том, чтобы её все время держали на руках.

— Это верно, — согласился он мягко, но не сделал никакого движения, чтобы отдать ей девочку.

— Ты считаешь, что я плохая мать. Да что ты знаешь о детях, чтобы указывать мне?

Баррич встал, сделал полшага больной ногой и восстановил равновесие. Он набрал зерна, высыпал его в кипящую воду и размешал. Потом закрыл котелок плотной крышкой и слегка отодвинул его от огня, и все это — одной рукой прижимая к себе ребенка. Я видел, что он думает, отвечая ей.

— Может быть, о детях ничего. Но я знаю кое-что о маленьких существах. Жеребята, щенки, телята, поросята… Даже охотничьи кошки. Я знаю, что, если ты хочешь, чтобы они тебе доверяли, ты должен часто прикасаться к ним, пока они маленькие. Нежно, но твердо, чтобы они чувствовали твою силу.

Эта тема увлекла его. Я слышал его лекции сотни раз. Обычно они были обращены к нетерпеливым конюшенным мальчикам.

— На них нельзя кричать, нельзя делать резкие движения, которые могут показаться угрожающими. Им надо давать хорошую пищу и чистую воду, держать их в чистоте и предоставлять укрытие в плохую погоду. — Голос его стал низким, когда он добавил: — И на них нельзя срывать плохое настроение и путать наказание с дисциплиной.

Молли, казалось, была потрясена его словами.

— Но дисциплина происходит из наказаний. Ребенок учится дисциплине, когда его наказывают за дурные поступки.

Баррич покачал головой.

— Я бы хотел наказать того человека, который вбил это в тебя. — И я узнал наконец голос прежнего Баррича. — Чему ты научилась от отца, который срывал на тебе свою злость? — требовательно спросил он. — Что проявлять нежность к собственному ребенку — это слабость? Что сдаться и подержать своего ребенка на руках, когда он плачет, потому что хочет к тебе, не подобает взрослому?

— Я не хочу говорить о моем отце, — резко заявила Молли, но в её голосе была неуверенность.

Она потянулась к девочке, как малыш, который хватает свою любимую игрушку, и Баррич позволил ей взять младенца. Молли села у очага и расстегнула блузку. Ребенок жадно схватил грудь и немедленно замолчал. Некоторое время слышно было только, как бормочет ветер снаружи, бурлит котелок с кашей и трещат дрова в камине.

— Ты не всегда был терпелив с Фитцем, когда он был маленький, — с упреком пробормотала Молли.

Баррич фыркнул:

— Не думаю, что кто-нибудь мог бы постоянно сохранять спокойствие с этим парнем. Когда мне его дали, ему было пять или шесть и я ничего не знал о нем. Я был молодым человеком, и у меня была масса других интересов. Можно на время поставить в загон жеребца или привязать собаку. С ребенком дело другое. Ты ни на мгновение не можешь забыть о его существовании. — Он беспомощно пожал плечами. — Не успел я оглянуться, а он уже стал центром моей жизни. — Странная пауза. — Потом они забрали его у меня, а я им позволил… А теперь он умер.

Молчание. Мне отчаянно хотелось дотянуться до них обоих, сказать им, что я жив. Я мог слышать их, я мог видеть их, но ничего не мог сказать им. Как буйный ветер снаружи, я ревел и бился об их стены, но ничего не добился.

— Что я буду делать? Что с нами будет? — внезапно спросила Молли, ни к кому не обращаясь. Отчаяние в её голосе разрывало мне сердце. — Вот с чем я осталась. Без мужа, с ребенком на руках, и никакой возможности идти своей дорогой в этом мире. Все, что я припасла, пропало. — Она посмотрела на Баррича. — Я была такой дурой! Я всегда верила, что он найдет меня и женится на мне. Но он этого не сделал. А теперь и не сделает. — Она начала раскачиваться, прижимая к груди ребенка. Слезы струились по её щекам. — Не думай, что я не слышала этого старика сегодня. Того, который сказал, что видел меня в Баккипе и что я шлюха бастарда-колдуна. Сколько понадобится времени, чтобы об этом узнало все Рыбное Место? Я не смею больше ходить в город. Я не могу смотреть людям в глаза.

Что-то произошло с Барричем при этих словах. Он согнулся, локоть на колене, голова опущена на руку, и пробормотал:

— Я думал, ты не слышала. Если бы он не был древним, как бог, я заставил бы его ответить за эти слова.

— Ты не можешь бросаться на человека за то, что он говорит правду, — уныло сказала Молли.

Это заставило Баррича поднять голову.

— Ты не шлюха! — горячо возразил он. — Ты жена Фитца. И не твоя вина, что не все это знали.

— Его жена, — с издевкой пробормотала Молли. — Я не была его женой, Баррич. Он не женился на мне.

— Так он говорил о тебе со мной. Уверяю тебя, я знаю это. Если бы он не умер, он бы нашел тебя. Он бы сделал это. Он всегда хотел жениться на тебе.

— О да, он много чего хотел. И много врал. Намерения — это не дела, Баррич. Если бы каждая женщина, которой мужчина обещал жениться, становилась законной женой — что ж, тогда в мире почти не было бы бастардов. — Она выпрямилась и устало вытерла слезы.

Баррич ничего не ответил ей. Она смотрела вниз, на маленькое личико, наконец-то спокойное и мирное. Девочка заснула. Молли сунула мизинец в рот ребенку, чтобы освободить сосок. Застегнув блузку, она слабо улыбнулась:

— Мне показалось, я нащупала зубик. Может быть, она плакала потому, что у неё режутся зубки?

— Зуб?! Дай-ка мне посмотреть, — воскликнул Баррич и подошел, чтобы нагнуться над младенцем.

Молли осторожно отогнула розовую губку, обнажив крошечный белый полумесяц в десне. Моя дочь нахмурилась во сне и отодвинулась. Баррич осторожно взял её у Молли и понес к постели. Он уложил её туда, все ещё завернутую в его рубашку. Тем временем Молли сняла крышку с котелка и помешала кашу.

— Я позабочусь о вас обеих, — смущенно сказал Баррич, глядя на ребенка. — Я ещё не так стар, чтобы найти работу, знаешь ли. Пока я могу махать топором, мы будем продавать или менять дрова в городе. Обойдемся как-нибудь.

— Ты вовсе не стар, — рассеянно сказала Молли, добавляя в кашу соль. Она подошла к стулу и тяжело рухнула на него. Из корзинки, стоявшей у кресла, она взяла свое шитье и стала вертеть его в руках, решая, с чего начать. — Похоже, ты молодеешь с каждым днем. Посмотри на эту рубашку. Порвана в плечевых швах, как у растущего мальчика. Ты молодеешь с каждым днем, а я чувствую себя так, словно старею с каждым часом. И я не могу вечно рассчитывать на тебя, Баррич. Я должна научиться сама справляться со своей жизнью. Как-нибудь. Я просто сейчас не знаю, с чего начать.

— Так и не беспокойся об этом сейчас, — утешительно сказал он. Он подошел и встал за её стулом. Его руки поднялись, как будто он хотел положить их ей на плечи, но он скрестил их на груди. — Скоро придет весна. Мы вскопаем огород. Появится рыба. Может быть, будет какая-нибудь работа в Рыбном Месте. Вот увидишь, мы справимся.

Его оптимизм передался ей.

— Мне надо начать прямо сейчас и сделать несколько соломенных ульев. Если очень повезет, я найду где-нибудь пчелиный рой.

— Я знаю цветущее поле в горах, летом там очень много пчел. Если мы поставим там ульи, пчелы в них поселятся?

Молли улыбнулась:

— Это же не птицы, глупый. Они роятся, только если в старом улье пчел становится слишком много. Таким образом мы можем раздобыть рой, но это будет не раньше середины лета, а то и в начале осени. Может быть, и весной, когда пчелы только начнут летать, — если мы найдем пчелиное дерево. Я помогала отцу охотиться за пчелами, когда была маленькой, пока не набралась ума достаточно, чтобы сохранять ульи зимой. Ставишь блюдце с подогретым медом, чтобы привлечь их. Они прилетают одна за другой. Если это уметь — а я умею, — можно найти пчелиный путь и дойти по нему до самого пчелиного дерева. Это, конечно, только начало. Потом надо выгнать рой из дерева и загнать его в приготовленный улей. А иногда, если дерево небольшое, можно просто спилить его и снести дупло домой.

— Дупло?

— Ту часть дерева, в которой они гнездятся.

— Они тебя не покусают? — недоверчиво спросил Баррич.

— Нет, если все делать правильно, — спокойно ответила Молли.

— Тебе придется научить меня этому, — покорно сказал он.

Молли повернулась на стуле, чтобы посмотреть на него. Она улыбалась, но это не было похоже на её прежнюю улыбку. Это была улыбка человека, который знает, что только делает вид, будто верит в успех будущего предприятия. Она слишком хорошо знала, что надежды бывают обманчивыми.

— Хорошо, если бы ты научил меня писать. Лейси и Пейшенс начали заниматься со мной, и я немного читаю, но писать совсем не умею.

— Я научу тебя, и тогда ты сама сможешь научить этому Неттл, — пообещал он.

Неттл… Она назвала мою дочь Неттл, именем травы, которую любит, хотя листья крапивы и обжигают ей руки. Наверное, именно такое чувство Молли испытывает к дочери. Ребенок приносит ей боль даже тогда, когда радует её. Мне было тяжело думать, что это так. Тут что-то стало отвлекать мое внимание, но я свирепо цеплялся за свое видение. Будь я достаточно близко, чтобы пойти к Молли прямо сейчас, я бы просто собрал вещи и отправился туда.

Нет, говорил Верити твердо. Уходи немедленно. Ты подвергаешь их опасности. Ты думаешь, те посовестятся уничтожить их, если сочтут, что этим сделают тебе больно и ослабят тебя?

Неожиданно я оказался с Верити. Было холодно, ветрено и темно. Я попытался разглядеть что-нибудь ещё, но он закрыл мне глаза. Без усилий и против моей воли он перенес меня к себе и так же легко лишил зрения. Его Сила была столь велика, что пугала меня. Тем не менее я чувствовал, что он устал, смертельно устал, несмотря на эту огромную мощь. Сила была похожа на здорового жеребца, а Верити был истершейся веревкой, стреножившей его. Каждое мгновение Сила тянула его, а Верити сопротивлялся.

Мы идем к вам, зачем-то сказал я.

Я знаю. Спешите. И не делай этого больше. Не думай о них. Даже мысленно не называй имен тех, кто может причинить нам вред. Каждый шепот здесь — это крик. У них есть способности, которых ты не можешь даже вообразить, не говоря уж о том, чтобы сопротивляться им. В любое место за тобой могут последовать твои враги. Не оставляй следов.

Но где вы? — спрашивал я.

Верити отбросил меня прочь.

Найди меня! — приказал он и швырнул меня назад, в мое тело и в мою жизнь.


Я сел на постели, конвульсивно хватая воздух ртом. Я испытывал нечто похожее, когда меня опрокидывали на спину в борьбе. Несколько секунд я издавал слабые звуки, пытаясь втянуть в себя воздух. Наконец мне это удалось. Я огляделся. Снаружи выла буря. Жаровня стала крошечным красноватым пятном в центре, освещавшим только лежащую около него свернувшуюся в комочек Кеттл.

— С тобой все в порядке? — тихо спросил меня шут.

— Нет, — шепотом ответил я.

Я чувствовал себя слишком усталым, чтобы произнести хоть слово. Слишком усталым, чтобы думать. Тело мое было мокрым от пота, и я начал дрожать. Шут удивил меня, обняв. Я благодарно придвинулся к нему, пытаясь согреться. Любовь моего волка окутала меня. Я ждал, что шут скажет что-нибудь утешительное, но он был слишком мудр для этого.

Глава 25

Шесть мудрецов в Джампи пришли,

На гору залезли, а вниз не сошли.

Плоть обретя за долгие дни,

На каменных крыльях взлетели они.

Пять мудрецов в Джампи пришли,

Не вверх и не вниз по дороге брели.

На части распались, стали одним

И, дела не сделав, исчезли как дым.

Четверо мудрых в Джампи пришли,

Без слов говорили и скрылись вдали.

Им королева отпуск дала,

Вот и пропали. Такие дела.

Три мудреца в Джампи пришли,

Помочь королю своему не могли,

Полезли на гору, свалились вниз,

Им вряд ли понравился этот сюрприз.

Два мудреца в Джампи пришли

И там подружек себе нашли.

Забыли о деле, жили в любви —

Мудрее прочих были они.

Мудрец пришел в Джампи, оставив семью,

Свою королеву, корону свою.

Закончил работу и крепко уснул

И спит до сих пор, ожидая весну.

И больше в Джампи никто не ходил,

На гору не лазил, не тратил пыл.

Всего мудрей и всего смелей

Навеки уснуть в постели своей.

СТРАТЕГИЯ

— Фитц! Ты проснулся? — Шут склонился надо мной, приблизив лицо к моему. Он казался взволнованным.

— Думаю, да.

Я закрыл глаза. Мысли и образы рвали на части мой разум. Я никак не мог решить, которые из них мои.

— Фитц! — Кетриккен трясла меня.

— Заставьте его сесть, — предложила Старлинг.

Кетриккен схватила меня за ворот и привела в сидячее положение. От внезапной перемены положения у меня закружилась голова. Я не мог понять, почему они хотят разбудить меня глубокой ночью. Так я им и сказал.

— Сейчас середина дня, — жестко ответила Кетриккен. — Буря не прекращалась с ночи. — Она пристально посмотрела на меня. — Ты голоден? Не хочешь чашку чая?

Пытаясь решить, хочу или нет, я забыл, о чем она спрашивала. Столько людей тихо разговаривало вокруг, что я не мог отделить мои мысли от их.

— Простите, — вежливо сказал я женщине, — о чем вы меня спрашивали?

— Фитц! — раздраженно прошипел бледный человек. Он протянул руку мне за спину и вытащил сверток. — У него есть эльфийская кора. Чейд оставил её ему. Это может вернуть ему разум.

— Она ему не требуется, — отрезала старая женщина.

Она подползла ко мне, протянула руку и схватила меня за ухо. Она сильно ущипнула меня.

— Ой, Кеттл! — взвыл я и попытался вырваться. Она продолжала больно сжимать мое ухо.

— Проснись, — твердо приказала она. — Немедленно!

— Я не сплю, — горячо сказал я.

Пристально посмотрев на меня, она отпустила мое ухо. Пока я смущенно озирался, она пробормотала:

— Мы слишком близко к этой проклятой дороге.

— Буря ещё не кончилась? — озадаченно спросил я.

— Тебе только что повторили это шесть раз, — сердито сказала Старлинг, но я слышал тревогу в её голосе.

— У меня были… кошмары прошлой ночью. Я плохо спал.

Я посмотрел на людей, толпившихся вокруг маленькой жаровни. Кто-то отважился выйти наружу и принести дров. На треножнике над жаровней висел котелок, доверху наполненный тающим снегом.

— Где Ночной Волк? — спросил я, как только заметил, что его нет.

— Охотится, — сказала Кетриккен.

И почти безуспешно, эхом донеслось со склона горы над нами. Я чувствовал, как ветер бьет ему в глаза. Волк прижал уши, защищаясь. Ничто не двигается в этой буре. Не знаю, зачем я дергаюсь.

Возвращайся и сиди в тепле, предложил я. В это мгновение Кеттл наклонилась и с силой ущипнула меня за руку. Я с криком отдернул её.

— Оставайся с нами! — резко сказала она.

— Что мы делаем? — спросил я и сел, потирая руку.

Я не видел никакого смысла в поведении этих людей.

— Ждем, пока кончится буря, — сообщила Старлинг. Она наклонилась и заглянула мне в лицо. — Фитц, что с тобой? Тебя как будто и нет с нами.

— Не знаю, — признался я. — Мне кажется, что я у сна в ловушке. Если я не сосредоточусь на том, чтобы бодрствовать, то снова засну.

— Так сосредоточься, — грубо заявила Кеттл.

Я не мог понять, почему она так сердится на меня.

— Может быть, ему лучше поспать? — предположил шут. — Он выглядит усталым, а судя по тем прыжкам и воплям, в которых он провел ночь, вряд ли ему удалось отдохнуть.

— А раз так, он больше отдохнет, если будет бодрствовать. Незачем ему возвращаться к этим снам, — безжалостно возразила Кеттл. Она внезапно толкнула меня локтем в ребра. — Разговаривай с нами, Фитц.

— О чем? — удивился я.

Кетриккен быстро перешла в атаку.

— Тебе снился Верити прошлой ночью? — спросила она. — Это из-за Силы ты сегодня такой одурманенный?

Я вздохнул. Невозможно лгать в ответ на прямой вопрос своей королевы.

— Да, — сказал я. Глаза её загорелись, и я вынужден был добавить: — Но этот сон вряд ли утешит вас. Он жив, и там, где он, холодно и ветрено. Больше он ничего не дал мне увидеть; а когда я спросил, как до него добраться, он просто велел найти его.

— Почему он так себя ведет? — спросила Кетриккен. Лицо её исказилось от боли, как будто Верити выгнал её.

— Он очень сурово приказал мне не пользоваться Силой. Я… наблюдал за Молли и Барричем. — Мне было трудно говорить об этом. — Верити пришел и забрал меня оттуда. Он предупредил, что наши враги могут найти их через мою Силу и причинить им вред. Он объяснил, что именно поэтому скрывает от меня, где находится. Он опасается, что, если я узнаю его местонахождение, его точно так же смогут узнать Регал и его круг.

— Он боится, что они все ещё ищут его? — удивилась Кетриккен.

— Так мне показалось. Хотя я не ощущаю даже тени их присутствия, он, по-видимому, верит, что они могут найти его Силой или во плоти.

— Зачем это нужно Регалу? Все ведь и так считают, что Верити мертв? — спросила меня Кетриккен.

Я пожал плечами:

— Может быть, они хотят быть уверенными, что он никогда не вернется и не обличит их предательство. Но на самом деле я не знаю, моя королева. Я чувствую, что король многое скрывает от меня. Он предупредил меня, что круг Регала очень силен.

— Но Верити же сильнее? — с детской наивностью спросила Кетриккен.

— Я никогда не видел мощи, подобной той, которую он продемонстрировал мне этой ночью, моя леди. Но требуется вся его воля, чтобы контролировать эту мощь.

— Такой контроль — это только иллюзия, — пробормотала Кеттл. — Ловушка, в которую легко попадает неосторожный.

— Вряд ли король Верити неосторожен, госпожа Кеттл, — начала сердиться Кетриккен.

— Да, он осторожен, — примиряющим тоном заверил её я. — И это были мои слова, а не Вер… не короля Верити, моя леди. Я просто хотел объяснить вам, что его нынешние занятия выше моего понимания. Мне остается лишь довериться ему. Он знает что делает. А я буду выполнять его приказ.

— Искать его, — согласилась Кетриккен. Она вздохнула: — Хотелось бы мне выйти немедленно, сию же минуту. Но только глупец может бросить вызов такой буре.

— Пока мы находимся здесь, Фитц Чивэл в постоянной опасности, — сообщила нам Кеттл.

Все глаза обратились на неё.

— Почему вы так говорите, Кеттл? — спросила Кетриккен.

Старуха помедлила.

— Каждому ясно, что это так. Если не заставлять его говорить, его мысли уплывают, глаза становятся пустыми. Он не может спать по ночам, им овладевает Сила. Очевидно, виной тому дорога.

— Все это так, но для меня вовсе не очевидно, что дело в дороге. Может быть, во всем виновата лихорадка от ран или…

— Нет, — я осмелился перебить свою королеву, — это дорога. У меня нет жара. И я никогда прежде не чувствовал себя так, пока не ступил на неё.

— Объясни это мне, — приказала Кетриккен.

— Я сам не все понимаю. Я могу только предположить, что для постройки этой дороги каким-то образом использовалась Сила. Она прямее и ровнее любой дороги, которую я когда-либо видел. Ни одно дерево не вторглось на неё, хотя сейчас дорогой практически не пользуются. На ней нет следов зверей. А вы заметили дерево, мимо которого мы прошли вчера? Ствол, упавший поперек дороги? Корневище и верхние ветки до сих пор целы. Но та часть ствола, которая лежит на дороге, истлела. Какая-то магия до сих пор течет по этому тракту, поддерживая его в чистоте. И я полагаю, что она имеет отношение к Силе.

Кетриккен на мгновение задумалась.

— И что, ты думаешь, нам теперь делать? — спросила она.

Я пожал плечами:

— Ничего. Пока. Палатка хорошо укреплена. Было бы глупо пытаться перенести её в такой ветер. Я лишь должен остерегаться грозящей мне опасности. А завтра или тогда, когда ветер стихнет, я пойду вдоль дороги, а не по ней.

— Это тебе мало поможет, — проворчала Кеттл.

— Вероятно. Но поскольку дорога ведет нас к Верити, глупо уходить с неё. Верити прошел здесь, а он был один. — Я помолчал, думая, что теперь лучше понимаю некоторые отрывочные сны Силы, которые видел раньше. — Как-нибудь справлюсь.

Круг с сомнением рассматривавших меня людей не очень-то успокаивал.

— Делать нечего, — скорбно заключила Кетриккен. — Если мы можем как-нибудь помочь тебе, Фитц Чивэл…

— Я ничего не могу придумать.

— Мы должны все время держать его сознание занятым, — предложила Кеттл, — не давайте ему сидеть без дела и слишком много спать. Старлинг, у тебя ведь есть арфа, верно? Не можешь ли ты сыграть и спеть для нас?

— У меня есть что-то вроде арфы, — кисло поправила её Старлинг. — Это довольно жалкая вещь в сравнении с той, которую у меня отняли в Мунсее.

На мгновение лицо её стало пустым, глаза потемнели. Я подумал, так ли я выглядел, когда мой разум отправлялся в странствия. Кеттл протянула руку и бережно погладила её по колену, но Старлинг вздрогнула от прикосновения.

— Ну, что есть, то есть, и я сыграю на ней, если вы думаете, что это поможет.

Она порылась в своей сумке и вытащила завернутую в ткань арфу. Когда Старлинг развернула её, я увидел, что это просто рамка из сырого дерева с натянутыми на ней струнами. У неё была форма арфы, но не было никакой грации и отточенности. По сравнению со старым инструментом это было все равно что тренировочные мечи Хода рядом с настоящим клинком; вещь, которая выполняет свои функции, не более того. Но она положила арфу на колени и начала настраивать. Старлинг уже взяла первые аккорды старой баккской баллады, когда её прервал облепленный снегом нос, появившийся во входном клапане палатки.

— Ночной Волк! — приветствовал его шут.

Могу поделиться мясом! — горделиво заявил он. — Хватит, чтобы хорошо поесть, и ещё останется.

Это не было преувеличением. Когда я выполз из палатки, чтобы посмотреть на его добычу, то обнаружил нечто вроде кабана. Клыки и грубая шерсть были такими же, как у тварей, на которых я охотился в Бакке. Но у этого животного были более крупные уши, а шерсть была пятнистой. Когда Кетриккен присоединилась ко мне, она восхищенно вскрикнула и сказала, что видела таких свиней и прежде, но у них репутация опасной дичи, с которой лучше не связываться. Она чесала волка за ухом и хвалила его храбрость и ум, пока он не упал на снег, в восторге от собственных достижений. Я смотрел на него, лежащего в снегу на спине, и не мог не улыбнуться. В одно мгновение он вскочил на ноги и куснул меня за руку, потребовав, чтобы я вспорол для него брюхо свиньи.

Мяса было много, и оно было жирным. Свежеванием туши по большей части занимались мы с Кетриккен, поскольку холод безжалостно мучил шута и Кеттл, а Старлинг умоляла пощадить нежные пальцы менестреля. И работа, и ледяной ветер не давали моему разуму блуждать, и было странное удовольствие в том, чтобы даже в таких обстоятельствах находиться наедине с Кетриккен. Мы оба забыли о своем положении и о прошлом и стали просто двумя замерзшими людьми, радующимися предстоящей трапезе. Мы нарезали длинные полосы мяса, которые быстро приготовятся на маленькой жаровне. Ночной Волк забрал себе внутренности и вгрызался в сердце и печень, а потом получил ещё и переднюю ногу и с огромным удовольствием захрустел костями. Он притащил свою хрящеватую добычу в шатер, но никто не упрекнул заснеженного, окровавленного волка, который лежал, привалившись к стене палатки, и громко грыз кости. Его только хвалили. Я подумал, что он чересчур возгордился, и сказал ему об этом. Но он сообщил, что мне никогда не приходилось убивать такое чудовище в одиночку да ещё тащить его по глубокому снегу, чтобы разделить добычу со всеми. И пока волк ворчал, шут чесал у него за ушами.

Скоро вкусный запах стряпни наполнил палатку. Прошло уже много дней с тех пор, как мы в последний раз ели свежее мясо. Еда подняла наш дух, и мы почти забыли о завывании ветра снаружи и о холоде. После того как все наелись мяса, Кеттл приготовила чай. Я не знаю ничего более согревающего, чем горячая еда, чай и хорошая компания.

Это стая, удовлетворенно заметил Ночной Волк из своего угла. И мне оставалось только согласиться.

Старлинг вытерла жирные пальцы и забрала свою арфу у шута, который рассматривал её. К моему удивлению, он склонился над арфой, провел по раме бледным ногтем и сказал:

— Если бы со мной были мои инструменты, я мог бы подрезать дерево вот здесь и здесь и смягчить изгиб с этой стороны. Думаю, тогда арфа была бы тебе по руке.

Старлинг пристально смотрела на него, терзаемая недоверием и надеждой. Она изучала его лицо в поисках издевки, но не обнаружила таковой. Тогда она медленно проговорила, как бы обращаясь ко всем нам:

— Человек, который учил меня играть, очень хорошо умел делать арфы. Может быть, даже слишком хорошо. Он пытался научить меня и этому, но ему было невыносимо смотреть, как я «тычу и царапаю хорошее дерево», как он говорил. Так что мне так и не удалось научиться отделывать раму. А теперь, когда эта рука все ещё плохо гнется…

— Если бы мы были в Джампи, я бы позволил тебе тыкать и царапать сколько угодно. Это единственный способ научиться. Но здесь даже нашими ножами я смогу придать этому дереву более изящную форму, — откровенно признался шут.

— Если бы ты это сделал!.. — тихо сказала она.

Я задумался о том, когда же они отбросили взаимную настороженность, и понял, что уже несколько дней не обращал внимания ни на кого. Я смирился с тем, что Старлинг не хочет иметь со мной никакого дела, кроме как присутствовать при том, когда я буду совершать удивительные подвиги. Я не делал по отношению к ней никаких дружеских шагов. Положение Кетриккен и её горе воздвигли между нами преграду, на которую я не смел посягать. Сдержанность Кеттл тоже мешала откровенности. Но я не нашел ни одной уважительной причины, по которой я мог бы выбросить из головы шута и волка.

Когда ты строишь стены для защиты от врагов, ты закрываешь внутри не только свою Силу, заметил Ночной Волк.

Я сел, раздумывая об этом. Мне казалось, что мой Дар и мои чувства к окружающим людям каким-то образом померкли в последнее время. Может быть, волк прав? Кеттл внезапно резко толкнула меня.

— Не блуждай в мыслях, — прикрикнула она.

— Я просто думал, — защищался я.

— Что ж, тогда думай вслух.

— У меня нет мыслей, которыми я хотел бы поделиться.

Кеттл сверкнула на меня глазами.

— Тогда читай стихи, — велел мне шут, — или пой что-нибудь. Что угодно, чтобы сосредоточиться.

— Это хорошая идея, — согласилась Кеттл, и теперь была моя очередь сверкать глазами на шута.

Но все взгляды были направлены на меня.

Я набрал в грудь воздуха и постарался вспомнить, что я мог бы прочитать. Почти у всех есть в памяти какая-нибудь любимая история или стихотворение, но большая часть того, что знал я, имело отношение к ядовитым травам и прочим искусствам убийцы.

— Я знаю одну песню, — признался я наконец. — «Жертва Кроссфайер».

Теперь Кеттл нахмурилась, но Старлинг с восхищенной улыбкой ударила по струнам. Я замялся, но потом ринулся в песню и справился достаточно хорошо, хотя Старлинг и вздрогнула пару раз, когда я особенно сильно перевирал мотив. Неизвестно по какой причине, мой выбор песни не понравился Кеттл. Она сидела мрачная и смотрела на меня вызывающе. Когда я закончил, наступила очередь Кетриккен, которая спела горскую охотничью балладу. Потом пел шут, и он очень развеселил нас непристойной народной песней об ухаживании за молочницей. Я видел, что Старлинг, хоть и с неохотой, вынуждена была одобрить этот номер. Оставалась Кеттл, и я думал, что она откажется. Но она спела старую детскую песенку про то, как «Шесть мудрецов в Джампи пошли, залезли на гору, а вниз не сошли». При этом она все время смотрела на меня, как будто каждое слово было персональным уколом в мою сторону. Но если в песне и было скрытое оскорбление, я его не уловил, так же как и причину её плохого настроения.

Волки поют вместе, заметил Ночной Волк, и Кетриккен предложила:

— Сыграй что-нибудь, что мы все знаем, Старлинг. То, что придало бы нам мужества.

И Старлинг спела древнюю песню о том, как собирают цветы для возлюбленной, и все мы пели хором, хотя для некоторых из нас простые слова означали больше, чем для других. В наступившей затем тишине Кеттл заметила:

— Ветер слабеет.

Мы все прислушались. Потом Кетриккен вышла из палатки. Я последовал за ней, и некоторое время мы стояли молча на ветру, который действительно стал немного слабее, зато начался сильный снегопад.

— Завтра мы можем двинуться в путь, — тихо сказала Кетриккен. — О, если бы я послушалась своего сердца год назад и дошла до края нашей карты! Но тогда я боялась рисковать его ребенком. Ребенка я все равно потеряла — и снова предала его.

— Предали его? — воскликнул я. — Потеряв его ребенка?

— Его ребенка, его корону, его королевство. Его отца. Что из доверенного им мне я не потеряла, Фитц Чивэл? Даже теперь, когда я мечтаю воссоединиться с Верити, я не знаю, как посмотрю ему в глаза.

— О моя королева, в этом вы ошибаетесь. Уверяю вас. Он будет только бесконечно сожалеть, что оставил вас в величайшей опасности.

— Но, Фитц, как ты можешь говорить о том, что он чувствует, если не знаешь даже, где он?

— Где он, это всего лишь точка на карте, моя королева. Но то, что он чувствует… это то, чем он дышит. И когда мы вместе в Силе и наши разумы соединены, я узнаю об этом, хочу я этого или нет.

Я вспомнил прежние времена, когда невольно становился свидетелем чувств Верити к королеве, и был рад, что ночь скрывает от неё мое лицо.

— Если бы я могла научиться владеть вашей Силой… Ты не представляешь, как часто и как сильно я сердилась на тебя только потому, что ты с легкостью мог дотянуться до того, к кому я стремилась! Ревность — гадкое чувство, и я всегда старалась отогнать её, но иногда мне кажется такой чудовищной несправедливостью, что ты можешь быть с ним, а я нет.

Мне и в голову не приходило, что Кетриккен переживает об этом. Я неловко заметил:

— Сила не только дар, но и проклятие. По крайней мере, для меня. Даже если бы я мог поделиться ею, я не уверен, что пожелал бы что-то подобное другу.

— Почувствовать его присутствие и любовь хотя бы на мгновение, Фитц… за это я бы приняла любое проклятие. Чтобы снова ощутить его прикосновение… ты можешь себе представить, как мне его не хватает?

— Думаю, что могу, моя леди, — тихо ответил я. Молли. Ледяная рука сжала мое сердце.

…Режет на столе твердый зимний турнепс. Нож тупой, и она попросит Баррича наточить его, если Баррич хоть когда-нибудь вернется с дождя. Он рубит дрова, чтобы продать их завтра в поселке. Он слишком много работает, и сегодня ночью у него будет болеть нога…

— Фитц! Фитц Чивэл!

Я вернулся к Кетриккен, которая трясла меня за плечи.

— Простите, — сказал я, потом потер глаза и рассмеялся. — Вот ирония. Всю жизнь мне было очень трудно пользоваться Силой. Она приходила и уходила, как ветер, надувающий паруса кораблей. А теперь она стала такой же естественной, как дыхание. И я хочу использовать её, чтобы узнать, что происходит с теми, кого я люблю больше всего. Но Верити предупреждает меня, что я не должен делать этого, а я верю, что он знает лучше.

— Я тоже, — устало согласилась она.

Ещё некоторое время мы стояли в темноте, и я сопротивлялся внезапному желанию обнять Кетриккен за плечи и сказать, что все будет хорошо и мы обязательно найдем её мужа и короля. Она вдруг снова показалась мне той высокой стройной девушкой, которая приехала с гор, чтобы выйти замуж за Верити. Но девушка стала королевой Шести Герцогств, и я видел её силу. Она, разумеется, не нуждается в моих утешениях…

Мы срезали с замерзающей кабаньей туши ещё несколько полос мяса и присоединились к нашим спутникам в палатке. Ночной Волк крепко спал. Шут зажал коленями арфу Старлинг и использовал как резец нож для свежевания, чтобы сгладить резкость линий рамы. Старлинг сидела рядом с ним, наблюдая и стараясь не выдать своего возбуждения. Кеттл сняла маленький кошелек, который носила на шее, и открыла его. В руке у неё была пригоршня полированных камней. Когда мы с Кетриккен разожгли небольшой огонь в жаровне и приготовились жарить мясо, Кеттл настояла на том, чтобы объяснить мне правила игры. И попыталась сделать это. Наконец она сдалась, воскликнув:

— Ты поймешь, когда проиграешь несколько раз.

Я проиграл больше, чем несколько раз. Она заставила меня играть много часов подряд. Шут продолжал состругивать дерево с арфы Старлинг, то и дело прерываясь, чтобы заточить нож. Кетриккен была молчалива, почти мрачна, пока шут не заметил её меланхолического настроения и не начал рассказывать всевозможные истории из жизни Оленьего замка. Я слушал вполуха, но даже меня потянуло назад, к тем дням, когда красные корабли были только легендой, а моя жизнь была, во всяком случае, размеренной, если не счастливой. Разговор закрутился вокруг менестрелей, игравших в замке, знаменитых и не очень, и Старлинг засыпала шута вопросами о них.

Вскоре я обнаружил, что игра в камни захватила меня. Она странным образом успокаивала: камешки были черные, красные и белые, гладко отполированные, и их приятно было держать в руке. Игра заключалась в том, что каждый игрок вытаскивал из кошелька случайный камень и помещал его на перекрестье линий игрового поля. Эта игра была одновременно проста и сложна. Каждый раз, когда я выигрывал, Кеттл тут же знакомила меня с ещё более сложной стратегией. Это занимало меня и освобождало сознание от воспоминаний и размышлений. Когда наконец все остальные задремали, она разложила на доске камни и потребовала, чтобы я запомнил позицию.

— Здесь можно выиграть одним черным камнем, — сказала она мне. — Но решение найти непросто.

Я уставился на доску и покачал головой:

— Сколько вам потребовалось времени, чтобы научиться играть?

Она улыбнулась:

— Ребенком я училась очень быстро. Но должна признать, что ты учишься ещё быстрее.

— Я думал, что эта игра из какой-то далекой страны.

— Нет, это старая баккская игра.

— Никогда о ней не слышал.

— Она не была редкостью в годы моего детства, но ей учили далеко не всех. Запоминай расположение камешков. Утром скажешь мне решение.

Она оставила камни разложенными на ткани у жаровни. Чейд не зря тренировал мою память. Когда я лег, у меня перед глазами была доска, и я думал, куда поставить черный камень, чтобы выиграть. У меня было много вариантов, потому что черный камень мог занять место красного и переместить его на соседнюю клетку, а красный, в свою очередь, имел такую же власть над белым. Я закрыл глаза, но все по-прежнему напряженно думал об игре и двигал камень различными способами, пока наконец не заснул. Может быть, мне снилась игра, а может быть — совсем ничего. Снов Силы не было, но утром, пробудившись, я все ещё не нашел решения.

Я проснулся первым. Я выполз из палатки и вернулся с котелком свежего мокрого снега, чтобы вскипятить его для утреннего чая. Снаружи сильно потеплело. Это подбодрило меня, и я подумал, что в долины, возможно, уже пришла весна. Прежде чем мой разум отправился блуждать, я вернулся к размышлениям об игре. Ночной Волк подошел ко мне и положил голову мне на плечо.

Я устал видеть сны о камнях. Подними глаза и посмотри на все сразу, маленький брат. Они охотятся стаей, а не по отдельности. Посмотри. Вот здесь. Поставь сюда черный и не гони белый красным, а ставь его сюда, чтобы закрыть ловушку. Вот и все.

Я все ещё поражался великолепной простоте решения Ночного Волка, когда проснулась Кеттл. Она с улыбкой спросила меня, решил ли я задачу. В ответ я взял из кошелька черный камень и сделал те ходы, которые предложил волк. Кеттл ахнула от удивления. Потом она с благоговением подняла на меня глаза.

— Никто никогда не мог решить её так быстро, — сказала она мне.

— Мне помогли, — застенчиво признался я. — Это игра волка, не моя.

Глаза Кеттл округлились.

— Издеваешься над старой женщиной, — упрекнула она меня.

— Нет. Не издеваюсь, — сказал я, увидев, что она обиделась. — Я думал об этом всю ночь. Мне даже снилась игра. А когда я проснулся, решение нашел Ночной Волк.

Она некоторое время молчала.

— Я думала, что Ночной Волк… хорошо выдрессирован. Думала, что он слышит твои команды, даже если ты не произносишь их вслух. А теперь ты говоришь, что он мог понять эту игру. Хочешь сказать, что он понимает все, что я говорю?

На другой стороне палатки Старлинг поднялась на локте, прислушиваясь к нашей беседе. Я хотел как-нибудь уйти от разговора, но потом с яростью отказался от этого. Я расправил плечи, словно докладывал самому Верити, и заговорил четко:

— Мы связаны Даром. То, что слышу и понимаю я, понимает по-своему и он. Тому, что его интересует, он учится. Он, конечно, не может прочитать свиток или запомнить песню. Но если что-то волнует его, он думает об этом. Обычно по-волчьи, но иногда почти так же, как мог бы любой другой… — Я пытался выразить словами то, чего сам как следует не понимал. — Он рассматривает эту игру как стаю волков, загоняющих дичь, а не как черные, красные и белые фишки. И он увидел, куда бы пошел, если бы охотился с этой стаей, чтобы увереннее загнать свою добычу. Я думаю, что сам иногда вижу вещи, как он… как волк. Думаю, в этом нет ничего плохого. Это просто другой способ ощущения мира.

В глазах Кеттл все ещё был след суеверного страха, когда она перевела взгляд с меня на спящего волка. Ночной Волк выбрал это мгновение, чтобы сонно взмахнуть хвостом, давая понять, что прекрасно знает, о ком мы говорим. Кеттл вздрогнула.

— То, что ты делаешь с ним, — это вроде Силы, только по отношению к волку?

Я хотел было покачать головой, но потом пожат плечами:

— Дар начинается с общности чувств. Так было, когда я был ребенком. Чуять запахи, преследовать цыпленка, потому что он бежит, радоваться совместной еде. Но когда сосуществуешь с животным так долго, как мы с Ночным Волком, все меняется. Это уже не только чувства, но и не совсем настоящие слова. Я лучше чувствую животное, внутри которого живет мое сознание. Он лучше чувствует…

Мысли. О том, что происходит до и после того, как решаешь сделать что-нибудь. Начинаешь понимать, что всегда приходится делать выбор, и решаешь, что для тебя лучше.

Совершенно верно.

Я повторил его слова вслух для Кеттл. К этому моменту Ночной Волк уже поднялся. Он картинно потянулся, а потом сел и склонил голову набок, глядя на неё.

— Понимаю, — слабым голосом проговорила она, — понимаю.

Потом она встала и вышла из палатки. Старлинг тоже села и потянулась.

— Это заставляет совершенно новым взглядом посмотреть на почесывание его ушей, — заметила она.

Шут ответил ей фырканьем, сел и немедленно протянул руку, чтобы почесать Ночного Волка за ушами. Волк благодарно повалился на него. Я рыкнул на них обоих и вернулся к приготовлению чая.

Мы собрались без особой спешки и двинулись в путь. Мокрый снег покрывал все, и свернуть лагерь было очень трудно. Мы срезали с туши кабана оставшееся мясо и взяли его с собой. Джеппы сгрудились вокруг нас; несмотря на бурю, они не ушли далеко. Дело, по-видимому, было в мешке с подслащенным зерном, которым Кеттл подманивала вожака. Когда мы погрузились и были готовы двинуться, Кеттл заявила, что мне нельзя идти по дороге и что кто-то все время должен сопровождать меня. Я немного посопротивлялся, но они не обратили на меня внимания. Шут быстро вызвался быть моим первым спутником. Старлинг странно улыбнулась ему и покачала головой. Я принял их насмешки, мужественно надувшись. Они и на это не обратили внимания. Скоро женщины и джеппы легко двигались по дороге, а мы с шутом пробирались вдоль уступа, отмечавшего её край. Кеттл повернулась и сурово потрясла посохом.

— Отведи его подальше, — крикнула она шуту. — Вы должны идти так далеко от дороги, чтобы только видеть нас. Валяйте!

И мы послушно углубились в лес. Как только мы отошли на достаточное расстояние, шут повернулся ко мне и возбужденно спросил:

— Кто такая Кеттл?

— Ты знаешь столько же, сколько я, — коротко ответил я и задал собственный вопрос: — А что происходит у вас со Старлинг?

Он поднял брови и хитро подмигнул.

— Сильно в этом сомневаюсь, — возразил я.

— Ах, не все так хорошо замечают мои обманы, как ты, Фитц. Что я могу сказать? Она чахнет по мне, томится в глубине своей души, но не знает, как выразить это, бедняжка.

Я счел свой вопрос неудачным и сдался.

— А почему ты спрашиваешь, кто такая Кеттл?

Он с сожалением посмотрел на меня:

— Это не такой уж сложный вопрос, мой юный принц. Кто эта женщина, которая так много знает о том, что тебя беспокоит, которая выуживает из кармана игру, о которой я только читал в очень старых свитках, которая поет «Шесть мудрецов в Джампи пошли» с двумя добавочными куплетами, никогда не слышанными мною раньше? Кто такая Кеттл, о светоч моей жизни? И почему такая древняя старуха решила провести свои последние дни, карабкаясь по горам?

— Ты в хорошем настроении нынче утром, — кисло заметил я.

— Разумеется. А ты ловко избегаешь моих вопросов. Ты ведь, конечно, размышлял над этой тайной? Мог бы поделиться с несчастным шутом.

— Она ничего не говорит о себе. А мы знаем слишком мало, чтобы пытаться это как-то объяснить.

— Так. Что мы можем предположить о человеке, который так хорошо умеет держать язык за зубами? О человеке, который, по-видимому, многое знает о Силе? О древних баккских играх? О песнях? Сколько ей лет, как ты думаешь?

Я пожал плечами.

— Ей не понравилась моя песня о круге Кроссфайер, — сказал я внезапно.

— Ах, может быть, ей просто не понравилось твое пение. Давай не будем придираться к мелочам.

Против собственной воли я улыбнулся:

— С тех пор как язык твой в последний раз был таким острым, прошло столько времени, что я почти рад слышать, как ты издеваешься надо мной.

— Если бы я знал, что тебе этого не хватает, я начал бы грубить тебе гораздо раньше. — Шут улыбнулся, потом посерьезнел. — Фитц Чивэл, тайна витает над этой женщиной, как мухи над… пролитым пивом. Проклятия, предзнаменования и пророчества так и лезут из неё. Я думаю, что пора одному из нас задать ей несколько прямых вопросов. — Он улыбнулся мне. — У тебя будет хороший шанс после полудня, когда настанет её очередь пасти тебя. Действуй аккуратно, конечно. Спроси её, кто был королем, когда она была девочкой, и почему она попала в изгнание.

— В изгнание? — Я громко засмеялся. — Вот это полет воображения!

— Тебе так кажется? Мне нет. Спроси её. И расскажи мне обо всем, чего она не скажет.

— А в обмен на все это ты скажешь мне, что на самом деле происходит между тобой и Старлинг.

Шут искоса посмотрел на меня:

— А ты уверен, что хочешь знать? В последний раз, когда мы совершали такой обмен и ты получил тайну, которую выторговывал, выяснилось, что тебе она вовсе не нужна.

— Это такого рода секрет?

Он поднял одну бровь.

— Ты знаешь, я сам не очень уверен в ответе на этот вопрос. Иногда ты удивляешь меня, Фитц. Конечно, гораздо чаще ты этого не делаешь. Чаще всего я сам удивляю себя. Например, когда я вызвался тащиться по мокрому снегу с каким-то бастардом, вместо того чтобы шагать по безукоризненно прямой дороге во главе цепочки обворожительных джеппов.

И больше в это утро мне не удалось от него ничего добиться. После обеда меня сопровождала не Кеттл, а Старлинг. Я все ещё не забыл, что она выменяла сведения о моем ребенке на разрешение участвовать в нашей экспедиции. Но каким-то образом за последние дни моя ярость превратилась в усталую настороженность. Теперь я знал, что нет никакой информации, которую она посовестилась бы использовать против меня, и тщательно следил за своим языком, решив ничего не говорить ни о Молли, ни о моей дочери. Хотя вряд ли это могло иметь значение теперь.

Но, к моему удивлению, Старлинг была приветлива и разговорчива. Она забросала меня вопросами, но не о Молли, а о шуте. Вопросы эти были такого свойства, что я начал подумывать, не воспылала ли она на самом деле внезапной страстью к нему. При дворе было несколько случаев, когда женщины начинали интересоваться им и преследовали его. С теми, кого привлекала его экзотическая внешность, шут был безжалостно жесток и блестяще высмеивал всю низменность их побуждений. На одну из помощниц садовника его остроумие производило такое сильное впечатление, что она совершенно теряла дар речи в его присутствии. На кухне болтали, что она оставляла букеты цветов на ступенях лестницы, ведущей в его комнату на башне, и некоторые утверждали, что время от времени девушка получала приглашение подняться по этим ступеням. Она уехала из Оленьего замка, чтобы ухаживать за престарелой матерью в каком-то отдаленном городе. Насколько я знаю, на этом все и кончилось. Тем не менее даже эти незначительные подробности я не стал сообщать Старлинг, отвечая на все вопросы, что мы с шутом дружили в детстве, хотя наши обязанности почти не оставляли нам времени для общения. На самом деле это было очень близко к истине, но я видел, что мои отговорки одновременно расстраивают и забавляют её. Другие её вопросы показались мне странными. Она спросила, например, интересовался ли я когда-нибудь настоящим именем шута. Я сказал, что сам так и не смог вспомнить, какое имя дала мне мать, и никогда не расспрашивал других о таких вещах. Это заставило Старлинг замолчать на некоторое время, но потом она пожелала узнать, как он одевался, когда был ребенком. Данное мной описание его шутовской одежды не устроило её, но я честно признался, что до Джампи никогда не видел на нем ничего другого. К концу дня её вопросы и мои ответы больше стали похожи на пикировку, чем на дружескую беседу. Я был рад присоединиться к остальным в лагере, который они разбили на порядочном расстоянии от дороги Силы. Несмотря на это, Кеттл придумывала для меня все новые и новые дела, пытаясь как можно дольше занимать ими мое внимание. Шут состряпал довольно вкусную похлебку из свинины и части наших запасов. Ночной Волк получил ещё одну свиную ногу. После еды, когда все наконец было вымыто и убрано, Кеттл вытащила и разложила доску для игры и мешочек с камешками.

— Теперь посмотрим, чему ты научился.

После десятка игр она, нахмурившись, взглянула на меня.

— Ты не лгал! — обвиняюще заявила она.

— О чем?

— О том, что это решение предложил волк. Если бы ты сам овладел стратегией, то играл бы теперь по-другому. Но ответ тебе подсказали, и ты даже не до конца понял его.

В это мгновение волк встал и потянулся.

Я устал от камней и доски, сообщил он мне. Моя охота гораздо интереснее, и в результате я получаю настоящее мясо.

Так ты проголодался?

Нет. Заскучал.

Он толкнул носом клапан палатки и вышел в ночь. Кеттл, поджав губы, смотрела, как он уходит.

— Я как раз хотела спросить, не можете ли вы сыграть одну партию вместе. Мне было бы интересно посмотреть, как это у вас получится.

— Думаю, он это предвидел, — пробормотал я, слегка недовольный тем, что волк не предложил мне присоединиться к нему.

Ещё через пять игр я наконец понял блестящую простоту обманной тактики Ночного Волка. Все это время решение было у меня перед носом, но внезапно я словно увидел камни в движении, а не лежащими на линиях поля. Я немедленно применил этот прием и легко выиграл. Потом я выиграл ещё трижды, потому что увидел, как его можно использовать в обратной ситуации.

После моего четвертого выигрыша Кеттл убрала камни с доски. Вокруг все уже спали. Кеттл подбросила в огонь небольшую охапку хвороста, чтобы было посветлее. Её узловатые пальцы снова расставили камни на ткани.

— Это опять твоя игра и твой ход, — сказала она. — Но теперь ты можешь поставить только белый камень. Маленький и слабый белый камень, но здесь он может выиграть. Как следует подумай над этим. И никакого обмана. Не цепляйся за волка.

Некоторое время я смотрел на доску, чтобы хорошенько запомнить позицию, потом лег спать. Положение казалось безнадежным. Я не понимал, как тут можно выиграть черным камнем, не говоря уж о белом. Не знаю, была ли тому виной игра в камни или относительная удаленность от дороги, но я быстро провалился в сон без сновидений и проспал почти до рассвета. Потом я присоединился к волку в его бешеной погоне. Ночной Волк оставил дорогу далеко позади и весело исследовал окружающие холмы. Мы напали на двух снежных кошек, пожирающих добычу, и некоторое время он дразнил их, кружась как раз на таком расстоянии, чтобы они не могли достать его, так что им оставалось только шипеть и плеваться. Ни одна из них не отошла от мяса, и через некоторое время мы прекратили эту игру и отправились назад. Подойдя к палатке, мы украдкой прошлись мимо джеппов, испугав их и заставив сбиться в кучу, а потом немного погоняли их. Я был все ещё с волком, когда он тихо вошел в палатку и грубо толкнул шута ледяным носом.

Я рад, что ты не потерял умения веселиться, сказал он мне, когда я оторвался от его сознания и вернулся в собственное тело.

Я тоже, согласился я и встал навстречу новому дню.

Глава 26

ПУТЕВЫЕ СТОЛБЫ

Одно я прочно усвоил в своих путешествиях. То, что для одних краев — непозволительная роскошь, для других — вещь совершенно обычная. Рыба, которой в Баккипе мы не стали бы кормить и кошку, считается деликатесом во Внутренних герцогствах. В некоторых землях вода — драгоценность. В других постоянное течение реки раздражает и грозит опасностями. Прекрасные кожи, глиняная посуда, стекло, прозрачное как воздух, экзотические цветы… Я видел земли, где все эти сокровища встречаются в таком изобилии, что люди, обладающие ими, совсем не ощущают себя богатыми.

А значит, магия, если её очень много, тоже может стать обыденностью. И тогда из объекта страха и благоговения она превращается в материал для дорожного покрытия или сигнальных столбов. Такая расточительность ошеломляет чужестранца.


В этот день, как и раньше, я шел по склону поросшей лесом горы. Сперва это было нетрудно. Я шел, глядя на дорогу, только немного ниже по склону. Исполинские деревья стояли украшенные снежными шапками. Почва была неровной, и кое-где встречались участки глубокого снега, но в целом идти было легко. Однако к концу дня деревья стали не такими огромными, а склон — заметно круче. В этот вечер, когда пришло время разбивать лагерь, мне и моим спутникам было нелегко найти ровное место, чтобы поставить палатку. Мы спустились довольно далеко вниз, чтобы найти подходящую стоянку. Когда шатер был готов, Кетриккен встала и нахмурилась своим мыслям, глядя на дорогу. Она достала карту и рассматривала её при слабеющем свете, когда я спросил, что случилось. Она похлопала по карте рукой в теплой рукавице, а потом показала на склон над нами.

— Если дорога будет так же круто уходить вверх, а склоны становиться все круче, ты не сможешь держаться вровень с нами. К завтрашнему вечеру лес останется позади. Нам надо взять с собой как можно больше дров. — Она снова нахмурилась. — Может быть, нам придется идти помедленней, чтобы ты не отставал.

— Я не отстану, — обещал я ей.

Её синие глаза встретились с моими.

— Боюсь, что послезавтра ты будешь вынужден присоединиться к нам на дороге. — Она пристально смотрела на меня.

— Если так, придется мне научиться справляться с этим, — пожал я плечами и попытался улыбнуться, несмотря на некоторое замешательство. — Что мне ещё остается?

— Как и любому из нас, — пробормотала она, отвечая каким-то своим мыслям.

В эту ночь, когда я закончил мыть горшки, Кеттл снова разложила доску и камни. Я посмотрел на задачу и покачал головой:

— Я её не решил.

— Что ж, меня это только радует, — ответила она. — Если бы ты или даже твой волк решили её, я была бы слишком потрясена, чтобы разговаривать с вами. Это очень сложно. Но сегодня мы сыграем несколько партий, и если ты будешь держать глаза открытыми, то разглядишь решение твоей задачи.

Но я так ничего и не увидел, так что, когда наконец закрыл глаза, перед ними были только доска и камни.

Следующий день прошел так, как и предсказывала Кетриккен.

К полудню я брел через заросли кустарника и груды камней, а Старлинг следовала за мной. Дорога не позволяла тратить дыхание на разговоры, но Старлинг была полна вопросов, и все о шуте. Что я знаю о его родителях? Кто шил ему одежду? Случалось ли ему серьезно заболеть? Я почти автоматически отвечал ей, стараясь оберегать от неё даже те крупицы знаний, которые у меня были. Я ожидал, что она устанет от этой игры, но у неё оказалась бульдожья хватка. Наконец я в изнеможении повернулся к ней и потребовал, чтобы она сказала мне, что в нем до такой степени очаровало её.

Странное выражение появилось на её лице, как будто она пыталась набраться мужества. Она начала говорить, замолчала, но все-таки не смогла удержаться. Она заявила, жадно глядя прямо на меня:

— Шут — женщина. И она влюблена в тебя.

На секунду мне показалось, что Старлинг говорит на каком-то непонятном языке. Я стоял, глядя на неё сверху вниз, и пытался угадать, что она имела в виду. Если бы она не засмеялась, я мог бы начать отвечать ей. Но что-то в её смехе так оскорбило меня, что я молча повернулся и пошел вверх по крутому склону.

— Фитц! Ты покраснел! — закричала она сзади. Голос её дрожал от смеха. — Вижу по спине! Столько лет вместе, и ты не знал? Даже не заподозрил?

— Никогда не слышал большей глупости, — отрезал я, не оглянувшись.

— Правда? Что именно ты считаешь глупостью?

— Все, что ты сказала, — холодно ответил я.

— Тогда скажи, что абсолютно в этом уверен.

Я не удостоил её ответом. Я пробирался сквозь заросли кустарника и не останавливался, чтобы придержать для неё ветки. Я знал, что Старлинг видит, как я сержусь, потому что она начала смеяться. Я вышел на открытое место и встал, глядя на почти отвесный склон. Здесь уже не было даже кустарника и только кое-где из снега торчали заостренные обломки камней.

— Стой сзади, — предупредил я Старлинг, когда она подошла ко мне.

Она огляделась и громко втянула в себя воздух. Я смотрел на крутой склон, туда, где виднелась дорога, словно пробитая долотом в куске дерева. Это был единственный безопасный путь по отвесному горному склону. Над нами была крутая гора, усыпанная галькой. Кое-где виднелись искривленные ветром деревца, корни которых выбивались из каменистой почвы. Снег лежал на горе неровными пятнами. Рискованно было пытаться подняться к дороге. Все утро склон становился круче с каждым часом, и мне не следовало бы удивляться, но я был так сосредоточен на выборе подходящего пути, что давно не смотрел на дорогу.

— Надо идти на дорогу, — сказал я Старлинг, и она молча кивнула.

Это было легче сказать, чем сделать. В некоторых местах камень и щебень сыпались под ногами так, что я едва не падал. Несколько раз приходилось опускаться на четвереньки. Я слышал, как за моей спиной тяжело дышит Старлинг.

— Ещё чуть-чуть! — крикнул я ей, когда на выступ рядом со мной тяжело влез Ночной Волк.

Он двигался прыжками вверх по склону, пока не достиг края дороги. На несколько секунд он исчез из виду, потом снова появился на краю дороги, весело глядя вниз, на нас. Через мгновение рядом с ним появился шут и озабоченно посмотрел на нас.

— Нужна помощь? — крикнул он.

— Обойдемся, — ответил я.

Я постоял немного, уцепившись за ствол карликового дерева, чтобы перевести дух и вытереть заливающий глаза пот. Старлинг тоже остановилась. И внезапно я почувствовал дорогу. У неё было течение, как у реки, и так же, как над рекой, над дорогой дул легкий ветерок. Только это не был обычный холодный зимний ветер — я чувствовал дуновение жизни. Странная сущность шута, страх и сила Кеттл, горькая целеустремленность Кетриккен. Они были так же различны и узнаваемы, как букеты разных вин.

— Фитц Чивэл! — Старлинг стукнула меня кулаком между лопаток.

— Что? — рассеянно спросил я.

— Двигайся! Я больше не могу стоять тут. У меня икры сводит.

Я вернулся в свое тело и легко преодолел расстояние, остававшееся до края дороги. Благодаря течению Силы я легко чувствовал идущую за мной Старлинг — то, как она ставит ноги и цепляется за тощую горную иву. Мгновение я стоял на краю. Потом ступил на гладкую поверхность дороги, поддаваясь её притяжению, как ребенок, входящий в воду.

Шут ждал нас. Кетриккен шла во главе цепочки джеппов и тревожно оглядывалась, ожидая, что мы присоединимся к ней. Я сделал глубокий вдох и попытался вернуть целостность своему разуму, разорванному на тысячи кусочков. Ночной Волк внезапно толкнул мою руку холодным носом.

Оставайся со мной! — предложил он.

Я чувствовал, как он натягивает нить нашей связи. То, что я не мог помочь ему, встревожило меня. Я посмотрел вниз, в его глубокие глаза, и у меня возник вопрос.

Ты на дороге! Я не думал, что животные могут находиться на дороге.

Он с отвращением чихнул.

Одно дело — не считать разумным, другое — не уметь. И ты мог бы заметить, что джеппы шли по этой дороге несколько дней.

Это было слишком очевидно.

Тогда почему дикие животные избегают её?

Потому что мы можем полагаться только на себя, если хотим выжить. Джеппы полагаются на людей и последуют за ними в любое опасное место, каким бы глупым это им ни казалось. У них ума не хватает даже на то, чтобы убежать от волка. Когда я пугаю их, они все равно бегут к людям. Дикие лошади, например, станут переплывать реку, только если смерть идет за ними по пятам, но люди заставляют своих лошадей делать это каждый раз, когда хотят оказаться на другой стороне. По-моему, они глупые.

Тогда что же ты делаешь на этой дороге? — спросил я без улыбки.

Не испытывай дружбу, серьезно ответил он.

— Фитц!

Я вздрогнул и обернулся к Кеттл.

— Со мной все в порядке, — успокоил я её, хотя и знал, что это не так.

Дар обычно предупреждал меня о передвижениях людей вокруг меня, но Кеттл подошла ко мне сзади, и я не замечал её приближения, пока она не заговорила со мной. Что-то на дороге Силы притупляло мой Дар. Если я специально не думал о Ночном Волке, он тускнел, превращаясь в слабую тень на краю моего сознания.

Я бы превратился в ничто, если бы всем сердцем не жаждал оставаться с тобой, с тревогой откликнулся он.

— Все будет хорошо. Мне только нужно следить за этим, — сказал я ему.

Кеттл решила, что я разговариваю с ней.

— Да, нужно, — сказала она и подчеркнуто взяла меня под руку, вынуждая двигаться.

Остальные уже ушли вперед. Старлинг шла с шутом, распевая на ходу какую-то любовную песенку, но он не слушал и озабоченно поглядывал на меня. Я кивнул ему, и он кивнул в ответ. Кеттл ущипнула меня:

— Не забывай обо мне. Разговаривай со мной, расскажи что-нибудь! Ты решил мою задачу?

— Ещё нет, — признался я.

Стало теплее, но ветер все ещё был холодным. Если я думал об этом, то чувствовал, как мороз пощипывает щеки, но дорога Силы уговаривала меня не обращать на это внимания. Дорога упорно поднималась вверх. Однако казалось, что я иду почти без усилий. Мои глаза говорили мне, что мы поднимаемся в гору, но я шел с такой легкостью, как будто она вела вниз. Ещё один щипок от Кеттл.

— Думай о задаче, — резко проговорила она, — и не обманывайся. Идти тяжело и холодно. Не стоит пренебрегать этим только потому, что ты ничего не чувствуешь. Держи темп.

Её слова казались одновременно глупыми и разумными. Я понял, что она цепляется за мою руку не только для того, чтобы ей легче было идти, но и чтобы заставить меня идти медленнее. Я сбавил шаг и постарался приноровиться к ней.

— Похоже, остальным это нисколько не вредит, — заметил я.

— Верно. Но они не стары и нечувствительны к Силе. Сегодня ночью у них все будет болеть, а завтра они замедлят шаг. Эту дорогу строили в расчете на то, что по ней будут ходить либо люди, не чувствительные к её влиянию, либо обученные справляться с ним.

— Откуда вы так много знаете об этом? — поинтересовался я.

— Ты обо мне спрашиваешь или об этой дороге? — сердито огрызнулась она.

— И о том, и о другом, — честно признался я.

На это Кеттл ничего не сказала. Через некоторое время она спросила меня:

— Ты знаешь детские стишки?

Не понимаю, почему это меня так рассердило.

— Нет! — ответил я. — Я не помню своего раннего детства, когда большинство детей выучивают их. Думаю, можно сказать, что вместо них я учил конские стишки. Перечислить вам пятнадцать свойств хорошей лошади?

— Лучше прочти мне «Шесть мудрецов в Джампи пошли», — буркнула она. — В мое время дети не ограничивались тем, что заучивали стихи наизусть. Им объясняли, о чем они на самом деле. В стишках идет речь об этой самой горе, ты, невежественный щенок. О горе, на которую мудрецы поднимаются, собираясь спуститься снова.

Дрожь пробежала по моей спине. В моей жизни было несколько случаев, когда я узнавал истину, скрывающуюся за символами, во всей её пугающей наготе. Это был как раз такой случай. Кеттл сунула мне прямо под нос то, что я на самом деле знал уже много дней.

— Мудрецы были наделены Силой, верно? — тихо спросил я. — Шесть, пять и четыре… круга? Остатки кругов… Значит, вот что произошло с теми людьми, владевшими Силой, которых мы не смогли найти? Когда выяснилось, что круг Галена работает плохо и Верити потребовались свежие силы для защиты Бакка, мы пытались найти владеющих Силой стариков, которых обучала ещё Солисити. В записях было очень мало имен, и люди, о которых там все же говорилось, умерли или исчезли. Мы подозревали, что их предательски убили.

— В этом не было бы ничего нового, но гораздо чаще случалось так, что по мере того, как люди совершенствовали свою Силу, они становились все более и более настроены на неё. В конце концов они начинали слышать её зов. Если человек достаточно владеет Силой, он может выдержать путешествие по этой дороге. Но если нет — его ждёт смерть.

— А что случалось с теми, кому удавалось пройти? — спросил я.

Кеттл искоса посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Что в конце дороги? Кто построил её и куда она ведет?

— Верити, — тихо ответила она наконец, — она ведет к Верити. Нам с тобой больше ничего не следует знать об этом.

— Но ведь вы знаете кое-что ещё! — настаивал я. — И я тоже знаю. Она ведет к источнику Силы.

Взгляд её стал озабоченным, потом непроницаемым.

— Я ничего не знаю, — сердито возразила она. Потом, ощутив укол совести, добавила: — Я многое подозреваю и слышала много полуправды. Легенды, предсказания, слухи… Вот и все.

— А почему вы все это слышали? — не уступал я.

Старая женщина повернулась, чтобы посмотреть мне в глаза:

— Такова моя судьба. И твоя тоже.

Больше она не сказала ни одного слова по этому поводу. Она разложила воображаемые камни на воображаемой игральной доске и потребовала сказать, какие ходы я сделал бы, если бы у меня был черный или белый камень. Я попытался сосредоточиться на этой задаче, зная, что Кеттл просто хочет, чтобы я сохранял контроль над своим рассудком. Но не обращать внимания на Силу этой дороги было то же самое, что пытаться не обращать внимания на сильный ветер или течение ледяной воды. Я мог делать вид, что игнорирую все это, но не мог ничего изменить. В разгаре выбора стратегии игры я начинал блуждать в своих собственных мыслях и верить, что это мысли вовсе не мои, а какого-то другого человека. Хотя мне и удавалось держать перед глазами доску с задачей, это не могло заставить замолчать десятки голосов, шепчущихся где-то на краю моего сознания. Дорога вилась все выше и выше. Сама гора стала почти отвесной слева от нас, а справа открылся обрыв. Эта дорога шла так, как её не проложил бы никакой строитель в здравом уме. Большинство торговых путей проходят между горами или по ущельям. Этот шел по склону горы, уводя нас все выше. К концу дня мы с Кеттл сильно отстали от остальных. Ночной Волк бежал впереди и иногда возвращался, чтоб доложить, что наши спутники нашли широкое и ровное место для отдыха и теперь расставляют шатер. С наступлением ночи ветер становился сильнее и холоднее. Мне было приятно думать о тепле и отдыхе, и я уговаривал Кеттл пойти хоть чуть-чуть быстрее.

— Быстрее? — переспросила она. — Это ты все время замедляешь шаг. Теперь постарайся не отставать.

Последний переход перед привалом всегда кажется самым длинным. Так говорили солдаты Оленьего замка. Но в ту ночь мне казалось, что мы тонем в холодном сиропе, так отяжелели мои ноги. Думаю, время от времени я останавливался. Помню, что несколько раз Кеттл дергала меня за руку и говорила, чтобы я шел с ней. Даже когда мы обогнули складку горы и увидели освещенную палатку, я, по-видимому, не мог заставить себя двигаться быстрее. Как в лихорадочном сне, зрение заставляло палатку казаться то совсем близкой, то далекой. Я брел вперед. Толпы людей шептались вокруг меня. Ночь застилала глаза. Приходилось щуриться из-за холодного ветра. По дороге двигались путники — смеющиеся девушки, несущие корзины с яркой шерстью, навьюченные ослы. Я обернулся и увидел, как мимо нас прошел торговец колокольчиками. Он нес на плече подставку, и десятки медных колокольчиков самой разной формы бренчали и звенели при каждом его шаге. Я дернул Кеттл за руку, чтобы она посмотрела на него, но она только сжала мое запястье и потащила меня дальше. Мальчик с полной корзинкой ярких горных цветов спускался в поселок. Их аромат опьянял. Я вырвался из рук Кеттл и бросился за ним, чтобы купить несколько штук для Молли. Она могла бы попробовать пропитать их запахом свечи.

— Помогите! — закричала Кеттл.

Я обернулся, чтобы посмотреть, что случилось, но её нигде не было видно. Она затерялась в толпе.

— Кеттл! — крикнул я. Я снова оглянулся и понял, что теряю торговца цветами. — Подожди! — крикнул я ему.

— Он уходит! — закричала она, и в её голосе были страх и отчаяние.

Внезапно сзади меня ударил Ночной Волк. Его передние лапы уперлись в мои плечи. Его вес и скорость сбили меня с ног и бросили лицом вниз на тонкий слой снега, покрывавший гладкую дорогу. Несмотря на рукавицы, я ободрал ладони, колени горели.

— Идиот! — зарычал я на него и попытался встать, но он схватил меня за колено и снова бросил на дорогу.

На этот раз я увидел пропасть прямо перед собой. Боль и потрясение успокоили ночь. Все люди исчезли, оставив меня наедине с волком.

— Ночной Волк! — сказал я. — Дай мне встать.

Но он схватил меня за запястье, сжал зубы и потащил подальше от края дороги. Я не знал, что он так силен, или, вернее, не предполагал, что эта сила может быть направлена против меня. Я безуспешно лупил его свободной рукой, все время крича и пытаясь подняться на ноги. Я чувствовал, что по руке течет кровь — в одном месте зуб все-таки пропорол кожу.

Кетриккен и шут кинулись ко мне, схватили за руки и подняли на ноги.

— Он взбесился! — закричал я, когда вслед за ними подбежала Старлинг.

Её лицо было белым, глаза огромными.

— О волк! — выдохнула она и упала на одно колено, чтобы обнять его.

Ночной Волк пытался отдышаться. Он явно наслаждался общим вниманием.

— Что с тобой случилось? — спросил я его.

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил.

Первая моя реакция была очень глупой — я поднес руки к ушам. Но мне не нужен был слух, чтобы слышать Ночного Волка. Он заскулил, глядя на меня, и это я слышал совершенно четко. Просто заскулила собака.

— Ночной Волк! — воскликнул я.

Он попятился, встал на задние лапы, а передние положил мне на грудь. Он был таким огромным, что почти мог смотреть мне в глаза. Я почувствовал далекое эхо его беспокойства и отчаяния, но не более того. Я потянулся к нему своим Даром, но не смог найти. Я не чувствовал никого, как будто все мои спутники были «перекованы». Я оглядел их испуганные лица и понял, что они говорят, нет, почти кричат что-то насчет черной колонны, края дороги и спрашивают друг у друга: «Что происходит?» Впервые речь их показалась мне такой нескладной. Все эти отдельные слова, выстроенные вместе разные голоса, произносящие одно и то же, — и вот так мы общались между собой?

— Фитц! Фитц! — выкрикивали они.

По всей вероятности, это было мое имя, но каждый из моих спутников, произнося его, обращался к своему образу и по собственной причине. Слова были такими странными… Я не мог сконцентрироваться на том, что они пытались передать этими словами. Это было все равно что общаться с чужеземными торговцами — складывать пальцы, кивать, улыбаться или хмуриться и все время угадывать, что на самом деле они хотят сказать.

— Пожалуйста, — взмолился я, — замолчите. Пожалуйста!

Я только хотел, чтобы они замолчали, хотел как-то остановить постоянное движение ртов. Но звук моего голоса привлек мое внимание.

— Пожалуйста, — сказал я, все время обдумывая, как должны двигаться мои губы, чтобы издать такой неправильный звук, — замолчите! — Я понял, что у этого слова слишком много значений, чтобы оно имело хоть какой-то смысл.

Однажды, когда я ещё очень мало был знаком с Барричем, он приказал мне распрячь лошадей. Это было, когда мы все ещё приглядывались друг к другу, и здравомыслящий человек никогда бы не поручил такую работу ребенку. Но я лазил по спинам послушных животных и расстегивал блестящие пряжки, пока упряжь не упала к ногам лошадей. Когда Баррич пришел посмотреть, чем я занят так долго, и увидел, что я сделал, он был потрясен до глубины души, но, конечно, не мог винить меня за точное выполнение своего приказа. Что до меня, то я был поражен, узнав, из скольких частей может состоять вещь, которая кажется целой.

Так было для меня и сейчас.

Все эти звуки, чтобы составить слово… Все эти слова, чтобы сформировать мысль… Язык распадался у меня на глазах. Я никогда не задумывался об этом раньше. Я стоял перед ними настолько пропитанный Силой, что речь казалась мне по-детски неловкой, как если бы я вдруг стал есть кашу пальцами. Слова были неуклюжими и неточными, они путали не меньше, чем проясняли.

— Фитц, Фитц, пожалуйста, ты должен… — начала Кетриккен, но я был так поглощен обдумыванием всех возможных значений этих слов, что так никогда и не узнал, что она сказала.

Шут взял меня за руку и отвел в палатку. Он толкал меня, пока я не сел, а потом снял с меня шапку, рукавицы и куртку. Не сказав ни слова, он сунул мне в руки горячую кружку. Это я мог понять, но быстрый тревожный разговор остальных был похож на паническое кудахтанье полного куриц курятника. Ночной Волк подошел, лег рядом со мной и положил мне на ногу свою большую голову. Я протянул руку, чтобы погладить его широкий лоб и потрогать мягкие уши. Он теснее прижался ко мне, как бы моля меня о чем-то. Я почесал его за ушами, думая, что он, возможно, хочет именно этого. Ужасно было не знать.

Я мало чем мог быть полезен кому-нибудь в этот вечер. Я честно пытался выполнить свою долю работы, но остальные забирали её у меня из рук. Несколько раз Кеттл щипала или толкала меня и требовала:

— Проснись!

Один раз я был так зачарован движением её губ, когда она бранила меня, что даже не заметил, как она отошла. Я не помню, что делал, когда её похожие на когти пальцы сжали сзади мою шею. Она заставила меня наклонить голову вперед и держала так, одновременно стуча камнями по игровой доске. Она вложила мне в руку черный камень. Некоторое время я просто смотрел. Потом внезапно ощутил скачок в восприятии. Между мной и игрой больше не было расстояния. Некоторое время я пробовал ставить мой камешек в разные позиции. Потом наконец я нашел великолепный ход, и, когда я поставил камень на место, мои уши словно прочистились. Я поднял глаза, чтобы осмотреть стоявших вокруг меня.

— Простите, — неловко пробормотал я, — простите.

— Теперь лучше? — тихо спросила Кеттл. Она разговаривала со мной, как с ребенком.

— Похоже, я немного пришел в себя, — ответил я и взглянул на неё во внезапном отчаянии. — Что случилось?

— Сила, — просто объяснила она. — Ты недостаточно хорошо владеешь ею. Ты чуть не пошел по дороге туда, куда она давно не ведет. Там есть что-то вроде дорожного столба, и в этом месте дорога раздваивалась. Одна вела вниз, в долину, другая шла по склону горы. Дорога, ведущая вниз, разрушена много лет назад. Внизу нет ничего, кроме обломков камней. Верити не мог свернуть туда, а ты чуть не пошел по призраку дороги к своей смерти. — Она замолчала и сердито посмотрела на меня. — В мое время… тебя бы не сочли достаточно обученным даже для того, что ты делал, не говоря уж о том, чтобы бросать такой вызов. Если это все, чему тебя учили, тогда… Ты уверен, что Верити жив? — внезапно спросила она. — Что он в одиночку сумел пройти через это испытание?

Я решил, что хотя бы одному из нас пришло время перестать хранить тайны.

— Я видел его во сне Силы. В городе, населенном такими же людьми, какие шли мимо нас по дороге сегодня. Он обжег руки, окунув их в магическую реку, и ушел оттуда, наделенный Силой.

— Рыбий бог! — выругалась Кеттл.

Ужас и благоговение светились на её лице.

— Никто не шел мимо нас по дороге, — возразила Старлинг.

Я не заметил, что она села около меня, пока она не заговорила. Я подпрыгнул, испуганный тем, что кто-то смог подойти ко мне так близко, а я этого не почувствовал.

— Все, кто когда-либо ходил по этой дороге, оставили на ней какую-то часть себя. Твое сознание закрыто для этих призраков, но Фитц распахнут для них, как новорожденный ребенок. И так же наивен. — Кеттл внезапно откинулась назад, на постель, морщины на её лице стали глубже. — Как такой ребенок может быть Изменяющим? — спросила она, ни к кому не обращаясь, и потом повернулась ко мне: — Ты не знаешь даже, как тебе спастись от самого себя. Как же ты собираешься спасать мир?

Шут приподнялся на своей постели и взял меня за руку. Какая-то сила влилась в меня с этим успокаивающим пожатием. Его тон был легким, но слова врезались в мою память:

— В пророчествах никогда и не говорилось о том, что он сможет. Только о том, что захочет и будет упорен. Что говорит твой Белый Колун? «Они приходят, как капли дождя, текущие по каменным башням времени. Но всегда побеждает дождь — не башня». — Он сжал мою руку.

— У тебя руки как лед, — сказал я, когда он отпустил меня.

— Я ужасно замерз, — согласился шут. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками. — Замерз и устал. Но все так же упрям.

Я отвел глаза и обнаружил понимающую улыбку на лице Старлинг. Боже, как это разозлило меня.

— В моей сумке есть немного эльфийской коры, — сказал я шуту. — Она не только придает сил, но и помогает согреться.

— Эльфийская кора… — Кеттл сморщилась, как будто сама мысль о ней была ей отвратительна. Но мгновением позже она продолжала возбужденно: — Хотя на самом деле это не такая уж плохая идея. Чай из эльфийской коры…

Когда я вытащил из сумки мешочек с травой, Кеттл вырвала его у меня из рук, как будто я мог обжечься. Она бормотала что-то про себя, отмеривая крошечные порции.

— Я видела, какими дозами ты себя пичкаешь, — ворчливо сказала она и сама заварила чай.

Она не положила снадобья в чашки Кетриккен, Старлинг и в свою собственную.

Я прихлебывал горячий чай, ощущая горечь коры и приятное тепло, растекающееся по моему желудку. Я смотрел на шута и видел, как он расслабился, глаза его засверкали. Кетриккен достала карту и, нахмурившись, разглядывала её.

— Фитц Чивэл, посмотри вместе со мной, — приказала моя королева.

Я сел рядом с ней и не успел даже устроиться как следует, когда она начала.

— Мне кажется, мы здесь, — сказала она мне, постучав пальцем по первой развилке дороги. — Верити говорил, что посетит все три места, отмеченные на карте. Думаю, когда её рисовали, дорога, по которой ты чуть не пошел сегодня, ещё не была разрушена. Теперь её больше нет. И нет уже давно. — Её глаза встретились с моими. — Как ты считаешь, что сделал Верити, когда понял это?

Я немного подумал.

— Он прагматик. Второе ответвление, по-видимому, не более чем в четырех днях пути отсюда. Думаю, что он решил бы сперва пойти туда и поискать там Элдерлингов. До третьей точки идти неделю. Скорее всего, он захотел бы сходить в эти два места и в случае неудачи вернуться сюда, чтобы найти путь вниз… куда бы он ни вел.

Она сморщила лоб. Мне вдруг вспомнилось, каким гладким он был когда-то.

— Может быть, он не возвращается, потому что отправился вниз? Ему могло потребоваться много времени для спуска.

— Может быть, — неуверенно согласился я. — Но имейте в виду, что мы хорошо экипированы и путешествуем вместе. К тому времени, как Верити зашел так далеко, он уже был один и его запасы подходили к концу.

Я удержался и не сказал Кетриккен о своих подозрениях, что её муж был к тому же ранен в последнем бою. Не было смысла заставлять её тревожиться ещё и об этом. Против воли я почувствовал, как часть меня пытается нащупать Верити. Я закрыл глаза и решительно поднял защитные стены. Вообразил ли я это пятнышко в течении Силы, слишком хорошо знакомое мне ощущение несгибаемой воли?

— …Расколоть отряд?

— Простите, моя королева, — потупился я.

Не знаю, что было в её глазах — раздражение или страх. Она взяла мою руку и твердо сжала её.

— Будь внимателен, — жестко сказала она. — Я только что говорила, что завтра мы будем искать путь вниз. И если найдем что-нибудь похожее на тропу, попытаемся спуститься. Впрочем, есть ещё один вариант. Мы можем разделить отряд, чтобы послать…

— Не думаю, что нам следует разделяться, — поспешно ответил я.

— Скорее всего, ты прав, — согласилась она. — Но это отнимет так много, так много времени, а я слишком долго ждала.

Я не мог придумать, что сказать ей на это, и сделал вид, что занят почесыванием ушей Ночного Волка.

Брат мой.

Это был всего лишь шепот, не больше, но я посмотрел на лежащего рядом со мной волка и положил руку ему на загривок, укрепляя связь прикосновением.

Ты был таким же пустым, как все остальные люди. Я не мог заставить тебя почувствовать меня.

Я знаю. Но не знаю, что со мной произошло.

А я знаю. Ты все время отодвигаешься от меня в другую сторону. Я боюсь, что однажды ты уйдешь слишком далеко и не сможешь вернуться. Сегодня я боялся, что это уже случилось.

Что ты имеешь в виду? В какую другую сторону?

— Ты снова слышишь волка? — быстро спросила Кетриккен. Я поднял глаза и был удивлен её беспокойством.

— Да, мы снова вместе, — сказал я. Одна мысль пришла мне в голову. — А откуда вы знаете, что мы не могли общаться?

Она пожала плечами:

— Просто я так подумала. Он казался очень… встревоженным, а ты отдалился от всех нас.

У неё есть Дар, верно?

Не могу с уверенностью сказать, будто что-то пробежало между ними. Однажды, очень давно, ещё в Оленьем замке, мне показалось, что я почувствовал, как Кетриккен пользуется Даром. А сейчас мой собственный Дар был таким слабым, что я едва слышал связанного со мной волка. Как бы то ни было, Ночной Волк поднял голову и посмотрел на королеву, а она твердо выдержала его взгляд.

— Иногда мне хочется уметь говорить с ним, как ты, — нахмурилась Кетриккен. — Он мог бы очень помочь мне. Я была бы больше уверена в безопасности пути и впереди, и позади нас. Он мог бы найти дорогу вниз, которую мы не видим.

Если сможешь держать свой разум на привязи и рассказывать ей, что я вижу, я бы взялся за эту работу.

— Ночной Волк был бы рад помочь вам, моя королева, — перевел я.

Она устало улыбнулась:

— Тогда, если только ты будешь хорошо слышать нас обоих, ты мог бы служить посредником.

От жутковатого повторения мыслей волка мне стало не по себе, но я только кивнул в знак согласия. Для продолжения этой беседы потребовалась предельная концентрация, иначе смысл мог ускользнуть от меня. Так может себя чувствовать предельно усталый человек, вынужденный непрерывно бороться со сном. Я подумал, чувствует ли Верити то же самое.

Есть и другой путь. Но это так же трудно, как ехать на норовистом жеребце, который шарахается от каждого шороха или прикосновения поводьев. Пока ты не готов к этому. Так что борись, мальчик, и держи голову над водой. Я хотел бы, чтобы нашелся какой-нибудь другой способ прийти ко мне, но есть только эта дорога, и ты должен двигаться по ней. Нет, не отвечай мне. Помни, что есть другие, которые слушают.

Как-то, рассказывая про моего отца, Верити сказал, что, когда тот работал Силой, окружающим казалось, что они попали под копыта дикого жеребца. Чивэл врывался в сознание, вбивал в него сообщение и исчезал. Теперь я лучше понимал, что имел в виду мой дядя. Я чувствовал себя как рыба, которую внезапно выбросило на сушу, — то же ощущение пустоты в следующее мгновение после ухода Верити. Мне потребовалось ещё несколько секунд, чтобы вспомнить себя самого. Если бы я не был уже укреплен эльфийской корой, я бы, возможно, потерял сознание, но сила наркотика поддерживала меня. Я чувствовал себя так, словно меня закутали в теплое мягкое одеяло. Усталость исчезла. Я допил то немногое, что оставалось в моей чашке, и стал ждать вспышки энергии, которую обычно давала мне кора. Но тщетно.

— Кажется, вы заварили слишком слабый чай, — сказал я Кеттл.

— Ты получил вполне достаточно, — отозвалась она сурово. Примерно таким тоном разговаривала со мной Молли, когда считала, что я слишком много выпил.

Я взял себя в руки, ожидая, что сейчас мое сознание заполнит образ Молли, но остался один на один со своей собственной жизнью. Не знаю, чего в этом было больше — облегчения или разочарования. Мне очень хотелось увидеть её и Неттл, однако я помнил предостережение Верити. Несколько запоздало я обратился к Кетриккен:

— Верити связался со мной Силой. Только что.

Я обозвал себя безмозглой деревенщиной, когда увидел, какая надежда осветила её лицо.

— Это было не совсем послание, — поспешно поправился я. — Он лишь предостерег меня от употребления Силы, вот и все. Он все ещё считает, что меня могут обнаружить, когда я пользуюсь ею.

Лицо её осунулось. Она покачала головой, посмотрела на меня и спросила:

— И он совсем ничего не просил передать мне?

— Не знаю, понимает ли он, что вы со мной, — поспешно объяснил я.

— Никаких слов, — уныло пробормотала она, словно не слышала меня. Глаза её потемнели, когда она спросила: — Он знает, что я подвела его? Он знает о… нашем ребенке?

— Не думаю, моя леди. Я не чувствую в нем сильного горя, а мне прекрасно известно, насколько бы это его огорчило.

Кетриккен сглотнула. Я проклинал свою неуклюжесть, но подобало ли мне бормотать слова любви и утешения жене короля? Она внезапно выпрямилась и встала.

— Пожалуй, я пойду и принесу ещё немного дров на ночь, — заявила она, — и зерна для джеппов. Вряд ли они найдут здесь хоть что-нибудь съедобное.

Я смотрел, как она покидает палатку и уходит в холодную ночь. Никто не вымолвил ни слова. Спустя несколько секунд я встал и последовал за ней.

— Не уходи надолго, — предостерегла меня Кеттл.

Волк тенью скользнул за мной.

Ночь была чистой и холодной. Ветер дул не сильнее, чем обычно. На привычные неприятности можно почти не обращать внимания. Кетриккен не собирала дрова и не кормила джеппов. Я был уверен, что и то и другое было давно уже сделано. Она стояла на краю дороги и смотрела в темную пропасть. Стояла высокая и прямая, как солдат, докладывающий своему сержанту, и не издавала ни звука. Я знал, что она плачет.

Есть время для хороших манер, время для официального протокола и время для сострадания. Я подошел к ней, взял за плечи и повернул лицом к себе. От неё шла волна горя, и волк у моих ног тоненько завыл.

— Кетриккен, — сказал я просто, — он любит вас и не станет вас винить. Ему будет горько, конечно, как и любому мужчине на его месте. Что до дел Регала, то это дела Регала. Не надо перекладывать его вину на себя. Вы не могли остановить его.

Она провела рукой по лицу и ничего не сказала. Она смотрела мимо меня, и лицо её при свете звезд казалось белой маской. Потом Кетриккен вздохнула, но я чувствовал, как её душит горе.

Я обнял мою королеву и притянул к себе, прижимая лицом к своему плечу. Я погладил её по спине, чувствуя, как она напряжена.

— Все в порядке, — сказал я ей, — все будет хорошо. Вот увидите. У вас будет другой ребенок, и вы все вместе будете сидеть в Большом зале Оленьего замка и слушать песни менестрелей. Снова настанет мир. Вы никогда не видели Оленьего замка в мирное время. Это будет время Верити, чтобы охотиться и ловить рыбу, а вы будете скакать с ним бок о бок. Верити снова будет смеяться, и его голос будет рокотать в Большом зале, как северный ветер. Раньше повариха часто выгоняла его из кухни, потому что он отрезал куски мяса, когда оно ещё не было достаточно прожарено, — таким голодным он возвращался с охоты. Он входил в кухню и отрезал ногу от готовящейся птицы, а потом уносил её с собой в караулку и рассказывал стражникам разные истории, размахивая этой ногой, как мечом…

Я гладил её спину, как будто Кетриккен была маленькой девочкой, и рассказывал о грубоватом веселом Верити моего детства. Некоторое время она не шевелилась, уткнувшись лбом мне в плечо. Потом кашлянула, словно в приступе удушья, и зарыдала. Она заплакала внезапно и без стеснения, как ребенок, который упал, сильно стукнулся и испугался. Я чувствовал, что эти слезы она сдерживала давно, и не пытался помочь ей остановиться. Наоборот, я продолжал говорить и гладить её, почти не думая, что я говорю, пока рыдания не стали стихать, а дрожь не прекратилась. Наконец Кетриккен немного отодвинулась от меня и полезла в карман за платком. Она вытерла лицо и глаза и высморкалась, прежде чем сделать попытку заговорить.

— Со мной все будет в порядке, — сказала она. — Это просто… просто трудно сейчас. Ждать встречи, чтобы рассказать ему все эти ужасные вещи, знать, какую это причинит ему боль… Меня научили, как быть Жертвенной, Фитц. С самого начала я знала, что мне придется перенести ужасные горести. Для этого у меня хватит сил. Но никто не предупредил, что я могу полюбить человека, которого для меня выберут. Нести свое горе — это одно, но причинить горе ему… — При этих словах её горло сжалось, и она низко наклонила голову. Я боялся, что она снова начнет плакать, но, когда Кетриккен подняла голову, она улыбалась мне. Лунный свет коснулся серебром влаги на её щеках и ресницах. — Иногда я думаю, что только ты и я видим человека под короной. Я хочу, чтобы он смеялся, и кричал, и оставлял открытыми бутылки с чернилами, и разбрасывал повсюду свои карты… Я хочу, чтобы он обнял меня и держал так долго-долго… Я так этого хочу, что забываю о красных кораблях, о Регале и… обо всем другом. Иногда я думаю, что, если бы только мы могли снова быть вместе, весь остальной мир стал бы лучше. Это не очень достойная мысль. Жертвенная должна быть более…

Серебряный блеск за спиной Кетриккен привлек мое внимание. Я увидел черную колонну за её плечом. Колонна висела над краем пропасти у разрушенной части дороги, половина её каменного пьедестала обвалилась. Я не слышал, что ещё сказала моя королева. Я не мог понять, как я не заметил этого раньше. Колонна светилась на сверкающем снегу ярче, чем луна. Это был отесанный черный камень, пересеченный паутиной блестящих кристаллов. Как лунный свет на покрытой рябью реке Силы. Я не мог расшифровать никаких надписей на его поверхности. Ветер выл у меня в ушах, когда я протянул руку и провел ею по этому гладкому камню. Он приветствовал меня.

Глава 27

ГОРОД

Через Горное Королевство проходит древний торговый путь, не соединяющий никакие ныне существующие города. Продолжения этой старой дороги уводят далеко на юг и на запад — до самого берега Голубого озера. У неё нет названия, никто не помнит, когда и зачем она была построена, и почти никто не пользуется её уцелевшими участками. Местами эта дорога была разрушена обычными для гор морозами. В других местах наводнения и оползни превратили её в груду булыжников. Время от времени склонные к путешествиям юные горцы пытаются пройти по ней. Те, кто возвращался, рассказывали о заброшенных городах и долинах, в которых дымятся серные пруды, а также о странной безжизненности земли вокруг дороги. «Никакой дичи, очень плохая охота», — говорят они. И нигде не засвидетельствовано, что нашелся какой-то смельчак, прошедший по этой дороге до конца.


Я рухнул на колени на заснеженной улице и затем медленно поднялся на ноги, пытаясь вспомнить. Я напился? Это могло бы объяснить тошноту и головокружение, но не этот безмолвный и сверкающий город. Я огляделся. Я находился в месте, напоминавшем городской сквер, в тени маячившего надо мной камня какого-то памятника. Я моргнул, крепко зажмурился, потом снова открыл глаза. Смутный свет по-прежнему затуманивал зрение. Я не мог видеть дальше протянутой руки. Я тщетно ждал, когда мои глаза привыкнут к рассеянному свету звезд. Но вскоре меня стал пробирать холод, и я бесшумно пошел по пустынным улицам. Естественная усталость вернулась первой, за ней последовало смутное воспоминание о моих спутниках, палатке, разрушенной дороге… Но между туманными воспоминаниями и этой странной улицей не было ничего. Я посмотрел в ту сторону, откуда пришел. Тьма поглотила дорогу. Даже мои следы были наполнены влажными, медленно падающими снежинками. Я сморгнул снег с ресниц и огляделся. Я видел влажно-блестящие стены каменных зданий по обе стороны улицы. Мои глаза никак не могли приспособиться к этому свету. Он был очень слаб, и казалось, у него вообще не было источника. И я не мог различить, куда иду. Форма зданий и направление улиц оставались загадкой.

Я почувствовал, как во мне нарастает паника, и постарался подавить её. Ощущения, которые я испытывал, слишком живо напоминали о ловушке Силы в поместье Регала. Я не решался потянуться вперед Силой, боясь встретиться в этом городе с тенью Уилла. Но если я буду двигаться вслепую, то могу забрести в ловушку. Под прикрытием стены я остановился и заставил себя успокоиться. Я попытался вспомнить, как сюда попал и давно ли покинул моих спутников. И не смог вспомнить ничего. Я пощупал вокруг Даром, пытаясь найти Ночного Волка, но не обнаружил ничего живого. Я задумался, действительно ли здесь нет никого или мой Дар снова отказал мне, но на это у меня тоже не было ответа. Когда я прислушивался, я слышал лишь ветер. Пахло только мокрым камнем, свежим снегом и, может быть, речной водой. Волна паники снова поднялась во мне, и я прислонился к стене.

Город вокруг меня внезапно ожил. Я понял, что прислонился к стене трактира. Изнутри доносились пронзительные звуки духовых инструментов, веселые голоса распевали незнакомую песню. По улице прогремела повозка, потом мимо меня промелькнула молодая пара — юноша и девушка, смеясь, бежали рука в руке. В этом странном городе была ночь, но он не спал. Я поднял глаза к немыслимым высотам увенчанных шпилями зданий и увидел огни, горящие на верхних этажах. В отдалении мужской голос громко звал кого-то.


Сердце мое бешено колотилось. Что со мной? Я взял себя в руки и решил идти вперед и выяснить все об этом странном городе. Но я подождал, пока ещё одна груженная бочками с элем повозка проехала по моей улице. Тогда я вышел из укрытия.

В то же мгновение все снова затихло и превратилось в бесшумную сияющую темноту. Смолкли песни и смех в таверне; никто не проходил по улицам. Я осмелился подойти к перекрестку и осторожно огляделся. Ничего. Только мягко падающий мокрый снег. Наконец я сказал себе, что здесь погода мягче, чем она наверху, на дороге. Даже если мне придется провести на улице всю ночь, я не особенно пострадаю.

Некоторое время я брел по городу. На каждом перекрестке я выбирал самую широкую дорогу и скоро заметил, что постепенно спускаюсь с горы. Запах реки усиливался. Один раз я остановился, чтобы отдохнуть на краю огромного круглого бассейна, который мог бы быть фонтаном или прачечной. В ту же секунду город вокруг меня снова вернулся к жизни. Подошел путник и напоил лошадь из пустого бассейна. Они стояли так близко, что я мог бы коснуться человека рукой. Он совершенно не заметил меня, но я хорошо разглядел странный покрой его одежды и необычную форму седла. Группа женщин прошла мимо меня, тихо смеясь и переговариваясь между собой. На них были длинные прямые платья, свободно спадавшие с плеч и трепетавшие у икр. У всех были длинные распущенные светлые волосы, доходящие до пояса. Каблуки звонко цокали по мощенной булыжником мостовой. Когда я встал, чтобы заговорить с женщинами, они исчезли. И одновременно погас свет.

Ещё часа два я бродил по городу, прежде чем понял, что нужно всего лишь коснуться рукой пронизанной кристаллическими прожилками стены. К моему удивлению, мне понадобилось все мое мужество, чтобы решиться идти вперед, ведя при этом пальцем по стенам. Город расцветал жизнью вокруг меня. Была ночь, по-прежнему падал мягкий снег. Проезжающие повозки не оставляли следов. Я слышал хлопанье дверей, которые давным-давно сгнили, и видел, как люди легко переходят глубокую канаву, оставленную последней сильной бурей. Было трудно считать их призраками, когда они обменивались друг с другом громкими приветствиями. Это на меня не обращали внимания, я был идущим по городу невидимкой.

Наконец я пришел к широкой черной реке, медленно текущей при свете звезд. Несколько призрачных молов вдавались в неё, два огромных корабля стояли на якоре. С их палуб лился яркий свет. На пристани ждали погрузки клетки со свиньями и тюки с шерстью. Толпа людей была занята какой-то азартной игрой — похоже, чью-то честность ставили под сомнение. Их одежда отличалась от одежды речных рыбаков, которые приезжали в Баккип, и они говорили на другом языке, но в остальном, насколько я мог судить, они были схожи. Пока я наблюдал за ними, вспыхнула драка, которая быстро превратилась в настоящее побоище. Все успокоилось после пронзительного свистка ночной стражи, драчуны разбежались во все стороны, не дожидаясь солдат.

Я отнял руку от стены, постоял мгновение в пронизанной блестками снега темноте, давая глазам возможность привыкнуть. Корабли, молы и люди исчезли. Лишь тихая черная вода по-прежнему текла, дымясь на холодном воздухе. Я пошел к ней, чувствуя, что дорога у меня под ногами делается грубей, покрывается трещинами. Воды этой реки поднимались и захлестывали мостовую, разрушая её, поскольку некому было бороться с ними. Когда я повернулся спиной к реке и взглянул на город, то увидел размытые силуэты поломанных шпилей и обвалившихся стен.

Я снова посмотрел на реку. Что-то во всем этом было мучительно знакомо. Это было совсем другое место, я знал, но не было никаких сомнений, что именно в этой реке Верити омывал свои руки и вынул их оттуда сияющими от магии. С любопытством я прошел по разбитой мостовой прямо к берегу. Это выглядело как вода и пахло как вода. Я сел на берегу и стал думать. Я слышал рассказы о прудах со смолистой грязью, покрытой тонким слоем воды. Я хорошо знал, как по поверхности воды плывет масло. Может быть, под этими черными водами течет другая река — река серебряной Силы? Может быть, дальше, вверх или вниз по течению, находится приток чистой Силы, который я видел во сне?

Я снял рукавицу и засучил рукав. Я поднес руку к потоку воды, ощутив её ледяной поцелуй на своей ладони. Напрягая чувства, я попытался решить, есть ли под водой Сила. Я ничего не чувствовал. Но может быть, если я опущу туда всю руку, она наполнится сияющей магией? Я осмелился протянуть руку, чтобы узнать это наверняка.

Дальше этого мое мужество не пошло. Я был не Верити. Я знал, как велика его Сила, и знал, как это погружение в магию утомило его. Я для этого не годился. Он в одиночку прошел по дороге Силы, а я… Я снова задумался об этом. Когда я оставил дорогу Силы и своих спутников? Может быть, никогда. Может быть, все это сон. Я поднял руку и смочил холодной водой лицо. Ничего не изменилось. Я вцепился ногтями в щеки, царапая их чуть не до крови. Это ничего не доказало и только заставило меня задуматься о том, может ли сниться боль. Я не находил никаких ответов в этом странном мертвом городе, только все больше и больше вопросов.

С решимостью я повернулся назад, туда, откуда пришел. Но видно было плохо, и липкий снег быстро заметал мои следы. Я неохотно прикоснулся пальцами к камню стены. Так будет легче найти путь назад, потому что в живом городе на земле больше следов, чем в его остывших руинах. Тем не менее, проходя по заснеженным улицам, я думал о том, когда все эти люди были здесь. Видел ли я события прошлой ночи или столетней давности? Если бы я пришел сюда в другую ночь, я увидел бы то же самое или другую ночь из истории этого города? А если тени этих людей ощущают себя живущими, был ли я сам странной холодной тенью, пробирающейся сквозь их жизни? Я заставил себя остановиться, раздумывая о загадках этого города.

Мне следовало вернуться тем же путем, которым я пришел сюда. Но очевидно, я выбрал неверное направление. Я обнаружил, что иду по дороге, которую ещё не видел. Я вел пальцами по фасадам магазинов, крепко запертых на ночь. Я прошел мимо двух любовников, слившихся в поцелуе около одной из дверей. Призрачная собака прошла мимо, не удостоив меня даже поворотом головы.

Несмотря на потепление, я начал мерзнуть. Я устал. Я посмотрел наверх, в небо. Скоро наступит утро. Может быть, при дневном свете я смогу забраться на одно из зданий и сориентироваться? Может быть, когда я проснусь, я вспомню, как попал сюда? Глупо, но я некоторое время искал какой-нибудь навес или сарай, в котором мог бы укрыться. Потом я сообразил, что ничто не мешает мне войти в любой из домов. И тем не менее я чувствовал себя странно, когда выбрал дверь и отворил её. Пока я касался стены, я видел столы и полки, уставленные прекрасной посудой и стеклом. У очага спала кошка. Когда я отнял руку, все стало холодным и совершенно темным. Так что я вел пальцами вдоль стены, едва не споткнувшись об обломки одного из столов. Я нагнулся, подобрал их и отнес к очагу. С величайшей осторожностью я развел настоящий огонь там, где уже горел огонь призрачный.

Когда он разгорелся, я нагнулся над ним, чтобы согреться. При свете мерцающего пламени комната показалась совсем иной. Голые стены и заваленный обломками мебели пол. Не было ни следа посуды и стекла, хотя сохранились несколько досок от давно развалившихся полок. Я был благодарен своему везению и тому, что мебель была сделана из хорошего дуба, — иначе бы все это давным-давно сгнило. Я решил положить плащ на пол, чтобы смягчить холод камня, и надеялся, что мой огонь хоть немного согреет меня. Я лег, закрыл глаза и попытался не думать о призрачных кошках и призрачных людях, которые крепко спали в своих постелях надо мной.

Я попытался возвести стены Силы, прежде чем заснуть, но это было все равно что вытирать ноги, стоя в воде. Чем ближе я подходил ко сну, тем труднее было нащупывать связь. Сперва мне снились Кетриккен, Старлинг, Кеттл и шут, блуждающие по дороге с факелами, и Ночной Волк, который бегал взад и вперед и скулил. Это был неприятный сон, и я ушел от него и углубился в себя — а возможно, мне это лишь казалось.

Я нашел знакомую хижину. Я узнал бедную комнату, грубый стол, аккуратный очаг, узкую кровать, так тщательно застеленную. Молли сидела в ночной рубашке у очага, укачивала Неттл и тихо напевала песню про звезды небесные и про морских звезд. Я не помнил никаких колыбельных и был очарован этой песней, так же как и Неттл. Большие глаза её были устремлены на Молли. Она сжимала мамин палец в маленьком кулачке. Молли пела свою песню снова и снова, но я не уставал слушать её. Это была сцена, которую я мог бы смотреть и месяц, и год. Но глазки ребенка закрылись, только для того, чтобы тут же снова распахнуться. Во второй раз веки девочки опустились медленнее и остались сомкнутыми. Её губки медленно двигались, как будто она сосала во сне. Черные волосики уже начинали курчавиться. Молли наклонилась, чтобы провести губами по лобику Неттл.

Молли устало поднялась и отнесла девочку в постель. Она откинула одеяло, уложила ребенка и вернулась к столу, чтобы потушить единственную свечу. При свете очага я видел, как она улеглась в постель рядом с ребенком и натянула одеяло. Она закрыла глаза, вздохнула и больше не шевелилась. Я смотрел, как она спит, и видел, что это сон изнеможения. Я ощутил внезапный стыд. Вовсе не о такой жизни для неё, не говоря уже о нашем ребенке, мечтал я. Если бы не Баррич, им приходилось бы ещё тяжелее. Я не стал смотреть на него, обещая, что все исправится, непременно исправится, когда я вернусь.


— Я ждал, что к тому времени, когда я вернусь, все исправится. Но это в некотором роде слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Голос Чейда. Старик склонился над столом в полутемной комнате, изучая свиток. Пламя свечи освещало его лицо и развернутую перед ним карту. Он выглядел усталым, но явно был в хорошем настроении. Его седые волосы были растрепаны, рубашка расстегнута и не заправлена в штаны, так что висела ниже пояса, как платье. Он был худым и мускулистым, но отнюдь не тощим, как прежде. Он сделал большой глоток из дымящейся кружки и покачал головой:

— Регал ничего не добьется, воюя с Горным Королевством. В каждой атаке на пограничные города отряды узурпатора редеют и скоро отступают. Они не пытаются овладеть разграбленными территориями или усилить передовые отряды, чтобы пробиться к Джампи. Чего он добивается?

— Пойди сюда, и я тебе покажу.

Чейд оторвал взгляд от свитка, наполовину довольный, наполовину раздраженный.

— Это серьезный вопрос, и я должен его обдумать. Вряд ли я найду ответ у тебя в постели.

Женщина отбросила одеяло и встала, чтобы подойти к столу. Она двигалась мягко, как крадущаяся кошка. Её нагота была не беззащитностью, а броней. Темные волосы были распущены и доходили до середины спины. Она была не слишком молода, и меч оставил следы на её ребрах. Но, однако, она все ещё оставалась привлекательной и по-женски грозной. Она склонилась над картой рядом с Чейдом и ткнула в пергамент пальцем:

— Смотри сюда. И сюда. И сюда. Если бы ты был Регалом, зачем бы ты стал атаковать эти места силами слишком незначительными, чтобы удержать хоть одно из них?

Когда Чейд ничего не ответил, она постучала по другой точке карты.

— Ни одна из этих атак не была неожиданностью. Горские отряды были размещены в этих двух поселках. Но ещё один отряд Регала отправился вот сюда.

— Но здесь ведь нет ничего, что стоило бы захватывать!

— Ничего, — согласилась она. — Но когда-то здесь был старый торговый путь, который вел в самое сердце гор. Он стороной обходит Джампи, и именно по этой причине им теперь редко пользуются. Большинство торговцев направляются в Джампи.

— А зачем все это нужно Регалу? Он хочет захватить эту дорогу и удерживать её?

— Разумеется, нет!

— А куда ведет эта дорога?

— Сейчас? Никуда, если не считать двух-трех отдаленных поселков. Но эта дорога вполне подходит для небольшого, быстро двигающегося отряда.

— И куда они придут?

— Дорога пропадает в Ши-Шо. — Она постучала по другой точке на карте. — Но она привела бы этот гипотетический отряд туда, где он оказался бы вне досягаемости горцев — к западу от Джампи.

— И какова их цель?

Женщина пожала плечами и улыбнулась, увидев, что Чейд наконец оторвался от карты:

— Может быть, убийство короля Эйода или попытка снова захватить бастарда, который, как говорят, скрывается в горах? Это ты мне должен сказать. Это твоя работа, а не моя. Отравить колодцы в Джампи?

Чейд внезапно побелел.

— Это недосмотр. Они уже там. Что мне теперь делать?

— Будь я на твоем месте, я бы послала гонца к королю Эйоду. Девушку на лошади. Предупредить его, что в Джампи могли пробраться шпионы.

Чейд кивнул.

— Думаю, это будет лучше всего. — Голос его внезапно стал очень усталым. — Где мои сапоги?

— Расслабься. Гонца послали вчера. Следопыты короля Эйода уже прочесывают дорогу. У него очень хорошие следопыты. В этом я могу поклясться.

Чейд посмотрел на женщину с задумчивостью, которая не имела никакого отношения к её наготе:

— Ты знаешь цену его следопытам. Тем не менее ты послала одну из твоих девушек к самому его порогу с официальным письмом, написанным твоей собственной рукой, чтобы предупредить его?

— Не вижу ничего хорошего в том, чтобы откладывать такие вещи.

Чейд пригладил свою короткую бороду.

— Когда в первый раз я попросил тебя о помощи, ты сказала, что работаешь за деньги, а не из патриотизма. Ты сказала, что одна сторона границы ничуть не хуже другой.

Она потянулась и повела плечами. Потом подошла к нему и со спокойной уверенностью положила руки ему на бедра.

— Мы почти одного роста. Может быть, как раз этим ты заманил меня на свою сторону?

Его зеленые глаза сияли, как у охотящегося кота.

— Да? — Он задумался, привлекая её к себе.


Я пришел в себя, слегка вздрогнув, и неловко пошевелился. Мне было стыдно, что я шпионил за Чейдом, и я ревновал его. Я поворошил огонь и снова улегся, напоминая себе, что Молли тоже спит одна, если не считать маленького тепла нашей дочери. Это мало утешало, и сон мой был беспокойным остаток ночи.

Когда я снова открыл глаза, квадрат водянистого солнечного света падал на меня из окна. В очаге тлели всего несколько угольков, но я не мерз. При свете дня комната, в которой я находился, производила гнетущее впечатление. Я пошел и заглянул в другую комнату в поисках лестницы на верхний этаж, откуда бы мог разглядеть город. Но нашел только гниющие остатки деревянных ступеней, к которым не рискнул даже прикоснуться. Сырость здесь была ещё сильнее. Сырые холодные каменные стены и пол напомнили мне о подземельях Оленьего замка. Я оставил место ночлега, шагнув навстречу дню, который казался почти теплым. Снег, выпавший прошлой ночью, превратился в лужи. Я снял шапку и позволил потеплевшему ветру трепать мои волосы. Пахло ранней весной.

Я ожидал, что дневной свет победит призрачных обитателей города. Но, по-видимому, он только сделал их сильнее. Черные камни с прожилками чего-то похожего на кварц широко использовались при постройке города, и стоило только прикоснуться к любой стене, чтобы увидеть, как жизнь пробуждается вокруг меня. Но даже если я ничего не касался, мне все равно казалось, что мимо меня проходят люди, болтают и смеются.

Я шел некоторое время, отыскивая высокое и хорошо сохранившееся здание. При дневном свете город оказался разрушенным ещё сильнее, чем я предполагал. Купола крыш провалились, в стенах некоторых зданий зияли огромные трещины, позеленевшие от вездесущего мха. Стены других домов распались, обнажив внутренности и завалив улицы обломками, через которые мне приходилось перелезать. Несколько самых высоких домов были совершенно целыми, но скособочились, как подвыпившие матросы. Наконец я увидел подходящее здание с высоким шпилем, возвышающееся над своими соседями, и направился к нему.

Когда я дошел до него, то потратил немного времени, чтобы просто постоять и внимательно посмотреть на дом. Я подумал, не дворец ли это. Огромные каменные львы охраняли вход. Внешние стены были построены из того же сияющего черного камня, который, как я понял, в этом городе был обычным строительным материалом, но на них были инкрустированы фигуры людей и животных из другого камня, белого. Резкий контраст черного и белого и огромный размер этих изображений делали их почти невероятными. Гигантская женщина держала огромный плуг с упряжкой чудовищных волов. Крылатое существо — возможно, дракон — занимало целую стену. Улыбающийся молодой человек бежал мимо со свитком пергамента под мышкой. Его глаза были желты, как янтарь. Я отступил, чтобы избежать столкновения, но, когда он пробегал, я не почувствовал ни малейшего колебания воздуха.

Огромные деревянные двери были закрыты и заперты, но замок так проржавел, что отвалился после одного-единственного осторожного толчка. Одна створка широко распахнулась, другая осела и рухнула на пол. Я заглянул внутрь, прежде чем войти. Пыльные, покрытые пятнами окна из толстого стекла пропускали внутрь слабый свет зимнего солнца. Над рухнувшей дверью танцевали в воздухе пылинки. Я почти ждал, что увижу летучих мышей, голубей или пару крыс. Но не было ничего, даже запаха давнего присутствия животных. Они опасались заходить в этот город, так же как и на дорогу. Я вошел, мои сапоги слегка шаркали по пыльному полу.

Там были обрывки древних шпалер, сгнившая деревянная скамья. Я поднял глаза к высокому потолку. В одну эту комнату могли поместиться все плацы Оленьего замка. Я чувствовал себя крошечным. Но у противоположной стены зала я увидел каменные ступени, уходящие во мрак. Когда я подошел к ним, то услышал быстрый деловой разговор, и внезапно по лестнице вверх и вниз засновали высокие люди в свободных мантиях. В руках они держали свитки и бумаги, а тон разговоров был тоном людей, обсуждающих серьезные вопросы. Они слегка отличались от всех, кого я когда-либо видел: у них были слишком яркие глаза и слишком длинные руки и ноги. Все остальное выглядело вполне обычным. Видимо, это здание суда или городской управы, решил я. Только такие занятия покрывают морщинами лбы и заставляют хмуриться лица. Я видел много людей в желтых мантиях и черных гамашах, на плечах которых было что-то вроде знаков отличия. По мере того как я поднимался вверх, число одетых в желтое людей увеличивалось.

На каждом этаже были широкие окна, кое-как освещавшие лестницу. Из первого я увидел только верхние этажи соседнего здания. На второй площадке я рассмотрел несколько крыш. На третьем этаже я пересек пролет, чтобы попасть на другую лестницу. Судя по качеству уцелевших кое-где обоев, этот этаж был наиболее роскошным. Я начал различать не только людей, но и призрачную мебель, как будто магия здесь была сильнее. Я шел по краю прохода, не желая сталкиваться с бестелесными людьми. Тут было много скамеек с мягкими подушками для ожидания — ещё один признак официальности этого помещения — и много младших писцов, сидящих за столами и списывающих что-то с лежащих перед ними свитков.

Я поднялся ещё на один этаж, но там меня ожидало разочарование — в окне был витраж, изображающий женщину и дракона. Похоже, они не враждовали, а стояли и разговаривали. У женщины были черные волосы, перехваченные яркой красной лентой, и черные глаза. В левой руке она что-то держала, но было ли это оружие или королевский жезл — я не мог точно определить. На огромном драконе был украшенный драгоценностями ошейник — но ни в его позе, ни в манере держаться не было ничего, что выдавало бы ручного зверя. Свет струился сквозь запыленное стекло, и несколько долгих мгновений я смотрел на изображение, не в силах сдвинуться с места. Я чувствовал, что в этом витраже заключен какой-то смысл, которого я не мог уловить. Наконец я отвернулся от окна, чтобы оглядеться.

Этот этаж был освещен лучше, чем остальные. Он представлял собой огромное открытое помещение, которое все же было значительно меньше, чем зал нижнего этажа. Высокие узкие окна из чистого стекла чередовались с простенками, украшенными холстами с изображениями битв и сцен крестьянской жизни. Меня потянуло к этим картинам, но я решительно направился к следующей лестнице. Это была узкая винтовая лестница, которая, как я надеялся, вела на башню, замеченную мной снаружи. Духов города здесь было меньше.

Подъем оказался круче и длиннее, чем я предполагал. Я расстегнул и куртку, и рубашку, прежде чем добрался до самого верха. На ступени падал тусклый свет из окон, больше похожих на бойницы. У одного из них стояла молодая женщина и глядела вниз, на город. В её бледно-лиловых глазах была безнадежность. Она казалась такой настоящей, что я невольно извинился, обходя её. Она не обратила на меня никакого внимания. У меня снова появилось жуткое ощущение, что это я призрак, а вовсе не она. На лестнице было несколько площадок и дверей, но все они были заперты, и время обошлось с ними не слишком жестоко. Сухой воздух верхних этажей сохранил и дерево, и металл. Я думал: что хранится за этими дверями? Сверкающие сокровища? Знания многих веков? Истлевшие кости? Ни одна из дверей не подалась, и, поднимаясь по ступеням, я надеялся, что не обнаружу ещё одной запертой двери в качестве единственной награды за свое восхождение.

Весь город был для меня загадкой. Призрачная жизнь, кипевшая в нем, казалась странным контрастом нынешнего запустения. Я не видел никаких следов битвы, и разрушения были, скорее всего, результатом каких-то глубинных возмущений земной коры. Я прошел ещё несколько запертых дверей; знает ли сама Эда, что за ними находится? Никто не запирает двери, если не надеется вернуться. Куда же исчезли все эти люди, которые до сих пор призраками блуждают по родным улицам? Почему и когда этот речной город был всеми покинут? Может быть, здесь и жили Элдерлинги Старейшие? Может быть, они и есть драконы, которых я видел на стенах и витражах? Некоторые люди любят загадки; у меня от них нарастала пульсирующая боль в голове. Я должен был удовлетворить зудящий голод, который мучил меня с начала дня. Я должен был найти ответ.

Наконец я дошел до верхнего этажа башни, представлявшего собой круглую залу с потолком в виде купола. Её стены были составлены из шестнадцати панелей — и восемь из них были сделаны из толстого грязного стекла. Они пропускали в комнату рассеянный зимний свет, отчего зала казалась одновременно освещенной и сумрачной. Одно из окон было разбито, и осколки лежали внутри и снаружи — по наружной части башни проходил узкий балкон. В центре зала находился огромный, частично разрушенный круглый стол. Двое мужчин и три женщины, все с оружием в руках, обсуждали что-то, стоя вокруг. Один из мужчин казался очень сердитым. Я обогнул призрачный стол, узкая дверь легко распахнулась, и я вышел на балкон.

Деревянные перила сохранились, но не вызывали доверия. Я медленно обошел башню, охваченный одновременно восхищением и страхом упасть. На юге простиралась широкая речная долина. Вдали возвышались темно-синие горы, казалось, бледное зимнее небо покоилось на их вершинах. По ближней части долины толстой ленивой змеей извивалась река. Вдалеке я видел другие города. За рекой была широкая зеленая долина, густо заставленная аккуратными крестьянскими домиками, которые то появлялись, то исчезали, когда я тряс головой, чтобы избавиться от надоедливых призраков. Я увидел широкий черный мост через реку и продолжающуюся за ним дорогу. Интересно, куда она ведет? Вдалеке мелькнуло сияние далеких башен, но я снова потряс головой и разглядел озеро, из которого в водянистом солнечном свете поднимался пар. Может быть, Верити где-то там?

Я посмотрел на юго-восток, и глаза мои расширились от удивления. Может быть, именно в этом был ответ на некоторые из моих вопросов. Большая часть города исчезла. Просто исчезла. Там не было никаких разрушений, никакого почерневшего от огня булыжника. Только огромная трещина в земле, словно какой-то рассерженный великан топнул ногой. Река заполнила расщелину сверкающим языком воды, вторгшимся в город. Остатки зданий все ещё стояли на её краях, улицы же уходили в воду. Даже на таком расстоянии я видел, что огромная трещина продолжается за противоположным берегом реки. Разрушение как копье вонзилось в сердце города. Спокойная вода светилась серебром под зимним небом. Может быть, тут произошло землетрясение? Я покачал головой. Слишком большая часть города уцелела. Без сомнения, это было страшное бедствие, но оно не могло объяснить гибели города.

Я медленно шел к северной стороне башни. У меня под ногами простирался город, за его пределами я видел поля и виноградники. А за ними был лес, через который вела дорога. В нескольких днях пути, если ехать на лошади, стояли горы. Я покачал головой. Судя по всему, я должен был прийти оттуда. Но путешествия я совершенно не помнил. Я прислонился к стене и стал думать, что делать дальше. Если Верити и был где-то в этом городе, то я не ощущал никаких следов его присутствия. Мне хотелось бы вспомнить, почему и когда я оставил своих спутников. Иди ко мне, иди ко мне. Этот шепот пронизывал меня до костей. Необоримая усталость поднялась во мне, и захотелось просто лечь и умереть. Я сказал себе, что виновата эльфийская кора. Хотя больше было похоже на последствия длительного припадка. Я вернулся в залу, чтобы уйти от холодного зимнего ветра. Когда я шагнул внутрь через разбитое окно, из-под моей ноги выкатилась палочка и я чуть не упал. Придя в себя, я посмотрел вниз и удивился, как я мог не заметить этого раньше. У основания разбитого окна были остатки небольшого костра. Сажа была на стекле, сохранившемся в нижней части оконной рамы. Я нагнулся, чтобы осторожно коснуться его. Мой палец остался черным. Сажа не казалась свежей, но и не была старше нескольких месяцев. Иначе зимние бури смыли бы её. Я шагнул к столу и попытался заставить работать свою усталую голову. Костер был сложен из дерева, но в нем были и веточки деревьев или кустарника. Кто-то намеренно принес их сюда, чтобы разжечь огонь. Зачем? Почему не использовать остатки стола? И зачем взбираться так высоко, чтобы развести костер? Чтобы насладиться видом?

Я сел и попытался подумать. Когда я прислонился спиной к каменной стене, ожили спорящие призраки у стола. Один из них сердито кричал что-то другим, а потом провел указкой над столом воображаемую линию. Одна из женщин скрестила руки на груди с упрямым выражением лица, а другая холодно улыбалась, постукивая по столу собственной указкой. Обругав себя идиотом, я встал на ноги и подошел, чтобы посмотреть на стол.

Осознав, что передо мной карта, я немедленно почувствовал уверенность в том, что костер развел Верити. Дурацкая улыбка расплылась по моему лицу. Конечно. Высокая башня с окнами, смотрящими на город и его окрестности, и в центре залы стол с самой необычной картой из всех, которые я когда-либо видел. Её сделали из глины, чтобы повторить все неровности рельефа. Глина местами потрескалась, но я видел, что река была выложена из кусочков черного стекла. На карте были крошечные модели домов, фонтаны, наполненные осколками синего стекла, прямые как стрела дороги и даже веточки с кусочками зеленой шерсти, обозначавшие, очевидно, самые высокие деревья. Тут было все, даже квадратики, изображающие рыночные лавки. И по всей глиняной карте были как бы рассыпаны сверкающие кристаллы, назначение которых осталось для меня загадкой. Даже поврежденная, карта радовала глаз точностью деталей. Я улыбался, абсолютно уверенный, что через несколько месяцев после возвращения Верити в Олений замок в его башне появится такой же стол и такая же карта.

Я склонился над ней, не обращая внимания на призраков, чтобы выяснить, где нахожусь. Я легко нашел свою башню. Как и следовало ожидать при моем везении, эта часть карты сильно потрескалась, но я все равно разобрался в своем пути, по мере того как мои пальцы шли по тем улицам, где шли мои ноги прошлой ночью. Я ещё раз восхитился прямыми дорогами и выверенными перекрестками. Я не мог точно сказать, где именно я «проснулся» прошлой ночью, но смог выбрать не слишком большой участок города и с уверенностью сказать, что все произошло в этом квартале. Я снова нашел свою башню и постарался запомнить количество перекрестков и поворотов, которые мне следовало пройти, прежде чем я вернусь к исходной точке. Может быть, если я окажусь там и осмотрю все вокруг, я заставлю пробудиться память о предшествующих днях? Жаль, что у меня не было бумаги и пера, чтобы зарисовать карту. Когда я подумал об этом, значение костра внезапно стало для меня совершенно ясным.

Верити использовал обгоревшую палочку, чтобы скопировать глиняную карту! Но на чем? Я оглядел комнату, но ничего похожего на бумагу не обнаружил. Между окнами были плиты белого камня с вырезанными на них… Я нагнулся, чтобы получше разглядеть. Любопытство охватило меня. Я положил руку на холодный белый камень и выглянул из грязного окна, расположенного рядом с ним. Я вел пальцами по реке, которую видел в отдалении, потом нашел гладкий след пересекавшей её дороги. Вид из каждого окна был изображен на панели рядом с ним. Руны и символы могли быть названиями городов или владений. Я потер стекло, но большая часть грязи была с наружной стороны.

Внезапно значение разбитого окна стало для меня очевидным. Верити разбил стекло, чтобы яснее видеть то, что расположено за ним, а потом он разжег костер и использовал обгоревшую палочку, чтобы перенести увиденное на ту карту, которую он нес с собой из Оленьего замка. Я подошел к разбитому окну и стал изучать панели по обе стороны от него. В слое пыли на оконной раме был отпечаток руки. Я положил собственную руку на след ладони Верити. Я не сомневался в том, что это была его ладонь.

Из окна я видел горы к северу от меня. Я пришел оттуда. Я попытался соединить вид из окна с пыльной панелью передо мной. Мелькающие призраки прошлого ничем не могли мне помочь. В одно мгновение я смотрел на густой лес, а в следующее видел там виноградники и хлебные поля. Общей в этих видениях была только прямая как стрела черная лента дороги, поднимавшейся в горы. Мои пальцы двигались вдоль дороги вверх по панели. Несколько рун стояли там, где дорога раздваивалась. И в этом месте в панель была вставлена искорка кристалла.

Я нагнулся к панели и попытался рассмотреть руны. Совпадали ли они с отметками на карте Верити? Может быть, эти символы узнает Кетриккен? Я вышел из комнаты и поспешил вниз по лестнице, проходя сквозь призраков, которые, казалось, обретали силу. Я уже ясно слышал их разговоры и видел гобелены, когда-то украшавшие стены. На них было изображено множество драконов. «Элдерлинги?» — спросил я и услышал, как мои слова, дрожа, разносятся вверх и вниз по лестнице.

Я искал что-нибудь, на чем можно писать. Обрывки шпалер были влажными тряпками и распадались при прикосновении. Дерево было старым и прогнившим. Я сломал дверь в одну из внутренних комнат, надеясь, что её содержимое сохранилось. По внутренним стенам шли деревянные полки с гнездами, в каждом из которых содержался свиток. Они казались настоящими, как и письменные принадлежности на столе в центре комнаты, но пальцы мои нащупали всего лишь призрак бумаги, рассыпавшийся в пепел. Взгляд мой упал на стопку свежего пергамента в углу комнаты. Пальцы отбрасывали сгнившие остатки и наконец нашли годный к употреблению кусок не больше чем в две мои ладони. Он был твердым и пожелтевшим, но годился для моего дела. В тяжелом закупоренном горшочке нашлись высохшие остатки чернил. Деревянные черенки сгнили, но металлические перья сохранились, и они были достаточно длинными для того, чтобы их можно было держать.

Вооружившись канцелярскими принадлежностями, я вернулся в комнату с картой. Плевком вернув к жизни чернила, я тер об пол стальное перо, пока оно снова не засверкало. Я разжег остатки костра Верити, потому что приближался вечер и естественного света уже не хватало. Я встал на колени перед панелью, с которой смахивала пыль рука Верити, и скопировал все, что мог, на обрывок засохшей кожи. Старательно сощурившись, я тщательно рассмотрел руны и потом перерисовал их на пергамент. Может быть, Кетриккен сможет в них разобраться. Может быть, когда мы сравним мою неуклюжую карту с той, что у неё, мы сможем разобраться в некоторых изображениях. Солнце садилось, а от моего огня остались только угли, когда я закончил. Я посмотрел на свой грубый чертеж. Ни Верити, ни Федврен не пришли бы в восторг от моей работы. Но придется обойтись этим. Убедившись, что чернила высохли и не размажутся, я спрятал свиток под рубашку. Я не хотел рисковать, подставляя карту под дождь или снег.

Когда я покинул башню, на город опускалась ночь. Я шел по улицам среди призраков, расходившихся по домам или ищущих вечерних развлечений. Я проходил мимо сиявших огнями трактиров и слышал доносившиеся оттуда веселые голоса. Мне становилось все труднее видеть правду пустых улиц и покинутых домов. В горле у меня пересохло, живот бурлил, и особенно тяжело было идти мимо трактиров, в которых призраки, исполнившись призрачного веселья, выкрикивали друг другу призрачные приветствия.

Мой план был прост. Я дойду до реки и попью. Потом я сделаю все, что смогу, чтобы вернуться к первому месту в этом городе, сохранившемуся в моей памяти. Там я найду какое-нибудь укрытие на ночь, а утром отправлюсь назад, в горы. Я надеялся, что, если пойду по дороге, которую, по всей вероятности, использовал, чтобы прийти сюда, что-нибудь оживит мою память.

Я стоял на коленях у края реки, положив одну руку плашмя на камень мостовой, когда появился дракон. Мгновением раньше небо надо мной было пустым. Потом все оказалось залитым золотистым светом и шумом огромных крыльев, похожим на шум крыльев летящего фазана. Люди вокруг меня закричали, некоторые испуганно, некоторые восторженно. Огромное существо сделало низкий круг. От ветра, рожденного его крыльями, корабли закачались, а на реке появилась рябь. Дракон ещё раз сделал круг, а потом без предупреждения нырнул и скрылся под водой. Свет, испускаемый им, погас, и ночь стала ещё темнее.

Я рефлекторно отскочил от призрачной волны, которая ударилась о берег, когда река приняла в себя дракона. Повсюду вокруг меня люди в ожидании смотрели на воду. Я проследил за их взглядами. Сперва я не видел ничего. Потом вода расступилась, и огромная голова показалась на поверхности. С неё стекала вода и бежала, сверкая, по золотой змеиной шее, появившейся вслед за ней. Во всех сказках, которые мне приходилось слышать, драконы представлялись как черви, ящерицы или змеи. Но когда этот вылез на берег и расправил влажные крылья, я невольно сравнил его с птицей. Грузный баклан, выныривающий из моря после охоты за рыбой, или фазан с ярким хохолком пришли мне на ум при виде этого гигантского существа. Оно было совершенно такой же величины, как один из кораблей, а размах его крыльев мог посрамить холщовые паруса. Слово «чешуя» совершенно не дает представления о драгоценных пластинах, покрывающих его крылья, однако «перья» слишком воздушное слово для описания. Если бы перо было сделано из тонко выкованного золота, это было бы похоже на одеяние дракона.

Он задержался на берегу реки и отряхнул мокрые крылья. Дракон не обратил на меня внимания, выйдя из реки так близко ко мне, что, если бы он был настоящим, меня бы залила вода, капающая с его распростертых крыльев. Каждая капля, падавшая обратно в реку, несла безошибочный отблеск древней магии. Его четыре огромные когтистые лапы глубоко уходили в сырую землю. Он осторожно сложил крылья и стал чистить длинный раздвоенный хвост. Золотой свет озарял меня и собравшуюся вокруг толпу. Я отвернулся от дракона, чтобы посмотреть на людей. Их лица были радостны, приветливы и исполнены почтения. У дракона были ясные глаза сокола и осанка жеребца, когда он шел к ним. Люди расступались, чтобы дать ему дорогу, бормоча вежливые приветствия.

— Элдерлинг, — сказал я вслух самому себе.

Я шел за ним, ведя пальцами по фасадам домов, слившись с восхищенной толпой. Люди потоками выходили из трактиров, чтобы присоединить свои приветствия к общему хору, и толпа, сопровождавшая дракона, росла с каждой минутой. По-видимому, это не было обычным событием. Не знаю, с какой целью я шел за ним. Вряд ли я вообще думал о чем-нибудь в это время, поглощенный желанием следовать за этим огромным и прекрасным существом. Теперь я понял, почему главные улицы этого города построены такими широкими. Вовсе не для свободного проезда груженых повозок, а для того, чтобы ничто не могло помешать этим гигантским гостям.

Один раз дракон остановился перед огромным каменным бассейном. Люди бросились вперед, сражаясь за честь работать чем-то вроде лебедки. Ведро за ведром поднималось с земли. Груз жидкой магии выливали в бассейн. Когда бассейн до краев наполнился сверкающей жидкостью, Элдерлинг изящно склонил шею и начал пить. Может быть, это и была призрачная Сила, но даже вид её пробудил во мне внутренний голод. Ещё дважды наполнялся бассейн, и дважды Элдерлинг выпивал его, прежде чем продолжил свой путь. Я следовал за ним, восхищаясь тем, что видел.

Перед нами внезапно появилась расщелина, нарушившая строгую городскую симметрию. Вслед за призрачной процессией я подошел к её краю только затем, чтобы увидеть, как все — мужчины, женщины, Элдерлинг — полностью исчезли, беззаботно войдя в неё. Я стоял один на краю разверзшейся пропасти, слыша только шепот ветра над неподвижной глубокой водой. Несколько звезд показались на обложенном тучами небе и отразились в черной воде. Какие бы секреты Элдерлингов ни готовы были открыться мне — они давным-давно были поглощены этим чудовищным катаклизмом. Я повернулся и медленно пошел прочь, размышляя о том, где теперь скрыты Элдерлинги и с какой целью. Я снова содрогнулся, вспомнив, как дракон пил сверкающую серебряную Силу.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы по своим следам вернуться к реке. Мой голод был теперь пустотой, которая билась о ребра, но я решительно отогнал его. Только сила воли помогла мне пройти сквозь группу дерущихся теней, но решимость оставила меня, когда городские стражи проехали по улицам на коренастых лошадях. Я отскочил в сторону, чтобы дать им дорогу, и вздрогнул, услышав звуки падающих дубинок. Каким бы ненастоящим это ни было, я был рад оставить позади шумную драку. Я свернул вправо, на более узкую улицу, и прошел ещё три перекрестка.

Я остановился. Здесь. Это была рыночная площадь, где я стоял на коленях прошлой ночью. Вот этот столб, в самом центре. Я помнил что-то вроде памятника, нависающего надо мной. Я подошел к нему. Он был сделан из того же вездесущего черного камня с блестящими прожилками. Моим усталым глазам показалось, что он сияет ярче, тем же загадочным внутренним светом, который испускали и другие строения. Слабое сияние очерчивало глубоко вырезанные на его поверхности руны. Я медленно обошел его. Некоторые, я не сомневался, были знакомы мне. Возможно, это были двойники тех, которые я копировал в тот день. Может быть, это что-то вроде указательного столба, где отмечены направления, соответствующие линиям компаса? Я протянул руку, чтобы коснуться одного из знакомых знаков.

Ночь вокруг вздыбилась. Волна головокружения захлестнула меня. Я вцепился в столб, но, как оказалось, промахнулся и упал вперед. Мои протянутые руки не нашли никакой опоры, и я упал лицом вниз на хрустящую корку заледеневшего снега. Некоторое время я лежал, прижавшись щекой к ледяной дороге, моргая бесполезными глазами в ночную тьму. Потом теплая тяжесть ударилась в меня.

Брат мой! — радостно приветствовал меня Ночной Волк. Он уткнулся холодным носом мне в лицо и стал лапой бить по моей голове, чтобы заставить меня подняться. Я знал, что ты вернешься! Я знал это!

Глава 28

КРУГ

Часть великой тайны, окутывающей Элдерлингов, заключается в том, что те немногие их изображения, которыми мы располагаем, мало похожи друг на друга. Это справедливо не только для шпалер и свитков, являющихся копиями более старых работ и, естественно, содержащих ошибки, но и в отношении тех единичных изображений Элдерлингов, которые сохранились со времен короля Вайздома.

На некоторых из этих изображений Элдерлинги имеют определенное сходство с легендарными драконами: характерные крылья, когти, чешуйчатая кожа и гигантские размеры. Но на других этого сходства нет. Так, на одном гобелене Элдерлинг изображен в виде человека, отличаясь от последнего лишь золотистой кожей и огромным ростом.

Существует теория, согласно которой необычайно малое количество знаний об Элдерлингах объясняется тем, что в свое время они были настолько обычны, что никто не видел необходимости подробно описывать их.

В определенной степени эта теория не лишена смысла. Но достаточно взглянуть в книги и на гобелены, где изображены лошади, чтобы увидеть содержащиеся в этой теории изъяны. Если бы Элдерлинги являлись — подобно лошадям — частью повседневной жизни, их изображения, разумеется, не были бы столь редки.


После совершенно безумного часа или двух я обнаружил, что снова сижу в палатке. Ночь казалась ещё холоднее после почти теплого дня, который я провел в городе. Мы сгрудились в шатре, закутавшись в одеяла. Мои спутники рассказали мне, что я исчез только прошлой ночью. Я в свою очередь рассказал обо всем, что видел в городе. Это было встречено с некоторым недоверием. Я чувствовал себя и тронутым, и смущенным одновременно, видя, сколько мучений причинило им мое исчезновение. Старлинг, похоже, много плакала, у Кеттл и Кетриккен покраснели глаза от недосыпа. Шут выглядел хуже всех. Он был бледен и молчалив, руки его подрагивали. Потребовалось некоторое время, чтобы все мы пришли в себя. Кеттл удвоила порции еды, и все мы, кроме шута, усердно набивали свои желудки. У него даже на это не было сил. Пока остальные сидели вокруг жаровни, слушая мой рассказ, он свернулся в комочек под одеялом, а волк уютно устроился рядом с ним. По-видимому, шут был в полном изнеможении.

После того как я рассказал обо всех подробностях моего путешествия в третий раз, Кеттл загадочно прокомментировала:

— Что ж, хвала Эде, что ты был одурманен эльфийской корой, когда тебя схватили, а то бы тебе никогда не сохранить разума.

— Вы сказали — схватили? — переспросил я.

Она нахмурилась.

— Ты знаешь, о чем я говорю. — Она внимательно оглядела всех нас. — Указательный столб — уж не знаю, что это на самом деле. Ты покинул нас мгновенно и мгновенно очутился здесь. Вернулся, вероятно, тем же путем.

— Тогда почему был схвачен один я?

— Потому что среди нас ты единственный чувствительный к Силе, — отрезала Кеттл. — Я смотрела на указательный столб при свете дня. Он сделан из черного камня с белыми кристаллическими прожилками, как и стены города. Ты касался обоих столбов?

Мгновение я молчал, вспоминая.

— Кажется, да.

Она пожала плечами:

— Вот видишь. Обработанный Силой предмет хранит намерения своего создателя. Эти столбы были воздвигнуты, чтобы облегчить передвижение тем, кто умеет ими пользоваться.

— Никогда не слышал ничего подобного. Откуда вы знаете?

— Я просто размышляю о том, что мне кажется очевидным, — упрямо ответила она. — И это все. Я ложусь спать. Я устала. Мы все провели прошлую ночь и большую часть дня, разыскивая тебя и беспокоясь о тебе. А в те часы, когда мы могли бы отдохнуть, волк не умолкая выл.

Выл?

Я звал тебя. Ты не отвечал.

Я не слышал, а то бы попытался ответить.

Я начал беспокоиться, маленький брат. Какие-то силы обрушились на тебя, унесли тебя туда, куда я не мог за тобой последовать, и закрыли твое сознание для моего. Сейчас я, как никогда, близок к тому, чтобы быть принятым в стаю. Но если бы я потерял тебя, это тоже было бы для меня потеряно.

Ты не потеряешь меня, обещал я ему, но не был до конца уверен, что смогу сдержать это обещание.

— Фитц! — настойчиво окликнула Кетриккен.

— Что?

— Давай посмотрим на карту, которую ты скопировал.

Я вынул её, а Кетриккен достала свою. Мы сравнили их. Было трудно найти что-то общее, потому что масштабы карт были различны. Наконец мы сошлись на том, что фрагмент, который я скопировал в городе, имеет нечто общее с дорогой, изображенной на карте Кетриккен.

Кетриккен изучала руны, срисованные мною с глиняной карты.

— Я встречала такие знаки раньше, — озабоченно заметила она. — Никто уже не может их правильно прочитать. Лишь немногие до сих пор понятны. Они обычно встречаются в очень странных местах. В горах попадаются каменные столбы с такими знаками. Несколько таких камней стоят у западного края моста через Великую пропасть. Никто не знает, когда они были поставлены и зачем. Считается, что некоторые из них стоят над могилами, а другие у границ.

— Вы можете расшифровать хоть какие-нибудь из рун? — спросил я.

— Очень немногие. Они используются в карточных играх. Одни сильнее других… — Голос её смолк. Она внимательно изучала мой чертеж. — Ни один символ не совпадает в точности с теми, которые я знаю, — проговорила она наконец. Разочарование было в её голосе. — Вот этот, по-моему, обозначает слово «камень». А других я вообще никогда не видела.

— Мне хотелось бы взглянуть на город, — тихо пробормотал шут. — И на дракона тоже…

Я медленно кивнул:

— Это место и это существо стоят того, чтобы их видеть. Если бы у меня в голове не звучал постоянно зов Верити, думаю, я бы тоже захотел исследовать этот город.

Я ничего не сказал им про сны о Молли и Чейде. Это было слишком личным.

— Захотел бы, не сомневаюсь, — согласилась Кеттл. — И влип в ещё большие неприятности. Интересно, хватит ли его привязанности к тебе, чтобы удержать тебя на дороге и защитить от её притяжения?

Я бы снова начал спрашивать, откуда она знает все это, если бы шут тихо не повторил:

— Я хотел бы посмотреть город.

— Сейчас всем надо лечь спать. Мы встанем на рассвете, чтобы завтра пройти как можно больше. Хотя меня и донимают дурные предчувствия, то, что до Фитца Чивэла здесь был Верити, внушает надежду. Мы должны скорее добраться до него. Я не могу больше каждую ночь думать о том, почему он так и не вернулся.

— Грядет Изменяющий, чтобы превратить камень в плоть и плоть в камень. От его прикосновения пробудятся драконы земли. Спящий город задрожит и очнется ему навстречу. Грядет Изменяющий, — сонно сказал шут.

— Писание Белого Дамира, — почтительно добавила Кеттл. Потом она посмотрела на меня и сердито тряхнула головой: — Сотни лет писаний и пророчеств, и все это закончится тобой?

— Я тут ни при чем, — глупо огрызнулся я, заворачиваясь в одеяло и с тоской вспоминая о почти теплом дне в городе. Снаружи завывал ветер, и я промерз до костей.

Я уже засыпал, когда шут коснулся моего лица теплыми пальцами.

— Хорошо, что ты жив, — пробормотал он.

— Спасибо, — сказал я. Я вспоминал игровую доску Кеттл и камни в надежде оставить мое сознание при себе. Я только начал обдумывать задачу и вдруг сел с криком: — У тебя теплая рука! Шут, у тебя теплая рука!

— Спи, — обиженным тоном велела Старлинг.

Я не обратил на неё внимания. Я стащил одеяло с лица шута и коснулся его щеки. Он медленно открыл глаза.

— Ты теплый, — сказал я ему, — ты здоров?

— Мне вовсе не тепло, — горестно сообщил он. — Мне холодно. И я очень-очень устал.

Я поспешно начал разжигать огонь в жаровне. Наши спутники медленно зашевелились. На другом конце палатки подняла голову Старлинг.

— Шут никогда не бывает теплым, — сказал я, пытаясь заставить их понять мою настойчивость. — Его кожа всегда холодная. А теперь он теплый!

— Да? — с непонятной мне издевкой спросила Старлинг.

— Он болен? — устало поинтересовалась Кеттл.

— Не знаю. Я ни разу в жизни не видел его больным.

— Я редко болею, — тихо поправил меня шут. — Но это лихорадка, которая у меня бывала и раньше. Ложись и спи, Фитц. Со мной все будет хорошо. Лихорадка пройдет к утру.

— Так или иначе, но мы должны выступить завтра утром, — неумолимо сказала Кетриккен. — Мы потеряли целый день, задержавшись здесь.

— Потеряли день? — воскликнул я почти сердито. — Мы нашли карту и выяснили, что Верити был в городе. Что до меня, то я не сомневаюсь, что он попал туда так же, как я, и, возможно, вернулся в то же самое место. Мы не потеряли день, Кетриккен, мы выиграли все то время, которое понадобилось бы нам, чтобы найти путь вниз, дойти до города и вернуться обратно. Насколько я помню, вы предлагали потратить день на поиски пути вниз по этому склону. Что ж, считайте, что так мы и поступили и путь был найден. — Я помолчал, сделал глубокий вдох и постарался заставить свой голос звучать спокойно. — Я не хочу ни на кого давить, но, если завтра шут не в состоянии будет подняться, я тоже никуда не пойду.

Глаза Кетриккен заблестели, и я приготовился к бою, но шут остановил нас.

— Я пойду с вами завтра, здоровый или больной, — заверил он нас обоих.

— Тогда все в порядке, — быстро сказала Кетриккен. Потом она спросила куда более мягко: — Шут, я могу что-нибудь сделать для тебя? Я бы не обращалась с тобой столь сурово, не будь нужда так велика. Я не забыла и никогда не забуду, что без тебя не добралась бы до Джампи живой.

Я понял, что речь идет о чем-то, во что я не посвящен, но оставил свои вопросы при себе.

— Я выздоровею. Только… Фитц! Могу я попросить у тебя немного эльфийской коры? Она так хорошо согрела меня прошлой ночью!

— Конечно.

Я рылся в сумке, когда предостерегающе заговорила Кеттл:

— Шут, я тебе не советую. Это опасная трава, и часто она приносит больше вреда, чем пользы. Кто знает, может быть, ты заболел именно потому, что пил её прошлой ночью?

— Чепуха, — презрительно отозвался я, — я пользовался ею несколько лет и ни разу не болел.

Кеттл фыркнула:

— А если болел, но у тебя не хватило ума это заметить? — заявила она. — Эта согревающая трава дает энергию телу, но смертоносна для духа.

— Мне всегда казалось, что она скорее восстанавливает мои силы, чем отнимает их, — возразил я, найдя маленький сверток и разворачивая его.

Не дожидаясь просьбы с моей стороны, Кеттл встала и поставила на огонь котелок с водой.

— И я никогда не замечал, что она притупляет разум или угнетает дух, — добавил я.

— Этого обычно и не происходит, если принять отвар всего один раз. Но за силы, которые он дает, позже всегда приходится платить. Тело нельзя обмануть, молодой человек. Когда доживешь до моих лет, ты научишься лучше понимать это.

Я замолчал. Я вспоминал те случаи, когда пытался восстановить силы при помощи коры, и у меня появилось неприятное ощущение, что Кеттл права, пусть даже только отчасти. И все же подозрение не помешало мне заварить две чашки вместо одной. Кеттл покачала головой, но легла, ничего больше не сказав. Я сел рядом с шутом, и мы пили наш чай. Когда он вернул пустую кружку, мне показалось, что его рука стала ещё теплее.

— Жар усилился, — предупредил я его.

— Нет, это просто тепло от кружки, — предположил он.

Я пропустил это мимо ушей.

— Ты весь дрожишь.

— Немного, — признался он. Потом боль вырвалась наружу, и он добавил: — Мне никогда ещё не было так холодно. Меня так трясет, что даже спина болит.

Прижмись к нему, предложил Ночной Волк и подвинулся ближе к шуту.

Я добавил свои одеяла к тем, которые закрывали шута, и забрался в постель рядом с ним. Он не сказал ни слова, но, кажется, стал дрожать немного меньше.

— Я не помню, чтобы ты хоть раз болел в Оленьем замке, — тихо сказал я.

— Я болел, но очень редко и не распространялся об этом. Ты ведь помнишь, мы с целителем не выносили друг друга. Я никогда не доверил бы свое здоровье его укрепляющим и слабительным. Кроме того, что хорошо для вашего народа, иногда совершенно бесполезно для меня.

— Разве твой народ так сильно отличается от моего? — спросил я через некоторое время.

Шут задел тему, которой мы редко касались.

— В некотором роде, — вздохнул он и поднес руку ко лбу. — Но иногда я сам себе удивляюсь. — Он глубоко вздохнул и резко выдохнул, как будто испытывал боль. — Может быть, на самом деле я даже не болен. Я сильно изменился за прошедший год, как ты заметил. — Последнюю фразу он прошептал.

— Ты вырос, и у тебя появился цвет.

— Это не все. — Улыбка скользнула по его лицу и увяла. — Думаю, теперь я почти взрослый.

Я тихо фыркнул:

— Я считал тебя взрослым уже много лет, шут. Я думал, что ты стал мужчиной раньше меня.

— Правда? Как забавно! — тихо воскликнул он, и на мгновение его голос стал почти прежним. Потом глаза шута закрылись. — Я засыпаю, — сказал он.

Я ничего не ответил, только потеплее укрылся одеялом рядом с ним и поднял свои стены. Потом провалился в мутное забытье, которое было чем угодно, но не спокойным сном.

Я проснулся перед рассветом с ощущением опасности. Рядом со мной тяжелым сном спал шут. Я коснулся его лица и обнаружил, что оно по-прежнему теплое и влажное от пота. Я откатился от него и заботливо подоткнул под него одеяло. Потом добавил в жаровню несколько веток драгоценного топлива и быстро начал одеваться. Ночной Волк немедленно насторожился.

Выходишь?

Только принюхаться.

Мне пойти?

Грей шута. Я ненадолго.

Уверен, что все будет в порядке?

Я буду очень осторожен. Обещаю.

Холод был как пощечина. Полная тьма. Через пару секунд мои глаза привыкли к ней, и все равно я не видел почти ничего, кроме палатки. Даже звезды были затянуты облаками. Я стоял неподвижно на ледяном ветру, напрягая все чувства, чтобы понять, что насторожило меня. И не Силой, а Даром я прощупывал темноту. Я ощутил наш отряд и голод сбившихся в кучу джеппов. На одном зерне они долго не протянут. Ещё одна забота. Я решительно отбросил это и продолжил обследование. Я замер. Лошади? Да. И люди? Кажется, да. Внезапно Ночной Волк оказался рядом со мной.

Ты чуешь их?

Ветер не с той стороны. Пойти посмотреть?

Да. Но оставайся невидимым.

Конечно. Пригляди за шутом. Он скулил, когда я оставил его.

Вернувшись в палатку, я тихо разбудил Кетриккен.

— Возможно, нам грозит опасность, — прошептал я. — Лошади и люди, может быть, на дороге. Я ещё не уверен.

— К тому времени, когда мы будем уверены, они уже нагонят нас, — угрюмо сказала она. — Буди всех. Я хочу, чтобы мы были готовы выйти на рассвете.

— Шута ещё лихорадит, — сказал я, нагибаясь и тряся за плечо Старлинг.

— Если он останется здесь, его лихорадка быстро пройдет. Он умрет. И ты с ним. Волк пошел посмотреть, в чем там дело?

— Да.

Я знал, что она права, но мне по-прежнему было трудно заставить себя разбудить шута. Он двигался как одурманенный. Пока мои спутники поспешно собирались, я быстро натянул на него куртку и добавочную пару гамаш. Я завернул его во все наши одеяла и поставил снаружи, пока остальные разбирали и грузили палатку. Потом тихо спросил Кетриккен:

— Какой вес могут нести джеппы?

— Больше, чем весит шут. Но на них нельзя сидеть верхом, и они очень пугливы с живым грузом. Мы можем попытаться, но шуту будет неудобно, а джеппами станет трудно управлять.

Это был ответ, которого я ожидал, и он меня не обрадовал.

— Какие новости от волка? — спросила Кетриккен.

Я потянулся к Ночному Волку и был испуган, обнаружив, как трудно мне было коснуться его сознания.

— Шесть всадников, — сказал я ей.

— Друзья или враги? — спросила Кетриккен.

— Он не может знать, — объяснил я и спросил у волка:

Как выглядят лошади?

Очень соблазнительно.

Большие, как Уголек, или маленькие, как горные лошади?

Что-то среднее. И один вьючный мул.

— Они на лошадях, не на горных пони, — сказал я Кетриккен.

Она покачала головой:

— Мои земляки не пользуются лошадьми так высоко в горах. Они ездят на пони. Будем считать, что это враги, и действовать соответственно.

— Будем драться или отступим?

— И то и другое, разумеется.

Кетриккен уже вытащила свой лук из седельной сумки одного из джеппов. Теперь она натягивала его, чтобы держать наготове.

— Сперва мы найдем удобное место, чтобы устроить засаду. А потом подождем. Пошли.

Это было легче сказать, чем сделать. Это вообще было возможно только благодаря исключительно гладкой дороге. Мы начали этот день, когда свет был ещё только намеком. Старлинг вела джеппов. Я шел вслед за ними вместе с шутом, а Кеттл с посохом и Кетриккен с луком следовали за нами. Сперва я позволил шуту попробовать идти самому. Он медленно поплелся вперед, и, когда джеппы стали неумолимо удаляться от нас, я понял, что так дело не пойдет. Я закинул его левую руку себе на плечо, обнял за талию и потащил вперед. Очень скоро он начал задыхаться и с трудом не позволял своим ногам безвольно волочиться по земле. Неестественное тепло его тела пугало меня. Я грубо гнал его вперед и молился, чтобы нам встретилось какое-нибудь укрытие.

На горе, что высилась слева от дороги, произошел обвал. Он унес с собой добрую половину дороги, а на той, что сохранилась, осталась огромная куча камней и земли. Старлинг и джеппы с сомнением осматривали её, когда мы с шутом доковыляли до них. Я посадил его на камень, и он застыл, закрыв глаза и опустив голову. Я закутал его в одеяло и подошел к Старлинг.

— Это старая осыпь, — заметила она. — Может быть, нам и удастся пройти через неё.

— Может быть, — согласился я, уже подыскивая глазами место, подходящее для такой попытки. Снег завалил камни, надежно укрыв их от глаз. — Я пойду вперед и поведу джеппов. Сможешь идти за мной и вести шута?

— Думаю, да. — Она посмотрела на него. — Ей совсем плохо?

— Он может идти, если есть рука, на которую можно опереться. Стой на месте, пока не пройдет последнее животное. Потом иди по нашим следам.

Старлинг согласно кивнула головой, но не выглядела довольной.

— А разве нам не нужно подождать Кетриккен и Кеттл?

Я задумался.

— Нет. Если эти всадники догонят нас, я не хочу оказаться прижатым к этим камням. Лучше перейти осыпь.

Я хотел бы, чтобы волк был с нами, потому что он вдвое лучше меня держался на ногах и реакция у него была лучше.

Не могу прийти. Они меня заметят. По обе стороны дороги отвесные скалы, а они между тобой и мной.

Не думай об этом. Просто следи за ними и держи меня в курсе. Они быстро двигаются?

Они ведут своих лошадей и много спорят об этом. Один очень толстый. Он говорит мало, но он не медлит. Будь осторожен, брат мой.

Я сделал глубокий вдох и, так как все варианты казались мне примерно одинаковыми, пошел наудачу. Сперва это была просто россыпь камней на дороге, но за ней возвышалась стена огромных глыб, мерзлой земли и острых осколков. Я стал подниматься вверх по этой сомнительной тверди. Вожак джеппов двинулся за мной, а остальные без страха и сомнения побрели следом. Вскоре я обнаружил, что налетевший снег образовал на камнях тонкую ледяную корку, под которой часто скрывались расщелины и ямы. Я беспечно сделал очередной шаг, и моя нога до колена провалилась в трещину.

Когда я освободил ногу и огляделся, мужество чуть не изменило мне. Слева тянулась бесконечная осыпь, поднимавшаяся к отвесной каменной стене. Я шел по груде каменных осколков. Если случится обвал, я соскользну к краю дороги и свалюсь в пропасть. Меня вдруг начали пугать мелочи: джепп, нервно потянувший за повод, который я сжимал, ветер, внезапно изменивший силу, и даже мои собственные волосы, упавшие на глаза, стали смертельно опасными. Дважды я падал на четвереньки и полз. Оставшуюся часть пути я шел согнувшись, тщательно проверяя, куда ставлю ногу, и с опаской перенося на неё свой вес.

За мной двигались джеппы, послушно трусившие за вожаком. Они были не так пугливы, как я. Я слышал, как сдвигаются камни, и маленькие лавины скатывались, чтобы со стуком осыпаться в пропасть. Джеппы не были связаны, если не считать повода на первом животном. Мне все время казалось, что кто-то из них упал. Они тянулись за мной, как поплавки на рыбачьей сети, а далеко позади виднелись Старлинг и шут. Один раз я остановился, чтобы посмотреть на них, и проклял себя за то, что взвалил на девушку-менестреля такую невероятно сложную задачу. Они шли гораздо медленнее, чем я, Старлинг вцепилась в шута и за них обоих выбирала места, куда ставить ноги. Сердце мое бешено заколотилось, когда я увидел, как она споткнулась и шут тотчас растянулся на камнях рядом с ней. Потом она подняла голову и увидела, что я смотрю на неё. Она сердито махнула рукой, делая мне знак идти дальше. Я пошел. Больше я ничего не мог сделать.

Осыпь кончилась так же внезапно, как началась. Облегченно вздохнув, я ступил на ровную поверхность дороги. За мной спустился вожак джеппов и все остальные животные, которые перепрыгивали, точно козы, с одного камня на другой. Как только все они благополучно спустились, я насыпал на дорогу немного зерна, чтобы удержать их на одном месте, и полез назад, на камни.

Я не увидел ни Старлинг, ни шута.

Мне хотелось бежать. Но я заставил себя идти медленно и двигаться по следам джеппов. Я говорил себе, что легко разгляжу их яркую одежду на унылом серо-бело-черном фоне. И разглядел. Старлинг сидела неподвижно на одном из обломков, а шут растянулся подле неё на камнях.

— Старлинг, — тихо позвал я.

Она подняла голову. Глаза её были огромными.

— Вокруг нас все покатилось. Маленькие камни, а потом большие. Я стояла неподвижно, чтобы дать осыпи пройти. А теперь я не могу поднять шута и не могу нести её. — Она боролась с паникой.

— Сиди спокойно. Я иду.

Я видел, в каком месте треснула корка и начали осыпаться камни. Я оценил то, что увидел, и пожалел, что так мало знаю об обвалах. По-видимому, движение началось где-то наверху. Мы были достаточно далеко от края дороги, но если камни покатятся, они тотчас снесут нас в пропасть. Я взял себя в руки и положился на разум.

— Старлинг! — снова позвал я. Это было не нужно, она и без того смотрела только на меня. — Иди ко мне. Очень медленно и осторожно.

— А шут?

— Оставь его. Когда ты будешь в безопасности, я вернусь за ним.

Одно дело знать, что поступаешь правильно. Совсем другое — следовать решению, которое смахивает на трусость. Я не знал, о чем думала Старлинг, когда медленно поднималась на ноги. Она не выпрямилась полностью, но медленно шла ко мне, согнувшись. Я закусил губу и молчал, хотя мне очень хотелось поторопить её. Дважды мелкие камешки сыпались из-под её ног. Они летели каскадом, увлекая за собой, поднимая другие, более крупные, и падали в пропасть. Оба раза она застывала, согнувшись, устремив на меня отчаянный взгляд. Я стоял и глупо думал, что я буду делать, если каменная лавина понесет её в пропасть. Бездумно брошусь вслед за ней или буду смотреть, как она падает, и навеки сохраню страшную память об этих черных молящих глазах?

Но наконец Старлинг достигла более крупных камней, на которых стоял я. Она вцепилась в мой рукав, и я обнял её, чувствуя, как она дрожит. Через несколько бесконечных мгновений я отстранил её от себя.

— Теперь иди. Это недалеко. Когда доберешься, оставайся там и не давай джеппам разбегаться. Ты поняла?

Она быстро кивнула и втянула в себя воздух. Потом она пошла по тропе, которую проложили мы с джеппами. Я дал ей отойти на безопасное расстояние и сделал несколько шагов к шуту.

Камни заметно шевелились под моей тяжестью. Я подумал, не разумнее ли было бы пойти выше или ниже по склону, чем шла Старлинг. Я решил было вернуться назад к джеппам за веревкой, но не нашел, к чему её привязать. И все это время я продолжал двигаться вперед, один осторожный шаг за другим. Шут не шевелился.

Камни покатились вниз из-под моих ног, подпрыгивая и набирая скорость. Я встал как вкопанный, а очередная волна сыпухи неслась мимо меня. Я почувствовал, что одна из моих ног начинает скользить, и, прежде чем смог взять себя в руки, сделал непроизвольный шаг вперед. Поток мелких камней становился быстрее и сильнее. Я не знал, что делать. Я подумал о том, чтобы упасть плашмя, но быстро решил, что тогда кувыркающимся камням будет только легче унести меня с собой. Ни один из них не был больше моего кулака, но их было так много! Я застыл на месте и успел сосчитать до десяти, когда камни наконец остановились.

Потребовалось все мужество, чтобы сделать ещё один шаг. Некоторое время я изучал почву, потом выбрал место, которое казалось наиболее безопасным. Я перенес свой вес на эту ногу и медленно выбрал место для следующего шага. К тому времени, как я дошел до распростертого тела шута, моя рубашка прилипла к спине, а зубы болели — так сильно я их сжимал. Я опустился на колени подле него.

Старлинг подняла угол одеяла, чтобы защитить его лицо, и он лежал закрытый, как мертвец. Я отогнул одеяло, чтобы посмотреть на его глаза. Лицо его было ужасного мертвенного цвета, губы сухие и потрескавшиеся, веки покрыты желтой коркой.

— Шут! — мягко позвал я, но он не ответил. Я продолжал говорить, надеясь, что какая-то его часть услышит меня. — Я собираюсь поднять тебя и нести. Почва очень плоха, и, если я споткнусь, мы свалимся в пропасть. Когда я возьму тебя на руки, ты не должен двигаться. Совсем. Ты меня понимаешь?

Он вздохнул немного глубже. Я принял это за согласие и осторожно подвел руки под его тело. Когда я выпрямился, шрам от стрелы в спине заныл. Пот заливал мне глаза. Я снова упал на колени, прижимая к себе шута и пытаясь совладать с болью и обрести равновесие. Одной ногой я нащупал опору и начал вставать, но камни тут же понеслись мимо меня. Я боролся с ужасным желанием крепче обхватить шута и бежать. Грохот осыпи, казалось, никогда не кончится. Когда же наконец все стихло, я дрожал от усилий стоять неподвижно. Мои ступни были засыпаны мелкими камнями.

— Фитц Чивэл!

Я медленно повернул голову. Кетриккен и Кеттл догнали нас. Они стояли на горе выше меня, далеко от осыпи. Обе они, казалось, были в ужасе от моего положения. Кетриккен первая пришла в себя.

— Мы с Кеттл собираемся перейти осыпь. Стой, где стоишь, и не двигайся. Старлинг и джеппы уже там?

Я с трудом кивнул. У меня так пересохло во рту, что я не мог говорить.

— Я возьму веревку и вернусь. Буду спешить, как могу.

Ещё один кивок с моей стороны. Мне нужно было бы повернуться, чтобы следить за ними, поэтому я их больше не видел. Вниз я тоже не смотрел. Ветер завывал, камни потрескивали под ногами, и я смотрел на лицо шута. Он не много весил для взрослого мужчины. Он всегда был худым, кости у него были как у птицы, и он больше полагался на свой язык, чем на кулаки и мышцы. Но когда я стоял и держал его, он с каждой секундой становился тяжелее в моих руках.

Я почувствовал, как шут слегка пошевелился.

— Замри, — прошептал я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Потом облизал губы.

— Что мы делаем? — прохрипел он.

— Мы как вкопанные стоим в самом центре осыпи, — охрипшим голосом объяснил я.

— Думаю, я могу встать.

— Не двигайся! — приказал я.

Он вздохнул немного глубже и хрипло спросил:

— Почему ты всегда оказываешься рядом, когда я попадаю в такие переделки?

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — уклончиво ответил я.

— Фитц!

Я подавил желание закричать и посмотрел вверх, на Кетриккен. Её силуэт выделялся на фоне неба. С ней был вожак джеппов. На плече у неё висел моток веревки, конец которой был привязан к сбруе джеппа.

— Я собираюсь бросить тебе веревку. Не пытайся поймать её. Дай ей упасть, потом осторожно подними и обвяжи вокруг пояса. Понял?

— Да.

Она не могла расслышать мой ответ, но ободряюще кивнула мне. Веревка пролетела мимо меня. Она разбудила стайку камешков, и их суетливого движения было достаточно, чтобы мне стало нехорошо. Веревка легла на расстоянии вытянутой руки от меня. Я посмотрел на неё и ощутил отчаяние. Я напряг волю.

— Шут, ты сможешь держаться за меня? Я должен попытаться поднять веревку.

— Думаю, я могу стоять, — отозвался он.

— Может быть, и придется, — неохотно признал я. — Будь готов ко всему. Но что бы ни случилось, держись за меня.

— Только если ты обещаешь держаться за веревку.

— Сделаю, что смогу, — мрачно кивнул я.

Брат мой! Они остановились там, где у нас был лагерь прошлой ночью.

Не сейчас, Ночной Волк.

Трое пошли вниз, как ты, а трое остались с лошадьми.

Не сейчас!

Шут поднял руки и неловко сжал мои плечи. Я вцепился в него левой рукой и каким-то образом высвободил правую. Я едва сдерживал безумный смех. Все это было так глупо, бессмысленно и опасно! Из всех способов, какими я мог бы умереть, этот никогда не приходил мне в голову. Я встретил взгляд шута и увидел в его глазах тот же панический смех.

— Готово, — сказал я ему и наклонился.

Мышцы мои сводило судорогами.

Мои пальцы всего на ладонь не дотянулись до веревки. Я посмотрел наверх, где беспокойно ждали Кетриккен и джепп. Я понял, что вдобавок совершенно не знаю, что буду делать, если достану веревку. Но мои мышцы были уже слишком напряжены для того, чтобы остановиться и задавать вопросы. Я заставлял свою руку двигаться к веревке, хотя чувствовал, что правая нога начинает скользить.

Все произошло одновременно. Шут конвульсивно сжал меня, когда весь склон пришел в движение. Я вцепился в веревку, но все ещё скользил вниз. Прежде чем она натянулась, я каким-то чудом успел обмотать её вокруг себя. Над нами Кетриккен уводила джеппа. Я видел, как он споткнулся, приняв на себя часть нашего веса. Джепп уперся ногами в землю и продолжил движение. Веревка натянулась, впиваясь в поясницу. Я держался.

Не знаю, как я управился со своими ногами, но я это сделал и даже стал переставлять их. Я чувствовал, что медленно раскачиваюсь, как маятник, на натянутой веревке, а камни катятся у меня под ногами. Внезапно почва стала тверже. Мои сапоги были полны мелких камешков, но я не обращал на это внимания, судорожно цепляясь за веревку и двигаясь через осыпь. Теперь мы уже были гораздо ниже тропы, по которой я шел в первый раз. Я не стал смотреть вправо, чтобы узнать, насколько мы близки к пропасти. Я сосредоточился на том, чтобы держать шута и веревку, не забывая переставлять ноги.

Внезапно я обнаружил, что иду уже по крупным камням, далеко от рыхлой осыпи, которая чуть не унесла наши жизни. Кетриккен над нами продолжала уверенно двигаться вперед, и мы шли за ней, а ещё через несколько минут мы оказались на надежной заснеженной земле. Я бросил веревку и осел на дорогу вместе с шутом. И закрыл глаза.

— Вот. Выпей воды. — Это был голос Кеттл, и она протягивала мне мех с водой.

Кетриккен и Старлинг поднимали шута. Пока я сидел, приходя в себя, что-то царапнуло мое сознание. Внезапно я вскочил на ноги.

— Их шестеро, а трое ушли вниз, как и я! Так сказал волк…

После этих бессвязных слов все удивленно уставились на меня. Кеттл вливала в шута воду, но он выглядел очень плохо. Её губы были поджаты от тревоги и недовольства. Я знал, чего она боится. Но страх, внушенный мне волком, был гораздо сильнее.

— Что ты сказал? — тихо спросила Кетриккен, и я понял, что они думают, будто сознание опять блуждает.

— Ночной Волк шел за ними. Шесть человек на лошадях, один мул. Они остановились там, где мы вчера разбивали лагерь. И он сказал, что трое из них пошли вниз, как и я.

— Ты хочешь сказать, в город? — тихо спросила Кетриккен.

В город, эхом отозвался Ночной Волк.

— Как это может быть? — спросила Старлинг. — Кеттл сказала нам, что указательный столб работал только для тебя, потому что ты был обучен владению Силой. Никто из нас не попал вниз.

— Значит, они тоже обучены Силе, — мягко проговорила Кеттл и вопросительно посмотрела на меня.

— Круг Регала, — сказал я и содрогнулся.

Тошнотворный страх охватил меня. Они были ужасно близко и знали, как причинить мне такую сильную боль! Всеобъемлющий страх перед этой болью захватил меня. Я боролся с паникой.

Кетриккен застенчиво похлопала меня по руке:

— Фитц, им нелегко будет пройти осыпь. Я сниму их стрелами. — Она сама выбрала эти слова.

Была определенная ирония в том, что королева пыталась защитить королевского убийцу. Каким-то образом это отрезвило меня, хотя я и знал, что её лук не может спасти нас от группы.

— Им не нужно подходить к нам близко, чтобы напасть на меня. Или на Верити. — Я глубоко вздохнул и внезапно услышал в своих собственных словах ещё кое-что. — Им совершенно не нужно физически приближаться к нам, чтобы напасть. Но тогда зачем они проделали такой длинный путь?

Шут приподнялся на локте и потер побелевшее лицо рукой.

— Может быть, они пришли сюда вовсе не для того, чтобы напасть на нас? — медленно проговорил он. — Может быть, они хотят чего-то другого?

— Чего? — спросил я.

— Чего хотел Верити? — Голос шута был слабым, но казалось, он очень тщательно обдумывает каждое слово.

— Помощи Элдерлингов? Регал никогда в них не верил. Он только надеялся, что благодаря им Верити уйдет с его пути.

— Возможно. Но он знает, что история о смерти Верити придумана им самим. Ты сам утверждал, что этот круг выжидал и шпионил за тобой. Что им может быть нужно, кроме Верити? Сейчас Регал должен не меньше королевы удивляться тому, что Верити до сих пор не вернулся. И ему приходится задуматься о том, что могло заставить бастарда забыть о жажде мести и идти неизвестно куда. Оглянись, Фитц. Ты оставил за собой след крови и увечий. Регал мог заинтересоваться, куда он ведет.

— Тогда зачем им нужно было спускаться в город? — спросил я. И ещё один, куда более неприятный, вопрос: — Откуда они узнали, как туда попасть? Мне помогла случайность, а откуда узнали они?

— Возможно, они гораздо лучше тебя владеют Силой, или они пришли сюда, зная гораздо больше, чем ты. — Кеттл говорила, осторожно подбирая слова, но в её голосе не было никаких сомнений.

Внезапно все стало для меня ясным.

— Я не знаю, почему они здесь. Я знаю только, что собираюсь убить их, прежде чем они доберутся до Верити или причинят мне какое-нибудь зло. — Я поднялся на ноги.

Старлинг смотрела на меня. Думаю, в это мгновение она ясно осознала, кто я на самом деле. Не романтический принц в изгнании, который непременно совершит что-нибудь героическое, а убийца. И притом не слишком удачливый.

— Сперва отдохни немного, — посоветовала мне Кетриккен. Голос её был твердым и сочувствующим.

Я покачал головой:

— Я бы отдохнул, но когда ещё представится такая возможность? Я не знаю, как долго они пробудут в городе. Надеюсь, они задержатся там на некоторое время. Я не собираюсь спускаться, чтобы там встретиться с ними. Силой они владеют гораздо лучше меня, в борьбе разумов я им не соперник. Но я могу убить их тела. Если они оставили наверху лошадей, солдат и запасы, я могу отнять это у них. Когда они вернутся, они окажутся в ловушке. Ни еды, ни укрытия. Вокруг — даже если они вдруг вспомнят, как охотиться, — вокруг нет дичи. Больше у меня такого прекрасного шанса не будет.

Кетриккен неохотно кивала. Старлинг выглядела больной. Шут опустился на одеяла.

— Мне следовало бы пойти с тобой, — тихо сказал он.

Я взглянул на него и попытался сдержать удивление в своем голосе:

— Тебе?

— Просто у меня чувство… что мне нужно пойти с тобой. Ты не должен быть один.

— Я не буду один. Ночной Волк ждёт меня.

Я быстро нашел своего брата. Он лежал на животе в снегу немного ниже по дороге от солдат. Они развели небольшой костер и готовили ужин. От этого волку хотелось есть.

Будет у нас конина сегодня?

Посмотрим.

Я повернулся к Кетриккен:

— Могу я взять ваш лук?

Она скрепя сердце передала его мне.

— Ты умеешь с ним обращаться? — спросила моя королева.

Это было прекрасное оружие.

— Достаточно для наших целей. У противников нет никакого достойного упоминания укрытия, и они не ожидают атаки. Если мне повезет, я успею убить одного из них, до того как они поймут, в чем дело.

— Ты застрелишь человека, даже не бросив ему вызов? — слабым голосом спросила Старлинг.

Я увидел, как в её глазах рушатся последние иллюзии. Тогда я сосредоточился на своей работе.

Ночной Волк!

Мне гнать лошадей в пропасть или просто по дороге? Они учуяли меня и начинают волноваться. Но люди не обращают на них никакого внимания.

Я бы хотел заполучить груз, который на них навьючен, если это можно устроить. Почему убийство лошади беспокоит меня больше, чем убийство человека?

Посмотрим, рассудительно ответил Ночной Волк. Мясо есть мясо, добавил он.

Я повесил на плечо колчан Кетриккен. Снова поднимался ветер, обещая снегопад. При мысли о том, что мне предстоит во второй раз пересекать оползень, у меня тряслись поджилки.

— Выбора нет, — напомнил я себе.

Я поднял глаза и увидел, что Старлинг отворачивается от меня. По-видимому, она приняла мое замечание как ответ ей. Что ж, в некотором роде это и был ответ.

— Если я потерплю неудачу, они пойдут за вами, — осторожно проговорил я. — Вы должны уйти отсюда так далеко, как только сможете. Идите, пока совсем не стемнеет. Если все пройдет хорошо, мы скоро догоним вас. — Я нагнулся над шутом: — Ты сможешь идти?

— Некоторое время, — уныло ответил он.

— Если будет нужно, я его понесу, — с тихой уверенностью произнесла Кетриккен.

Я посмотрел на высокую женщину и поверил ей. Я кивнул.

— Пожелайте мне удачи, — сказал я им и повернулся к осыпи.

— Я с тобой, — внезапно заявила Кеттл. Она перешнуровала свои ботинки и встала. — Дай мне лук и следуй за мной.

На мгновение я лишился дара речи.

— Почему? — спросил я наконец.

— Потому что я знаю, что делаю, пересекая эту скалу. И владею луком не только «достаточно для наших целей». Могу спорить, что подстрелю двоих, прежде чем они поймут, что происходит.

— Но…

— Она хорошо справилась с оползнем, — спокойно заметила Кетриккен. — Старлинг, веди джеппов. Я понесу шута. — Она посмотрела на нас непроницаемым взглядом, — Догоняйте, как только сделаете свое дело.

Я вспомнил, что однажды уже пытался уйти от Кеттл. Если она вознамерилась отправиться со мной, то пусть уж лучше идет рядом, а то ещё возникнет у меня за спиной, как призрак. Я сердито посмотрел на неё, но кивнул.

— Лук, — напомнила старуха.

— Вы действительно хорошо стреляете? — спросил я её, неохотно подчиняясь.

Странная улыбка появилась на её лице. Кеттл посмотрела на свои скрюченные пальцы:

— Я не стала бы говорить тебе, что умею делать что-то, если бы не умела. Кое-какие из моих прежних навыков все ещё при мне.

И мы начали взбираться на каменный завал. Кеттл шла впереди, нащупывая дорогу посохом, а я по её требованию шел следом. Она не говорила ни слова, только смотрела на землю, на свои ноги и на посох. Я не понял, чем она руководствовалась, выбирая дорогу, но рыхлые камни и снежный наст оставались неподвижными под её быстрыми шагами. Это выглядело таким простым делом, что я начинал уже чувствовать себя дураком.

Теперь они едят. Никто не караулит.

Я передал это сообщение Кеттл, и старая женщина мрачно кивнула. Я беспокоился, сумеет ли она сделать то, что необходимо. Одно дело — хорошо стрелять из лука, и совсем другое — застрелить человека, который мирно обедает. Я вспомнил слова Старлинг и подумал, найдется ли в мире хоть один человек, который встал бы и бросил вызов, прежде чем убить всех троих. Я коснулся рукояти моего короткого меча. Что ж, давным-давно Чейд обещал мне именно это: убивать для своего короля, не рассчитывая на славу и почести, которые получают его солдаты. Впрочем, не могу сказать, что среди моих боевых воспоминаний есть воспоминания о славе и почестях.

Не откладывая, мы начали спуск с осыпи, двигаясь быстро и осторожно. Кеттл заговорила очень тихо:

— Теперь мы можем идти. Но когда доберемся туда, дай мне выбрать место и сделать первый выстрел. Когда человек упадет, покажись и привлеки их внимание. Они не заметят меня, и я смогу сделать ещё один.

— Вы делали такие вещи раньше?

— Это не так уж сильно отличается от нашей игры, Фитц. А теперь нам лучше помолчать.

Я знал, что Кеттл никогда прежде не убивала подобным образом, если вообще убивала. Я начал сомневаться в том, что разумно было отдавать ей лук. В то же время я эгоистично радовался тому, что она со мной. Я боялся потерять мужество.

Может быть, ты начинаешь понимать, что охотиться лучше в стае?

Может быть.

Мы обогнули выступ горы, и перед нами открылся лагерь. Все три гвардейца беззаботно сидели вокруг костра, ели и разговаривали. Лошади уловили наш запах и начали тихо пофыркивать. Но поскольку волк уже некоторое время держал их в напряжении, мужчины не обратили на это никакого внимания. Ещё пока мы шли, Кеттл положила стрелу на тетиву и теперь держала лук наготове. В конце концов, это было просто. Безобразное, бездумное, но простое убийство. Она спустила тетиву, когда один из людей заметил нас. Стрела угодила ему в грудь. Остальные двое вскочили на ноги, повернулись, увидели нас и нагнулись за своим оружием. За эти секунды Кеттл успела прицелиться второй стрелой и выпустила её как раз тогда, когда несчастный гвардеец обнажил меч. Ночной Волк внезапно выскочил сзади и повалил последнего. Он прижимал его к земле, пока я не подбежал и не прикончил человека мечом.

Все это произошло быстро и почти бесшумно. Три мертвеца лежали на снегу. Шесть нервных, покрытых потом лошадей, один бесстрастный мул.

— Кеттл, посмотри, какая у них есть еда, — сказал я ей, чтобы отвлечь от этой ужасной картины.

Она перевела взгляд на меня и медленно кивнула.

Я перевернул тела и внимательно осмотрел их. Эти солдаты не носили цветов Регала, но происхождение двоих совершенно точно можно было установить по их лицам и покрою одежды. Из Фарроу. Третий, когда я перевернул его, чуть не заставил мое сердце остановиться. Я знал его в Оленьем замке, не очень хорошо, но достаточно для того, чтобы помнить, как его зовут. Таллоу. Я сел на корточки и смотрел на его мертвое лицо, стыдясь, что не могу вспомнить ничего, кроме имени. Я решил, что он перебрался в Тредфорд, когда Регал перевез туда двор. Многие слуги тогда уехали. Я пытался внушить себе, что не имеет значения, где он начал. Закончил он здесь. Скрепя сердце я продолжил работу.

Я сбросил тела с края скалы. Пока Кеттл разбирала съестные припасы, откладывая то, что мы могли взять с собой, я снял с лошадей всю упряжь и кладь. Все это последовало за телами гвардейцев. Я проверил их сумки и не нашел почти ничего, кроме теплой одежды. На муле была только палатка. Никаких бумаг. Зачем они нужны членам круга Силы?

Гони лошадей вниз по дороге. Вряд ли они вернутся к хозяевам.

Так много мяса, и ты хочешь, чтобы я прогнал их?

Если мы убьем здесь одну, это будет больше того, что мы можем съесть и унести. Остатки накормят тех троих, которые ещё вернутся. У них тут есть вяленое мясо и сыр. Я прослежу, чтобы сегодня твой желудок был полон.

Ночной Волк был недоволен, но послушался меня. Думаю, он гнал лошадей дальше и быстрее, чем требовалось на самом деле, но они, по крайней мере, остались живы. Я не имел ни малейшего представления, каковы их шансы в горах. Скорее всего, они станут добычей снежной кошки или пищей для воронов. Внезапно я почувствовал, что ужасно устал от всего этого.

— Пойдем? — глупо спросил я Кеттл, и она кивнула.

Она запаковала для нас хороший запас еды, но я сомневался, что смогу проглотить хоть кусочек. То немногое, что мы не смогли унести и не смог съесть волк, полетело в пропасть. Я огляделся:

— Если бы я осмелился прикоснуться к этому проклятому столбу, я бы сбросил и его.

Она посмотрела на меня так, будто я предлагал ей сделать это.

— Я тоже боюсь прикоснуться к нему, — сказала она наконец, и мы оба отвернулись.

Вечер опускался на горы, когда мы шли по дороге, и ночь быстро следовала за ним. Я шел за Кеттл и волком по осыпи почти в полной темноте. Ни один из них, по-видимому, не боялся, а я внезапно почувствовал себя слишком усталым, чтобы беспокоиться о себе.

— Не позволяй своим мыслям блуждать, — упрекнула меня Кеттл, когда мы наконец спустились с груды камней и снова вышли на дорогу.

Она взяла меня за руку и крепко сжала.

Мы шли некоторое время уже в полной тьме по гладкой широкой дороге, лежавшей перед нами. Волк бежал впереди, время от времени возвращаясь, чтобы проверить, тут ли мы.

Лагерь уже близко, подбодрил он меня после одного такого перехода.

— Сколько времени ты занимался этим? — спросила меня Кеттл чуть погодя.

Я не стал делать вид, что не понимаю вопроса.

— С тех пор, как мне исполнилось двенадцать, — сказал я ей.

— Сколько человек ты убил?

Это было сказано не так холодно, как можно было предположить. И я ответил ей серьезно:

— Я не знаю. Мой… учитель не советовал мне считать. Он сказал, что это ни к чему не приведет.

На самом деле он выразился не совсем так. Я помнил его слова очень хорошо. «После первого это не имеет никакого значения, — сказал Чейд. — Мы знаем, кто мы есть. От того, сколько раз ты убил, не станет ни лучше, ни хуже».

Сейчас я задумался, что он имел в виду, когда Кеттл сказала в темноте:

— Я уже убивала один раз. Раньше.

Я не ответил. Пусть она расскажет, если захочет, но на самом деле я не хотел этого знать.

Её рука в моей начала дрожать.

— Я была в ярости, когда убила её. Не думала, что у меня получится, она всегда была сильнее. Но она умерла, а я жива. И поэтому они выжгли из меня все и выгнали. Отправили в вечное изгнание.

Её рука нашла мою и сжала её. Мы шли дальше. Я увидел впереди крошечный огонек. Скорее всего, это была жаровня в нашей палатке.

— Это было невероятно, то, что я сделала, — устало сказала Кеттл. — Такого не случалось никогда раньше. О, между кругами, очень редко, соперничая за любовь короля… Но я вызвала на дуэль Силы члена собственного круга и убила её. Это было непростительно.

Глава 29

ПЕТУШИНАЯ КОРОНА

Есть игра, распространенная среди горцев. Этой игре трудно научиться, ещё труднее по-настоящему овладеть ею. Это комбинация карт и фишек с рунами. Колода состоит из семнадцати карт, обычно размером с мужскую ладонь, сделанных из светлого дерева. На каждой из этих карт изображен персонаж горных преданий, например Старик Ткач или Та, Кто Оставляет След. Эти сильно стилизованные изображения обычно выполняются красками по выжженному контуру. Тридцать одна кость с рунами вырезается из серого камня, характерного для гор. На них есть руны, означающие Камень, Пастбище, Воду и тому подобное. Все карты и камни раздаются игрокам, обычно троим. И карты, и руны имеют традиционное значение, которое варьируется в некоторых комбинациях. Считается, что это очень древняя игра.


Остаток пути до палатки мы прошли в молчании. Сказанное Кеттл настолько потрясло меня, что я не мог придумать никакого ответа. Было бы глупо обрушить на неё десятки вопросов, которые мне хотелось задать. У неё были ответы, и она бы решила, стоит давать их мне или нет. Теперь я это знал. Ночной Волк вернулся ко мне бесшумно и быстро и тесно прижался к моим ногам.

Она убила в своей стае?

Похоже на то.

Это случается. Это очень нехорошо, но это случается. Скажи ей это.

Не сейчас.

Когда мы вошли в палатку, все промолчали. Никто не хотел спрашивать. Поэтому я тихо сказал:

— Мы убили гвардейцев, прогнали лошадей и сбросили в пропасть все их запасы.

Старлинг только непонимающе смотрела на нас. Её глаза были большими и темными, как у птицы. Кетриккен налила нам по кружке чая и тихо присоединила принесенную нами еду к нашим собственным, быстро тающим припасам.

— Шуту стало немного лучше, — сказала она как бы для того, чтобы завязать общий разговор.

Я посмотрел, как он спит, завернувшись в одеяло, и усомнился в этом. Его глаза запали, тонкие волосы спутались и прилипли ко лбу. Но когда я приложил руку к его лицу, кожа была почти холодной. Я подоткнул одеяло.

— Он ел что-нибудь? — спросил я Кетриккен.

— Выпил немного бульона. Думаю, он поправится, Фитц. Он болел, день или два, в Голубом Озере. Все то же самое, лихорадка и слабость. Он тогда сказал, что это, возможно, не болезнь, а только изменения, через которые проходит его род.

— Он и мне вчера говорил что-то в этом духе, — согласился я.

Она дала мне миску теплого супа. На мгновение его запах показался мне приятным, а потом я вспомнил об остатках похлебки, которую испуганные стражники разлили по заснеженной дороге. Я сжал зубы.

— Ты видел членов круга? — спросила Кетриккен.

Я покачал головой, потом заставил себя заговорить:

— Нет. Но там была большая лошадь, и одежда в седельных сумках подошла бы Барлу. В других были синие куртки, которые любит Каррод. И простые вещи Уилла.

Я неохотно называл имена, в некотором роде боясь привлечь внимание врагов. Владеют они Силой или нет, но горы покончат с ними. Тем не менее я не испытывал никакой гордости и знал, что не поверю в смерть троих оставшихся членов круга Галена до тех пор, пока не увижу их тела. На данный момент я знал только, что могу не особенно опасаться нападения этой ночью. На мгновение я представил себе, как они возвращаются в лагерь, ожидая найти еду, огонь и палатку. Но их встретит только холод и темнота. Они не увидят даже крови на снегу.

Я понял, что суп совсем остыл. Я заставил себя съесть его, проглотил, почти не ощутив вкуса. Таллоу когда-то играл на свистульке. Внезапно я вспомнил, как он сидел на заднем крыльце кухни, играя для нескольких служанок. Я закрыл глаза, тщетно надеясь вспомнить что-нибудь плохое о нем. Похоже, что его единственным преступлением была преданность не тому хозяину.

— Фитц! — Кеттл ткнула меня.

— Я не блуждал.

— Ты бы скоро начал. Страх был твоим союзником сегодня. Он заставлял тебя сосредоточиться. Но ты должен хоть немного поспать. А во сне тебе придется держать свой разум при себе. Когда они вернутся к столбу, они узнают твою работу и пойдут охотиться на тебя. Думаешь, нет?

Я знал, что это так, но было очень неприятно услышать, как Кеттл произносит это. Я хотел бы, чтобы Кетриккен и Старлинг не слышали и не наблюдали за нами.

— Так. Теперь мы снова немножко поиграем, да? — уговаривала Кеттл.

Мы сыграли четыре игры. Я выиграл дважды. Потом она расставила позицию почти из одних белых камней и дала мне черный, которым я должен был выиграть. Я попытался сосредоточиться на игре, зная, что это срабатывало раньше, но слишком устал. Я думал о том, что прошло уже около года с тех пор, как я покинул Олений замок как мертвец. Больше года с тех пор, как я спал на настоящей кровати, которую называл своей собственной. Больше года с тех пор, как я мог не волноваться о том, что я буду есть сегодня. Больше года с тех пор, как я держал в объятиях Молли, и больше года с тех пор, как она потребовала, чтобы я навсегда оставил её.

— Фитц! Не надо!

Я оторвал взгляд от игры и увидел, что Кеттл пристально наблюдает за мной.

— Ты не можешь потворствовать этому. Ты должен быть сильным.

— Я слишком устал, чтобы быть сильным.

— Твои враги были беспечны сегодня. Они не ожидали, что ты обнаружишь их. Больше они беспечными не будут.

— Я надеюсь, они будут мертвыми, — сказал я с деланым весельем.

— Все не так просто, — ответила Кеттл, не зная, какой холод охватил меня от этих слов. — Ты сказал, что в городе было теплее. Когда они увидят, что все запасы потеряны, они вернутся в город. Там у них будет вода, и я уверена, они захватили с собой что-нибудь поесть. Не думаю, что мы можем сбросить их со счетов. А как по-твоему?

— Да вряд ли.

Ночной Волк сел подле меня и возбужденно заскулил. Я подавил отчаяние, успокоил своего брата прикосновением и тихо сказал:

— Я только хочу хоть немного поспать. Один в собственном сознании, среди собственных снов. Не боясь, что окажусь где-нибудь не там и что на меня нападут. Не боясь, что жажда Силы одолеет меня. Просто поспать. — Я говорил, обращаясь прямо к Кеттл. Я знал, что она хорошо понимает, о чем речь.

— Этого я тебе дать не могу, — спокойно ответила она. — Все, что я могу, — это играть. Доверься мне. Многие поколения использующих Силу магов с помощью этой игры защищались от таких опасностей.

И я снова склонился над доской, пытаясь запечатлеть игру перед мысленным взором, и когда я лег рядом с шутом в эту ночь, снова у меня перед глазами были белые и черные камни.

В эту ночь я парил, как колибри, где-то между сном и бодрствованием. Я смог попасть в безопасное место на грани сна и долгое время оставался там, обдумывая игру Кеттл. Несколько раз я просыпался и видел слабый свет жаровни, чувствовал тела спящих рядом со мной. Несколько раз я протягивал руку, чтобы проверить шута; каждый раз его кожа казалась холоднее, а сон глубже. Кетриккен, Старлинг и Кеттл по очереди стояли на часах в эту ночь. Я заметил, что волк дежурил вместе с Кетриккен. Они не оставляли меня одного, и я был благодарен им за это.

Перед самым рассветом я проснулся в очередной раз и увидел, что все спокойно. Я проверил шута, а потом снова лег и закрыл глаза, надеясь ещё хоть немного отдохнуть. Но передо мной возник огромный глаз, как будто, закрыв глаза, я открыл его. Я попытался снова открыть собственные глаза, я отчаянно пытался вернуться к бодрствованию, но меня держали. Что-то тянуло мой разум прочь, как подводное течение засасывает пловца на дно. Я сопротивлялся, собрав всю свою волю. Я чувствовал, что стоит только слегка коснуться бодрствования, и я очнусь, но не мог. Я боролся, напрягая все силы, в попытке открыть непослушные глаза.

Глаз следил за мной. Один-единственный огромный темный глаз. Не Уилла. Регала. Он смотрел на меня, и я знал, что он наслаждается моими тщетными попытками сопротивляться. Казалось, ему не стоило никаких усилий держать меня, как муху под стеклянной миской. Но, несмотря на владевшую мною панику, я знал, что если бы он мог сделать что-то большее — он бы сделал это. Он пробился сквозь мои стены, но мог только угрожать мне. Хотя и этого было достаточно, чтобы заставить мое сердце отчаянно колотиться.

Бастард, ласково сказал он. Это слово обрушилось на мое сознание, как холодная океанская волна. Я был пропитан его угрозой. Бастард, я знаю о ребенке. И о твоей женщине, о Молли. Зуб за зуб, бастард. Он замолчал, смакуя нарастающий во мне ужас. А теперь такая мысль. У неё миленькая грудка, бастард? Я хорошо позабавлюсь?

НЕТ!

Я вырвался, на мгновение ощутив силу Каррода, Барла и Уилла. Я был свободен.

Проснувшись, я вылез из-под одеяла и выскочил наружу босиком, не накинув даже плаща. Ночной Волк следовал за мной по пятам, оглашая ночь рычанием. Черное небо было усыпано звездами. Воздух был холодным. Я судорожно вдыхал его раз за разом, пытаясь унять тошнотворный страх.

— Что случилось? — испуганно спросила Старлинг.

Она стояла на страже у палатки.

Я только покачал головой, не в силах говорить об этом ужасе. Через некоторое время я вернулся внутрь. Пот струился по моему телу, как будто меня отравили. Я сел на измятое одеяло, пытаясь отдышаться. Чем больше я пытался унять свою панику, тем сильнее она захватывала меня. «Я знаю о ребенке. И о твоей женщине». Эти слова снова и снова эхом отдавались у меня в голове. Кеттл зашевелилась в постели, потом поднялась и прошла через палатку, чтобы сесть рядом со мной. Она положила руки мне на плечи.

— Они пробились к тебе, да?

Я кивнул, пытаясь сглотнуть. Горло у меня пересохло. Она потянулась за мехом с водой и подала его мне. Я сделал глоток, чуть не захлебнувшись, потом ещё один.

— Думай об игре, — убеждала меня Кеттл. — Очисти свой разум от всего, кроме игры.

— Игра! — воскликнул я свирепо, разбудив и шута, и Кетриккен. — Игра? Регал знает о Молли и Неттл! Он угрожает им. А я бессилен! Беспомощен.

Я чувствовал, как паника снова нарастает во мне. Волк заскулил, потом тихо зарычал.

— А ты не можешь связаться с ними Силой и предупредить их? — спросила Кетриккен.

— Нет! — отрезала Кеттл. — Он не должен даже думать о них.

Во взгляде Кетриккен смешивались мольба о прощении и уверенность.

— Боюсь, мы с Чейдом были правы. Принцесса будет в большей безопасности в Горном Королевстве. Не забудь, он должен привезти её. Мужайся. Может быть, уже сейчас Неттл с ним, в безопасности, вне досягаемости Регала.

Кеттл заставила меня оторвать взгляд от королевы.

— Фитц! Сосредоточься на игре. Только на игре. Его угрозы могут быть уловкой, чтобы заставить тебя выдать их. Не говори о них. Не думай о них. Вот, смотри сюда. — Её дрожащие старые руки отодвинули мое одеяло и разложили доску. Она перемешала камни и выбрала белые, чтобы снова поставить задачу. — Решай её. Сосредоточься на этом, и только на этом.

Это было почти невозможно. Я смотрел на белые камни и думал, что все это дурацкая затея. Какой игрок может быть настолько неуклюжим и близоруким, чтобы позволить игре превратиться в такой хаос белых камней. Это не было задачей, достойной решения. Но я не мог лечь спать. Я боялся моргнуть, чтобы снова не увидеть этот глаз. Если бы я видел все лицо Регала или хотя бы оба его глаза, может быть, это не казалось бы мне таким ужасным. Но лишенный тела глаз был всевидящим и неотвратимым. Я стоял и смотрел на доску до тех пор, пока мне не начало казаться, что белые камни парят над пересечениями линий. Один черный камень, чтобы придать всему этому хаосу победный рисунок. Один черный камень. Я держал его в руке и тер большим пальцем.

Весь следующий день, пока мы шли по дороге, спускаясь по склону, я держал камень в обнаженной руке. Другая моя рука поддерживала шута за талию, а он опирался на мое плечо. И то и другое не давало мне блуждать.

Казалось, шуту полегчало. Его больше не лихорадило, но он не в силах был есть и даже пить чай. Кеттл вливала в него воду, пока он не сел, бессильно качая головой. Он был так же не расположен к разговорам, как я. Старлинг и Кеттл с её посохом возглавляли нашу маленькую усталую процессию. Мы с шутом шли за джеппами, а Кетриккен, вооруженная луком, охраняла тылы. Волк непрерывно бегал вдоль всей цепочки, то забегая вперед, то отходя назад по нашим следам.

Наша бессловесная связь с Ночным Волком восстановилась. Он понимал, что я вообще не хочу думать, и делал все, что мог, чтобы не отвлекать меня. Меня все ещё нервировало, когда он пытался использовать Дар, чтобы связаться с Кетриккен.

Сзади никого нет, говорил он, в очередной раз рысью пробегая мимо неё. Потом забегал вперед, только для того, чтобы вернуться к Кетриккен и заверить её, что впереди тоже все чисто. Я пытался говорить себе, что она просто верит в то, что Ночной Волк даст мне знать, если почует что-то неладное. Но я подозревал, что она все больше и больше настраивается на него.

Дорога все круче шла вниз. По мере того как мы спускались, изменялась и местность вокруг нас. К концу дня склон над дорогой стал более пологим, на нем появились скрюченные деревья и замшелые каменные глыбы. Снега стало меньше, и он только местами виднелся на склоне. Дорога теперь была гладкой и черной. Высохшие пучки травы желтели у самого края дороги. Было трудно заставлять двигаться голодных джеппов. Я сделал слабую попытку с помощью Дара дать им понять, что впереди их ждёт хорошее пастбище, но был недостаточно знаком с ними, чтобы произвести какое-то впечатление. Я старался думать только о том, что сегодня нам не так трудно будет найти дрова для костра, да и день становится все теплее, по мере того как мы спускались.

В какой-то момент шут сделал жест в сторону низкорослого растения, усыпанного крошечными белыми бутончиками.

— Наверное, в Оленьем замке уже весна, — тихо сказал он и быстро добавил: — Не обращай на меня внимания. Прости.

— Тебе лучше? — спросил я, решительно выкидывая из своего сознания весенние цветы, пчел и свечи моей Молли.

— Немного. — Голос шута дрожал. Он сделал быстрый вдох. — Нельзя ли нам идти помедленнее?

— Мы скоро разобьем лагерь, — ободрил я его, зная, что сейчас мы не можем останавливаться.

Я чувствовал настойчивый зов и был уверен, что он исходит от Верити. Это имя я тоже выкинул из своего сознания. Даже при дневном свете на большой дороге я боялся, что глаз Регала рядом и если я снова увижу его, то уже не смогу вырваться. Я надеялся, что Уилл, Каррод и Барл замерзли и проголодались, но быстро понял, что и об этом я не могу думать, не подвергая себя опасности.

— Ты уже болел так раньше? — спросил я у шута главным образом для того, чтобы подумать о чем-нибудь другом.

— Да. В Голубом Озере. Моя королева истратила все деньги, чтобы найти комнату, в которой я мог бы укрыться от дождя. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Думаешь, это могло быть виной?

— Виной чему?

— Тому, что её ребенок родился мертвым…

Его голос прервался. Я пытался вдуматься в эти слова.

— Я не думаю, что этому была какая-то одна причина, шут. Она слишком много пережила, пока вынашивала его.

— Баррич должен был пойти с ней и оставить меня в Оленьем замке. Он бы лучше позаботился о ней. Я был не в состоянии думать тогда…

— В таком случае я был бы мертв, — заметил я. — И послушай, шут, нет смысла играть в эту игру с прошлым. Сегодня мы здесь и только с этого места можем делать ходы.

И в это мгновение я внезапно нашел решение задачи Кеттл. Оно стало таким очевидным, что я никак не мог понять, почему не видел его раньше. Потом понял. Каждый раз, когда я изучал доску, я думал, как могло создаться такое жалкое положение. Все, что я видел, — это бессмысленные ходы, предшествовавшие моим. Но эти ходы не имели значения, раз в моей руке сейчас был черный камень. Я слегка улыбнулся, погладив камешек пальцем.

— Сегодня мы здесь, — эхом отозвался шут, и я почувствовал, что его настроение соответствует моему.

— Кетриккен сказала, что на самом деле ты, может быть, вовсе и не был болен, что это… характерно для твоего рода. — Я чувствовал себя неловко, даже столь осторожно приблизившись к этому вопросу.

— Возможно. Смотри-ка. — Он снял варежку, потом поднял руку и провел ногтями по щеке. На ней остались сухие белые следы. Он потер их, и кожа осыпалась под его руками. Кожа на тыльной стороне его ладони тоже шелушилась, как после ожога.

— Так бывает, когда обгоришь на солнце. Думаешь, это из-за погоды?

— Тоже может быть. Если все будет как в прошлый раз, кожа начнет чесаться и шелушиться по всему телу. А когда это прекратится, я стану темнее. У меня глаза изменились?

Я посмотрел шуту в глаза. Хотя я знал его очень давно, мне все равно было нелегко определить, потемнели ли его бесцветные глаза.

— Может быть, они стали чуть темнее. Не больше, чем поднесенный к свету эль. И что с тобой будет? Ты и дальше будешь темнеть после лихорадки?

— Возможно. Не знаю, — признался он через несколько мгновений.

— Как ты можешь не знать? — спросил я. — Как выглядели твои родители?

— Как ты, глупый мальчик. Они были люди. Где-то в моем роду был Белый. Во мне, как это случается, но редко, проявилась его древняя кровь. Но я настолько же Белый, насколько человек. Ты думаешь, в моем народе все такие, как я? Нет, я ненормален даже среди тех, в ком течет такая же смешанная кровь. Думаешь, Белые Пророки рождаются в каждом поколении? Нас бы никто не принимал всерьез, если бы это было так. Нет. На время моей жизни я единственный Белый Пророк.

— Но разве твои учителя не могли рассказать тебе, чего следует ждать? Ты ведь говорил, что у них есть какие-то записи…

Он улыбнулся, но в его голосе была горечь:

— Мои учителя были слишком уверены, что знают, чего ожидать. Они планировали вести мое обучение так, чтобы открыть мне то, что, по их мнению, я должен узнать лишь тогда, когда, опять же по их мнению, придет для этого время. Когда мои пророчества разошлись с тем, чего они ждали, мною были недовольны. Они пытались интерпретировать мне мои собственные слова! Но когда я попытался заставить их понять, что я — Белый Пророк, они не смогли принять этого. Они показывали мне разные летописи, пытаясь объяснить, какая чудовищная наглость движет мною. Но чем больше я читал, тем больше росла моя уверенность. Я пытался объяснить, что мое время уже пришло. Они отвечали только, что мне следует ждать и учиться, чтобы быть уверенным. Мы не были в восторге друг от друга, когда расстались. Думаю, они были поражены, обнаружив, что я ушел от них таким молодым, хотя я и предсказывал им это задолго до ухода. — Он взглянул на меня со странной виноватой улыбкой. — Может быть, если бы я остался и продолжил обучение, мы бы лучше знали, как спасти мир.

Я почувствовал, как внезапно что-то сжалось у меня в животе. Я уже начал полагаться на веру в то, что хотя бы шут точно знает, к чему мы идем.

— Что же на самом деле ты знаешь о будущем?

Он набрал в грудь воздуха, потом выдохнул.

— Только то, что мы вместе строим его, Фитци-Фитц. Мы строим его вместе.

— Я думал, ты изучил все эти писания и пророчества…

— Изучил. И когда я был младше, я видел много снов и у меня бывали видения. Но я уже говорил тебе — там нет ничего определенного. Вот посмотри, Фитц. Если бы я показал тебе шерсть, ткацкий станок и ножницы, мог бы ты посмотреть на это и сказать: «О, вот куртка, которую я завтра надену»? Но когда куртка уже на тебе, легко оглянуться назад и сказать: «Да эти вещи предсказывали куртку».

— Тогда какая в этом польза? — спросил я с отвращением.

— Польза? — переспросил шут. — Ах, я никогда не думал об этом так. Польза…

Некоторое время мы шли молча. Я видел, какого труда ему стоит шагать вровень со мной, и жалел, что нельзя было оставить одну из лошадей и провести её через оползень.

— Ты можешь читать приметы погоды, Фитц? Или следы животных?

— Что касается погоды, то только некоторые. В следах животных я разбираюсь лучше.

— Но и в том и в другом ты всегда уверен, что прав? Нет. Никогда до рассвета не знаешь, каков будет следующей день, а пока не загонишь зверя, не знаешь, удастся ли это тебе. Так и с чтением будущего. Я никогда не знаю… Пожалуйста, давай остановимся. Хотя бы на минутку. Я хочу отдышаться и сделать глоток воды.

Я неохотно согласился. Прямо у дороги лежал поросший мхом камень, и шут уселся на него. Недалеко от нас росли вечнозеленые деревья. Приятно было снова видеть их. Я сошел с дороги, чтобы сесть рядом с шутом, и внезапно ощутил: дорога звучит. Голос дороги был тихим, как жужжание пчелы, и я заметил его, только когда вдруг перестал слышать. Я зевнул, чтобы прочистить уши, и внезапно в голове у меня прояснилось.

— Много лет назад у меня было видение, — заметил шут. Он выпил ещё немного воды, потом передал мне мех. — Я видел черного оленя, который поднимался с ложа из блестящего черного камня. И когда я впервые увидел черные стены Оленьего замка, поднимающиеся над водами, я сказал себе: ага, вот что это значило. А теперь я вижу, как юный бастард, на гербе которого тоже олень, идет по дороге, сделанной из черного камня. Может быть, сон означал именно это? Но видение было должным образом записано, и когда-нибудь, много лет спустя мудрые люди решат, каково было его значение. Вероятно, это случится, когда и ты, и я уже будем мертвы.

Я задал вопрос, который давно мучил меня:

— Кеттл говорит, что есть предсказание о моем ребенке… ребенке Изменяющего.

— Есть такое, — спокойно признал шут.

— Значит, ты считаешь, что нам с Молли предстоит потерять Неттл, посадив её на трон Шести Герцогств?

— Неттл… Знаешь, мне нравится её имя. Очень нравится.

— Ты не ответил на мой вопрос, шут.

— Спроси меня снова, лет через двадцать. Такие вещи гораздо проще решить, когда оглядываешься назад. — Он искоса бросил на меня взгляд, который сказал мне, что не стоит и мечтать вытянуть из него ещё что-нибудь. Я сделал новую попытку:

— Так ты прошел весь этот путь, чтобы Шесть Герцогств не были захвачены красными кораблями?

Он странно посмотрел на меня, потом улыбнулся, пораженный:

— Ты так это видишь? Ты думаешь, мы делаем все это, чтобы спасти твои Шесть Герцогств? — Когда я кивнул, он покачал головой: — Фитц, Фитц, я пришел, чтобы спасти мир. Шесть Герцогств, побежденные красными кораблями, это всего лишь первые камешки огромной лавины. — Он снова сделал глубокий вдох. — Я знаю, что красные корабли кажутся вам ужасным бедствием, но горе, которое они приносят вашему народу, не более чем прыщик на заднице мира. Если бы это было все, если бы речь шла только о войне с варварами — это было бы нормальным развитием мира. Но нет. Они — первые брызги потока яда. Фитц, мне страшно говорить тебе это. Если мы потерпим поражение, яд польется рекой. «Перековка» пускает корни как новый обычай — нет, как развлечение для знати. Посмотри на Регала и его «королевское правосудие». Он уже поддался этому. Он ублажает свое тело наркотиками и умерщвляет душу дикими забавами. И распространяет эту болезнь среди своего окружения. Скоро они не будут получать удовлетворение от искусства, не проливающего крови, а игры будут веселить их только в том случае, если ставкой является сама жизнь. Жизнь обесценивается, распространяется рабство, ведь если человеческую жизнь можно отнять ради развлечения — насколько разумнее с выгодой использовать её!

Голос шута набирал силу и страстность, пока он говорил. Потом он вдруг задохнулся и опустил голову на колени. Я положил руку ему на плечо, но он только покачал головой. Через мгновение шут выпрямился.

— Вынужден заявить, что разговаривать с тобой гораздо тяжелее, чем идти. Поверь моему слову, Фитц. Они такое же зло, как красные корабли, а не дилетанты и экспериментаторы. У меня были видения того, во что превращается мир, когда они процветают. Но клянусь, что в этом цикле такого не случится.

Он со вздохом поднялся на ноги и подал мне руку. Я взял её, и мы продолжили путь. Шут дал мне достаточно пищи для размышлений, и я мало говорил. Я воспользовался преимуществом более пологих склонов и пошел вдоль дороги, а не по ней. Шут не жаловался на неровную почву.

По мере того как дорога все глубже уходила в долину, становилось теплее, а на деревьях прибавлялось листвы. К вечеру склон стал таким, что мы смогли разбить палатку на порядочном расстоянии от дороги. Перед сном я показал Кеттл решение её задачи, и она кивнула, будто была очень довольна. Она немедленно начала расставлять новую позицию, но я остановил её:

— Не думаю, что это понадобится мне сегодня. Я на самом деле хочу спать.

— Да? Тогда тебе не стоит хотеть снова проснуться.

Я посмотрел на неё, удивленный. Кеттл продолжала расставлять камни.

— Ты один против троих, и эти трое составляют круг, — заметила она уже мягче. — А на самом деле, возможно, их даже четверо. Если братья Регала владеют Силой, вполне вероятно, что и у него есть какие-то способности. С помощью остальных он может научиться отдавать им свою энергию. — Она наклонилась ближе ко мне и понизила голос, хотя наши спутники были заняты обычной вечерней работой. — Ты знаешь, что Сила может убить. Думаешь, он пощадит тебя?

— Но если я сплю вне дороги… — начал я.

— Сила дороги похожа на ветер. Он дует одинаково для всех. Дурные желания круга — стрелы, целью которых являешься только ты. Кроме того, ты никак не можешь спать и не беспокоиться о Молли и ребенке. И возможно, каждый раз, когда ты о них думаешь, круг видит их твоими глазами. Ты должен вытеснить их из сознания.

Я склонил голову над доской.

На следующее утро я проснулся под стук дождя по крыше палатки. Некоторое время я лежал и прислушивался к нему, благодарный за то, что это не снег, но не в восторге от мысли, что придется целый день идти под дождем. Я ощущал, как просыпаются мои спутники, и такой остроты чувств я не испытывал уже много дней. Я почти отдохнул. По другую сторону палатки Старлинг сонно заметила:

— Мы проснулись от зимы к весне.

Шут рядом со мной потянулся и пробормотал:

— Типичный менестрель. Все преувеличивает.

— Вижу, тебе полегчало, — парировала Старлинг.

Ночной Волк просунул голову в палатку. В зубах у него болтался окровавленный кролик.

С дичью тоже стало лучше.

Шут сел в гнезде из одеял.

— Он хочет с нами поделиться?

Моя добыча — твоя добыча, маленький брат.

Почему-то мне было неприятно слышать, как он называет шута братом.

Особенно если с утра съесть двух таких же? — саркастически спросил я.

Никто не заставлял тебя валяться в постели до рассвета.

Некоторое время я молчал.

Я был плохим товарищем в последнее время, извинился я.

Я понимаю. Теперь мы не одни. Теперь мы стая.

Ты прав, просто ответил я. Но сегодня вечером мы с тобой поохотимся.

Лишенный Запаха может пойти с нами, если хочет. Из него выйдет хороший охотник, если он попробует, потому что запах никогда не выдаст его.

— Он не только хочет поделиться мясом, он ещё и приглашает тебя поохотиться с нами вечером.

Я ждал, что шут откажется. Даже в Бакке он не выказывал никакой тяги к охоте. Но он церемонно поклонился Ночному Волку и сказал:

— Почту за честь.

Мы быстро свернули лагерь и вскоре пустились в путь. Как и прежде, я шел рядом с дорогой, а не по ней и чувствовал, что голова у меня ясная. За завтраком шут с аппетитом поел и теперь снова стал самим собой. Он шел по дороге, но поблизости от меня и весело болтал со мной весь день. Ночной Волк, как всегда, бегал взад и вперед, временами переходя на галоп. Легкий дождь скоро сменился полосами солнечного света, и от земли пошел душистый пар. Только моя постоянная боязнь за Молли и изводящий страх перед Уиллом и его кругом отравляли этот прекрасный день. Кеттл напомнила мне, чтобы я не позволял себе задумываться об этих тревогах, чтобы не привлечь внимания круга. Поэтому я нес страх в себе, как холодный черный камень, решив, что все равно абсолютно ничего не могу сделать.

Странные мысли возникали у меня в голове весь день. Я не мог посмотреть на бутон цветка, чтобы не подумать, захочет ли Молли использовать его для окраски или ароматизирования своих свечей. Я обнаружил, что размышляю о том, владеет ли Баррич обычным топором также хорошо, как боевым топориком, и сможет ли защитить их. И может ли Регал, зная об их существовании, оставаться в неведении относительно их местонахождения?

— Прекрати это, — резко приказала Кеттл, подкрепив приказ легким ударом дорожного посоха.

Я немедленно очнулся. Шут с любопытством посмотрел на нас.

— Что прекратить?

— Эти мысли. Ты знаешь, о чем я говорю. Если бы ты думал о чем-нибудь другом, я не могла бы подойти к тебе незамеченной. Возьми себя в руки.

Я так и сделал и неохотно вспомнил задачу прошлой ночи, чтобы сосредоточиться на ней.

— Так-то лучше, — с тихим одобрением сказала Кеттл.

— А что вы здесь делаете? — внезапно заинтересовался я. — Я думал, вы и Старлинг ведете джеппов.

— Мы подошли к развилке дороги. И к ещё одному столбу. Мы хотим, чтобы королева увидела все это, прежде чем мы продолжим путь.

Мы с шутом поспешили вперед, предоставив Кеттл возможность рассказать Кетриккен о развилке. Мы нашли Старлинг сидящей на каком-то камне с выгравированным орнаментом на краю дороги. Вокруг жадно паслись джеппы. Развилка была отмечена огромным вымощенным кругом, окруженным открытым, заросшим травой лугом. В центре стоял ещё один монолит. Следовало ожидать, что черный камень будет покрыт мхом и изъеден лишайником, но он был гладким и чистым, если не считать пыли, нанесенной ветром. Я стоял и смотрел на камень, изучая руны, а шут бродил вокруг. Я раздумывал, совпадает ли какой-нибудь из этих символов с теми, которые я скопировал в городе, когда шут воскликнул:

— Здесь когда-то был город, — и широко развел руками.

Я поднял глаза и увидел, что он имел в виду. На лугу были выемки. Низкая трава покрывала старые вымощенные дорожки. Широкая прямая дорога, которая, возможно, когда-то была улицей, бежала через луг и дальше, под деревья. Небольшие бугры, покрытые мхом и увитые плющом, — вот все, что осталось от домов. Деревья росли там, где когда-то горели очаги. Шут нашел огромный камень и влез на него, чтобы оглядеться.

— Похоже, когда-то это был довольно большой город.

Наверное, он был прав. Если дорога действительно когда-то была широким торговым путем, было бы вполне естественно, чтобы на каждом перекрестке был город или хотя бы селение. Я представил яркий весенний день, когда крестьяне приносят свежие яйца и зелень, а ткачи вывешивают новые ткани, чтобы привлечь покупателей и…

На долю секунды мощеный круг наполнился людьми. Видение началось и кончилось на камнях мостовой. Только в области действия черного камня люди смеялись, жестикулировали и торговали. Девушка в венке из плюща прошла сквозь толпу, оглядываясь на кого-то через плечо. Клянусь, она заметила меня и подмигнула. Мне показалось, что я услышал, как кто-то зовет меня по имени, и я повернулся. На помосте стояла женщина в воздушных одеждах, которые мерцали от вплетенной в ткань золотой нити. На ней была позолоченная деревянная корона, украшенная искусно вырезанными петушиными головами и перьями. Её скипетр был всего лишь метелочкой для пыли, с перьями на конце, но она по-королевски взмахивала ею, оглашая какой-то указ. Люди вокруг меня почти ревели от смеха, а я мог только смотреть на её белую, как лед, кожу и бесцветные глаза. Она смотрела прямо на меня.

Старлинг сильно толкнула меня. Моя голова дернулась от силы её удара. Потрясенный, я оглянулся на неё. Я чувствовал во рту соленый привкус крови — я прикусил губу. Она снова подняла сжатый кулак, и я понял, что это был не просто толчок. Я поспешно отступил и схватил её за запястье.

— Прекрати! — сердито закричал я.

— Это ты… прекрати! — задыхаясь, проговорила она. — И её заставь!

Она сердито взмахнула рукой в сторону шута, который застыл на камне, артистично изображая статую.

Он не дышал и не мигал. И пока я смотрел, он медленно перекувырнулся вперед, упав лицом вниз.

Я ожидал, что он обопрется на руки и мгновенно встанет, как он часто делал, когда развлекал двор короля Шрюда. Но он во весь рост вытянулся на траве и не двигался.

Мгновение я стоял столбом, потом бросился к шуту. Я схватил его под мышки и потащил прочь от черного круга и камня, на который он влез. Какой-то инстинкт заставил меня отнести его в тень и прислонить к стволу дуба.

— Дай воды! — резко крикнул я Старлинг, и она немедленно перестала браниться.

Она вернулась бегом к нагруженным джеппам и взяла мех с водой.

Я приложил пальцы к горлу шута и почувствовал уверенное биение жизни. Его глаза были полузакрыты, и он лежал, как будто его оглушили. Я окликнул его и похлопал по щеке. Тем временем Старлинг вернулась с водой. Я раскупорил мех и вылил немного холодной воды прямо на лицо шута. Некоторое время он не шевелился. Потом втянул в себя воздух, выплюнул воду и сел. Но глаза его были пустыми. Наконец он встретил мой взгляд и безумно улыбнулся:

— Какие люди и какой день! Это было провозглашение пришествия дракона Риалдера, и он обещал, что возьмет меня полетать… — Тут он нахмурился и огляделся. — Оно тускнеет, как сон, оставляет меньше, чем тень…

Кеттл и Кетриккен внезапно тоже оказались с нами. Старлинг рассказывала обо всем, что произошло, а я помогал шуту попить немного воды. Когда Старлинг закончила, Кетриккен выглядела очень мрачной, а Кеттл накинулась на нас.

— Белый Пророк и Изменяющий! — с отвращением закричала она. — Нет уж, называйте их собственными именами — Шут и Идиот! Из всех бессмысленных и дурацких вещей, которые только можно сделать… Он совершенно не тренирован, как он может защититься от круга?

— Вы знаете, что случилось? — перебил я её.

— Я… ну конечно нет! Я могу предполагать. Камень, на который влез твой приятель, наверняка камень Силы, сделанный из того же материала, что дорога и эти столбы. На этот раз дорога каким-то образом захватила вас обоих.

— Вы знали, что такое может случиться? — Я не стал ждать ответа. — Почему вы не предупредили нас?

— Я не знала! — ответила она и добавила виновато: — Я только предполагала и никогда не думала, что кто-то из вас окажется настолько глупым, чтобы…

— Не обращайте внимания! — перебил шут. Он засмеялся и встал, отталкивая мою руку. — О, я не чувствовал себя так хорошо много лет, с самого детства. Уверенность в этих силах! Кеттл! Хотите услышать речь Белого Пророка? Тогда слушайте и радуйтесь, как радуюсь я. Мы не только там, где мы должны быть, мы ещё и тогда, когда мы должны быть. Все связи соответствуют. Мы подходим все ближе и ближе к центру паутины. Ты и я! — Внезапно он сжал мою голову ладонями и прижался лбом к моему лбу. — Мы именно те, кем должны быть.

Шут вдруг отпустил меня и отскочил. Он сделал кульбит с опорой на руки, которого я ждал прежде, встал на ноги, изогнулся в глубоком реверансе и снова ликующе засмеялся. Все мы смотрели на него, разинув рты.

— Ты в опасности, — сердито бросила Кеттл.

— Я знаю, — почти искренне ответил он и добавил: — Как я уже сказал, мы там, где должны быть. — Он помолчал и внезапно спросил меня: — Ты видел мою корону? Правда, роскошная? Интересно, смогу я вырезать её по памяти?

— Я видел петушиную корону, — медленно сказал я, — но ничего не понял.

— Не понял? — Он склонил голову набок, глядя на меня, потом с жалостью улыбнулся: — О Фитци-Фитц, я бы объяснил, если бы мог. Не то чтобы я так уж любил хранить тайны, но эта тайна не поддается передаче простыми словами. Это больше чем наполовину ощущение. Можешь ты довериться мне в этом?

— Ты снова стал прежним, — удивленно сказал я.

Я не видел такого света в его глазах с того времени, когда он заставлял короля Шрюда плакать от смеха.

— Да, — тихо сказал он, — и обещаю тебе, что, когда мы закончим, то же будет и с тобой.

Три женщины, не понимавшие, о чем мы толкуем, стояли и сверкали глазами. Посмотрев на ярость в лице Старлинг, упрек в глазах Кеттл и раздражение Кетриккен, я улыбнулся. Почти против своей воли. У меня за спиной хихикнул шут. Как мы ни старались, мы так и не сумели более или менее сносно объяснить происшедшее. Однако мы добросовестно пытались сделать это.

Кетриккен вытащила обе карты и сверила их. Кеттл решительно пошла вместе со мной, когда я понес свою карту к центральному столбу, чтобы сличить руны. Было несколько одинаковых знаков, но Кетриккен узнала лишь один, тот, который она уже называла раньше, — «камень». Когда я неохотно предложил проверить, не сможет ли и этот столб перенести меня куда-нибудь, Кетриккен решительно запретила. Мне было стыдно признаться себе, что я испытал при этом огромное облегчение.

— Мы начали этот путь вместе и вместе закончим его, — мрачно сказала она.

Она явно подозревала, что мы с шутом что-то скрываем от неё.

— Тогда что вы предлагаете? — кротко поинтересовался я.

— То, что и раньше. Будем двигаться по этой старой дороге, которая идет через лес. Похоже, она совпадает с тем, что здесь отмечено. Судя по картам, до её конца остается не больше двух переходов. Особенно если мы тронемся в путь прямо сейчас.

И без лишних слов она встала и щелкнула джеппам. Вожак немедленно подошел к ней, а остальные послушно выстроились в цепочку. Я смотрел, как она большими и ровными шагами уводит животных вперед по тенистой дороге.

— Что ж, идите, парочка! — резко крикнула Кеттл нам с шутом.

Она взмахнула своим дорожным посохом, и я почти заподозрил, что ей хочется гнать нас вперед, как заблудившихся овец. Но мы послушно пристроились к цепочке джеппов, предоставив Старлинг и Кеттл следовать за нами.

В эту ночь мы с шутом оставили палатку и отправились охотиться с Ночным Волком. И Кеттл, и Кетриккен очень сомневались, что это разумно, но я обещал действовать крайне осторожно, а шут заверил их, что будет неусыпно присматривать за мной. Кеттл закатила глаза в ответ на это, но ничего не сказала. Нас обоих явно считали полными идиотами, но все же позволили уйти. Старлинг сердито молчала, но, поскольку мы с ней не разговаривали, я решил, что у её дурного настроения какой-то другой источник. Когда мы отходили от огня, Кетриккен тихо сказала:

— Присматривай за ними, волк.

В ответ Ночной Волк весело вильнул хвостом.

Он быстро увел нас с заросшей травой дороги в лесистые холмы. Я видел следы диких кабанов, но был рад, что сами кабаны нам не попадались. Волк побежал вниз по склону и убил двух кроликов, которых не без изящества препоручил мне. Возвращаясь кружной тропой в лагерь, мы вышли к ручью. Вода была ледяной и сладкой, а вдоль берега густо рос водяной кресс. Мы с шутом искали рыбу, пока наши руки совсем не онемели от холода. Когда я наконец поймал одну, она конвульсивно взмахнула хвостом и обрызгала возбужденного волка. Он отскочил и с упреком рявкнул на меня. Шут игриво зачерпнул пригоршню воды и облил его ещё раз. Ночной Волк подпрыгнул, широко раскрыв пасть, чтобы встретить шквал брызг. Через несколько мгновений мы все трое оказались вовлечены в водяную баталию, но лишь я умудрился рухнуть в ручей, когда волк прыгнул на меня. Шут и волк хохотали от всей души, когда, промокший и замерзший, я выбирался на берег. Я обнаружил, что и сам смеюсь. Я не мог вспомнить, когда в последний раз вслух смеялся из-за такого пустяка. Мы вернулись в лагерь поздно, но принесли свежее мясо, рыбу и водяной кресс.

У палатки горел небольшой приветливый костер. Кеттл и Старлинг уже сварили на ужин кашу, но Кеттл вызвалась снова заняться стряпней. Пока она готовила, Старлинг молча смотрела на меня, пока я не спросил:

— Что?

— Как это вы все умудрились так промокнуть? — поинтересовалась она.

— В ручье, где поймали эту рыбу. Волк столкнул меня в воду.

Я слегка поддал ему коленом, направляясь к палатке. Он попытался шутливо укусить мою ногу.

— И шут упал?

— Мы брызгались, — кисло признался я.

Я улыбнулся ей, но Старлинг лишь с отвращением фыркнула. Я пожал плечами и вошел в палатку. Кетриккен посмотрела на меня, оторвавшись от карты, но ничего не сказала. Я порылся в своей сумке и нашел одежду, которая была сухой, хоть и грязной. Королева сидела ко мне спиной, и я поспешно переоделся. Мы уже привыкли предоставлять друг другу определенную свободу, не обращая внимания на такие мелочи.

— Фитц Чивэл! — внезапно сказала Кетриккен голосом, который требовал моего внимания.

Я натянул через голову рубашку и застегнул её.

— Да, моя королева.

Я подошел и опустился на колени рядом с ней, думая, что она хочет посоветоваться по поводу карты. Но она отложила карту, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза.

— У нас маленький отряд, и все мы должны полагаться друг на друга, — неожиданно сказала она. — Любая ссора между нами на руку нашим врагам.

Я ждал, но она молчала.

— Не понимаю, почему вы говорите это, — кротко признал я наконец.

Она вздохнула и покачала головой:

— Я боялась этого. И возможно, я принесу больше вреда, чем пользы, вообще заговорив об этом. Старлинг мучится из-за твоего внимания к шуту.

Я онемел. Кетриккен пронзила меня синим взглядом и снова отвела глаза.

— Она верит, что шут — женщина и что этой ночью у вас было свидание. Её огорчает, что ты полностью ею пренебрегаешь.

Я обрел дар речи:

— Моя леди королева, я не пренебрегаю госпожой Старлинг. — Ярость заставила меня быть официальным. — По правде говоря, это она избегает моего общества и отдалилась от меня, обнаружив, что я владею Даром и связан с волком. Уважая её волю, я не навязывал ей свою дружбу. А что касается того, что она говорит о шуте, то вы, конечно, как и я, понимаете, что это смехотворно.

— Правда? — тихо спросила Кетриккен. — На самом деле я с уверенностью могу сказать только то, что шут не такой мужчина, как другие.

— Не стану спорить, — согласился я. — Я никогда не видел человека, похожего на него.

— Неужели ты не можешь быть с ней поласковее, Фитц Чивэл? — неожиданно взорвалась Кетриккен. — Я не прошу тебя ухаживать за ней, просто не заставляй её так ревновать.

Я поджал губы и заставил себя найти вежливый ответ:

— Моя королева, я могу предложить Старлинг лишь то, что предлагал всегда, — свою дружбу. Последнее время мне казалось, что она не хочет даже этого, не говоря о большем. Но если уж на то пошло, то я не пренебрегаю ни ею, ни какой-нибудь другой женщиной. Мое сердце занято. Точно так же можно сказать, что вы пренебрегаете мной, потому что в вашем сердце только мой лорд Верити.

Кетриккен бросила на меня странно ошеломленный взгляд. Потом она снова стала рассматривать карту, которую все ещё держала.

— Этого я и боялась. Я сделала только хуже, заговорив с тобой. Я так устала, Фитц! Отчаяние все время терзает мое сердце. А тут ещё Старлинг ходит с мрачным видом! Я ведь только хочу наладить все между вами. Я прошу у тебя прощения, что вмешалась. Но ты красивый юноша, и, думаю, эти проблемы у тебя не в последний раз.

— Красивый? — Я громко засмеялся с горечью и недоверием. — С этим шрамом на лице и истерзанным телом? В кошмарных снах мне снится, что Молли, увидев меня таким, в ужасе отшатнется. Красивый!..

Я отвернулся. Горло мое сжалось, больше я не мог говорить. Я не так уж горевал о потерянной красоте, меня просто пугала мысль о том, что Молли когда-нибудь увидит мои шрамы.

— Фитц, — тихо проговорила Кетриккен. Её голос вдруг стал голосом друга, а не королевы. — Я говорю тебе как женщина, что, хотя ты и покрыт шрамами, ты отнюдь не такой урод, каким, очевидно, себя считаешь. Если бы мое сердце не было полно моим лордом Верити, я бы сама не пренебрегла тобой.

Она протянула руку и провела прохладными пальцами по старому шраму на моей щеке, как будто её прикосновение могло стереть его. Сердце мое перевернулось в груди от эха страсти Верити, усиленной моей невероятной благодарностью за её слова.

— Вы поистине заслуживаете любви моего короля, — сказал я от всего сердца.

— О, не смотри на меня его глазами, — произнесла она.

Потом поднялась, прижав к груди карту, и быстро вышла из шатра.

Глава 30

КАМЕННЫЙ САД

Замок Канифас, крошечное поместье на побережье Бакка, пал вскоре после того, как Регал объявил себя королем Шести Герцогств. Множество мелких поселений было уничтожено в это ужасное время, и все потерянные нами жизни так и не были сосчитаны. Маленькие замки вроде Канифаса были постоянной мишенью для красных кораблей. Стратегия пиратов заключалась в том, чтобы атаковать неукреплённые города и мелкие замки и таким образом ослабить всю линию обороны. Лорд Бронз, которому был доверен Канифас, был уже старик, но он повел своих людей на защиту маленького замка. К несчастью, бремя налогов на защиту побережья истощило его ресурсы, и оборона Канифаса была в плачевном состоянии. Лорд Бронз пал одним из первых. Пираты захватили замок почти без усилий и превратили его в заваленный булыжниками курган, каковым он остается и по сей день.


В отличие от дороги Силы, та дорога, по которой мы шли весь следующий день, в полной мере испытала на себе воздействие времени. Этот некогда оживленный путь сузился, превратившись почти в тропу. Я летел как на крыльях, не опасаясь, что дорога затянет меня в паутину Силы, зато мои спутники ворчали из-за бугров, камней и торчащих веток, через которые мы перебирались весь день. Я держал свои мысли при себе и наслаждался густым мхом, устилавшим некогда вымощенную поверхность, ветвистой тенью покрытых почками деревьев, которые аркой возвышались над дорогой, и встречающимися время от времени следами животных.

Волк был здесь как рыба в воде. Он убегал вперед, а потом галопом возвращался к нам, чтобы некоторое время трусить возле Кетриккен. И снова убегал на разведку. Один раз он бросился ко мне и к шуту с высунутым языком и заявил, что сегодня мы поищем кабана, потому что вокруг очень много следов. Я передал это шуту.

— Я не терял ни одного кабана, так что мне незачем их искать, — ответил он надменно.

Я был, пожалуй, согласен с ним. Обезображенная шрамом нога Баррича заставила меня более чем настороженно относиться к этим огромным и свирепым животным.

Кролики, предложил я Ночному Волку. Давай лучше займемся кроликами.

Кролики для кроликов, фыркнул он недовольно и снова умчался.

Я проигнорировал оскорбление. День был приятно прохладным, как раз для долгого перехода, и свежий запах леса приветствовал меня, как родной дом. Кетриккен вела нас вперед, погруженная в собственные мысли, а Кеттл и Старлинг шли сзади, захваченные беседой. Кеттл все ещё шла медленнее всех, хотя, судя по всему, набралась сил со времени начала нашего путешествия. Но они были достаточно далеко от нас, когда я тихо спросил шута:

— Почему ты позволяешь Старлинг считать, что ты женщина?

Он повернулся ко мне, поднял брови и послал мне воздушный поцелуй.

— А разве я не женщина, милый принц?

— Я серьезно, — упрекнул я его. — Она думает, что ты женщина и влюблена в меня. И считает, что прошлой ночью у нас было свидание.

— А разве не было, о мой застенчивый? — Он посмотрел на меня с оскорбительным сладострастием.

— Шут! — предостерегающе сказал я.

— Ах… — Он вздохнул. — Может быть, истина в том, что я боюсь предъявить ей доказательства. После этого она будет считать всех остальных мужчин не стоящими внимания. — Он со значением наклонил голову.

Я смотрел шуту прямо в глаза, пока он не стал серьезным.

— Какое имеет значение, что она думает? — спросил он. — Пусть думает то, во что ей легче поверить.

— То есть?

— Ей нужен кто-то, с кем она могла бы пооткровенничать, и на некоторое время она выбрала меня. Может быть, ей легче делать это, считая, что я женщина. — Он снова вздохнул. — Это одна из тех вещей, к которым я так и не смог привыкнуть за все годы, проведенные среди твоего народа. Огромное значение, которое вы придаете полу.

— Это важно… — начал я.

— Ерунда! — воскликнул он. — Зачем копаться, когда все уже сказано и сделано? Почему это важно?

Я смотрел на него, не находя слов. Все это казалось мне таким очевидным, что я не мог найти объяснение. Через некоторое время я спросил:

— Ты не мог просто сказать ей, что ты мужчина, и закрыть эту тему?

— Вряд ли это могло бы её закрыть, Фитц, — рассудительно ответил шут. Он влез на упавшее дерево и ждал, что я последую за ним. — Тогда ей потребовалось бы узнать, почему, если я мужчина, я не влюблен в неё? Должен был бы найтись какой-нибудь изъян во мне или то, что я считаю её не представляющей интереса. Нет. Я не думаю, что стоит об этом говорить. Как бы то ни было, у Старлинг есть обычные слабости менестреля. Она думает, что все в этом мире, каким бы личным оно ни было, можно обсуждать. Или, ещё лучше, превратить в песню. А?

Он внезапно встал в позу прямо на дороге. Это было так похоже на Старлинг, когда она готовилась петь, что я пришел в ужас. Я оглянулся на неё, а шут разразился песней:

Прошу вас, дайте мне ответ,

Наш шут девица или нет?

И что, скажите, мы найдем,

Когда с него штаны сорвем?

Я снова взглянул на шута. Он поклонился — это был выверенный поклон, которым он часто заканчивал свои представления. Мне одновременно хотелось громко смеяться и провалиться сквозь землю. Я увидел, как Старлинг покраснела и быстро пошла к нам, но Кеттл схватила её за рукав и что-то сердито сказала. Потом они обе яростно сверкнули на меня глазами.

Не в первый раз шут смущал меня своими эскападами, но эта была одна из самых острых. Я беспомощно развел руками, потом повернулся к нему. Шут скакал по дороге впереди. Я поспешил догнать его.

— Ты никогда не думал, что можешь задеть её чувства? — сердито спросил я.

— Ровно столько же, сколько думала она, перед тем как сделать заявление, которое вполне могло обидеть меня. — Внезапно он повернулся ко мне и погрозил длинным пальцем: — Признайся, что задал этот вопрос, даже не подумав, что он может задеть мои чувства. Как бы тебе понравилось, если бы я потребовал доказать мне, что ты мужчина? Ах! — Его плечи внезапно опустились, казалось, вся энергия ушла из него. — Тратить слова на такую ерунду, зная, чему мы противостоим? Оставь это, Фитц, и не заставляй меня думать об этом. Пусть она говорит обо мне в женском роде, раз ей так нравится. Я сделаю все, что смогу, чтобы не обращать на это внимания.

Мне следовало прекратить перепалку. Я не сделал этого.

— Просто она думает, что ты любишь меня, — попытался объяснить я.

Он странно посмотрел на меня:

— Это так.

— Я имею в виду любовь между мужчиной и женщиной.

Он вздохнул:

— А как это?

— Я хочу сказать… — Меня почти сердило его притворное непонимание. — Ну… Спать вместе… и…

— А это и есть любовь между мужчиной и женщиной? — внезапно перебил он меня. — Сон в одной постели?

— Это часть любви! — Я вдруг понял, что оправдываюсь, но не мог сказать почему.

Шут поднял бровь и спокойно сказал:

— Ты снова путаешь любовь и секс.

— Это больше чем секс! — заорал я на него.

В воздух с шумом поднялась птица. Я оглянулся на Кеттл и Старлинг, которые обменивались озадаченными взглядами.

— Ага, — сказал шут и задумался. Я обогнал его и ушел вперед. До меня донеслось: — Скажи мне, Фитц, ты любил Молли или то, что было у неё под юбками?

Теперь был мой черед оскорбиться, но я не собирался позволять ему заткнуть мне рот.

— Я любил Молли и все, что её касается, — заявил я.

Я ненавидел краску, выступившую у меня на щеках.

— Вот. Ты сам это сказал, — обрадовался шут, как будто я доказал его точку зрения. — А я люблю тебя и все, что тебя касается. — Он склонил голову набок, и в его следующих словах был вызов: — А ты не отвечаешь мне взаимностью?

Он ждал. Я отчаянно желал вернуться на полчаса назад и никогда не начинать этого разговора.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, — неохотно проговорил я. — После всего того, что было между нами, как ты можешь спрашивать? Но я люблю тебя как мужчина любит другого мужчину…

Шут с интересом посмотрел на меня. Потом в его глазах появился внезапный блеск, и я понял, что он собирается сделать со мной что-то ужасное. Он вскочил на поваленное дерево, с высоты триумфально посмотрел на Старлинг и драматически воскликнул:

— Он сказал, что любит меня! А я люблю его!

Со взрывом безумного смеха он спрыгнул с дерева и помчался вперед по дороге. Я запустил руку в волосы и медленно перелез через бревно. Сзади до меня доносились смех Кеттл и сердитые замечания Старлинг. Я молча шел через лес, жалея, что мне не хватило ума промолчать. Старлинг наверняка кипит от ярости. И без того в последнее время она почти не разговаривала со мной. Я решил, что виной тому отвращение ко мне и моему Дару. Она была не первой, кого это отпугнуло, по крайней мере, она выказала кое-какую терпимость. Но ярость, которая владеет ею сейчас, будет иметь более личный оттенок. Ещё одна маленькая потеря из того немногого, что у меня осталось.

Мои мысли вдруг перекинулись на Молли. И Неттл… Они в опасности из-за меня. У меня в горле возник комок. Я не должен думать о них, убеждал я себя, я все равно не в силах ничего сделать. Все, что я могу, — это довериться сильной правой руке Баррича и цепляться за надежду, что Регал не знает, где они находятся.

Я перепрыгнул через журчащий ручеек и обнаружил, что шут уже ждёт меня на другой стороне. Он ничего не сказал и молча пошел рядом со мной. Веселье покинуло его.

Я напомнил себе, что сам едва знаю, где находятся Молли и Баррич. Я знал, как называется ближайший городок, и пока я держу его название при себе, они в безопасности.

— То, что знаешь ты, могу знать и я.

— Что ты говоришь? — с беспокойством спросил я шута.

Его слова так точно отвечали моим мыслям, что у меня по спине пробежал озноб.

— Я сказал: то, что знаешь ты, могу знать и я, — рассеянно повторил он.

— Почему?

— Вот и я думаю. Почему я не могу узнать то, что знаешь ты?

— Нет, я хотел спросить, почему ты это сказал?

— По правде говоря, Фитц, представления не имею. Эти слова пришли мне на ум, и я произнес их. Я часто говорю вещи, которые как следует не обдумываю. — Последняя фраза прозвучала почти как извинение.

— Как и я, — согласился я.

Больше я ничего не сказал, но одной тревогой у меня стало больше.

После происшествия у каменного столба мой друг стал гораздо больше походить на того шута, которого я помнил по Оленьему замку. Я приветствовал его хорошее настроение и веру в собственные силы, но боялся, что он слишком уж уверился в том, что события пойдут так, как должно. Я тут же вспомнил, что его острый язык больше пригоден для того, чтобы вскрывать конфликты, чем для того, чтобы разрешать их. Я сам не раз испытывал на себе его остроту, но при дворе короля Шрюда я почти желал этого. Здесь, в такой маленькой компании, язычок шута, как оказалось, стал ещё острее. Я подумал, не смогу ли как-нибудь смягчить его режущий как бритва юмор. Я покачал головой про себя, потом решительно вспомнил последнюю задачу Кеттл и обдумывал её, даже пробираясь через подлесок и обходя нависающие ветки.

По мере того как день близился к концу, дорога вела нас все глубже и глубже в долину. Я заметил зеленые ветки ив и розоватые стволы берез, возвышающиеся над заросшей травой лужайкой. Дальше в долине раскачивались коричневые хвосты прошлогоднего рогоза. Буйные заросли трав и папоротников так же ясно, как и запах стоячей воды, говорили, что мы приближаемся к болоту. Когда снующий взад и вперед волк вернулся ко мне с мокрым брюхом, я понял, что был прав.

Вскоре мы подошли к месту, где бурный поток давно смыл мост и уничтожил дорогу по обе стороны от него. Теперь он журчал в галечном русле, но поваленные деревья на обоих берегах свидетельствовали о его свирепом нраве во время разлива. Лягушачий хор при нашем появлении резко смолк. Я прыгал с камня на камень, чтобы перейти ручей с сухими ногами. Но вскоре дорогу пересек ещё один ручей. Выбирая между мокрыми ногами и мокрыми сапогами, я остановился на первом. Вода оказалась ледяной. Единственной милостью было то, что мои ноги слишком онемели, чтобы ощущать камни на дне. На противоположной стороне я снова надел сапоги. Наш маленький отряд сбился в кучу, когда дорога стала ещё более трудной. Мы продолжали молча идти вперед. Кричали черные дрозды, где-то жужжали ранние насекомые.

— Сколько здесь жизни! — тихо сказала Кетриккен.

Её слова, казалось, повисли в свежем, душистом воздухе.

Я согласно кивнул. Сколько жизни вокруг нас — и зелень, и животные! Я ощущал все это своим Даром, как туман, окутывающий все вокруг. После голых камней гор и пустынной дороги Силы это изобилие жизни кружило голову.

И тут я увидел дракона.

Я замер и поднял руки, призывая спутников к неподвижности и молчанию. Взгляды моих товарищей обратились туда, куда я указывал. Старлинг охнула, а у волка шерсть встала дыбом на загривке.

Золотой и зеленый, он распростерся под деревьями в их пятнистой тени. Его огромная голова, длиной с тело лошади, лежала, глубоко погрузившись в мох. Глаза были закрыты, спина, покрытая радужными перьями-чешуйками, расслаблена. Пучки перьев над глазами выглядели почти комично, хотя не могло быть ничего комичного в существе таком огромном и таком странном. Я увидел покрытое чешуей плечо и извивающийся между деревьями длинный хвост. Старые листья были навалены вокруг него, образуя что-то вроде гнезда.

После нескольких мгновений напряженного молчания мы обменялись взглядами. Кетриккен двинула бровью в мою сторону, но я задержал её, еле заметно пожав плечами. Я совершенно не знал, какую опасность для нас это может представлять и как её встретить. Очень медленно и бесшумно я вытащил меч. Внезапно он показался мне весьма глупым оружием. Все равно что пойти на медведя с иголкой. Я не знаю, как долго продолжалась эта немая сцена. Казалось, что бесконечно. Мои мышцы уже ныли от напряжения. Джеппы нетерпеливо зашевелились, но оставались на своих местах в цепочке, пока Кетриккен заставляла вожака стоять неподвижно. Наконец королева сделала быстрое бесшумное движение и медленно повела наш отряд вперед.

Потеряв из виду спящего зверя, я вздохнул с облегчением, и тут же пришла расплата: заболела рука, которой я изо всех сил сжимал рукоять меча, ноги стали ватными. Я смахнул прилипшую ко лбу прядь и повернулся, чтобы обменяться взглядами с шутом. Он недоверчиво и с ужасом глядел куда-то за мою спину. Я поспешно посмотрел туда, и, словно стая птиц, остальные повторили мое движение. И снова мы застыли, потрясенные, и уставились на другого спящего дракона.

Этот растянулся в глубокой тени вечнозеленых деревьев. Как и первый, он глубоко зарылся в мох и лесную подстилку. Но на этом сходство кончалось. Его длинный хвост был свернут кольцами и обернут вокруг огромного тела, гладкая, покрытая чешуей шкура отливала медно-коричневым. Я видел крылья, плотно прижатые к его узкому туловищу. Длинная шея была закинута на спину, как у спящего гуся, а голова напоминала по форме птичью, вплоть до хищного клюва. На лбу этого существа спиралью высился зловеще острый сверкающий рог. Четыре ноги напомнили мне скорее лань, чем ящерицу. Казалось странным называть двух таких несхожих существ драконами, но у меня не было для них другого имени.

Мы долго стояли неподвижно и смотрели на него, а джеппы беспокойно переступали с ноги на ногу. Внезапно Кетриккен заговорила:

— Вряд ли это живые существа. Мне кажется, это искусная резьба по камню.

Мой Дар говорил о другом.

— Они живые! — шепотом предостерег я. Я начал было прощупывать одного из них, но Ночной Волк впал в панику, и я воздержался от этого. — Они спят очень глубоко, как в зимней спячке. Но я знаю, что они живые.

Пока мы с Кетриккен разговаривали, Кеттл решила покончить с проблемой своим собственным методом. Я увидел, как расширились глаза Кетриккен, и повернулся, чтобы взглянуть на дракона. Я боялся, что он просыпается. Но вместо этого я увидел, как Кеттл положила свою иссохшую руку на лоб зверя. Её рука слегка дрожала, когда она прикоснулась к нему, но потом Кеттл почти грустно улыбнулась и провела пальцами по спиральному рогу.

— Такой прекрасный, — задумчиво проговорила она, — так искусно сделан! — Она повернулась к нам: — Обратите внимание, как прошлогодние побеги вьюнка обвились вокруг кончика его хвоста. Он зарылся в опавшую листву многих десятков лет. Или десятков десятков. И тем не менее как прекрасна каждая чешуйка! Как он великолепно сделан!

Старлинг и Кетриккен двинулись вперед с восклицаниями любопытства и восторга и скоро уже сидели на корточках у скульптуры, наперебой восхищаясь изысканностью деталей. Отдельные чешуйки на крыльях, грациозные изгибы хвоста, вырезанные гениальным художником, были рассмотрены и одобрены. Тем не менее, пока они жадно разглядывали статуи, мы с волком держались сзади. Шерсть стояла дыбом по всему хребту Ночного Волка. Он не рычал; он заскулил так тоненько, что это прозвучало почти как свист. Через мгновение я понял, что шут тоже не присоединился к осмотру. Он стоял и смотрел на дракона издали — так нищий мог бы смотреть на груду золота, о которой он никогда не решался даже мечтать. Глаза его были расширены. Даже бледные щеки, казалось, приобрели розоватый оттенок.

— Фитц, подойди посмотри! Это просто холодный камень, но он так изумительно обработан, что кажется живым. И взгляни-ка сюда! Вот ещё один! С оленьими рогами и человеческим лицом.

Проследив, куда показывает Кетриккен, я увидел ещё одну фигуру, дремлющую на лесной подстилке. Все отошли от дракона и приблизились к новой находке, восхищенно восклицая что-то по поводу его необыкновенной красоты и точности деталей.

На свинцовых ногах я двинулся вперед. Волк тесно прижимался ко мне. Встав рядом с единорогом, я сам разглядел сеточку паутины, прилепившуюся к согнутой ноге у самого копыта. Ребра существа не двигались, и я не чувствовал никакого тепла в этом теле. В конце концов я заставил себя приложить руку к холодному резному камню.

— Это статуя, — сказал я вслух, как бы для того, чтобы заставить себя поверить, что мой Дар отказал мне.

Я огляделся. Около человека-оленя все ещё ахала Старлинг, а Кеттл и Кетриккен стояли поодаль, улыбаясь ещё одной скульптуре. Тело, похожее на тело кабана, лежало на боку. Из пасти торчали клыки размером с меня. Во всех отношениях он напоминал лесную свинью, которую убил Ночной Волк, если не считать огромных размеров и плотно прижатых к бокам крыльев.

— Я насчитал по меньшей мере дюжину этих скульптур, — объявил шут. — А за деревьями стоит ещё одна колонна, такая, как мы видели раньше. — Он с любопытством положил руку на плечо единорога, потом, вздрогнув, убрал её с холодной поверхности.

— Не могу поверить, что это безжизненный камень, — проговорил я.

— Поразительное правдоподобие, — согласился он.

Я не стал пытаться объяснить ему, что он меня не понял. Я стоял и обдумывал кое-что. Я ощущал жизнь, но под моей рукой был только холодный камень. Это было полной противоположностью «перекованным». Они двигались и жили, но мой Дар считал их холодными камнями. Я чувствовал, что тут есть какая-то связь, но нашел только странное сравнение.

Я огляделся и обнаружил, что мои спутники двигаются по лесу, переходя от скульптуры к скульптуре, и восторженно зовут друг друга, когда обнаруживают новую фигуру под опавшей листвой и побегами вьюнка. Я медленно шел вслед за ними. Мне казалось, что мы следуем по направлению, отмеченному на нашей карте. Почти наверняка так оно и было, если древний писец придерживался масштаба. Но почему? Что такого в этих статуях? Значение города мне сразу стало понятно, он мог быть местом обитания Элдерлингов. Но это?

Я побежал вдогонку за Кетриккен. Она стояла около крылатого быка. Он спал, подогнув под себя ноги, могучие плечи вздыбились, огромная голова лежала на коленях. Это было во всех отношениях великолепное изображение быка, начиная с широкого разлета рогов и заканчивая хвостом с кисточкой. Раздвоенные копыта глубоко зарылись в листья, но я не сомневался, что они там. Кетриккен широко развела руки, чтобы измерить его рога. Как и у всех остальных, у него были крылья, спокойно сложенные на широкой черной спине.

— Можно мне взглянуть на карту? — спросил я, и королева очнулась от своих мечтаний.

— Я уже сверилась с ней, — тихо сказала она. — Это место отмечено. Мы прошли остатки двух каменных мостов. Это сходится с тем, что изображено на карте. А отметка на колонне, которую нашел шут, соответствует одной из тех, что ты скопировал в городе для этого направления. Я думаю, раньше тут был берег озера, по крайней мере так я прочитала карту.

— Берег озера, — кивнул я про себя, раздумывая над тем, что было изображено на карте Верити. — Может быть. Может быть, оно обмелело и превратилось в болото. Но что тогда означают все эти статуи?

Она неопределенным жестом обвела лес:

— Возможно, сад или парк?

Я огляделся и покачал головой:

— Не похоже ни на один из виденных мною садов. Статуи стоят где и как попало. Разве в саду не должно быть единого замысла? Во всяком случае, так учила меня Пейшенс. Здесь только статуи. Никаких дорожек, или клумб, или… Кетриккен? Вы видели изображения только спящих существ?

Она нахмурилась на мгновение.

— По-моему, так. И я почти уверена, что все они крылатые.

— Может быть, это кладбище? — предположил я. — Может быть, под этими существами гробницы? Может быть, это своего рода геральдика и так отмечены места захоронения разных семейств?

Кетриккен задумчиво покачала головой:

— Может, и так. Но зачем это кладбище отметили на карте?

— А сад зачем? — возразил я.

Оставшуюся часть дня мы провели, исследуя местность. Мы нашли множество животных, самых невероятных, но у всех были крылья, и все спали. Они были здесь очень давно. Присмотревшись внимательнее, я понял, что огромные деревья выросли вокруг статуй, а не статуи размещены под ними. Некоторые скульптуры были почти полностью скрыты мхом и листьями. От одной осталась только огромная зубастая морда, торчащая из болотистой почвы. Обнаженные острые зубы сверкали серебром.

— …Но я не нашел ни одного с изъяном или трещиной. Все они выглядят безукоризненно, как в тот день, когда были созданы. И я так и не понял, чем окрашен камень. Это не похоже на краску, и цвета совершенно не поблекли с годами.

Этим вечером у костра я задумчиво излагал спутникам мои соображения. И пытался расчесать гребнем Кетриккен свои мокрые волосы. Поздним вечером я ускользнул из лагеря, чтобы как следует вымыться — впервые с тех пор, как мы покинули Джампи. Кроме того, я попытался выстирать кое-что из одежды. Когда я вернулся в лагерь, то обнаружил, что у всех остальных были те же самые мысли. Кеттл угрюмо развешивала мокрое белье на драконе, чтобы просушить его. Щеки Кетриккен были розовее обычного, и она заплетала свои мокрые волосы в тугую косу. Старлинг, по-видимому, уже забыла, что сердилась на меня. Она сидела перед костром, на лице её было мечтательное выражение, и я почти видел слова и ноты, которые она составляла. Я подумал, на что это похоже и нет ли в этом чего-нибудь общего с решением задач, которые ставила передо мной Кеттл. Странно было наблюдать за её лицом и знать, что у неё в душе рождается песня.

Ночной Волк подошел и прижался головой к моему колену.

Мне не нравится устраивать логово среди этих живых камней, сообщил он мне.

— И правда, кажется, что они в любой момент могут проснуться, — заметил я.

Кеттл со вздохом опустилась на землю рядом со мной и медленно покачала головой.

— Не думаю. — Её голос звучал так, словно она почти жалела об этом.

— Что ж, если в эту тайну нам не проникнуть, а дорога кончается здесь, мы должны покинуть их завтра и продолжить наш путь, — заявила Кетриккен.

— Что вы будете делать, если Верити не окажется в последней точке, отмеченной на карте? — тихо спросил шут.

— Не знаю, — устало ответила Кетриккен. — И не собираюсь беспокоиться об этом раньше времени. У меня пока ещё есть дело, которое необходимо завершить. Пока оно не будет закончено, я не стану впадать в отчаяние.

Меня потрясло, что она говорила об этом как об игре, в которой один последний ход может привести к победе. Потом я решил, что провел слишком много времени, размышляя о задачах Кеттл. Я выдрал последний колтун из волос и завязал их сзади в хвост.

Пойдем со мной охотиться, пока не стемнело, предложил волк.

— Пожалуй, пойду поохочусь с Ночным Волком, — заявил я, вставая и потягиваясь.

Я посмотрел на шута, но он казался погруженным в свои мысли и ничего не ответил.

Когда я отошел от огня, Кетриккен спросила:

— А ты не боишься идти один?

— Мы далеко от дороги Силы.

Это был самый мирный день за долгое, долгое время. В некотором роде.

— Может быть, мы и ушли далеко от дороги Силы, но мы все ещё в самом сердце страны, которую некогда населяли владеющие ею. Их следы повсюду. Пока ты ходишь по этим горам, ты не можешь считать себя в безопасности. Ты не должен идти один.

Ночной Волк тихо заскулил — ему не терпелось уйти. Я хотел охотиться вместе с ним, выслеживать, гнать и бежать сквозь ночь без каких-либо человеческих мыслей… Но я не мог оставить без внимания предупреждение Кеттл.

— Я пойду с ним, — вдруг предложила Старлинг.

Она встала, вытирая руки о бедра. Если кто-нибудь кроме меня и подумал, что это странно, то не подал виду. Я ожидал, по крайней мере, насмешливого напутствия от шута, но он продолжал молча смотреть в огонь. Я надеялся, что он не собирался снова заболеть.

Ты не возражаешь, чтобы она пошла с нами? — спросил я Ночного Волка.

В ответ он тихо покорно вздохнул и затрусил прочь от огня. Я следом, и Старлинг поспешила за мной.

— Разве мы не должны догнать его? — спросила она через несколько секунд.

Лес и сгущающиеся сумерки смыкались над нами. Ночного Волка нигде не было видно, но мне и не нужно было его видеть.

Я сказал, не шепотом, но очень тихо:

— Когда мы охотимся, то двигаемся независимо друг от друга. Когда один из нас вспугивает какую-то дичь, другой быстро подходит, чтобы перехватить её или присоединиться к погоне.

Мои глаза быстро привыкли к темноте. Охота уводила нас от статуй в лесную ночь, не знающую человеческих рук. Весенние запахи усилились, лягушки и насекомые громко распевали вокруг нас свои песни. Вскоре я наткнулся на какой-то след и пошел по нему. Старлинг шла за мной, не бесшумно, но с достаточной ловкостью. Когда человек, ночью или днем, идет по лесу, он может двигаться в гармонии с лесом — либо безнадежно разрушая её. Некоторые инстинктивно чувствуют, как это делать, другим никогда не удается научиться. Старлинг двигалась с лесом, ныряя под нависающие сучья и уверенно обходя деревья. Она не пыталась силой пробиться через заросли и легко маневрировала, чтобы не запутаться в сучковатых ветвях.

Ты так следишь за ней, что не увидишь кролика, даже если наступишь на него! — упрекнул меня Ночной Волк.

В это мгновение кролик выскочил из кустов у самых моих ног. Я прыгнул за ним и согнулся, чтобы преследовать его по охотничьей тропе. Он был гораздо быстрее меня, но я знал, что, скорее всего, он побежит по кругу. Я также знал, что Ночной Волк быстро двигается ему наперерез. Я слышал, как Старлинг спешит вслед за мной, но у меня не было времени думать о ней. Я старался не упустить кролика, который увертывался, огибая деревья и ныряя под коряги. Дважды я чуть не поймал его, и дважды он уходил от меня. Но когда он снова попытался сдвоить свой след, то угодил прямо в пасть волку. Ночной Волк прыгнул, прижал зверька к земле передними лапами и сжал зубы.

Я вспорол кролику брюхо и вывалил внутренности для волка, когда нас догнала Старлинг. Ночной Волк моментально проглотил свою долю добычи.

Давай найдем другого, предложил он и исчез в ночи.

— Он всегда отдает тебе мясо? — спросила Старлинг.

— Он не отдает. Он позволяет мне нести его. Но он знает, что сейчас лучшее время для охоты, и надеется вскоре убить ещё одного кролика. А если не убьет, он знает, что я сохраню для него мясо и мы поделимся позже.

Я привязал кролика к поясу и двинулся в ночь, теплая тушка стукалась о мою ногу.

— О! — Старлинг пошла за мной. Вскоре, как бы в ответ на что-то, она заметила: — Я не вижу ничего заслуживающего презрения в твоей связи с волком.

— Я тоже, — тихо ответил я.

Что-то в том, как она выбрала слова, укололо меня.

Я продолжал красться по дороге, насторожив глаза и уши, и слышал тихий топот Ночного Волка слева от меня. Я надеялся, что он вспугнет дичь. Спустя некоторое время Старлинг добавила:

— И я перестану говорить о шуте «она», что бы я ни думала по этому поводу.

— Это хорошо, — уклончиво ответил я, не замедляя шага.

Я и правда сомневаюсь, что ты сегодня будешь хорошим охотником.

Это не моя вина.

Я знаю.

— Хочешь, чтобы я извинилась? — спросила Старлинг напряженным голосом.

— Я… гм… — Я запнулся и замолчал, не понимая, что все это значит.

— Что ж, хорошо, — проговорила она решительно ледяным голосом. — Я прошу прощения, лорд Фитц Чивэл.

Я обернулся:

— Зачем ты это делаешь?

Я говорил в полный голос. Я чувствовал Ночного Волка. Он уже поднимался на холм, собираясь охотиться в одиночку.

— Моя леди королева просила меня прекратить сеять смуту среди нас. Она сказала мне, что у лорда Фитца Чивэла много забот, о которых я не знаю, и ему тяжело выносить ещё и мое неодобрение, — осторожно проговорила она.

Я подумал, когда же все это кончится, но не осмелился спросить.

— Все это не нужно, — сказал я, чувствуя себя странно пристыженным, как испорченный ребенок, который капризничает, пока ему не уступят. Я сделал глубокий вдох и решил просто честно заговорить с ней и посмотреть, что из этого выйдет. — Я не знаю, что заставило тебя лишить меня своей дружбы, кроме моего Дара. Я не понимаю твоих подозрений относительно шута и не понимаю, почему он так сердит тебя. Я ненавижу эту неловкость между нами. Я хотел бы, чтобы мы были друзьями, как прежде.

— Значит, ты не презираешь меня? За то, что я свидетельствовала, как ты признал своим ребенка Молли?

Я поискал в себе потерянные чувства. Прошло уже много времени с тех пор, как я в последний раз думал об этом.

— Чейд все знал, — сказал я. — Он бы нашел способ, даже если бы тебя в природе не было. Он очень… изобретателен. А я в результате понял, что мы с тобой живем по разным законам.

— Раньше я жила по тем же законам, что и ты, — сказала она тихо, — очень давно. До того, как замок разграбили, а меня не тронули, приняв за мертвую. После этого трудно верить в законы. У меня отняли все. Все, что было хорошим, прекрасным и правдивым, было уничтожено злом, похотью и жадностью. Нет, чем-то ещё более низким, чем похоть и жадность. Я даже не могла понять чем. Когда пираты насиловали меня, они, похоже, не получали от этого никакого удовольствия. Во всяком случае, обычного удовольствия… Они издевались над моей болью и над тем, как я сопротивляюсь. Те, кто наблюдал за этим, хохотали. — Она смотрела мимо меня, во тьму прошлого. Я думаю, что она говорила скорее для себя, чем для меня, пытаясь понять нечто не поддающееся пониманию. — Что-то двигало ими, но не та похоть или жадность, которые могут быть удовлетворены. Я всегда верила, возможно по-детски, что ничего подобного не может произойти с человеком, который следует правилам. После этого я чувствовала себя… обманутой. Глупой. Легковерной. Я думала, что идеалы могут защитить меня. Честь, учтивость, правосудие… они ненастоящие, Фитц. Мы все доверяем им и пытаемся спрятаться за ними, как за щитом. Но они охраняют только от тех, у кого есть такие же щиты. Против тех, кто отринул их, они бессильны.

На мгновение я почувствовал головокружение. Я никогда не слышал, чтобы женщина говорила о подобных вещах, и говорила так бесстрастно. Изнасилования, происходившие во время набегов, беременности, которые могли за ними последовать, даже дети, которых женщины Шести Герцогств рожали от пиратов красных кораблей, — обо всем этом люди предпочитали молчать. Внезапно я понял, что мы уже довольно долго стоим на месте. Холод весенней ночи пробрал меня до костей.

— Пошли обратно в лагерь, — предложил я.

— Нет, — сказала Старлинг без выражения. — Не сейчас. Боюсь, что я заплачу. А если так, лучше мне оставаться в темноте.

Мы нашли поваленный ствол, на который можно было сесть. Вокруг нас лягушки и насекомые пели свои брачные песни.

— Ты в порядке? — спросил я её, после того как мы некоторое время молча посидели в темноте.

— Нет. Не в порядке, — отрезала она. — Я должна заставить тебя понять. Я не продавала твоего ребенка, Фитц. Я не предавала тебя. Кто бы не хотел, чтобы его дочь стала принцессой? Кто бы не хотел для своего ребенка красивой одежды и хорошего дома? Я не думала, что ты или твоя женщина воспримете это как несчастье.

— Молли моя жена, — сказал я тихо, однако она едва ли услышала меня.

— …Но даже потом, когда я узнала, как ты к этому отнесешься, я все равно поступила так. Зная, что это купит мне место здесь, рядом с тобой, и возможность быть свидетелем того, что ты собираешься сделать… чем бы оно ни было. Видеть странные вещи, о которых никто не пел раньше, вроде этих сегодняшних статуй… Это был мой единственный шанс на будущее. Я должна создать песню. Я должна быть свидетелем чего-то, что навсегда обеспечит меня почетом среди менестрелей. Я должна гарантировать себе тарелку похлебки и бокал вина, когда буду уже слишком стара для того, чтобы путешествовать от замка к замку.

— Разве ты не могла бы найти мужчину, который разделит с тобой свою жизнь? — спросил я тихо. — Мне кажется, у тебя не должно быть недостатка в желающих. Конечно же, должен найтись хоть один…

— Ни один мужчина не захочет жениться на бесплодной женщине, — сказала она. Голос её стал хриплым, потеряв свою музыкальность. — Когда пал замок Канифас, Фитц, они бросили меня, приняв за мертвую. И я лежала там, среди мертвецов, уверенная, что скоро умру. Я даже не могла себе представить, как можно продолжать жить после всего этого. Вокруг меня горели дома, кричали раненые, и я чувствовала запах горящих тел… — Старлинг замолчала. Когда она снова заговорила, голос её звучал немного ровней: — Но я не умерла. Моя плоть оказалась сильнее моего духа. На второй день я добралась до воды. Меня нашли другие уцелевшие. Я была жива и чувствовала себя лучше многих. Пока не прошло два месяца. К этому времени я была уверена, что предпочла бы смерть. Я знала, что ношу ребенка одного из этих выродков. Так что я пошла к лекарю, и он дал мне травы, которая не подействовала. Я пошла к нему снова, и он предупредил меня, что лучше оставить все как есть. Но я отправилась к другому лекарю, и тот дал мне другое снадобье. От него… у меня началось кровотечение. Я избавилась от ребенка, но кровотечение не прекратилось. Я кинулась к лекарям, к одному и ко второму, но они не смогли помочь мне. Они заверили, что кровь сама собой остановится через некоторое время. Но один из них сказал мне, что, вероятно, детей у меня больше не будет… — Её голос напрягся, потом стал сильнее. — Я знаю, что ты считаешь распутством то, как я веду себя с мужчинами. Но после того, как тебя изнасилуют, начинаешь относиться к этому… по-другому. И так будет всегда. По крайней мере, я сама решаю, с кем и когда. У меня никогда не будет детей и поэтому никогда не будет постоянного мужчины. Почему бы мне не быть свободной в своем выборе? Ты заставил меня усомниться в этом на некоторое время. До Мунсея. Мунсей снова доказал мне мою правоту. А из Мунсея я пришла в Джампи, зная, что могу делать все, что потребуется, для моего собственного благополучия. Потому что не будет ни мужчины, ни детей, которые могли бы ухаживать за мной в старости. — Её голос снова задрожал, когда она добавила: — Иногда я думаю, что лучше бы они «перековали» меня.

— Нет. Никогда так не говори. Никогда… — Я боялся прикоснуться к Старлинг, но она неожиданно повернулась и спрятала лицо у меня на груди. Я обнял её и почувствовал, что она дрожит. Я вынужден был признать, что был глупцом. — Я не понимал. Когда ты сказала, что солдаты Барла изнасиловали нескольких женщин… я не знал, что ты сама пережила это.

— О, — она говорила очень тихо, — я думала, ты считаешь это не важным. Я слышала, как в Фарроу говорили, что изнасилование ранит только жен и девственниц. Я думала, что, может быть, ты находишь это обычным делом для такой, как я.

— Старлинг! — Я вдруг разозлился. Как она могла считать меня таким бессердечным?

Потом я оглянулся в прошлое. Я видел синяки на её лице. Почему я не догадался? Я даже никогда не говорил с ней о том, как Барл сломал ей пальцы. Я думал, она знает, как я переживал из-за этого и что угроза Барла причинить ей ещё большие увечья удержала меня на привязи. И был уверен, что она отказала мне в дружбе из-за моего волка.

— Я принес много боли в твою жизнь, — признал я. — Не думай, что я не знаю цены рук менестреля или что я не придаю значения насилию над твоим телом. Если хочешь говорить об этом, я готов слушать. Иногда надо выговориться.

— А иногда нет, — возразила Старлинг. Она сильнее прижалась ко мне. — Тот день, когда ты стоял в Большом зале в Джампи и подробно рассказывал, что с тобой сделал Регал… Сердце мое истекало кровью. Нет. Я не хочу говорить и даже думать об этом.

Я взял её руку и мягко поцеловал пальцы, которые были сломаны из-за меня.

— Я не путаю то, что было сделано с тобой, с тем, кто ты, — сказал я. — Когда я смотрю на тебя, я вижу Старлинг Певчего Скворца, менестреля.

Она кивнула, лицо её было рядом с моим. Больше я ничего не говорил, просто сидел рядом с ней. Мне снова пришло в голову, что даже если мы найдем Верити и его возвращение каким-то чудом изменит ход войны и сделает нас победителями, для многих эта победа придет слишком поздно. Мой путь был длинным и тяжелым, но я все ещё осмеливался верить, что в конце его будет жизнь, которую я выберу сам. У Старлинг не было даже этого. Независимо от того, как далеко в глубь страны она убежит, ей никогда не удастся убежать от войны. Я притянул её к себе и почувствовал, как её боль переливается в меня. Через некоторое время она перестала дрожать.

— Совсем стемнело, — сказал я наконец. — Лучше бы нам возвратиться в лагерь.

Старлинг вздохнула, но выпрямилась и взяла мою руку. Я хотел было двинуться к лагерю, но менестрель дернула меня за руку.

— Будь со мной, — сказала она просто, — здесь и сейчас. С нежностью и дружбой. Чтобы другое… ушло. Дай мне себя, хоть настолько.

Я хотел быть с ней. Хотел с отчаянием, которое не имело ничего общего с любовью и даже, наверное, с вожделением. Она была теплой и живой, и это было бы сладостным и простым человеческим утешением. Если бы я мог быть с ней и каким-то образом встать после этого не изменившимся в том, что я думаю о себе, и в том, что я чувствую к Молли, я бы сделал это. Но право на меня принадлежало Молли; я не мог изменить это только потому, что мы вдали друг от друга. Я не думал, что найдутся слова, которые могли бы заставить Старлинг понять: выбирая Молли, я не отвергаю её. И поэтому я просто сказал:

— Ночной Волк возвращается. У него кролик.

Старлинг подошла ближе. Она провела рукой вверх по моей груди к шее. Её пальцы прошли по линии моей щеки и коснулись рта.

— Отошли его, — сказала она тихо.

— Я не могу отослать его так далеко, чтобы он не знал всего, что происходит между нами, — честно признался я.

Рука на моем лице внезапно застыла.

— Всего? — спросила она. Голос Старлинг был полон страха.

Всего. Он подошел и сел рядом. Кролик болтался у него в зубах.

— Мы связаны Даром. Мы разделяем все.

Старлинг отняла руку от моего лица и отошла в сторону. Она смотрела вниз, на волка.

— И значит, все, что я только что рассказала тебе…

— Он понимает это по-своему, не так, как понял бы другой человек, но…

— А что Молли чувствует по этому поводу? — внезапно спросила она.

Я глубоко вздохнул. Я не ожидал, что этот разговор примет такой оборот.

— Она не знала, — сказал я ей.

Ночной Волк пошел к лагерю. Я двинулся за ним. Следом шла Старлинг.

— А когда узнает, она с легкостью примет эту… вашу связь? — не унималась она.

— Вряд ли, — неохотно пробормотал я.

Почему Старлинг всегда заставляет меня думать о том, о чем мне не хочется даже вспоминать?

— Что, если она заставит тебя выбирать между нею и волком?

Я на мгновение остановился, потом снова пошел, немного быстрее. Этот вопрос давно висел надо мной, но я отказывался думать на эту тему. Этого не будет, до этого не дойдет. Но голос во мне шептал: «Если ты скажешь Молли правду, до этого непременно дойдет. Так и будет».

— Ты ведь собираешься сказать ей, верно? — Старлинг неумолимо задала мне именно тот вопрос, от которого я прятался.

— Не знаю, — мрачно проговорил я.

— О, — кивнула она. Потом добавила: — Когда мужчина так говорит, это обычно означает: «Нет, не скажу, но время от времени буду играть с мыслью, что когда-нибудь потом обязательно сделаю это».

— Будь любезна, помолчи. — В моих словах не было силы.

Старлинг молча следовала за мной. Через некоторое время она заметила:

— Я не знаю, кого жалеть: тебя или её.

— Может быть, нас обоих, — твердо сказал я. Мне больше не хотелось говорить об этом.

Шут стоял на часах, когда мы добрались до лагеря. Кеттл и Кетриккен спали.

— Удачная охота? — по-дружески спросил он, когда мы появились.

Я пожал плечами. Ночной Волк уже рвал кролика, которого принес. Он довольно растянулся у ног шута.

— Неплохая.

Я протянул ему другого кролика. Шут взял его и повесил на столб палатки.

— Завтрак, — спокойно сказал он мне.

Он посмотрел на Старлинг, но если и заметил, что она плакала, то промолчал. Не знаю, что он прочитал на моем лице, но и по этому поводу тоже ничего не сказал. Старлинг пошла за мной в палатку. Я стянул с себя сапоги и благодарно опустился на постель. Когда через несколько мгновений я почувствовал, что менестрель устраивается у меня за спиной, я был не очень удивлен. Я решил, что это означает прощение. Заснуть от этого было не легче. Но в результате я заснул. Я поднял стены, но каким-то образом ухитрился увидеть собственный сон. Мне снилось, что я сижу у постели Молли и смотрю, как спят они с Неттл. Волк лежал у моих ног, а в углу у очага сидел шут на табуретке и довольно кивал сам себе. На столе была разложена игра Кеттл, но вместо камней на доске стояли фигурки драконов, черных и белых. Красные камни были кораблями, и был мой черед ходить. В руке у меня была фигурка, которая должна была сделать победный ход, но я хотел только смотреть, как спит Молли. Это был почти мирный сон.

Глава 31

ЭЛЬФИЙСКАЯ КОРА

Существует несколько древних «белых пророчеств», которые говорят о том, что Изменяющий окажется предан. Белый Колдун писал об этом событии: «Своей любовью он предан, и любовь его предана». Менее известный писец и пророк Гант Белый выражается точнее: «Сердце Изменяющего обнажено для того, кому он верит. Все тайны доверены, и все тайны выданы. Дитя Изменяющего отдано в руки его врагов тем, чья любовь и верность выше всяких подозрений». Другие пророчества менее понятны, но из всех можно сделать вывод, что Изменяющий будет предан человеком, который пользуется его полным доверием.


На следующее утро, закусывая жареной крольчатиной, мы с Кетриккен снова сверились с картами. Хотя едва ли мы на самом деле нуждались в этом — так хорошо мы их знали. Королева показала слабеющую линию на потертом пергаменте:

— Нам придется вернуться к колонне в каменном кругу, а потом пройти по дороге Силы немного дальше. Прямо к нашей последней цели.

— Не очень-то мне хочется снова идти по этой дороге, — честно признался я. — Даже рядом с ней мне приходится очень тяжело. Но, боюсь, у нас нет другого выхода.

— Я тоже его не вижу.

Кетриккен была слишком занята, чтобы сочувствовать мне. Я присмотрелся к ней внимательнее. Некогда блестящие светлые волосы были заплетены в короткую спутанную косу. Из-за постоянного пребывания на морозе лицо Кетриккен обветрилось, губы потрескались, в углах глаз появились лучики морщин, не говоря уж о более глубоких горестных складках на лбу и переносице. Её одежда износилась за время путешествия. В Тредфорде королеву Шести Герцогств, какой она была сейчас, не взяли бы даже горничной. Внезапно мне захотелось прикоснуться к ней, но я не мог придумать, как это сделать, и просто сказал:

— Мы дойдем туда и найдем Верити.

Она подняла глаза, чтобы встретить мой взгляд. Ей хотелось, чтобы вера была в её взгляде и голосе, когда она сказала:

— Да, найдем.

Я услышал в её голосе только мужество.

За время путешествия мы так много раз сворачивали нашу палатку, что теперь делали это совершенно не задумываясь. Мы двигались как единое целое, почти как одно существо. Совсем как круг магов, подумал я.

Как стая, поправил меня Ночной Волк. Он подошел ко мне и толкнул меня головой под руку. Я остановился, почесал его уши и горло. Он закрыл глаза и прижал уши от удовольствия. Если твоя самка прогонит меня, мне будет очень этого не хватать.

Я не допущу этого.

Ты знаешь, что она заставит тебя выбирать.

Я отказываюсь даже думать об этом сейчас.

Ах! Он упал на бок, потом перевернулся на спину, чтобы я мог почесать ему живот, и обнажил зубы в волчьей улыбке. Ты живешь настоящим и отказываешься думать о том, что может произойти. Но я, я понял, что почти не могу думать о чем-нибудь, кроме того, что может произойти. Это было хорошее для меня время, брат. Жить в стае, охотиться в стае, делиться мясом. Но воющая сука прошлой ночью сказала правду. Стае нужны щенки. А твой щенок…

Я не мог думать о будущем сейчас. Только о том, что я должен сделать сегодня, чтобы выжить, и как мне добраться до дома.

— Фитц! С тобой все в порядке?

Это была Старлинг. Она подошла, взяла меня за локоть и слегка тряхнула. Я посмотрел на неё, очнувшись от размышлений. Воющая сука. Я постарался не улыбнуться.

— Все в порядке. Я был с Ночным Волком.

— О! — Она посмотрела вниз, на волка, и я увидел, как ей хочется понять, что же все-таки нас объединяет. Потом она отбросила это. — Ты готов идти?

— Все остальные готовы?

— Похоже, что так.

Она пошла помочь Кетриккен нагрузить последнего джеппа. Я огляделся в поисках шута и увидел, что он молча сидит на своей сумке. Рука его легко касалась одного из каменных драконов, на лице было отсутствующее выражение. Я тихо подошел к нему сзади.

— Ты здоров? — спросил я тихо.

Он не подскочил. Он даже не вздрогнул. Он только обернулся и посмотрел на меня своими светлыми глазами. Лицо его было потерянно-тоскливым, без обычного оживления.

— Фитц, с тобой бывало когда-нибудь так, что ты вспоминаешь что-то, но не знаешь, что это?

— Иногда, — сказал я. — Думаю, это случается со всеми.

— Нет, это совсем другое, — тихо настаивал он. — Когда я стоял на том камне позавчера и внезапно увидел весь этот древний мир… С того времени у меня постоянно какие-то странные полувоспоминания. Вроде него. — Он бережно погладил голову дракона. — Я почти уверен, что был знаком с ним. — Он умоляюще посмотрел на меня. — Что ты видел тогда?

Я слегка пожал плечами:

— Это была рыночная площадь. Всюду лавки, люди продавали и покупали. Базарный день.

— Ты видел меня? — спросил он очень тихо.

— Не уверен. — Внезапно я почувствовал какую-то неловкость, говоря об этом. — На твоем месте был кто-то другой. Женщина. Она была чем-то похожа на тебя. У неё не было цвета, и она вела себя как шут, во всяком случае, так мне показалось. Ты потом сам говорил о её короне, украшенной резными петушиными головами и хвостами.

— Я говорил? Фитц, я мало что помню из того, что сказал сразу после этого. Я помню только ощущение и то, как быстро оно исчезло. В какой-то миг я был связан со всем. Был частью всего. Это было замечательно, как волна любви или… — Он с трудом подыскивал слова.

— Такова Сила, — тихо сказал я. — То, что ты чувствовал, — это притяжение Силы. Это то, чему все время должен сопротивляться владеющий ею, иначе оно засосет его.

— Значит, это была Сила, — задумчиво сказал он сам себе.

— Когда ты вышел из неё, ты был в экстазе. Ты говорил о чьем-то драконе. В этом было мало смысла. Дай-ка подумать. Дракон некоего Риалдера. И он якобы обещал покатать тебя.

— Мой сон прошлой ночью. Риалдер. Это было твое имя, — говоря это, он гладил голову статуи.

В этот момент произошла очень странная вещь. Мой Дар ощутил прилив жизни в камне, и Ночной Волк прижался к моим ногам. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Волосы у меня на затылке тоже встали дыбом, и я отскочил, ожидая, что статуя внезапно оживет. Шут удивленно посмотрел на нас:

— В чем дело?

— Нам кажется, эти статуи живые. И мне, и Ночному Волку. А когда ты произнес это имя, дракон почти шевельнулся.

— Риалдер… — с интересом повторил шут. Я задержал дыхание, но ничего не почувствовал. Он посмотрел на меня и покачал головой: — Просто камень, Фитц. Холодный и прекрасный камень. Ты слишком напряжен.

Он по-дружески взял меня под руку, и мы пошли к заросшей тропе. Наших спутников, кроме Кеттл, уже не было видно. Она стояла, опираясь на палку, и сердито смотрела на нас. Я невольно ускорил шаг. Когда мы добрались до неё, она ждала, она взяла меня за руку и царственно махнула шуту, чтобы он шел вперед. Мы отправились следом, но медленнее. Когда он отошел на порядочное расстояние, она сжала мою руку и потребовала:

— Ну?

Несколько секунд я тупо смотрел на неё. Потом:

— Я ещё не решил, — виновато признался я.

— Это-то ясно, — сердито фыркнула Кеттл.

Немного пожевала губами, нахмурилась, совсем было собралась заговорить, а потом свирепо покачала головой. Руку мою она не отпустила.

Большую часть этого дня, шагая рядом с ней, я размышлял над задачей.

Нет ничего на свете более скучного, чем возвращение по собственным следам. Теперь мы уже не шли по заросшей древней дороге, мы возвращались утоптанной джеппами тропинкой через заболоченный лес вверх по холму. Со сменой времен года дневной свет держался дольше, и Кетриккен вела нас дальше и дальше до наступления полной темноты. До площади из черного камня было рукой подать, но, думаю, ради меня Кетриккен решила ещё одну ночь провести на древней дороге. У меня не было ни малейшего желания спать ближе к перекрестку, чем это было необходимо.

Поохотимся? — спросил Ночной Волк, как только шатер был установлен.

— Я иду охотиться, — заявил я, обращаясь к остальным.

Кеттл недовольно посмотрела на меня:

— Держись подальше от дороги Силы.

Шут удивил меня, поднявшись на ноги.

— Я пойду с ними, если волк не возражает.

Всегда рад Лишенному Запаха.

— Пожалуйста, присоединяйся, если хочешь. Но ты уверен, что у тебя хватит сил?

— Если я устану, то всегда смогу вернуться.

Когда мы выходили из шатра, Кетриккен раскладывала свою карту, а Кеттл стояла на часах.

— Не задерживайтесь, а не то я отправлюсь искать вас, — предупредила она, когда я уходил. — И держись подальше от дороги Силы, — повторила она.

Где-то над деревьями светила луна. Её свет лился серебряными ручьями сквозь молодую листву деревьев и освещал нам путь. Некоторое время мы шли вместе по высокому открытому лесу. Волчьи ощущения переполняли меня. Ночь была полна запахов растущих трав и песен ночных лягушек и насекомых. Немного похолодало. Мы нашли звериную тропу и пошли по ней. Шут не отставал от нас и не говорил ни слова. Я набрал полную грудь воздуха и выдохнул. Потом, почти невольно, мысленно восхитился:

Хорошо!

Да, хорошо! Мне будет этого не хватать. Ночному Волку явно не давало покоя то, что сказала Старлинг прошлой ночью.

Давай не думать о завтра, которое может никогда не наступить. Просто поохотимся, предложил я.

Так мы и сделали. Мы с шутом держались тропы, а волк зигзагами бегал по лесу, чтобы выгнать на нас дичь. Мы шли лесом, почти бесшумно скользя сквозь ночь. Все наши чувства были напряжены. Я наткнулся на дикобраза, но мне не хотелось убивать его, не говоря уж о том, чтобы снимать его колючую шкуру. С огромным трудом я уговорил Ночного Волка поискать другую добычу.

Если не найдем ничего другого, мы всегда сможем вернуться сюда. Они не такие уж быстроногие, заметил я.

Он неохотно согласился, и мы снова двинулись вперед. На склоне холма, все ещё нагретого дневным солнцем, Ночной Волк заметил дрогнувшее ухо и сверкающий глаз. В два прыжка он настиг кролика. Его прыжок вспугнул ещё одного, который поскакал к вершине холма. Я погнался было за ним, но шут крикнул, что он возвращается. Взбежав до середины склона, я уже знал, что упустил добычу. Я устал от долгого дня ходьбы, а кролик спасал свою жизнь. К тому времени, когда я добрался до вершины, его уже нигде не было видно. Ночной ветер легко колебал вершины деревьев. С ним я поймал запах, одновременно чужой и странно знакомый. Я не мог определить его, но все связанное с ним было неприятным. Пока я стоял, принюхиваясь и пытаясь разобраться в нем, ко мне бесшумно прибежал Ночной Волк.

Затаись! — приказал он мне.

Я не стал обдумывать это и просто подчинился, пригнувшись к земле и оглядываясь в поисках опасности.

Нет! Затаись у себя в голове!

На этот раз я мгновенно понял, что он имеет в виду, и поднял стены Силы. Его более чуткий нос быстро сопоставил слабый запах в воздухе с запахом одежды Барла в седельных сумках. Я сжался, стал таким крошечным, каким только мог себя сделать, и укрепил свою защиту, хотя было почти невозможно поверить, что Барл здесь.

Страх прекрасно подстегивает память. Внезапно я понял то, что должен был понять сразу: символы, вырезанные на путевых столбах, не просто обозначали, куда ведут расходящиеся дороги. Они указывали, куда может перенести человека данный путевой столб. Где бы ни находилась черная колонна, с её помощью можно было перенестись к другой такой же колонне. От древнего города до любого обозначенного на столбе места было не больше одного шага. И все трое могли быть сейчас всего лишь в нескольких ярдах от меня.

Нет. Здесь только один. И он даже не очень близко. Воспользуйся носом, раз голова у тебя не работает, язвительно успокоил меня Ночной Волк. Убить его для тебя? — как бы между прочим спросил он.

Пожалуйста. Но береги себя.

Ночной Волк тихо пренебрежительно фыркнул.

Он гораздо толще той дикой свиньи, которую я убил. Он пыхтит и потеет от простой ходьбы по дороге. Лежи неподвижно, маленький брат, пока я не покончу с ним.

Бесшумный, как смерть, волк метнулся сквозь лес.

Целую вечность я ждал какого-нибудь звука — рычания, крика, чего угодно. Тишина. Я раздул ноздри, но не мог поймать никакого следа еле заметного запаха. Внезапно я почувствовал, что не могу больше лежать съежившись и ждать. Я вскочил на ноги и последовал за волком почти так же бесшумно, как он. Раньше, когда мы охотились вместе, я не обращал особого внимания на то, куда мы пришли. Но теперь я почувствовал, что мы подошли к дороге Силы ближе, чем я подозревал; наш лагерь был не так уж далеко от неё.

Как звук далекой музыки, я внезапно услышал Силу преследователей. Я остановился и стоял неподвижно. Я приказал моему сознанию замереть и позволил их Силе касаться меня, никак не отвечая на это.

Я уже близко. Барл, задыхающийся от страха и возбуждения. Я чувствовал, что он ждёт. Я чувствую его, он подходит ближе. Пауза. Ой, мне не нравится это место. Оно мне совсем не нравится.

Будь спокоен. Понадобится только прикосновение. Коснись его, как я тебе показывал, и его стены рухнут. Это говорил Уилл. Мастер обращался к ученику.

А если у него есть нож?

Он не успеет им воспользоваться. Верь мне. Никакие человеческие стены не смогут устоять перед этим прикосновением. Доверяй мне. Все, что тебе нужно сделать, — это прикоснуться к нему. Я пройду через тебя и сделаю остальное.

Почему я? Почему не ты или Каррод?

Ты бы хотел получить задание Каррода? Кроме того, это ведь в твоей власти был бастард, и ты был так глуп, что решил посадить его в клетку. Заверши работу, которую должен был сделать давным-давно. Или хочешь снова испытать на себе гнев нашего короля?

Я почувствовал, что Барл дрожит. Я дрожал тоже, потому что ощущал его прикосновение. Прикосновение Регала. Эти мысли были мыслями Уилла, но как-то и где-то Регал тоже слышал их. Я подумал, знает ли Барл так же, как и я, что, убьет он бастарда или нет, Регал все равно будет наслаждаться, причиняя ему боль. Воспоминание о пытке было таким приятным, что Регал уже не мог думать о Барле, не связывая его с подобным удовольствием.

Я порадовался, что я не Барл.

Вот! Это бастард! Лови его!

По всем законам в эту секунду я должен был умереть. Уилл учуял меня, учуял мою беспечную мысль, летящую в воздухе. Мимолетное сочувствие Барлу — вот все, что для этого потребовалось. Он вцепился в мой след, как собака.

Я нашел его!

Минуту все звенело от напряжения. Сердце мое колотилось о ребра, я прощупывал Даром пространство со всех сторон. Никого крупнее мыши в окрестностях не было. Я обнаружил быстро крадущегося Ночного Волка у подножия холма. Но Барл сказал, что совсем близко подошел ко мне. Неужели они нашли способ защищаться от моего Дара? От этой мысли у меня подогнулись колени.

Я услышал, как где-то далеко внизу чье-то тело падает, ломая кусты. Закричал человек. Волк схватил его, подумал я.

Нет, брат, не я.

Я с трудом понял мысль волка. У меня закружилась голова от удара Силы, но я не ощущал его источника. Мои чувства противоречили друг другу, как будто я падал в воду, но оказалось, что это песок. Не имея ясного представления о том, что я делаю, на неверных ногах я побежал вниз с холма.

Это не он! Уилл, в страшной ярости и возбуждении. Что это? Кто это? Пауза. Он сосредоточился. Это уродец, шут! Волна ярости. Где бастард? Барл, идиот! Ты выдал нас!

Но это не я, а Ночной Волк бросился на Барла. Даже с вершины холма я слышал его рычание. В темном лесу, внизу, волк набросился на Барла, и вопль Силы, который тот испустил при виде хищной пасти, приближающейся к его лицу, был таков, что потряс даже Уилла. В этот миг я поднял стены и помчался вперед, чтобы присоединиться к волку в физической атаке на Барла.

Но меня ждало разочарование. Они оказались гораздо дальше, чем я надеялся. Я даже не увидел Барла, разве что только глазами волка. Каким бы толстым и неуклюжим ни считал его волк, Барл, спасая свою жизнь, показал себя великолепным бегуном. В первом прыжке волк схватил только край плаща, а Барл ловко увернулся. Со второй попытки мой зверь цапнул зубами ногу Барла, но тот как ни в чем не бывало продолжал удирать. Ночной Волк увидел, как он подбежал к краю вымощенной черным камнем площадки и бросился к столбу, с мольбой протянув руку. Его ладонь ударила по блестящему камню, и Барл внезапно исчез. Волк резко затормозил. Его лапы скользили по гладкому камню. Он отпрянул от столба, как будто Барл прыгнул в костер. Он остановился на расстоянии ладони от него, рыча от ярости и первобытного страха. Все это я знал, хотя был гораздо выше по склону, бежал и спотыкался в темноте.

Внезапно на меня нахлынула волна Силы. У неё не было никакого физического проявления, однако удар швырнул меня на землю. Она оглушила меня, лишила сил, оставив беспомощным и открытым любому, кто хотел бы завладеть мною. Я лежал, еле дыша. Может быть, именно это спасло меня, потому что на миг эта волна будто вымыла из меня всю Силу. Но я слышал остальных. Никаких осмысленных посланий, только благоговейный страх. Потом они заглохли вдали, как будто сама река Силы унесла их. Я едва не кинулся искать их, пораженный тем, что почувствовал. По-видимому, они были растерзаны в клочья, разбиты на куски. Их затихающее изумление коснулось меня. Я закрыл глаза.

Потом я услышал голос Кеттл, неистово призывающий меня.

Ночной Волк!

Я уже иду. Догоняй! — мрачно откликнулся он.

Так я и поступил.

До палатки я добрался грязным и исцарапанным, одна штанина разорвалась на колене. Кеттл стояла снаружи и ждала меня. Горел костер. Увидев старую женщину, я немного успокоился. Я боялся, что на них напали.

— Что случилось? — спросил я, подбегая к ней.

— Шут, — сказала она и добавила: — Мы услышали крик и выбежали из палатки. Потом зарычал волк. Мы пошли на звук и увидели шута. — Она покачала головой. — Я не знаю, что с ним.

Я начал проталкиваться мимо неё в палатку, но она схватила меня за руку с силой, которой я никак не ожидал от старой женщины. Кеттл заставила меня посмотреть ей в глаза.

— На тебя напали? — спросила она.

— В некотором роде.

Я вкратце рассказал ей, что с нами произошло. Её глаза расширились, когда я упомянул о волне Силы. Потом она кивнула сама себе, мрачно, как бы утвердившись в своих подозрениях.

— Они искали тебя, а схватили его. Он не имеет ни малейшего представления о том, как защищаться. Насколько я понимаю, они все ещё держат его.

— Что? Как? — спросил я, не понимая.

— Там, на площади, пусть ненадолго, вы двое были соединены Силой, твоей и камня. Это оставляет… что-то вроде тропы. Чем чаще двое соединяются таким образом, тем прочнее становится эта связь. Порой это напоминает то, как связаны маги в круге. Другие владеющие Силой могут видеть такие связи, если ищут их. Это как черный ход, неохраняемый путь к сознанию наделенного Силой. Как бы то ни было, на этот раз они нашли шута вместо тебя.

Выражение моего лица заставило её отпустить мою руку. Я бросился в палатку. В жаровне горел слабый огонь. Кетриккен стояла на коленях около шута и что-то говорила ему низким серьезным голосом. Старлинг неподвижно сидела на своей постели, глядя на него, а волк беспокойно сновал по палатке. Шерсть у него на загривке стояла дыбом.

Я быстро подошел и опустился на колени около шута. При первом взгляде на него я отшатнулся. Я думал, что он будет лежать расслабленный, без сознания. Но шут был напряжен, глаза его были открыты, зрачки двигались, как будто он следил за ходом какой-то страшной борьбы, невидимой для нас. Я коснулся его руки. Мышцы были напряжены, кожа холодная, как у трупа.

— Шут, — позвал я его. Он не ответил. — Шут! — закричал я громче и склонился над ним.

Я потряс его, сперва мягко, потом сильнее. Никакого эффекта.

— Прикоснись к нему и позови его Силой, — грубовато приказала Кеттл. — Но будь осторожен. Если они все ещё держат его, ты рискуешь быть схваченным.

Стыдно признаться, но на мгновение я похолодел. Как ни сильно я любил шута, ещё сильнее был мой страх перед Уиллом. Спустя секунду — и вечность — я потянулся, чтобы приложить ладонь к его лбу.

— Не бойся, — сказала Кеттл и добавила то, что чуть не парализовало меня: — Если они все ещё держат его, они очень скоро используют связь между вами, чтобы схватить и тебя. Это только вопрос времени. И твоя единственная возможность — сразиться с ними через его разум. Давай.

Она положила руку мне на плечо, и на одно безумное мгновение мне показалось, что на моем плече рука Шрюда, тянущего энергию Силы. Потом Кеттл успокаивающе похлопала меня. Я закрыл глаза, ощутив под пальцами лоб шута, и опустил стены Силы.

Река Силы текла, полная, как во время разлива, и я упал в неё. Мгновение понадобилось мне, чтобы сориентироваться. Ужас пронзил меня, когда я почувствовал Уилла и Барла на самом краю моего восприятия. Они почему-то были в страшном возбуждении. Я отшатнулся от них, как будто дотронулся до горячей плиты, и сузил зону поиска. Шут, шут, только шут. Я искал и почти нашел его. Он проходил через что-то чрезвычайно странное. Он метался и убегал от меня, как блестящий золотой карп в янтарном пруду, как мошки, танцующие перед глазами после прямого взгляда на солнце. Ловить это сверкающее создание было все равно что пытаться схватить отражение луны в неподвижной полуночной воде. Я узнал его силу и красоту в скоротечной вспышке внутреннего взгляда. В одно мгновение я понял и восхитился тем, чем он был, а в следующее забыл об этом понимании.

Потом, с проницательностью, достойной игры Кеттл, я понял, что делать. Вместо того чтобы пытаться схватить, я окружил его. Я не делал попыток вторгнуться в него или захватить, а просто окружил все, что видел, и держал это под своей защитой. Это напоминало мне о том времени, когда я только учился Силе. Часто Верити подобным же образом защищал меня, помогая остаться единым в течении Силы, угрожающем разнести меня по всему миру. Я удержал шута, и он снова собрался в единое целое.

Внезапно я ощутил прохладное прикосновение к запястью.

— Перестань, — взмолился шут тихо. — Пожалуйста, — добавил он, и меня потрясло, что ему понадобилось это слово.

Я прекратил свои поиски и открыл глаза. Я моргнул несколько раз и удивился, обнаружив, что весь дрожу и покрылся холодным потом. Шут не мог выглядеть бледнее, чем обычно, но в его лице была какая-то неуверенность, как будто он сомневался, очнулся он или нет. Я встретил его взгляд и почувствовал в нем вспышку понимания. Связь Силы была тонкой, как нить, но она была. Если бы во время поисков мои ощущения не обострились так сильно, я, вероятно, совсем бы не почувствовал её.

— Мне это не понравилось, — сказал шут тихо.

— Прости, — мягко ответил я. — Я думал, что они держат тебя, и стал тебя искать.

Он слабо махнул рукой.

— О, не ты. Я говорил о других. — Он сглотнул, как будто его тошнило. — Они были внутри меня. В моих воспоминаниях. Они разбивали и пачкали, как гадкие избалованные дети. Они… — Его глаза остекленели.

— Это был Барл?

— Да. Это его имя, хотя он сейчас сам едва его помнит. Уилл и Регал использовали его для своей надобности. Они проникли в меня через него, думая, что нашли тебя… — Голос его затих. — Или так мне показалось? Откуда я могу знать такие вещи?

— Это прозрения, дарованные Силой. Твои враги не могут овладеть твоим сознанием, не показав значительную часть своего, — неохотно сообщила ему Кеттл. Она сняла с жаровни маленький котелок с кипящей водой и сказала мне: — Дай твоей эльфийской коры.

Я немедленно потянулся к своей сумке, чтобы покопаться в ней, но не смог удержаться от того, чтобы спросить:

— Мне кажется, вы говорили, что это вредно?

— Вредно, — отрезала она, — для владеющих Силой. А его она может защитить. Они попробуют сделать это ещё раз, не сомневаюсь. Если они смогут проникнуть в него хотя бы на мгновение, они попытаются найти тебя. Это старый фокус.

— Я о таком никогда не слышал, — заметил я, протягивая ей мешочек с корой.

Кеттл вытрясла немного в чашку и долила кипящей воды. Потом спокойно положила мешочек в свою сумку. Рассеянность тут явно была ни при чем, и я решил, что бесполезно просить её вернуть его мне.

— Откуда вы столько знаете о Силе? — подчеркнуто вежливо спросил её шут. Он потихоньку приходил в себя.

— Предположим, я слушала, что говорят другие, вместо того чтобы все время задавать дурацкие вопросы, — огрызнулась она. — А теперь выпей это, — добавила она, закрывая тему Силы.

Не будь я так встревожен, было бы смешно видеть, как шуту заткнули рот.

Он взял кружку, но смотрел на меня.

— А что произошло в конце? Они держали меня, и вдруг началось землетрясение, потоп, пожар и все вместе. — Он сморщил лоб. — А потом я исчез, рассеялся. Я не мог найти себя. Потом пришел ты.

— Может быть, кто-нибудь удосужится объяснить мне, что произошло? — немного раздраженно спросила Кетриккен.

Я почти ожидал, что ответит Кеттл, но она молчала. Шут опустил свою кружку с чаем.

— Это трудно объяснить, моя королева. Представьте себе, что два бандита ворвались в вашу спальню, вытащили вас из постели и начали трясти, все время называя чужим именем. Когда они обнаружили, что я не Фитц, то очень рассердились на меня. Потом произошло землетрясение, и я упал, пролетев несколько лестничных пролетов. Разумеется, выражаясь метафорически.

— Они отпустили тебя? — восхищенно спросил я и повернулся к Кеттл: — Значит, они не так искусно владеют Силой, как вы боялись.

Кеттл нахмурилась:

— А ты не так искусно владеешь Силой, как я надеялась. Отпустили они его? Или удар Силы заставил их его отпустить? А если так, то кто их ударил?

— Верити, — сказал я с неожиданной уверенностью, и все внезапно стало ясно как день. — Они на Верити тоже напали, и он их победил!

— О чем вы говорите? — спросила Кетриккен с истинно королевской требовательностью. — Кто напал на моего короля? И что Кеттл знает о тех, которые напали на шута?

— Ничего конкретного, моя леди, уверяю вас, — поспешно заявил я.

— Ой, помолчи! — огрызнулась Кеттл. — Моя королева, у меня, если хотите, знания как у школьника, который учился, но не может применить их на практике. С тех пор как Пророк и Изменяющий на мгновение объединились на площадке, я боялась, что между ними возникнет связь и наши враги смогут использовать эту связь против них. Но или круг не заметил её, или что-то отвлекло их. Может быть, волна Силы, о которой говорит Фитц.

— Волна Силы… ты думаешь, это был Верити? — Кетриккен часто задышала, щеки её порозовели.

— Я не знаю никого другого, обладающего подобной мощью.

— Значит, он жив, — тихо пробормотала она. — Он жив…

— Может быть, — кисло сказала Кеттл. — Такой удар Силы сам по себе может убить человека. А может быть, это вообще не был Верити. Возможно, это была неудачная попытка Уилла и Регала добраться до Фитца.

— Нет. Я говорил вам. Их разбросало, как солому.

— И я говорила тебе. Они могли перебить друг друга, пытаясь добраться до тебя.

Я ожидал, что Кетриккен упрекнет её, но королева и Старлинг во все глаза смотрели на Кеттл, пораженные её осведомленностью в науке Силы.

— Как мило с вашей стороны, что вы обо всем предупредили меня заранее, — с едкой почтительностью заметил шут.

— Я не знал… — начал я возражать, но Кеттл перебила меня:

— Никакой пользы не было бы в этом предостережении, только ты бы все время думал об этом. Сами посудите. Сколько понадобилось наших совместных усилий, чтобы удержать Фитца на дороге Силы. Он никогда бы не пережил путешествия в этот город, если бы его сознание не было затуманено эльфийской корой. А члены круга свободно шли по дороге и пользовались путевыми столбами. Очевидно, они гораздо лучше Фитца владеют Силой. Что делать, что делать?..

Никто не ответил на этот вопрос, который она задала сама себе. Внезапно она подняла глаза и с укором посмотрела на нас с шутом:

— Этого не может быть. Этого просто не может быть. Пророк и Изменяющий — почти мальчики. Желторотые птенцы, не обученные Силе, думающие только о прыжках, потасовках и любовных глупостях. И они должны спасти мир?

Мы с шутом переглянулись, и я увидел, как он набирает в грудь воздух, чтобы ответить ей. Но тут вдруг Старлинг щелкнула пальцами.

— Из этого может получиться песня! — воскликнула она, и лицо её озарилось восторгом. — Не о могучих героях, мускулистых бойцах. Песня о двоих, чья сила только в их дружбе. Оба верны королю. И припев: «Желторотые птенцы» и так далее…

— Хватит, — прикрикнула Кеттл, — не до песен сейчас. Неужели вы оба настолько глупы, что не видите, какой опасности подвергаетесь? И какой опасности из-за вашей уязвимости подвергаемся мы все?

Я смотрел, как она неохотно вытащила из своей сумки мою кору и снова поставила на огонь котелок.

— Это единственное, что я могу придумать, — извинилась она перед Кетриккен.

— Что это? — спросила королева.

— Мы одурманим шута эльфийской корой. Это заглушит его для них и спрячет его мысли.

— Но эльфийская кора так не действует! — негодующе возразил я.

— Не действует? — Кеттл свирепо повернулась ко мне. — Тогда почему многие годы её традиционно использовали именно для этого? Если дать кору достаточно юному королевскому бастарду, она может выжечь из него все способности к Силе. Так часто делали.

Я покачал головой:

— Я пользовался ею многие годы, чтобы легче было прийти в себя после работы Силой. И Верити тоже. И никогда…

— Помилуй нас Эда благая! — воскликнула Кеттл. — Пожалуйста, скажи, что это неправда.

— Зачем мне говорить неправду? Эльфийская кора восстанавливает силы, хотя иногда и вызывает депрессию. Я часто носил чай из неё Верити, чтобы поддержать его во время работы Силой… — Я запнулся. Страх на лице Кеттл был слишком искренним.

— Владеющие Силой хорошо знают, как опасна эльфийская кора, — устало ответила она. Я слышал каждое слово, потому что никто в палатке не издавал ни звука. — Она притупляет Силу, так что человек не может работать ею сам и никто не в состоянии связаться с ним. Говорят, что она уничтожает дар Силы в молодых и препятствует его развитию во взрослых людях. — В глазах её была жалость, когда она взглянула на меня. — Ты, по-видимому, когда-то был очень силен в нем, раз до сих пор сохранил хотя бы видимость владения Силой.

— Не может быть… — слабо прошептал я.

— Подумай, — уговаривала она меня, — ты когда-нибудь чувствовал, что твоя Сила прибывает после использования эльфийской коры?

— Что с моим лордом Верити? — внезапно спросила Кетриккен.

Кеттл неохотно пожала плечами и повернулась ко мне:

— Когда он начал использовать эльфийскую кору?

Мне было трудно сосредоточиться на её словах. Так много всего изменилось за последние несколько минут! Эльфийская кора всегда прочищала голову от пульсации, вызванной усиленной работой Силой. Но я никогда не пытался работать Силой сразу после употребления коры. Я знал, что Верити делал это, но не представлял себе, насколько успешно. Мои проблемы с Силой… могли ли они быть результатом действия коры? Как вспышка молнии, пришло внезапное понимание, что Чейд совершал ошибку, заваривая чай из неё Верити и мне. Чейд совершил ошибку. Мне никогда не приходило в голову, что такое возможно. Чейд был моим учителем, Чейд читал, изучал и знал все древние летописи. Но его никогда не учили Силе.

— Фитц Чивэл!

Оклик Кеттл привел меня в чувство.

— Ну, насколько я знаю, Верити начал употреблять кору в первые годы войны, когда он был единственным владеющим Силой, кто мог встать между нами и красными кораблями. Я уверен, что до того он никогда не использовал Силу так часто и не бывал в таком измождении. И Чейд начал давать ему кору, чтобы поддержать его в форме.

Кеттл несколько раз моргнула.

— Без использования Сила не развивается, — пробормотала она себе под нос. — При использовании она растет, и человек инстинктивно учится разным способам её употребления. — Я вдруг понял, что согласно киваю в такт её тихим словам. Её старые глаза внезапно встретились с моими. Она заговорила прямо: — Скорее всего, вы оба остановлены в росте. Эльфийской корой. Верити как взрослый человек, возможно, оправился. Он мог заметить, что его Сила возросла за то время, что он не пил этого настоя, как это понял сейчас ты. Конечно, он сумел в одиночку пройти по дороге Силы. — Она вздохнула. — Но я подозреваю, что круг не пользовался корой и их таланты превзошли ваши. Так что теперь перед тобой выбор, Фитц Чивэл, и только ты можешь сделать его. Шуту терять нечего. Он не может работать Силой, и, употребляя кору, он защитится от круга Регала. Но ты… Я могу дать тебе эльфийской коры, и она сделает тебя глухим к Силе. Им будет труднее достать тебя, но ты фактически не сможешь работать Силой. Возможно, ты будешь в большей безопасности. Но это разрушит твой талант. Достаточное количество коры может убить его полностью. И никто, кроме тебя, не может выбрать, что важнее.

Я смотрел вниз, на свои руки. Потом поднял взгляд на шута. Наши глаза снова встретились. Я осторожно потянулся к нему Силой. И не почувствовал ничего. Может быть, мой неверный талант снова изменил мне? Но я был почти уверен, что Кеттл права: эльфийская кора, только что выпитая шутом, закрыла его для меня.

Кеттл сняла с огня котелок, и шут молча протянул ей свою кружку. Она высыпала в неё ещё щепотку горькой коры и долила воды. Потом она выжидательно посмотрела на меня. Я оглядел лица моих друзей, но не нашел никакой подсказки. Я вытащил из груды посуды кружку. Я видел, как потемнело морщинистое лицо Кеттл. Она поджала губы, но ничего не сказала. Она просто сунула руку в мешочек, стараясь взять кору с самого дна, где она превратилась в порошок. Я посмотрел на Кеттл:

— Вы сказали, что волна Силы могла уничтожить их?

Кеттл медленно покачала головой:

— Не стоит на это рассчитывать.

Я ни на что не мог рассчитывать. Ни на что определенное.

Тогда я поставил кружку и пополз к своему одеялу. Внезапно я почувствовал себя ужасно усталым. И испуганным. Я знал, что Уилл где-то здесь и ищет меня. Можно попытаться спрятаться за туманом эльфийской коры, но это не обязательно спасет меня. Возможно, настой только ослабит мою и без того слабую защиту. Я понял, что спать этой ночью мне не придется.

— Я покараулю, — предложил я и встал.

— Ему не следует оставаться одному, — проворчала Кеттл.

— Его волк будет караулить вместе с ним, — уверенно сказала Кетриккен. — Он, как никто другой, может помочь Фитцу в борьбе с этим кругом предателей.

Мне было интересно, откуда она это знает, но я не посмел спросить. Я просто взял плащ и вышел, чтобы сесть у огня и ждать, как приговоренный к смерти.

Глава 32

РЫБНОЕ МЕСТО

Дар считается достойным презрения. Во многих местах его называют извращением и рассказывают о людях, совокупляющихся с животными или приносящих человеческих детей в жертву, чтобы овладеть этой магией. Некоторые рассказчики говорят о сделках, заключенных с древними демонами земли. Но по моему разумению, Дар самая естественная магия, какой только может владеть человек. Это Дар помогает стайке летящих птиц повернуть всем вместе, а косяку рыб держаться стаей в бурном потоке. Это Дар толкает мать к постели ребенка, как только малыш просыпается. Я верю, что это он лежит в сердце всех бессловесных связей и что все люди обладают определенными способностями к нему, знают они об этом или нет.


На следующий день мы снова вышли на дорогу Силы. Когда мы проходили мимо запретной каменной колонны, я почувствовал, что меня тянет к ней.

— Возможно, Верити всего в шаге от меня, — тихо сказал я.

Кеттл фыркнула:

— И твоя смерть тоже. Ты что, совсем потерял разум? Неужели ты думаешь, что даже самый одаренный человек, владеющий Силой, может в одиночку противостоять целой группе?

— Верити может, — ответил я, вспомнив Тредфорд и то, как он спас меня.

Оставшуюся часть утра королева задумчиво молчала.

Я не пытался вызвать её на разговор, потому что нес собственную ношу. Меня мучило грызущее чувство потери. Это было вроде того раздражающего ощущения, когда знаешь, что забыл о чем-то, но не можешь понять, о чем именно. Что-то пропало. А может быть, я забыл сделать что-то важное, что-то, что должен был сделать. Поздним вечером с упавшим сердцем я наконец понял, чего мне не хватало.

Верити.

Я думал о нем, как о зернышке, терпеливо ждущем под землей своего часа, чтобы прорасти. Бесчисленное количество раз я искал его в себе и не мог найти, но все это ничего не значило. Теперь это не было подозрением. Это была растущая уверенность. Верити был со мной больше года, а сейчас пропал.

Он умер? Я не был в этом уверен. Чудовищная волна Силы, которую я ощутил, могла быть им. Или чем-то другим, что вынудило его уйти из моего сознания. Вот, вероятно, и все. Чудо, что прикосновение Силы длилось так долго. Несколько раз я пытался заговорить об этом с Кеттл или Кетриккен, но так и не решился ничего сказать. Стоило ли говорить им: прежде я не знал точно, со мной Верити или нет, а теперь я его больше не чувствую? Ночью у костра я изучал морщины на лице Кетриккен и спрашивал себя, какой смысл тревожить её ещё больше? И я подавил собственное беспокойство, решив хранить молчание.

Постоянные трудности со временем приобретают монотонность, и в пересказе дни начинают походить друг на друга. То и дело шел дождь, дул сильный ветер. Наши запасы угрожающе таяли, так что зелень, которую мы собирали на ходу, и мясо, которое мы с Ночным Волком добывали по ночам, пришлись очень кстати. Я шел рядом с дорогой, а не по ней, но постоянно чувствовал исходящее от неё бормотание Силы, похожее на шум речной воды. Шута одурманивали чаем из эльфийской коры. Очень скоро им овладели безудержная энергия и мрачное настроение — типичные последствия приема этого снадобья. У шута это вылилось в бесконечные прыжки и акробатические фокусы и ядовитые остроты. Он слишком часто говорил о тщетности наших поисков и со свирепым сарказмом парировал любую попытку подбодрить его. К концу второго дня он окончательно превратился в невоспитанного ребенка. Он не боялся ничьих упреков, даже Кетриккен, и не догадывался, что молчание может быть величайшей добродетелью. Его бесконечная болтовня могла привести к нам круг, но ещё больше я боялся, что мы просто не услышим их приближения из-за постоянного шума. Было одинаково бесполезно умолять его вести себя тише или сердито требовать заткнуться. Он так действовал мне на нервы, что мне почти хотелось придушить его. И я был не одинок в этом стремлении.

Единственное, что стало лучше за долгие дни на дороге Силы, — это погода. Дождь стал слабеть, на деревьях, стоящих вдоль дороги, раскрылись листья, холмы вокруг нас позеленели чуть ли не за одну ночь. Джеппы, подкрепив свои силы свежей пищей, почувствовали себя лучше, а Ночной Волк в избытке находил мелкую дичь. Мне приходилось нелегко от постоянного недосыпания, но я не позволял волку охотиться в одиночку. Я боялся спать. Хуже того, Кеттл тоже боялась дать мне поспать.

По собственной инициативе старая женщина взяла на себя заботу о моем рассудке. Я негодовал, но был не настолько глуп, чтобы сопротивляться. И Кетриккен, и Старлинг признавали, что она лучше всех осведомлена о Силе. Мне больше не разрешалось ходить одному или в компании только шута. Когда мы с волком охотились по ночам, Кетриккен сопровождала нас. Мы со Старлинг дежурили вместе, и в это время по настоянию Кеттл менестрель заставляла меня учить наизусть песни и истории из своего репертуара. В недолгие часы, когда я спал, Кеттл следила за мной, держа под рукой крепкий отвар коры, чтобы при необходимости влить его мне в глотку и заглушить Силу. Все это очень раздражало, но тяжелее всего было днем, когда мы шли. Мне не разрешалось говорить о Верити, о круге или о чем-нибудь, что могло иметь к ним отношение. Вместо этого мы решали задачи Кеттл или собирали травы для вечерней трапезы, а иногда я повторял Старлинг её истории. В любой момент, когда Кеттл подозревала, что мое сознание начинает уплывать, она чувствительно била меня своим дорожным посохом. А если я пытался задавать ей вопросы о её прошлом, она надменно сообщала мне, что это может привести нас к тем самым темам, которых мы должны избегать.

Нет более трудной задачи, чем удерживаться от мыслей. Запах растущих на дороге цветов заставлял меня вспоминать Молли, а от неё до Верити, звавшего меня к себе, был всего один шаг. Или случайная болтовня шута вызывала в памяти короля Шрюда и напоминала мне о том, как и на чьих руках умер мой король. Хуже всего было молчание Кетриккен. Теперь ей нельзя было делиться со мной своими тревогами. Я не мог видеть её и не думать о том, как она жаждет найти Верити. Так для меня проходили долгие дни нашего путешествия.

Местность вокруг нас изменилась. Мы спускались в долину. Одно время дорога шла вдоль берега молочно-серой реки. Кое-где вода размыла край дороги, превратив её в узкую тропку. Наконец мы подошли к огромному мосту. Когда мы увидели его издали, его паутинное изящество напомнило мне скелет огромного существа, и я боялся, что мы найдем там только прогнившие остатки балок. Но мы легко прошли по гигантской арке, которая вздымалась над рекой даже чересчур высоко. Казалось, строители сделали её такой лишь потому, что гордились своим удивительным мастерством. Дорога, по которой мы шли, была блестящей и черной, а арка моста отливала матово-серым. Я не мог понять, из чего она сделана, из металла или какого-то необычного камня. Мост был похож на искусно свитую веревку, и его изящество и элегантность заставили притихнуть на некоторое время даже шута.

Преодолев несколько небольших холмов, мы начали новый спуск. На этот раз долина была узкой и глубокой расщелиной с отвесными стенами, как будто давным-давно какой-то великан вырубил её боевым топором. Из-за сильного тумана мы не могли разглядеть, куда идем. Это удивляло меня до тех пор, пока дорогу нам не перерезал первый горячий ручеек. Он бурлил и источал пар у самой дороги, пренебрегая каменным дренажным каналом, творением рук древних строителей. Шут устроил целое представление из обсуждения запаха воды, предлагая выяснить, похож ли он на запах тухлого яйца или это кишечные газы самой земли. На этот раз даже его грубый юмор не смог заставить меня улыбнуться. Мне казалось, что его кривляние зашло слишком далеко, веселье улетучилось и остались только грубость и жестокость.

Солнце ещё не село, когда мы подошли к дымящимся прудам. Горячая вода была слишком соблазнительной, чтобы мы могли устоять перед искушением, и Кетриккен разрешила разбить лагерь пораньше. Мы насладились горячей водой, которой так давно у нас не было, и погрузили в неё свои усталые тела, хотя шут с презрением отказался от этого из-за её запаха. Хотя, по-моему, вода пахла ничуть не хуже, чем горячие источники в Джампи, на сей раз я был даже рад короткому отдыху от его дурачеств. Он ушел поискать воду для питья, женщины захватили самый большой пруд, а я выбрал относительное уединение пруда поменьше. Некоторое время я отмокал в нем, а потом попытался смыть немного грязи со своей одежды. Минеральный запах воды был куда слабее запаха грязной куртки и штанов. Выстирав одежду, я расстелил её на траве и решил ещё немного полежать в теплой воде. Пришел Ночной Волк и уселся на берегу. Он озадаченно смотрел на меня, аккуратно обернув хвост вокруг лап.

Это очень приятно, сказал я ему без особой нужды, потому что знал, что он чувствует, какое удовольствие я получаю.

Это, наверное, потому, что у тебя нет меха, подумав, сообщил он.

Залезай, я тебя вымою. Это выдерет твой зимний подшерсток, предложил я ему.

Ночной Волк с отвращением фыркнул:

Сойдет сам собой.

Что ж, тогда тебе незачем сидеть, смотреть на меня и скучать. Пойди поохоться.

Я бы пошел, но самка-вожак просила меня присмотреть за тобой, так что придется торчать тут.

Кетриккен?

Так вы её называете.

Каким образом она попросила тебя?

Волк озадаченно поглядел на меня.

Как и ты. Она посмотрела на меня, и я понял, чего она хочет. Она беспокоится, что ты один.

Она знает, что ты слышишь её? Она слышит тебя?

Почти, иногда. Он лег на траву и вытянулся. Может быть, когда твоя самка прогонит меня, я привяжусь к этой.

Не смешно.

Он не ответил, перевернулся и начал чесать спину. Мысли о Молли рождали напряженность между нами. Это была пропасть, к которой я не смел приближаться, а Ночной Волк настойчиво заглядывал в неё. Мне вдруг остро захотелось, чтобы мы стали, как прежде, единым целым, живущим только сегодняшним днем. Я откинулся назад, положив голову на берег и наполовину высунувшись из воды. Я закрыл глаза, не думая ни о чем.

Когда я снова открыл их, рядом стоял шут и смотрел на меня. Я вздрогнул, как и Ночной Волк, с рычанием вскочивший на ноги.

— Хорош сторож, — заметил я шуту.

У него нет запаха, и он ходит легче падающего снега, пожаловался волк.

— Он всегда с тобой, да? — спросил шут.

— Так или иначе, — согласился я и снова лег в воду.

Скоро придется вылезать. Приближался вечер. Воздух стал холоднее, но вода от этого казалась только более привлекательной. Через мгновение я посмотрел на шута. Он по-прежнему стоял на берегу.

— Что-то случилось? — спросил я.

Он сделал неопределенный жест, а потом неловко сел на берег.

— Я думал о твоей девушке-свечнице, — сказал он внезапно.

— Да? — тихо спросил я. — А я изо всех сил стараюсь не делать этого.

Шут обдумал мои слова.

— Если ты умрешь, что с ней будет?

Я перевернулся на живот и, опершись на локти, уставился на шута. Я почти ждал очередной издевки, но лицо его было серьезным.

— Баррич позаботится о ней, — сказал я тихо, — пока ей будет нужна помощь. Она самостоятельная женщина, шут. — Немного подумав, я добавил: — Она заботилась о себе многие годы… Шут, на самом деле я никогда не мог заботиться о ней. Я был близко, но она всегда стояла на собственных ногах.

Я чувствовал себя одновременно пристыженным и гордым, говоря это. Мне было стыдно, что я не принес ей почти ничего, кроме неприятностей, и одновременно я был горд тем, что такая женщина любила меня.

— Но ты хотел бы, чтобы я передал ей несколько слов от тебя?

Я медленно покачал головой:

— Она считает, что я умер. Они оба так считают. Если я умру на самом деле, пусть она лучше думает, что это случилось в подземелье Регала. Если она узнает, как все было в действительности, это только ещё больше очернит меня в её глазах. Как объяснить ей, почему я немедленно не пришел к ней? Нет. Если со мной что-то случится, я бы не хотел, чтобы ей рассказывали об этом.

Ощущение собственной беспомощности снова охватило меня. А если я останусь в живых и вернусь к ней? Это было ещё хуже. Я попытался вообразить, как стою перед Молли и объясняю, что снова поставил интересы своего короля выше её. Я крепко зажмурился при мысли об этом.

— И все же, когда это закончится, я хотел бы увидеть её ещё раз, — заметил шут.

— Ты? Я даже не знал, что вы знакомы.

Казалось, шута это немного смутило.

— Собственно, я хотел бы сделать это ради тебя. Чтобы убедиться, что у неё все хорошо.

Я был смущен и тронут.

— Не знаю, что и сказать.

— Тогда ничего и не говори. Скажи мне только, как я смогу найти её, — улыбнулся он.

— Я и сам точно не знаю, — признался я. — Чейд знает. Если… если я не переживу того, что должен сделать, спроси у него. — Не к добру говорить о собственной смерти, и я добавил: — Но ведь мы оба знаем, что останемся в живых. Так предсказано, верно?

Он странно взглянул на меня:

— Кем?

Сердце мое упало.

— Ну, каким-нибудь Белым Пророком… — пробормотал я. Я вдруг понял, что никогда не спрашивал шута об этом. Не все остаются в живых, выиграв битву. Я набрался мужества: — Ведь предсказано, что Изменяющий будет жить?

Шут, казалось, погрузился в раздумья. Потом неожиданно заметил:

— Чейд ведет опасную жизнь. Нет никакой уверенности в том, что он останется в живых. А если нет, ты, конечно же, знаешь хотя бы приблизительно, где находится девушка. Может, скажешь мне?

Того, что он не ответил на мой вопрос, было вполне достаточно, чтобы понять, каков ответ. Изменяющий умрет. Как будто меня захлестнула волна холодной соленой воды. Я почувствовал себя сбитым с ног этим холодным знанием и захлебнулся в нем. Мне никогда не держать на руках моей дочери, не ощутить тепла Молли… Это была почти физическая боль, и от неё у меня закружилась голова.

— Фитц Чивэл! — настаивал шут.

Он поднял руку и вдруг зажал себе рот, как будто не мог больше говорить. Другой рукой он взял себя за запястье. Казалось, ему плохо.

— Все в порядке, — слабо сказал я. — Наверное, лучше мне знать, чего ожидать. — Я вздохнул и напряг память. — Я слышал, что они говорили о маленьком городке, в который Баррич ездит за покупками. Это не может быть далеко. Можно начать оттуда.

Шут еле заметно кивнул. В глазах у него стояли слезы.

— Рыбное Место, — произнес я.

Ещё мгновение он сидел, уставившись на меня, а потом неожиданно повалился на бок.

— Шут?

Ответа не было. Я стоял и смотрел на него, теплая вода стекала с меня ручьями. Он лежал на боку и как будто спал.

— Шут! — раздраженно крикнул я. Когда ответа не последовало, я вылез из пруда и подошел к нему. Он лежал на берегу, изображая глубокий сон и имитируя даже дыхание спящего человека. — Шут! — снова окликнул я, почти ожидая, что он подпрыгнет мне навстречу.

Вместо этого он слабо пошевелился, как будто я мешал ему спать. Это взбесило меня больше всего. Как он мог перейти от серьезного разговора к такому кривлянию? Тем не менее он постоянно вел себя таким образом в последние несколько дней. Всю мою расслабленность и покой как ветром сдуло. Как был, мокрый, я начал собирать одежду. Я не хотел смотреть на него, пока вытирался. Одежда, которую я натянул, была ещё сырой. Шут спал, когда я повернулся и пошел к лагерю. Ночной Волк потрусил рядом со мной.

Это игра? — спросил он меня по дороге.

Что-то вроде, коротко ответил я. Не из тех, что мне нравятся.

Женщины уже вернулись в лагерь. Кетриккен склонилась над картой, а Кеттл раздавала джеппам остатки зерна. Старлинг сидела у огня и причесывалась, но подняла голову, когда я подошел.

— Нашел шут питьевую воду? — спросила она.

Я пожал плечами:

— Когда я в последний раз видел его, нет. По крайней мере, если и нашел, с собой он её не принес.

— В любом случае у нас достаточно воды в мехах. Я просто хотела бы немного свежей для чая.

— Я тоже.

Я сел у костра, глядя на неё. Казалось, она совершенно не думала о своих пальцах, которые танцевали, заплетая мокрые блестящие волосы в тугие косички. Потом она уложила косы узлом на голове и пришпилила их.

— Ненавижу, когда косы болтаются, — заявила Старлинг, и тут я понял, что уставился на неё, и смущенно отвел глаза.

— А-а, ты все ещё краснеешь! — засмеялась она и значительно добавила: — А ты не хочешь воспользоваться моей гребенкой?

Я поднес руку к собственным перепутанным волосам.

— Боюсь, придется, — пробормотал я.

— Верно, — согласилась она, но не дала мне гребенку. Вместо этого она подошла и встала на колени рядом со мной. — Как это тебе удалось? — спросила она, начиная расчесывать меня.

— Да они просто путаются после мытья, — сказал я.

Её осторожные прикосновения и легкое подергивание за волосы казались невероятно приятными.

— Они очень тонкие, вот в чем дело. Никогда не встречала уроженца Бакка с такими тонкими волосами.

Сердце дрогнуло у меня в груди. Пляж в Бакке, ветреный день и Молли на красном одеяле рядом со мной. Её блузка ещё не зашнурована как следует. Она сказала мне, что я лучшее, что вышло из конюшен Баррича. «Думаю, дело в твоих волосах. Они не такие жесткие, как у большинства баккипских мужчин». Короткая пауза, флирт, комплименты, ленивый разговор и её восхитительное прикосновение под открытым небом. Я почти улыбался. Но я не мог не вспомнить и о том, что этот день, как часто бывало у нас, закончился ссорой и слезами. Горло мое сжалось, и я тряхнул головой, пытаясь отогнать воспоминания.

— Сиди смирно, — упрекнула меня Старлинг и дернула за волосы. — Я почти расчесала их. Держись, это последний колтун. — Она выдернула его резким движением, которого я даже не почувствовал. — Дай мне шнурок, — сказала она и взяла его, чтобы снова завязать мне воинский хвост.

Покормив джеппов, вернулась Кеттл.

— Мясо есть? — сурово спросила она.

Я вздохнул.

— Пока нет. Скоро, — обещал я и устало поднялся на ноги.

— Следи за ним, волк, — сказала Кеттл Ночному Волку.

Тот еле заметно вильнул хвостом и повел меня прочь от лагеря.

Было уже темно, когда мы вернулись. Мы были очень довольны собой, потому что принесли не кролика, а странное существо с раздвоенными копытами, похожее на маленького козла с чрезвычайно шелковистой шерстью. Я сразу вспорол ему брюхо, чтобы отдать Ночному Волку внутренности, а тушу взвалил на плечо, но быстро пожалел об этом. Какие-то кусачие паразиты, жившие на нем, были счастливы переселиться на мою шею. Этой ночью мне придется снова вымыться. Я улыбнулся Кеттл, которая вышла навстречу, и снял было с плеч козла, чтобы отдать ей. Но вместо поздравлений она быстро спросила:

— У тебя есть ещё кора?

— Я отдал вам все, что у меня было. А в чем дело? Разве она кончилась? По тому, как ведет себя шут, я бы, пожалуй, обрадовался такому событию.

Она странно посмотрела на меня:

— Вы поссорились? Ты ударил его?

— Что? Конечно нет!

— Мы нашли его у пруда, где ты купался, — тихо объяснила она. — Он дергался во сне, как спящая собака. Я разбудила его, но, даже проснувшись, он казался рассеянным. Мы привели его сюда, но он только мечтал добраться до своих одеял. С тех пор он спит.

Мы подошли к костру, я бросил рядом с ним свою добычу и поспешил в палатку. Ночной Волк, оттолкнув меня, ворвался первым.

— Он очнулся, но совсем ненадолго, — продолжала Кеттл. — И снова провалился в сон. Он ведет себя как человек, поправляющийся после очень долгой болезни. Я боюсь за него.

Я едва слышал её. Оказавшись в палатке, я упал на колени рядом с шутом. Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Кетриккен сидела подле него, её лицо потемнело от тревоги. Шут выглядел просто спящим. Облегчение во мне боролось с раздражением.

— Я дала ему почти всю кору, — сказала Кеттл. — Если я отдам остаток, нам будет нечем защищаться от круга.

— А разве нет какой-нибудь другой травы… — начала Кетриккен, но я перебил её:

— А почему бы просто не дать ему поспать? Может быть, это последствия лихорадки? А может быть, виновата кора. Даже сильными наркотиками можно обманывать тело только некоторое время, а потом усталость дает о себе знать.

— Это верно, — неохотно согласилась Кеттл. — Но так не похоже на него!

— Он не похож на себя с того дня, как начал пить эльфийскую кору, — парировал я. — Его язык стал чересчур острым, а болтовня просто-напросто грубой. Если вы спросите меня, я скажу, что предпочитаю сейчас спящего шута бодрствующему.

— Хорошо. Может, что-то и есть в том, что ты говоришь, — решила Кеттл.

Она набрала воздуха, как будто собиралась что-то сказать, но не сделала этого.

Я вышел, чтобы приготовить козла для жарки. Старлинг пошла за мной.

Некоторое время она просто сидела и смотрела, как я снимаю шкуру. Козел был не так уж велик.

— Помоги мне, и мы сможем зажарить его целиком. В такую погоду жареное мясо лучше хранится.

Целиком?

Кроме подходящего кусочка для тебя. Я обвел ножом коленный сустав, отрубил голень и разрезал последние хрящики.

Этой кости мне не хватит, сообщил Ночной Волк.

Верь мне, сказал я ему.

К тому времени, как я закончил, он получил голову, шкуру, все четыре голени и четверть костреца. Трудно было насадить мясо на вертел, но мне это удалось. Это было молодое животное, и, хотя козел был не очень жирным, я надеялся, что мясо получится нежным. Тяжелее всего было дождаться, когда оно поджарится. Пламя лизало тушу, и фантастический аромат жареного мяса мучил меня.

— Ты сердишься на шута? — тихо спросила Старлинг.

— Что? — Я посмотрел на неё через плечо.

— За то время, что мы путешествуем вместе, я поняла, каковы ваши отношения. Вы ближе чем братья. Я думала, ты будешь сидеть рядом с ним и мучиться, как во время его болезни. А ты ведешь себя так, словно с ним вообще ничего не произошло.

Возможно, взгляд менестрелей слишком зорок. Я задумался.

— Сегодня он пришел ко мне поговорить. О том, что он будет делать для Молли, если я умру и не вернусь к ней. — Я посмотрел на Старлинг и тряхнул головой. Меня удивило, что к горлу подступил комок. — Он думает, что мне не суждено выжить. А когда провидец говорит такое, трудно остаться равнодушным.

Страх на её лице не утешал. Это выдало правду, хотя она и пыталась настаивать:

— Пророки не всегда бывают правы. Он говорил, что видит твою смерть?

— Когда я спросил его, он не ответил, — объяснил я.

— Он вообще не должен был говорить об этом, — сердито воскликнула Старлинг. — Как, интересно мне знать, ты найдешь в себе мужество, чтобы сделать то, что должен, если будешь верить, что это убьет тебя?

Я молча пожал плечами. Я отказывался думать об этом все время, пока мы охотились. И мои чувства никуда не делись, они только усилились. Боль, которую я внезапно ощутил, трудно было преодолеть. Да и злость тоже. Я был в ярости, оттого что шут сказал это мне.

— Вряд ли он придумал все это. И я не могу осудить его намерения. Тем не менее трудно смотреть в лицо собственной смерти, зная, что это случится прежде, чем увянет зелень лета. — Я поднял голову и оглядел заросший зеленый луг, окружавший нас.

Удивительно, насколько все кажется другим, если знаешь, что видишь это в последний раз. Каждый лист на каждом стебле был неповторим. Птицы пели друг другу любовные песни и носились в воздухе разноцветными всполохами. Запах жарящегося мяса, запах самой земли, Ночной Волк, перемалывающий в челюстях кость, — все внезапно стало особенным и драгоценным. Сколько таких дней я прожил слепо, думая только о кружке эля, которую выпью, дойдя до города, или о том, какую лошадь надо подковать сегодня. Давным-давно в Оленьем замке шут убедил меня, что я должен проживать каждый день так, как будто в этот день все судьбы мира зависят от меня. Теперь я внезапно понял, что он пытался сказать мне. Теперь, когда оставшихся мне дней стало так мало, что я мог сосчитать их.

Старлинг положила руки мне на плечи, наклонилась и прижалась ко мне щекой.

— Фитц, мне очень жаль, — прошептала она.

Я посмотрел на мясо, жарившееся на огне. Два часа назад это был живой козел.

Смерть всегда на грани настоящего. Мысль Ночного Волка была мягкой. Смерть выслеживает нас и знает время, когда нанести удар. Это не то, о чем надо раздумывать, но мы знаем это всеми потрохами. Все, кроме людей.

Потрясенный, я вдруг увидел то, чему пытался научить меня шут. Мне вдруг остро захотелось вернуться назад, чтобы снова использовать каждый потерянный день. Время. Я был заключен в нем, в крошечном кусочке настоящего. Все эти «скоро» и «завтра» были призраками, готовыми в любой момент раствориться в небытии. Намерения ничего не означали. У меня не было ничего, кроме «сейчас». Я резко встал.

— Я понял. Он сказал это, чтобы подтолкнуть меня. Я должен перестать действовать так, словно существует «завтра», когда я смогу все исправить. Все это должно быть сделано сейчас, немедленно, без мыслей о завтрашнем дне. Никакой веры в завтра. Никаких страхов.

— Фитц! — Старлинг слегка отшатнулась от меня. — Это звучит так, будто ты собираешься сделать какую-то глупость. — Её темные глаза были полны тревоги.

— Глупость, — сказал я себе. — Глупость, глупую, как шут. Да. Ты можешь последить за мясом? Пожалуйста, — попросил я Старлинг.

Не дожидаясь ответа, я встал и пошел в палатку. Кеттл сидела рядом с шутом и смотрела, как он спит. Кетриккен зашивала прореху в своем сапоге. Они обе подняли глаза, когда я вошел.

— Мне нужно поговорить с ним, — просто сказал я. — Наедине, если вы не возражаете.

Я проигнорировал их озадаченные взгляды. Я уже жалел, что рассказал Старлинг о словах шута. Без сомнения, она передаст это остальным, но сейчас я не хотел делиться с ними этим. Я хотел сказать шуту что-то важное и должен был сделать это немедленно. Я не стал ждать, когда они выйдут из палатки. Я просто сел рядом с шутом, слегка коснулся его лица и ощутил холод щек.

— Шут, — тихо сказал я. — Мне нужно поговорить с тобой. Я наконец понял то, чему ты все время пытался научить меня.

Мне понадобилось приложить определенные усилия, чтобы разбудить его. Теперь я видел, почему Кеттл так встревожилась. Сон шута не был обычным сном усталого человека. Но в конце концов он открыл глаза и посмотрел на меня сквозь мрак.

— Фитц? Уже утро? — спросил он.

— Вечер. Жарится свежее мясо, и скоро оно будет готово. Думаю, хорошая еда поможет тебе прийти в себя. — Я замялся было, но потом вспомнил свое решение. — Сначала я рассердился на тебя за то, что ты сказал мне. Но теперь, думаю, я понял, почему ты это сделал. Ты прав, я прятался в будущем и зря тратил дни. — Я набрал в грудь воздуха. — Я хочу отдать тебе на хранение серьгу Баррича. Пос… после я бы хотел, чтобы ты отнес её ему. Я бы хотел, чтобы ты сказал ему, что я не умер у грязной пастушьей хижины и сдержал клятву, данную моему королю. Это будет многое значить для него. Он научил меня быть мужчиной. Я не хочу, чтобы это осталось невысказанным.

Я расстегнул серьгу, вынул её из уха и вложил в расслабленную руку шута. Он лежал на боку и молча слушал. Его лицо было очень мрачным. Я нагнулся к нему:

— Мне нечего послать ни Молли, ни нашему ребенку. Она получила булавку, которую когда-то подарил мне Шрюд, и ничего больше. — Я старался говорить спокойно, но слова мучили меня. — Я думаю, разумнее всего не говорить Молли о том, что я вышел живым из темницы Регала. Баррич поймет, почему я хочу сохранить это в тайне. Она уже оплакала мою смерть, и ей незачем делать это ещё раз. Я рад, что ты решил найти их. Делай игрушки для Неттл. — Против воли слезы защипали мне глаза.

Шут сел, лицо его было полно сочувствия. Он бережно сжал мои плечи:

— Если ты хочешь, чтобы я нашел Молли, ты знаешь, что я так и сделаю, если до этого дойдет. Но зачем нам сейчас говорить об этом? Чего ты боишься?

— Смерти, — признался я. — Но страх не предотвратит её. Поэтому я решил приготовиться, насколько смогу. И мне давно следовало сделать это. — Я прямо взглянул в его туманные глаза. — Обещай мне.

Он посмотрел на серьгу у себя на ладони.

— Я обещаю, хотя и не понимаю, почему ты считаешь мои шансы выжить предпочтительнее твоих. Я не знаю, где искать Молли, но найду.

Я ощутил огромное облегчение.

— Я уже говорил тебе. Я знаю только, что их дом недалеко от городка Рыбное Место. В Бакке не одно Рыбное Место, это правда, но раз ты говоришь, что найдешь их, я верю, что ты это сделаешь.

— Рыбное Место? — Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом. — Кажется, я вспоминаю… я думал, мне это приснилось. — Он покачал головой и почти улыбнулся. — Итак, теперь мне известен один из самых тщательно охраняемых секретов Бакка. Чейд говорил мне, что даже он не знает, где Баррич спрятал Молли. Ему известно только место, в котором можно оставить послание для Баррича, чтобы связаться с ним. «Чем меньше людей знает тайну, тем меньше людей может её выдать», — сказал он. Но теперь мне кажется, что я уже слышал раньше это название. Рыбное Место. А может быть, оно мне приснилось.

Сердце мое упало.

— Что ты хочешь сказать? У тебя было видение об этом городке?

Он потряс головой:

— Нет, не видение. Просто кошмар, более цепкий, чем обычно, поэтому, когда Кеттл нашла и разбудила меня, я чувствовал себя так, будто вообще не спал, а много часов бежал, спасая свою жизнь. — Он снова медленно покачал головой и, зевая, потер глаза. — Я даже не помню, что ложился спать у пруда. Но они говорят, что нашли меня там.

— Я должен был догадаться, что с тобой что-то не так, — виновато сказал я. — Ты пришел к горячему источнику и говорил со мной о Молли и о… других вещах. А потом вдруг лег и заснул. Я думал, ты надо мной издеваешься, — признался я.

Он широко зевнул.

— Я не помню, что искал тебя, — сказал он и вдруг принюхался: — Ты что-то говорил о жареном мясе?

Я кивнул:

— Мы с волком убили козла. Мясо очень молодое и, я думаю, будет нежным.

— Я так голоден, что могу съесть старый башмак, — заявил шут.

Он свернул одеяло и вылез из палатки. Я последовал за ним.

Эта трапеза подарила нам самые отрадные часы за последние несколько недель. Шут казался усталым и измученным, но зато забросил свои едкие шутки. Мясо, может быть, и уступало в нежности жирному ягненку, но было лучше всего, что мы ели за время нашего похода. К концу ужина я чувствовал такую же сонную сытость, как Ночной Волк. Он свернулся у костра, собираясь дежурить вместе с Кетриккен, а я мечтал только о том, чтобы скорее добраться до постели.

Я думал, что шута будет мучить бессонница после того, как он проспал почти весь день. Но он первым залез под одеяло и уже спал как убитый, когда я стягивал сапоги. Кеттл разложила игровую доску и поставила для меня новую задачу.

Однако в эту ночь мне не суждено было выспаться. Едва я задремал, как шут начал ворочаться и стонать во сне. Даже Ночной Волк просунул голову в палатку, чтобы посмотреть, что случилось. Кеттл стоило некоторых усилий разбудить его, но, задремав снова, он немедленно принялся стонать и вертеться с удвоенной энергией. На этот раз я сам потянулся и потряс его. Как только я коснулся его плеча, вся тяжесть тревоги шута обрушилась на меня. На мгновение я разделил его ночной кошмар.

— Шут, проснись! — закричал я, и, как бы в ответ на эту команду, шут сел.

— Пустите, пустите, — застонал он.

Потом, оглядевшись и убедившись, что никто его не держит, он снова откинулся на постель. Его глаза встретились с моими.

— Что тебе снилось? — спросил я его.

Он подумал, потом покачал головой.

— Я уже забыл. — Он судорожно вздохнул. — Но я боюсь, что это снова ждёт меня, когда я закрою глаза. Пожалуй, пойду спрошу Кетриккен, не нужна ли ей компания. Лучше уж не спать всю ночь, чем встретиться с тем… с чем я встречался в своих снах.

Я смотрел, как он выходит из палатки. Потом снова лег. И обнаружил её, связь, похожую на сверкающую серебряную нить. Это была связь Силы между нами.

А, вот это что такое, задумчиво сказал волк.

Ты тоже это чувствуешь?

Иногда. Похоже на то, что было между тобой и Верити.

Только слабее.

Слабее? Не уверен, маленький брат. Просто по-другому. Гораздо больше похоже на связь Дара.

Он посмотрел на шута, который вышел из палатки. Через некоторое время шут нахмурился и взглянул на волка.

Ты видишь? Он чувствует меня. Не так ясно, но чувствует. Привет, шут. У меня уши чешутся.

Снаружи, у палатки, шут внезапно протянул руку, чтобы почесать уши волка.

Глава 33

КАМЕНОЛОМНЯ

В Горном Королевстве бытуют легенды о древней расе, одаренной магией и обладавшей знаниями, которые навсегда потеряны для человечества. Эти истории во многом схожи с рассказами об эльфах и Древних, распространенными в Шести Герцогствах. В некоторых случаях сюжеты столь близки, что становится очевидным, что речь идет об одной и той же истории, обработанной разными народами. Самым ярким примером этого может служить сказка о «летающем кресле сына вдовы». В горах эта баккская легенда существует под названием «Летающие сани Пастушка».

Жители Горного Королевства расскажут вам, что именно древней расе обязаны своим происхождением украшенные странными рунами загадочные монументы, встречающиеся в горных лесах. Ей приписывают и менее значительные вещи, например стратегические игры, в которые до сего дня играют горские дети, или необычный духовой инструмент, приводимый в действие не человеческими легкими, а надутым пузырем. Странно, однако, что ни в литературе, ни в устных преданиях ничего не говорится о том, что произошло с древними людьми и почему род их пресекся.


Тремя днями позже мы достигли каменоломни. В эти дни погода была необыкновенно теплой. Воздух был полон запахов раскрывающихся листьев и цветов, пения птиц и жужжания насекомых. По обе стороны от дороги Силы бушевала жизнь. И я ощущал все гораздо острее, чем когда-либо прежде. Шут больше ничего не говорил о своих предвидениях моей судьбы, и я был благодарен ему за это. Волк был прав. Знания вполне достаточно.

Потом мы подошли к каменоломне. Сначала показалось, что мы просто уперлись в тупик. Дорога уходила в огромную каменную расщелину, по размеру примерно вдвое превышающую Олений замок. Из отвесных голых каменных стен когда-то были вырезаны огромные блоки черного камня. В некоторых местах зелень, росшая на земляных краях расщелины, каскадом устремлялась вниз. В нижнем конце ущелья зеленела лужа застоявшейся дождевой воды. Другой растительности не было — для неё просто не нашлось почвы. В конце дороги Силы под нашими ногами оказался черный камень. Так вот из чего она была построена! Когда мы посмотрели вверх, нашим глазам предстали отвесные черные скалы с серебряными прожилками. На дне расщелины стояло несколько огромных каменных глыб высотой с большой дом. Я не мог вообразить, каким образом их отделили от скалы. У стен стояли остатки механизмов, напомнивших мне осадные машины. Дерево сгнило, металл заржавел. Тишина переполняла ущелье.

Две вещи сразу же привлекли мое внимание. Первой была черная колонна, высившаяся в конце дороги. На ней были те же древние руны, которые мы видели раньше. Второй особенностью было полное отсутствие животной жизни.

Я подошел к колонне и пощупал вокруг Даром. Волк сделал то же самое. Холодный камень.

И что теперь, будем учиться есть камни? — фыркнул волк.

— Охотиться придется в другом месте, — согласился я.

— И искать питьевую воду тоже, — добавил шут.

Кетриккен стояла у колонны. Джеппы уже разбрелись, безуспешно пытаясь найти какую-нибудь зелень. Сила и Дар обострили мои чувства, но в какое-то мгновение я не ощутил от Кетриккен ничего. Её лицо было неподвижным и пустым. Все мышцы расслабились, как будто королева постарела у меня на глазах. Взгляд её блуждал по безжизненному камню, потом случайно остановился на мне. Жалкая улыбка искривила её губы.

— Его здесь нет, — сказала она. — Мы прошли весь путь, а его здесь нет.

Я не мог придумать, что ответить ей. Я хотел как-то утешить её, но не мог.

Каменоломня была последним местом, отмеченным на карте, и очевидным концом дороги Силы. Кетриккен медленно села на камень у подножия колонны. Она сидела слишком усталая и разочарованная даже для того, чтобы заплакать. Взглянув на Кеттл и Старлинг, я обнаружил, что они выжидательно смотрят на меня. У меня ответа для них не было. Духота жаркого дня обрушилась на меня. Такой долгий путь для этого?

Я чую падаль.

А я нет. Об этом мне сейчас меньше всего хотелось думать.

Я и не думал, что ты учуешь, с твоим-то носом. Но не так далеко отсюда валяется что-то очень мертвое.

— Тогда пойди вываляйся в этом, и дело с концом, — сказал я с некоторым раздражением.

— Фитц, — упрекнула меня Кеттл, когда Ночной Волк целеустремленно потрусил прочь.

— Я разговаривал с волком, — неубедительно объяснил я.

Шут кивнул почти равнодушно. Он был сам на себя не похож. Кеттл настаивала, чтобы он продолжал пить эльфийскую кору, хотя из-за ограниченного запаса порции пришлось урезать и каждую щепотку коры заваривать по два раза. Время от времени мне казалось, что я чувствую слабую связь Силы между нами. Если я смотрел на него, он почти всегда поворачивался и встречал мой взгляд, даже если мы были на порядочном расстоянии друг от друга. Когда я заговорил с ним об этом, он сказал, что иногда чувствует что-то, но сам не знает точно — что. Я не упоминал о том, что сказал мне волк. С чаем из эльфийской коры или без него, шут казался сонным и вялым. Ночной сон не приносил ему желанного отдыха, всю ночь напролет шут ворочался и бормотал. Он напоминал мне человека, поправляющегося после тяжелой болезни. Он мало говорил; даже его болезненная веселость прошла. Для меня это была только ещё одна головная боль.

Это человек!

Запах разложения стоял в ноздрях Ночного Волка. Меня чуть не стошнило.

Потом:

— Верити, — в ужасе прошептал я и побежал в том направлении, куда ушел волк.

Шут медленно последовал за нами, покачиваясь на ветру. Женщины удивленно наблюдали за нами.

Тело было зажато между двумя каменными блоками. Человек съежился, как будто и в смерти пытался спрятаться. Волк кружил вокруг него, шерсть на его загривке поднялась дыбом. Я остановился на некотором расстоянии и опустил обшлаг рукава, потом прикрыл им нос и рот. Это немного помогло, но на самом деле ничто не могло заглушить ужасающую вонь. Я подошел ближе, собираясь с духом для того, что должен был сделать. Потом я протянул руку, схватил край его богатого плаща и вытянул труп на открытое место.

— Никаких мух, — почти сонно проговорил шут.

Он был прав. Не было ни мух, ни червей. Лицо было темным, как загорелое лицо крестьянина, даже темнее. Предсмертный ужас исказил его, но я понял, что это не Верити. Однако мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его.

— Каррод, — тихо сказал я.

— Член круга Регала? — спросил шут, будто ожидал найти здесь какого-нибудь другого Каррода.

Кивнув, я крепче прижал ко рту рукав рубашки и опустился на колени около него.

— Как он умер? — спросил шут.

Запах, казалось, совсем не беспокоил его, но я не думал, что справлюсь с тошнотой, если заговорю, ведь для ответа мне понадобится сделать вдох.

Я подергал одежду мертвеца. Тело было окоченевшим, но уже начинало размягчаться. Было нелегко обследовать его, но я не обнаружил никаких следов насилия. Я судорожно вдохнул, перевернул его и разрезал пояс, сдернул его с тела вместе с ножом и кошельком и поспешно отступил.

Кетриккен, Кеттл и Старлинг поднялись к нам как раз в тот момент, когда я открывал кошелек. Не знаю, что я надеялся там обнаружить, но мои надежды не оправдались. Горстка монет, кремень и маленький точильный камень — вот все, что там было. Я бросил кошелек на землю и вытер руку о штанину. Запах смерти впитался в неё.

— Это был Каррод, — сообщил шут нашим спутникам. — Он, наверное, пришел через колонну.

— Что его убило? — спросила Кеттл.

Я встретил её взгляд:

— Не знаю. Думаю, что Сила. Что бы это ни было, он пытался спрятаться. Между этими камнями. Давайте уйдем подальше от вони, — предложил я.

Мы вернулись к колонне. Ночной Волк и я шли последними, гораздо медленнее остальных. Я был озадачен. Я обнаружил, что изо всех сил укрепляю стены собственной Силы. Смерть Каррода потрясла меня. Одним членом круга меньше, подумал я. Но он умер здесь, именно здесь, в каменоломне. Если Верити убил его Силой, возможно, он где-то неподалеку. Я подумал, не найдем ли мы тут ещё и трупы Барла и Уилла, если они решили втроем напасть на моего короля. Ещё более леденящей была мысль, что, если так, скорее мы найдем труп самого Верити. Но я ничего не сказал Кетриккен о своих предположениях.

Я думаю, мы с волком почувствовали жизнь одновременно.

— Там что-то живое, — тихо сказал я, — в глубине каменоломни.

— Что это? — спросил меня шут.

— Я не знаю.

Меня охватила дрожь. Я очень слабо и неровно чувствовал то, что было в каменоломне. И чем больше я пытался понять, что это, тем быстрее оно ускользало от меня.

— Верити? — спросила Кетриккен.

Сердце мое дрогнуло от надежды, снова вспыхнувшей в её глазах.

— Нет, — осторожно сказал я ей, — не думаю. Это не похоже на человека. Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. — Я помолчал и добавил: — Думаю, вам всем нужно подождать здесь, а мы с волком сходим и посмотрим, в чем там дело.

— Нет, — сказала Кеттл, но когда я оглянулся на мою королеву, в её глазах я прочел то же самое.

— Раз так, я бы попросила вас с шутом ждать здесь, — сердито заявила она. — Это вы рискуете. Если здесь был Каррод, то в любой момент могут появиться Уилл и Барл…

В конце концов было решено, что пойдут все, но с величайшей осторожностью. Мы разошлись веером и двинулись вперед по каменоломне. Я не мог сказать точно, где я чувствую неизвестное существо, так что все мы были начеку. Каменоломня была похожа на детскую, в которой какой-то ребенок-великан разбросал свои игрушки. Мы прошли мимо частично обработанной каменной глыбы. Здесь не было никакой тонкости и точности резьбы, которыми мы так восхищались в каменном саду. Скульптура была грубой, угловатой и в некотором роде бесстыдной. Она напомнила мне недоношенного жеребенка. Что-то в ней тревожило меня, и я постарался пройти мимо со всей возможной поспешностью.

Мои спутники делали то же самое, перебегая от укрытия к укрытию. Мы старались при этом не упускать друг друга из виду. Я думал, что не увижу ничего более беспокоящего, чем эта грубая каменная статуя, но следующая скульптура, мимо которой мы прошли, причинила мне настоящую боль. Кто-то с душераздирающими подробностями вырезал тонущего в болоте дракона. Крылья его были полураскрыты, прикрытые веками глаза закатились в агонии. Верхом на его шее сидела молодая женщина. Она вцепилась в изогнутую шею и прижалась к ней щекой. Её лицо было маской страдания — рот открыт, черты лица напряжены, мышцы шеи натянуты как струны. И девушка, и дракон были выполнены с изумительной точностью цветов и линий. Я видел ресницы девушки, каждый волос на её золотистой голове, тонкие зеленые чешуйки на приоткрытых глазах дракона и даже капли слюны в углах его пасти. Но там, где должны были быть могучие лапы и бьющийся хвост дракона, был только бесформенный черный камень, как будто эти двое приземлились в яму со смолой и не могли вырваться из неё.

Хотя это была всего лишь статуя, смотреть на неё было невыносимо тяжело. Я видел, как со слезами на глазах отвернулась Кеттл. Но нам с Ночным Волком действовала на нервы ещё и полная боли волна Дара, который исходил от неё. Она была слабее, чем та, что мы чувствовали в статуях каменного сада, но от этого нам было ещё хуже. Это было похоже на смертельные муки попавшего в западню животного. Я подумал, какой же талант был нужен, чтобы вселить в статую такую жизнь. Несмотря на то, что я оценил мастерство резчика, я не был уверен, что одобряю это. Когда, содрогаясь, я прошел мимо статуи, я подумал, не её ли почуяли мы с волком. У меня волосы встали дыбом, когда я увидел, что шут оглянулся и посмотрел на неё. Лоб его тревожно наморщился. Очевидно, он тоже чувствовал её, хотя и не так ясно, как мы.

Может быть, это оно и есть. Ночной Волк. Может быть, в каменоломне больше нет никого живого, кроме этого памятника медленной смерти.

Нет. Я что-то чую.

Я расширил ноздри и втянул воздух. Мой нос работал не так хорошо, как нос Ночного Волка, но чувства волка обостряли мой нюх. Я ощутил запах пота и слабый оттенок крови. И то и другое было свежим. Внезапно волк тесно прижался ко мне, и мы вместе обогнули каменный блок величиной в два дома.

Я заглянул за угол, потом осторожно скользнул вперед. Ночной Волк обогнал меня. Я увидел, что шут обходит камень с другой стороны, и почувствовал приближение остальных. Никто ничего не говорил.

Это был ещё один дракон, размером с корабль. Он был весь из черного камня и растянулся во сне на каменном блоке, из которого возникал. Обломки и каменная пыль были рассыпаны по земле вокруг него. Каждая линия этого спящего существа говорила о силе и благородстве. Крылья, сложенные по бокам, напоминали свернутые паруса, а арка могучей шеи походила на нос боевого корабля. Я смотрел на него несколько мгновений, прежде чем увидел маленькую серую фигурку, распростершуюся у подножия камня. Я смотрел на неё и пытался решить, откуда исходит та мерцающая жизнь, которую я чувствую: от неё или от каменного дракона?

Я подумал, что фигура пошевелится при звуке моих шагов, но человек не шелохнулся. Мне даже показалось, что он не дышит. Остальные держались сзади и следили за моим движением. Только Ночной Волк пошел со мной, шерсть у него на загривке поднялась дыбом. Я подошел почти вплотную к лежащему человеку, когда он резко сел и посмотрел на меня.

Это был худой старик с седыми волосами и бородой. Его оборванная одежда была серой от каменной пыли, серые пятна покрывали одну из его щек. Колени, видневшиеся сквозь прорехи в штанинах, были исцарапаны и окровавлены. Ступни завернуты в тряпки. Он сжимал сильно зазубренный меч, но явно не собирался сражаться со мной. Я чувствовал, каких усилий стоит ему просто удержать этот меч в руках. Какой-то инстинкт заставил меня широко развести поднятые руки, чтобы показать ему, что у меня нет оружия. С минуту он тупо таращился прямо перед собой, потом медленно перевел взгляд на мое лицо. Некоторое время мы стояли молча, уставившись друг на друга. Его прищуренные полуслепые глаза напомнили мне арфиста Джоша. Потом губы его шевельнулись, обнажив удивительно белые зубы.

— Фитц? — спросил он неуверенно.

Я узнал его голос, несмотря на хрипоту. Он принадлежал Верити. Но все во мне содрогнулось в ужасе оттого, что он дошел до такого состояния, превратившись в жалкую развалину. Я услышал быстрые шаги у меня за спиной и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Кетриккен, бегущую по насыпи каменных крошек. Надежда и страх боролись на её лице, и потом:

— Верити! — закричала она, и в этом зове была только любовь.

Она бросилась к нему, раскрыв объятия, и я едва успел поймать её, когда она бежала мимо меня.

— Нет! — громко крикнул я ей. — Не прикасайтесь к нему!

— Верити! — снова закричала она и попыталась вырваться. — Пусти, пусти меня к нему!

Все, что я мог сделать, это крепко держать её.

— Нет, — сказал я ей тихо.

Как иногда бывает, мой мягкий тон заставил её прекратить сопротивление. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Его руки покрыты магией. Не знаю, что с вами случится, если он вас коснется.

Кетриккен затихла в моих грубых объятиях и повернула голову, чтобы увидеть своего мужа. Он стоял и смотрел на нас с доброй, несколько смущенной улыбкой на лице. Он склонил голову набок, как бы разглядывая нас, потом медленно нагнулся, чтобы опустить свой меч. В этот момент Кетриккен заметила то, что я обнаружил немного раньше. Предательский серебряный блеск покрывал его пальцы и предплечья. На Верити не было рукавиц. Плоть его рук была насыщена первобытной мощью. Лицо его было покрыто не пылью, а пятнами этой Силы — там, где Верити касался её.

Я услышал, как подошли остальные. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать их взгляды. Наконец шут тихо сказал:

— Верити, мой король, мы пришли.

Я услышал странный звук, нечто среднее между вздохом и рыданием. Это заставило меня повернуться. Я увидел Кеттл, медленно, как утопающий корабль, опускающуюся вниз. Она прижала одну руку к груди, а другую ко рту и упала на колени. Её глаза расширились при виде рук Верити. Старлинг немедленно оказалась рядом с ней. Я чувствовал, как Кетриккен отталкивает меня, посмотрел на её потрясенное лицо и отпустил. Она медленно, шаг за шагом, двигалась к Верити, и он смотрел, как она подходит. Его лицо не было бесстрастным, но он явно не узнавал её. В шаге от него Кетриккен остановилась. Вокруг было тихо. Она смотрела на Верити некоторое время, потом покачала головой, как бы отвечая сама себе на вопрос.

— Мой лорд, муж мой, вы не узнаете меня?

— Муж? — слабым голосом проговорил он. Морщины у него на лбу стали глубже, он выглядел как мужчина, который вспоминает нечто давным-давно выученное наизусть. — Принцесса Кетриккен из Горного Королевства. Её выбрали мне в жены. Подросток, почти девочка, маленькая дикая горная кошка с желтыми волосами. — Он слабо улыбнулся. — В ту ночь я распустил золотые волосы, похожие на бурный поток, тоньше шелка, такие тонкие, что я не смел прикоснуться к ним, чтобы они не зацепились за мои мозоли.

Руки Кетриккен потянулись вверх. Когда до неё дошла весть о смерти Верити, она обрезала волосы, оставив на голове колючий ежик. Теперь они отросли почти до плеч, но тонкий шелк загрубел от дождя, солнца и ветра. Она распустила косу и тряхнула головой, так что волосы рассыпались по плечам.

— Мой лорд, — тихо сказала она и перевела взгляд с меня на Верити, — мне нельзя прикоснуться к вам?

— О… — По-видимому, он обдумывал вопрос. Он посмотрел вниз на свои руки, согнул посеребренные пальцы. — Думаю, нет. Боюсь, что нет. Нет, лучше не стоит… — Он говорил с сожалением, но я чувствовал, что ему жаль только отказывать ей в её просьбе, но отнюдь не того, что он сам не может прикоснуться к ней.

Кетриккен судорожно вздохнула.

— Мой лорд, — начала она, и голос её сломался, — я потеряла ребенка. Наш сын умер.

До этого момента я не понимал, как невыносимо тяжело было ей искать мужа, зная, что при встрече она вынуждена будет сообщить ему эту новость. Она уронила свою гордую голову, как бы ожидая его гнева. Но то, что ей предстояло, было гораздо хуже любого гнева.

— О, — сказал Верити. Потом: — У нас был сын? Я не помню…

Я думаю, что именно это доконало Кетриккен. Эта сокрушительная новость не привела его в ярость и не вызвала скорби — просто смутила. Королева почувствовала себя преданной. Её отчаянное бегство из Оленьего замка, все тяготы, которые она вынесла, пытаясь защитить свое нерожденное дитя, долгие одинокие месяцы беременности, закончившиеся разрывающим сердце рождением мертвого ребенка, её ужас перед тем, что она должна рассказать своему мужу, как подвела его, — все это было её жизнью последний год. А теперь она стояла перед своим мужем и королем, а он, с трудом вспомнив её саму и мертвого ребенка, сказал только: «О». Мне было стыдно за этого мямлящего старика, который смотрел на королеву и так устало улыбался.

Кетриккен не закричала и не заплакала. Она просто повернулась и медленно побрела прочь. Я чувствовал в её движениях величайшее самообладание и величайшую ярость. Старлинг, сидевшая на корточках рядом с Кеттл, посмотрела на королеву, когда та проходила мимо. Менестрель хотела подняться и последовать за ней, но Кетриккен сделала едва заметный отрицательный жест. В одиночестве она спустилась с огромного каменного помоста и пошла прочь.

Пойти с ней?

Пожалуйста. Но не приставай к ней.

Я не дурак.

Ночной Волк тенью последовал за Кетриккен. Я знал, что, несмотря на мое предостережение, он пошел прямо к ней и прижался огромной головой к её ноге. Она внезапно опустилась на одно колено, обняла его, спрятала лицо в его шерсти. Её слезы падали на его жесткий мех. Волк повернулся и лизнул ей руку.

Уходи, велел он мне, и я оставил их. Я моргнул, осознав, что все это время я смотрел на Верити. Его глаза встретились с моими.

Он откашлялся.

— Фитц Чивэл, — сказал он и набрал в грудь воздуха. Потом резко выдохнул: — Я так устал! А мне ещё так много надо сделать! — Он жестом показал на дракона у себя за спиной, потом задумчиво сел на камень рядом со статуей. — Я так старался… — пробормотал он, не обращаясь ни к кому в частности.

Шут пришел в себя раньше меня.

— Мой лорд, принц Верити… — начал он, потом замолчал. — Мой король. Это я, шут. Разрешите мне прислуживать вам.

Верити поднял глаза на бледного худого мужчину, стоявшего перед ним.

— Почту за честь, — сказал он через несколько секунд. Его голова покачивалась из стороны в сторону. — Почту за честь принять преданность и службу человека, который так хорошо заботился о моем отце и моей королеве.

На мгновение я увидел что-то от прежнего Верити. Потом уверенность снова исчезла с его лица. Шут подошел и порывисто опустился на колени рядом с ним. Он похлопал Верити по плечу, подняв небольшое облачко каменной пыли.

— Я буду заботиться о вас, — сказал он, — как я заботился о вашем отце. — Он встал и повернулся ко мне: — Я наберу хвороста и найду питьевую воду. Как Кеттл? — спросил он у Старлинг.

— Она чуть не упала в обморок, — начала та, но старуха внезапно перебила её:

— Я была потрясена до мозга костей, шут. И не тороплюсь вставать. Но Старлинг может идти, куда пожелает.

— Хорошо. — Шут, по-видимому, полностью взял дела в свои руки. Его голос звучал так, словно он организовывал чаепитие. — Тогда не будете ли вы так любезны, госпожа Старлинг, и не поставите ли палатку? Или две палатки, если это можно устроить. Посмотрите, какая еда у нас осталась, и приготовьте что-нибудь на обед. Не скупитесь, я думаю, все мы нуждаемся в том, чтобы подкрепить силы. Я скоро вернусь и принесу хворост и воду. И зелень, если повезет. — Он быстро взглянул на меня. — Присмотри за королем, — тихо добавил он, повернулся и направился прочь.

Старлинг осталась сидеть с разинутым ртом. Потом она встала и пошла собирать разбредшихся джеппов. Кеттл, немного медленнее, двинулась за ней.

Итак, преодолев все это время и пространство, я оказался один на один со своим королем. «Иди ко мне», — сказал он, и я пришел. Покой нахлынул на меня, когда я понял, что этот зудящий голос наконец затих.

— Вот, я здесь, мой король, — сказал я тихо, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

Верити ничего не ответил. Он сидел ко мне спиной и скреб своим мечом статую. Он стоял на коленях, держа меч двумя руками, за рукоять и за лезвие, и царапал кончиком камень у передней лапы дракона. Лицо его было таким целеустремленным, движения такими точными, что я не знал, что об этом и думать.

— Верити, что вы делаете? — спросил я тихо.

Он даже не взглянул на меня.

— Ваяю дракона, — ответил он.

Несколько часов спустя он продолжал делать то же самое. Монотонный скрежет лезвия о камень заставлял меня сжимать зубы. Нервы мои были напряжены. Я оставался на помосте рядом с ним. Старлинг и шут расставили нашу палатку и ещё одну, поменьше, сшитую из ненужных уже зимних одеял. Горел костер. Кеттл сидела над бурлящим котелком, шут сортировал зелень и коренья, которые он собрал, а Старлинг устраивала постели в палатках. Кетриккен ненадолго присоединилась к нам, но только для того, чтобы взять из седельных сумок лук и стрелы. Она заявила, что идет охотиться с Ночным Волком. Он бросил на меня сверкающий взгляд темных глаз, и я придержал язык.

Я знал немногим больше того, что уже было мне известно, когда я нашел Верити. Стены его Силы были высокими и крепкими. И я почти не чувствовал его. То, что я обнаружил, когда потянулся к нему Даром, ещё больше встревожило меня. Я ощутил в нем трепет жизни, но не мог понять его. Это было так, словно его жизнь и сознание колеблются между его телом и огромной статуей дракона. В последний раз я встречался с чем-то подобным, когда познакомился с Одаренным человеком и его медведем. Я подозреваю, что если бы кто-нибудь прощупал Даром нас с волком, он обнаружил бы то же самое. Мы разделяли сознание так долго, что в некотором роде стали единым существом. Но это не объяснило мне, как Верити мог быть связан со статуей и почему он упорно царапает её мечом. Мне хотелось схватить этот меч и вырвать его из рук моего короля, но я сдерживался. По правде говоря, Верити казался настолько поглощенным своей работой, что я боялся помешать ему.

Сначала я пытался задавать ему вопросы. Когда я спросил, что случилось с его отрядом, он медленно покачал головой:

— Они гнали нас, как стая ворон гоняет орла. Подходили близко, кричали и клевали. И сразу же улетали, как только мы пытались атаковать их.

— Вороны? — тупо спросил я его.

Он покачал головой в ответ на мою глупость.

— Наемники. Они стреляли в нас из укрытия. Иногда они нападали ночью. А некоторые из моих людей были сбиты с толку Силой круга. Я не мог защитить разумы тех, кто был восприимчив. Члены круга посылали им ночные кошмары и внушали подозрительность друг к другу. Поэтому я приказал им вернуться; я впечатал в их сознание собственный приказ, чтобы спасти их от любых других воздействий.

Это был единственный вопрос, на который Верити ответил. Все остальные он встречал молчанием, а если и отвечал, его слова были невразумительны или уклончивы. Так что я сдался. Вместо того чтобы задавать вопросы, я стал сам докладывать ему. Это был длинный доклад, потому что я начал с того дня, когда смотрел с башни вслед его отряду. Я был уверен, что многое из моего рассказа он уже знает, но все равно повторил это. Если его разум блуждал, как я опасался, это могло освежить его память, а если разум моего короля под слоем каменной пыли остался острым, как прежде, ничего плохого не случится, если все события будут представлены ему в порядке и перспективе. Я не мог придумать никакого другого способа достучаться до него.

Наверное, я сделал это, чтобы показать ему, через что нам всем пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. Кроме того, я хотел сообщить ему, что происходило в его королевстве, пока он бездельничал тут со своим драконом. Тем самым я надеялся снова разбудить в нем какое-то чувство ответственности за свой народ. Когда я говорил, Верити казался бесстрастным, но временами мрачно кивал, как будто я подтверждал его тайные страхи. И все это время кончик его меча царапал черный камень.

Уже почти полностью стемнело, когда я услышал шорох шагов Кеттл у себя за спиной. Я прервал рассказ о своих приключениях в разрушенном городе и повернулся, чтобы посмотреть на неё.

— Я принесла вам обоим горячего чая, — сказала она.

— Спасибо, — ответил я и взял у неё свою кружку, но мой король только взглянул на неё, не прекращая царапать камень.

Некоторое время Кеттл стояла, протягивая Верити кружку. Когда она заговорила, она не стала напоминать ему о чае.

— Что вы делаете? — тихо спросила она.

Скрежет внезапно затих. Верити повернулся, чтобы посмотреть на неё, потом взглянул на меня, как бы для того, чтобы убедиться, что я тоже слышал этот нелепый вопрос. Непонимание на моем лице, по-видимому, удивило его. Он откашлялся.

— Я ваяю дракона.

— Своим мечом? — спросила она. В её голосе было любопытство, не более того.

— Только крупные детали, — объяснил он. — Для более тонкой работы я использую нож. А для самых ответственных мест — пальцы и ногти. — Он медленно повернул голову, обозревая огромную статую. — Как бы мне хотелось сказать, что она готова… Но ведь ещё так много надо сделать! И я боюсь, что будет слишком поздно. Если уже не поздно…

— Слишком поздно для чего? — спросил я, и голос мой был таким же мягким, как голос Кеттл.

— Ну… Слишком поздно, чтобы спасти народ Шести Герцогств. — Верити взглянул на меня, как будто я был немного придурковатым. — Зачем ещё я стал бы это делать? Для чего ещё я мог бы оставить мою страну и мою королеву и приехать сюда?

Я тщетно пытался уловить смысл того, что он говорит, но один вопрос сорвался с моих губ:

— Вы хотите сказать, что вырезали в одиночку этого дракона?

Верити задумался.

— Нет, конечно нет. — Но не успел я почувствовать облегчение от того, что он ещё не окончательно сошел с ума, как он добавил: — Он ещё не закончен. — Он снова оглядел своего дракона с той любовной гордостью, с какой когда-то смотрел на свои лучшие карты. — Но то, что я уже сделал, отняло у меня много времени. Очень много времени.

— Не выпьете ли чаю, пока он ещё горячий, сир? — спросила Кеттл, протягивая кружку.

Верити посмотрел на неё, словно никогда в жизни не видел ничего подобного. Потом серьезно взял кружку у неё из рук.

— Чай. Я почти забыл о чае. Это не эльфийская кора? Благая Эда, как я ненавидел это горькое варево!

Кеттл почти вздрогнула, услышав эти слова.

— Нет, сир, никакой коры, клянусь вам. Это приготовлено из трав, которые мы набрали по дороге. По большей части крапива и немного мяты.

— Крапивный чай. Моя мать часто давала мне крапивный чай. — Он улыбнулся. — Я вложу это в моего дракона. Крапивный чай моей матушки. — Он прихлебнул из кружки, и на его лице появилось удивленное выражение. — Он теплый… так много времени прошло с тех пор, как я ел что-то теплое…

— Сколько времени? — спросила Кеттл, как бы продолжая беседу.

— Ну… много времени, — сказал Верити и снова глотнул чая. — Здесь есть рыба, в ручье около каменоломни. Но где найти время, чтобы поймать её, не говоря уж о том, чтобы приготовить… Обычно я забываю. Я столько всего вложил в дракона… Может быть, и это тоже.

— А давно ли вы спали? — настаивала Кеттл.

— Я не могу работать и спать одновременно, — объяснил он ей. — А работа должна быть сделана.

— А работа должна быть сделана, — медленно повторила она. — Но сегодня вы прерветесь, совсем ненадолго, чтобы поесть и попить. А потом поспите. Понимаете? Посмотрите-ка туда. Старлинг приготовила для вас палатку. В ней будет теплая мягкая постель и подогретая вода для мытья. И одежда, самая свежая, какую мы смогли найти.

Он задумчиво посмотрел на свои серебряные руки.

— Не уверен, что смогу вымыться.

— Тогда Фитц Чивэл и шут помогут вам, — обещала она весело.

— Спасибо вам. Это было бы замечательно. Но… — некоторое время он смотрел куда-то вдаль. — Кетриккен. Разве она не была здесь только что? Или это мне приснилось? В её характере было много силы, и я вложил это в дракона. Думаю, этого мне больше всего не хватает, из всего, что я вложил туда… — Он помолчал, потом добавил: — Когда я вспоминаю, чего именно мне не хватает.

— Кетриккен здесь, — заверил я его. — Она пошла на охоту, но скоро вернется. Хотели бы вы вымыться и переодеться в свежую одежду к её приходу? — Про себя я решил отвечать на все его слова, в которых есть смысл, и не тревожить Верити, задавая «посторонние» вопросы.

— Для неё все это не имеет значения, — сказал он, и тень гордости была в его голосе. — И все-таки это было бы славно… Но работы так много.

— Но сейчас уже слишком темно для работы. Подождите до завтра. И все будет сделано, — заверила его Кеттл. — Завтра я помогу вам.

Верити покачал головой и выпил ещё немного чая.

— Нет, — сказал он тихо, — боюсь, вы не сможете. Видите ли, я должен делать все сам.

— Завтра посмотрим.

Он вздохнул и протянул ей пустую кружку. Кеттл взяла его за плечи и поставила на ноги. Она была очень сильной для такой старой женщины. Она не пыталась взять у него меч, но Верити выпустил клинок из рук. Я нагнулся, чтобы поднять его. Верити послушно пошел за Кеттл, будто она совершенно лишила его собственной воли. Следуя за ними, я взглянул на клинок, который был когда-то гордостью Хода. Я удивился, что побудило Верити превратить королевское оружие в инструмент для обработки камня. Меч был весь в зазубринах, а конец его — не острее ложки. Меч подобен своему хозяину, подумал я и пошел в лагерь.

Когда мы спустились к костру, Кетриккен, к моему удивлению, уже вернулась. Она сидела у огня, бесстрастно глядя на пляшущие языки пламени. Ночной Волк лежал почти у неё на ногах. Он поднял уши, когда я подошел к костру, но не сделал никакого движения, чтобы оставить королеву.

Кеттл повела Верити прямо к самодельной палатке, которую поставили для него. Она кивнула шуту, и, не сказав ни слова, тот взял дымящийся таз с водой и пошел за ней. Когда я хотел тоже залезть в крошечную палатку, шут выставил и меня, и Кеттл.

— Он будет не первым королем, за которым я ухаживаю, — напомнил он нам. — Доверьте его мне.

— Не касайся его рук, — сурово предупредила Кеттл.

Казалось, шут был ошеломлен этим, но через мгновение он уже кивнул в знак согласия.

Когда я уходил, он развязывал покрытый множеством узелков шнур, стягивавший изношенный камзол Верити, без умолку болтая о посторонних вещах. Я слышал, как Верити заметил:

— Мне так не хватает Чарима! Я не должен был позволять ему идти со мной, но он служил мне так долго… Он умирал медленно… и очень страдал. Но это тоже ушло в дракона. Это было необходимо.

Когда я возвратился к огню, мне было не по себе. Старлинг помешивала в котелке. С огромного куска мяса на вертеле срывались капли жира, и языки пламени колебались и шипели. Запах напомнил мне о том, как я голоден, и в животе у меня забурчало. Кеттл стояла спиной к огню и смотрела в темноту. Кетриккен сверкнула на меня глазами.

— Так, — сказал я, — как охота?

— Как видишь, — тихо ответила Кетриккен.

Она показала на котелок, а потом протянула руку к разрубленной на куски лесной свинье. Я подошел, чтобы оценить добычу. Это был не мелкий экземпляр.

— Опасная дичь, — заметил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и не выдавал страха, что моя королева пошла одна на такого зверя.

— Это как раз то, что мне было нужно, — все так же тихо ответила она.

Я слишком хорошо понимал её.

Прекрасная охота. Я никогда не добывал так много мяса такими незначительными средствами, сказал Ночной Волк. Он потерся головой о её ногу с настоящей любовью. Кетриккен уронила руку и нежно подергала его за уши. Он застонал от удовольствия и всей тяжестью прижался к ней.

— Вы его избалуете, — насмешливо заметил я. — Он сказал, что никогда не получал столько мяса, затратив так мало сил.

— Он такой умный. Он выгнал на меня эту свинью. И очень храбрый. Моя первая стрела не попала в цель, и он не давал свинье уйти, пока я не выстрелю ещё раз. — Она говорила так, словно не думала ни о чем другом. Я кивал в такт её словам, собираясь продолжать разговор в том же духе. Но она внезапно спросила: — Что с ним?

Я знал, что она говорит не о волке.

— Не знаю точно, — мягко ответил я. — Он так долго был один. Возможно, этого было достаточно, чтобы… ослабить его мозг. И…

— Нет, — резко вмешалась Кеттл. — Это вовсе не так. Хотя я могу вас заверить, что он устал. И любой человек устал бы, сделав то, что он сделал в одиночку. Но…

— Но вы же не верите, что он один вырезал этого дракона? — перебил я её.

— Я верю, — настойчиво ответила старая женщина. — Он все объяснил тебе. Он должен сделать это сам, и он сделал это. — Она медленно покачала головой. — Я никогда не видела ничего подобного. Даже король Вайздом пользовался помощью своего круга или тем, что от него осталось.

— Невозможно вытесать такую статую мечом, — сказал я упрямо. То, что говорила Кеттл, было абсурдно.

Вместо ответа она встала и ушла в темноту. Вернувшись, она положила к моим ногам два предмета. Один некогда был резцом. Его головка превратилась в бесформенный комок. Второй был старинным железным молотком со сравнительно новой деревянной рукояткой.

— Вокруг разбросано ещё несколько. Наверное, король нашел их в городе. А может быть, здесь, — сообщила она, прежде чем я успел задать вопрос.

Я смотрел на сточенные инструменты и думал о долгих месяцах отсутствия Верити. Ради этого? Ради того, чтобы вырезать каменного дракона?

— Я не понимаю, — слабо пробормотал я.

Кеттл заговорила очень четко, словно растолковывая ребенку:

— Он вырезал дракона и вкладывал в него все свои воспоминания. Поэтому он кажется таким рассеянным. Но это не все. Я думаю, что он воспользовался Силой, чтобы убить Каррода, и серьезно пострадал, делая это. — Она грустно покачала головой. — Подойти так близко к цели и потерпеть поражение! Я поражаюсь тому, как хитер круг Регала. Неужели они послали к нему Каррода, зная, что если Верити убьет Силой, он может выжечь самого себя?

— Я не думаю, что кто-то из круга захотел бы принести себя в жертву.

Кеттл горько улыбнулась:

— Я не говорю, что он сделал это добровольно. И не говорю, что он знал о намерениях своих товарищей. Это как игра в камни, Фитц Чивэл. Игрок подставляет камень, чтобы получить преимущество в игре. Цель игры — победить, а не сохранить камни.

Глава 34

ДЕВУШКА НА ДРАКОНЕ

В начале нашего противостояния красным кораблям, когда никто в Шести Герцогствах ещё не начал называть это войной, король Шрюд и принц Верити поняли, что задача, стоящая перед ними, неразрешима. Ни один человек, независимо от того, насколько он владеет Силой, не может в одиночку отражать атаки красных кораблей на наши берега. Король Шрюд вызвал к себе Галена, мастера Силы, и приказал ему создать для Верити круг Силы, который мог бы поддержать усилия принца. Гален противился этому приказу, особенно после того, как выяснил, что в числе прочих должен будет обучать королевского бастарда. Мастер Силы заявил, что никто из студентов не показался ему достойным обучения. Но король Шрюд настаивал, повелев добиться от них всего, что возможно. Гален неохотно сдался и создал круг, названный его именем.

Вскоре принцу Верити стало ясно, что этот внутренне сплоченный круг совершенно с ним не работает. К тому времени Гален умер, оставив Олений замок без нового мастера Силы. В отчаянии Верити стал искать других людей, наделенных Силой, которые могли бы прийти к нему на помощь. Хотя в мирные годы правления короля Шрюда круги не создавались, принц рассудил, что мужчины и женщины, обученные Силе раньше, должны ещё оставаться в живых. Разве долголетие членов кругов Силы не вошло в легенды? Возможно, он найдет кого-нибудь, кто мог бы помочь ему и обучить Силе других.

Но усилия принца Верити ни к чему не привели. Те, кого он знал как владеющих Силой, или умерли, или таинственным образом исчезли. Таким образом, принц Верити вынужден был вести свою войну в одиночестве.


Прежде чем я успел попросить Кеттл пояснить её слова, из палатки Верити раздался крик. Мы все вскочили, но Кеттл первой оказалась у входа в палатку. Оттуда появился шут, держась правой рукой за левое запястье. Он побежал к ведру с водой и окунул в неё руку. Лицо его было искажено болью или страхом, а возможно, и тем и другим. Кеттл пошла за ним, чтобы посмотреть на его руку. Она недовольно покачала головой:

— Я предупреждала тебя! Ну-ка вынь её из воды, вода тебе не поможет. Тебе ничто не поможет. Перестань. На самом деле это не боль, это просто чувство, которого ты никогда раньше не испытывал. Сделай вдох. Расслабься. Прими это, прими. Дыши глубоко. — Говоря это, она тянула шута, пока он не вынул руку из воды.

Кеттл немедленно опрокинула ведро ногой. Не отпуская руки шута, она засыпала лужу гравием и каменной пылью.

Я вытянул шею, чтобы посмотреть. Три пальца на его левой руке покрылись на концах серебром. Он с содроганием смотрел на них. Я никогда не видел шута таким расстроенным. Кеттл твердо заговорила:

— Это не смоется. Это не сотрется. Теперь это с тобой, так что прими это. Прими.

— Больно? — озабоченно спросил я.

— Не спрашивай! — сердито рявкнула Кеттл. — Ни о чем не спрашивай! Иди к королю, Фитц Чивэл, и предоставь шута мне.

В тревоге за шута я почти забыл о своем короле. Я нагнулся, чтобы войти в палатку. Верити сидел на двух сложенных одеялах и пытался зашнуровать одну из моих рубашек. Я понял, что Старлинг обыскала все сумки, чтобы найти ему чистую одежду. Меня потрясло, до какой же степени он исхудал, если ему подошла моя рубашка.

— Позвольте мне, мой король, — сказал я.

Он не только опустил руки, он убрал их за спину.

— Шуту очень плохо? — спросил он, пока я боролся с запутанными шнурками. Его голос звучал почти как у моего прежнего Верити.

— Подушечки трех пальцев теперь серебряные, — сообщил я.

Я увидел, что шут уже выложил щетку и ремень. Я подошел к королю сзади и начал зачесывать назад его волосы. Он поспешно убрал руки вперед. Часть седины в его волосах оказалась каменной пылью, но не вся. Его хвост воина теперь был седым, с редкими черными прядями и жестким, как лошадиная грива. Я изо всех сил старался пригладить волосы. Завязав ремешок, я спросил Верити:

— На что это похоже?

— Это? — переспросил он, подняв руки и сгибая пальцы. — О, как Сила. Только больше.

Он явно думал, что ответил на мой вопрос.

— Почему вы это сделали? — поинтересовался я.

— Ну… чтобы обрабатывать камень, знаешь ли. Когда в моих руках эта мощь, камень подчиняется Силе. Это необыкновенный камень. Вроде Камней-Свидетелей в Бакке. Ты знал об этом? Только те не такие чистые, как этот. Конечно, руки — малоподходящий инструмент для камня, но когда срежешь все лишнее до того места, где ждёт дракон, можно разбудить его одним прикосновением. Я веду руками по камню и зову дракона. И тогда все, что не дракон, просто отваливается. Очень медленно, конечно. Нужен был целый день только для того, чтобы очистить его глаза.

— Понимаю, — растерянно пробормотал я. Было непонятно, безумен он или нет, но я верил ему.

Верити встал, насколько это было возможно в низкой палатке.

— Кетриккен на меня сердится? — неожиданно спросил он.

— Мой лорд король, не мне говорить…

— Верити, — устало перебил он меня, — называй меня просто Верити и, во имя Эды, отвечай на вопросы, Фитц.

Это звучало так похоже на прежнего Верити, что мне захотелось обнять его. Но я сказал:

— Не знаю, сердится ли она. Ей больно, конечно. Она проделала долгий, тяжелый путь, чтобы найти вас, она принесла печальные новости. А вам, очевидно, нет до этого никакого дела.

— Нет, есть, когда я думаю об этом, — мрачно произнес он. — Когда я думаю об этом, я скорблю. Но я о многом должен думать — и не могу думать обо всем сразу. Я знал, что ребенок умер, Фитц. Как я мог не знать? Его и все, что я чувствовал, я вложил в дракона.

Он медленно пошел прочь от меня, и я вслед за ним вылез из палатки. Снаружи Верити выпрямился, но плечи его так и остались сутулыми. Теперь Верити был стариком, гораздо старше Чейда. Я не понимал этого, но знал, что это так. Кетриккен подняла глаза при его появлении. Она снова поглядела в огонь, а потом, почти против воли, встала и перешагнула спящего волка. Кеттл и Старлинг перевязывали шуту пальцы полосками ткани. Верити подошел прямо к Кетриккен и встал рядом с ней.

— Моя королева, — сказал он серьезно, — если бы я мог, я бы обнял тебя. Но ты видишь, что мое прикосновение… — Он сделал жест в сторону шута и не стал продолжать.

Я видел выражение её лица, когда она сказала Верити о смерти их ребенка. Я думал, что она отвернется, чтобы причинить ему такую же боль, какую он причинил ей. Но сердце Кетриккен было слишком большим для этого.

— О, муж мой… — сказала она, и голос её сломался при этих словах.

Верити широко развел посеребренные руки, и она подошла к нему и обняла его. Он склонил седую голову к яркому золоту её волос, но не мог позволить себе коснуться её рукой. И отвернулся, чтобы не задеть её серебряной щекой. Голос его был хриплым, когда он спросил:

— Ты дала ему имя? Нашему сыну?

— Я назвала его по обычаям вашего народа. — Она набрала в грудь воздуха и сказала так тихо, что я едва услышал её. — Жертвенный, — выдохнула она. Она прижалась к своему мужу, и я увидел, как дрогнули его худые плечи.

— Фитц! — зашипела на меня Кеттл. Я повернулся и увидел, что она, нахмурившись, смотрит на меня. — Оставь их одних, — прошептала она. — Сделай что-нибудь полезное. Принеси шуту тарелку.

Я смотрел на них. Я отвернулся, пристыженный, но был рад, что увидел даже это скорбное объятие. Я выполнил распоряжение Кеттл и принес себе тоже немного еды. Я отнес тарелку шуту. Он сидел, баюкая свою руку, и поднял глаза, когда я сел рядом с ним.

— Ни на что другое это не переходит. Почему оно прилипло к моим пальцам? — пожаловался он.

— Я не знаю.

— Потому что ты живой, — отрезала Кеттл.

Она села напротив нас, как будто нам требовался присмотр.

— Верити сказал мне, что он пальцами, благодаря Силе на них, придавал форму камню.

— У тебя что, язык посредине подвешен и болтается с обоих концов? Ты слишком много разговариваешь, — прикрикнула Кеттл.

— Может быть, я бы не разговаривал слишком много, если бы вы говорили хоть чуть-чуть больше, — парировал я. — Камень-то не живой.

— А ты это знаешь, да? Какой смысл тогда мне говорить что-нибудь, раз ты уже все знаешь? — Она набросилась на свою порцию свинины, как будто та нанесла ей личное оскорбление.

Старлинг присоединилась к нам. Она села рядом со мной, держа на коленях тарелку.

— Я не понимаю… это серебристое вещество у тебя на пальцах. Что это такое?

Кеттл сверкнула на неё взглядом, и Шут захихикал над тарелкой, как испорченный ребенок. Я начинал уставать от уверток старухи.

— Что ты чувствуешь? — спросил я шута.

Он посмотрел на свои перевязанные пальцы.

— Не боль. Они… очень чувствительны. Я чувствую, как переплетаются нити в этой ткани. — Взгляд его ушел куда-то вдаль, он улыбнулся. — Я вижу человека, который соткал ткань, я знаю женщину, которая спряла её, вижу овец на склоне холма, дождь, падающий на их густую шерсть, и траву, которую они ели… Шерсть из травы, Фитц. Рубашка сделана из травы. Нет, это не все. Земля, черная и жирная, и…

— Прекрати это! — с яростью приказала Кеттл. И сердито повернулась ко мне: — А ты перестань задавать ему вопросы, Фитц. Если не хочешь, чтобы он проследил это слишком далеко и потерялся навеки. — Она резко толкнула шута: — Ешь лучше!

— Откуда вы так много знаете о Силе? — спросила её Старлинг.

— И ты туда же! — воскликнула Кеттл. — Неужели в этом мире не осталось ничего личного?

— Среди нас? Немного, — заметил шут.

Но он не смотрел на неё. Он смотрел на Кетриккен. Её лицо припухло от слез. Она раскладывала по тарелкам еду для себя и Верити. Её изношенная одежда, жесткие волосы и покрытые ссадинами руки, простая домашняя работа, которую она делала для своего мужа, — все это должно было сделать её похожей на сотни других женщин. Но я смотрел на неё и видел, вероятно, самую могущественную королеву из всех, которых когда-либо знал Олений замок.

Я видел, как Верити слегка вздрогнул, приняв из её рук простую деревянную тарелку и ложку. На мгновение он закрыл глаза, сопротивляясь зову прошлого этой посуды. Он заставил себя успокоиться и набрал полный рот еды. Он не просто долго обходился без горячей пищи — он вообще давно ничего не ел. Он судорожно вздохнул и набросился на пищу, как голодный волк.

Кеттл смотрела на него. Что-то похожее на жалость появилось на её лице.

— Нет, — сказала она грустно, — ничего личного ни для кого из нас.

— Чем скорее мы доставим его назад в Джампи, тем скорее он поправится, — утешающе улыбнулась Старлинг. — Как вы думаете, мы выйдем завтра? Или надо дать ему несколько дней поесть и отдохнуть, чтобы восстановить здоровье?

— Мы не повезем его обратно в Джампи, — отрезала Кеттл, и в её голосе была грусть. — Он начал дракона. Он не сможет оставить его. — Она смело оглядела нас всех. — Единственное, что мы сейчас можем для него сделать, — это остаться здесь и помочь ему закончить работу.

— Красные корабли сжигают побережье Шести Герцогств, Фарроу объявляет войну Горному Королевству, а мы должны сидеть здесь и помогать королю ваять дракона? — В голосе Старлинг звучало недоверие.

— Да. Если мы хотим спасти Шесть Герцогств и Горное Королевство, то мы должны делать именно это. А теперь прошу меня извинить. Думаю, мне следует приготовить ещё мяса. Похоже, что нашему королю оно пригодится.

Я отставил в сторону пустую тарелку и заявил невпопад:

— Думаю, нам лучше приготовить все, что осталось. При такой погоде мясо быстро испортится.

Следующий час я провел, разрубая свинину на куски, которые всю ночь предстояло коптить над костром. Ночной Волк проснулся и помогал уничтожать обрезки, пока его брюхо не наполнилось. Кетриккен и Верити сидели и тихо разговаривали. Я пытался не смотреть на них и тем не менее чувствовал, что его взгляд все время уходит от неё туда, где стоит дракон. Низкий рокот голоса Верити был прерывистым и часто замирал. Кетриккен с трудом привлекала его внимание следующим вопросом.

Шут развлекался тем, что прикасался к разным предметам своими серебряными пальцами — к миске, ножу, собственной рубашке. На сердитый взгляд Кеттл он ответил кроткой улыбкой.

— Я осторожен, — сказал он ей.

— Ты не имеешь ни малейшего представления о том, как быть осторожным, — недовольно сказала она. — Ты не поймешь, что потерял путь, пока не исчезнешь.

Она с ворчанием перестала разделывать мясо и настояла на том, чтобы перевязать ему пальцы. После этого они со Старлинг вместе пошли за хворостом. Волк со стоном встал и последовал за ними.

Кетриккен помогла Верити войти в палатку. Через мгновение она снова появилась и пошла в большой шатер. Когда она вышла оттуда, в руках у неё были одеяла. Она поймала мой взгляд и смутила меня тем, что прямо встретила его.

— Я взяла из твоей сумки длинные рукавицы, Фитц, — спокойно сказала она и присоединилась к Верити в его палатке.

Мы с шутом смотрели куда угодно, только не друг на друга.

Я снова начал резать мясо. Я устал от этого. Запах свинины внезапно стал запахом мертвого существа, а не просто ароматом свежего мяса, и мои руки до локтей были покрыты липкой кровью. Разорванные обшлага моей рубашки пропитались ею. Я упрямо продолжал работать. Пришел шут и сел рядом со мной.

— Когда мои пальцы коснулись руки Верити, я узнал его, — сказал он внезапно. — Я узнал, что он настоящий король, за которым я могу следовать, — такой же, каким был его отец. Я знаю, каковы его намерения, — добавил он, понизив голос. — Сначала было очень сложно разобраться во всем этом, но я сидел и думал. И все это сходится с моим сном о Риалдере.

Дрожь охватила меня, и не холод был её причиной.

— Что? — спросил я.

— Драконы — это Элдерлинги, — тихо сказал шут. — Но Верити не мог их разбудить. Поэтому он ваяет собственного дракона и, когда закончит, разбудит его. И тогда он полетит навстречу красным кораблям. Один.

Один. Это слово ударило меня. Снова Верити хочет в одиночку сражаться с красными кораблями. Но тут было слишком много непонятного.

— Все Элдерлинги были драконами? — Я снова вспомнил фантастические рисунки и гобелены с изображениями Элдерлингов Старейших, которые я когда-либо видел. Некоторые были похожи на драконов, но…

— Нет. Элдерлинги — это и есть драконы. Те существа в каменном саду. Это Элдерлинги. Король Вайздом разбудил их в свое время, поднял и призвал себе на помощь. Они вернулись к жизни для него. Но теперь они либо слишком крепко спят, либо умерли. Верити потратил много сил, пытаясь пробудить их всеми возможными способами. А когда не смог, решил сделать собственного Элдерлинга, оживить его и использовать в сражении с красными кораблями.

Я сидел не двигаясь. Я думал о жизни, которую мы с волком чувствовали, проходя между этими камнями. С внезапной болью я вспомнил о девушке на драконе в этой самой каменоломне. Живой камень, навеки лишенный возможности летать. Я содрогнулся. Ещё один вид темницы.

— Как это делается?

Шут покачал головой:

— Я не знаю. Сам Верити вряд ли знает. Он идет к этому вслепую, на ощупь. Он придает форму камню и отдает ему свои воспоминания. А когда все это будет закончено, дракон оживет. Так я думаю.

— Ты сам слышал, что сказал? — спросил я. — Камень взлетит и будет защищать Шесть Герцогств от красных кораблей? А что будет с войсками Регала и пограничными конфликтами в Горном Королевстве? Этот «дракон» и с ними разберется? — Ярость медленно закипала во мне. — И для этого мы проделали такой путь? Ради сказки, в которую не поверит даже ребенок?

Шут выглядел оскорбленным.

— Верь или не верь, это твое дело. Я знаю только, что Верити в это верит. Если я не ошибаюсь, Кеттл тоже верит в это. Иначе зачем бы она стала настаивать, чтобы мы оставались здесь и помогали Верити заканчивать дракона?

Некоторое время я обдумывал это. Потом спросил:

— Твой сон про дракона Риалдера. Что ты помнишь о нем?

Шут беспомощно пожал плечами:

— Главным образом ощущения. Мне было очень весело и интересно, потому что я представлял дракона Риалдера, а он обещал покатать меня. Я чувствовал, что немного влюблен в него, знаешь ли. На сердце у меня было легко. Но… — Он запнулся. — Я не могу вспомнить, кого я любил — Риалдера или его дракона. У меня во сне они… смешались, как мне кажется. Вспоминать сны так трудно! Их надо рассказывать сразу, как проснешься, чтобы не потерять детали, иначе все гаснет.

— Но в твоем сне каменный дракон летал?

— Во сне я провозглашал дракона и знал, что должен лететь на нем. Я ещё не видел его.

— Тогда, может быть, это все не имеет ничего общего с тем, что делает Верити? Может быть, в то время, которое тебе приснилось, ещё были настоящие драконы, из плоти и крови?

Он с любопытством посмотрел на меня:

— А ты не веришь, что настоящие драконы существуют и сейчас?

— Я ни одного не видел.

— В городе, — тихо заметил он.

— Это было видение прошлого. Ты сам говорил.

Он поднес одну из своих бледных рук к костру.

— Мне кажется, они похожи на меня: редкие, но не мифические. Кроме того, если бы не было драконов из крови, плоти и огня, откуда бы люди взяли идею этих каменных статуй?

Я устало покачал головой:

— Наш разговор идет по кругу. Я устал от догадок, загадок и древних преданий. Я хочу знать, что происходит на самом деле. Я хочу знать, зачем мы проделали весь этот путь и что нам теперь делать.

На это у шута не было ответа. Когда Кеттл и Старлинг вернулись с хворостом, он помог мне сложить костер и пристроить мясо так, чтобы огонь вытопил из него жир. Остатки мы разложили у костра на свиной шкуре. Получилась порядочная груда костей и обрезков. Несмотря на то, что Ночной Волк уже немало съел раньше, он выбрал себе подходящую кость и улегся грызть её. Я решил, что он срыгнул где-то часть съеденного.

Слишком много мяса не бывает, сказал он удовлетворенно.

Я сделал несколько попыток разговорить Кеттл, но добился только лекции о том, насколько больше я должен теперь тревожиться за шута. После случившегося его надо защищать не только от круга Регала, но и от притяжения различных предметов, которые могут заставить блуждать его сознание. Поэтому Кеттл хотела, чтобы мы вместе охраняли его сон. Она настаивала, чтобы шут спал на спине, а его серебряные пальцы были повернуты вверх и ничего не касались. Поскольку шут обычно спал, свернувшись в комочек, он не был особенно доволен этим, но наконец мы устроились на ночь. Я должен был стоять на страже с середины ночи до самого рассвета. Но до этого времени было ещё далеко, когда волк пришел, уткнулся носом в мою щеку и толкал меня, пока я не открыл глаза.

— Что такое? — устало спросил я.

Кетриккен гуляет одна и скулит.

Я сомневался, что она нуждается в моем обществе. Но сомневался я и в том, что ей стоит гулять одной. Я бесшумно встал и вслед за волком вышел из палатки. Кеттл сидела у огня и тоскливо переворачивала мясо. Я знал, что она должна была видеть, как ушла королева, и не стал скрывать своих намерений.

— Я пойду поищу Кетриккен.

— Наверное, это правильно, — кивнула Кеттл. — Она сказала мне, что хочет посмотреть на его дракона, но её нет слишком долго.

Больше слов не требовалось. Я пошел за Ночным Волком, который решительно уводил меня от костра. Но мы шли не к дракону Верити, а назад, через каменоломню. Лунный свет был слабым, и казалось, что огромные каменные глыбы каким-то образом поглощают его. Тени падали в самых разных направлениях, изменяя перспективу, и это делало каменоломню огромной.

У меня по спине побежали мурашки, когда я понял, что мы направляемся к черной колонне. Но королева оказалась довольно далеко от неё. Она стояла, сама неподвижная, как камень, около девушки на драконе. Она взобралась на кусок камня, поглотивший дракона, и коснулась ноги девушки. В обманчивом лунном свете казалось, что глаза каменной девушки смотрят на Кетриккен. Свет серебром сверкал на каменной слезинке, и также блестели слезы на лице Кетриккен. Ночной Волк слегка поднялся на лапах, легко запрыгнул на постамент и, тихо заскулив, прижался головой к ноге Кетриккен.

— Тише, — прошептала она, — слушай. Ты слышишь, как она плачет? Я слышу.

Я в этом не сомневался, потому что чувствовал, как королева тянется к статуе Даром, гораздо сильнее, чем я чувствовал раньше.

— Моя леди, — тихо сказал я.

Она вздрогнула, рука её взлетела ко рту. Потом она медленно повернулась ко мне.

— Простите меня, — продолжил я. — Не хотел испугать вас. Но вы не должны оставаться здесь в одиночестве. Кеттл опасается, что от круга Регала все ещё может исходить угроза, а это место не так далеко от колонны.

Она горько улыбнулась:

— Я всегда в одиночестве, где бы я ни была. Мне кажется, они не могут со мной сделать ничего, что было бы хуже того, что я сама с собой сделала.

— Это только потому, что вы не знаете их так, как я. Пожалуйста, моя королева, пойдемте со мной назад, в лагерь.

Она пошевелилась, и я подумал, что она сойдет ко мне, вниз. Вместо этого она села и прислонилась спиной к дракону. Боль девушки на драконе теперь отражалась в Кетриккен.

— Я просто хотела лечь рядом с ним, — тихо проговорила она, — чтобы обнять его. И чтобы он обнял меня. Чтобы он обнял меня, Фитц. Чтобы почувствовать… Не безопасность. Я знаю, что никто из нас не в безопасности. Чтобы почувствовать, что меня ценят. Любят. Но он не захотел. Сказал, что не может коснуться меня. Что не смеет касаться ничего живого, кроме своего дракона. — Она отвернулась, — Даже в рукавицах он не прикоснулся ко мне.

Я взобрался на пьедестал рядом с ней. Я обнял её за плечи и поставил на ноги.

— Он сделал бы это, если бы мог, — сказал я ей. — Это я знаю. Сделал бы, если бы мог.

Она подняла руки, чтобы спрятать лицо, и её безмолвные слезы внезапно сменились рыданием. Она с трудом заговорила:

— Ты… и твоя Сила. И он. Ты так легко говоришь о том, что он чувствует. О любви. Но я… Я лишена этого. Мне только… мне необходимо почувствовать его руки, чтобы прижаться к ним. Чтобы поверить, что он любит меня, как я люблю его. После того, как я столько раз подвела его! Как я могу поверить… когда он отказывается даже…

Я обнял её и притянул её голову к себе. Ночной Волк прижался к нам обоим и тихо заскулил.

— Он любит вас, — сказал я ей, — правда любит. Но судьба возложила тяжкое бремя на вас обоих. Его приходится нести.

— Жертвенный, — выдохнула она и продолжала рыдать, а я держал её, гладил по волосам и говорил, что все наладится, все непременно наладится, что будет жизнь для них, когда все кончится. И будут дети, дети, которым не будут угрожать красные корабли или злобные амбиции Регала.

Через некоторое время я почувствовал, как Кетриккен затихает, и понял, что утешал её не только словами, но и Даром. Те чувства, которые я к ней испытывал, смешались с чувствами волка и объединили нас. Мягче, чем связь Силой, гораздо проще и естественнее. Я держал её в своем сердце и в своих объятиях. Ночной Волк прижимался к ней и говорил, что всегда будет охранять её, что его мясо будет её мясом, что ей не надо бояться ничего зубастого, потому что мы стая и всегда будем ею.

Королева в последний раз судорожно вздохнула и отошла от меня. Потом подняла руку и вытерла щеки.

— О Фитц! — сказала она просто и грустно. И это было все.

Я стоял неподвижно, ощущая леденящую пустоту там, где только что мы были вместе. Внезапный укол потери пронзил меня. Потом дрожь страха, когда я понял его источник. Девушка на драконе разделяла наши объятия. Боль её Дара на мгновение была утолена нашей близостью. Теперь, когда мы разошлись, я вновь услышал далекий и холодный вопль камня, сильнее и громче, чем прежде. Я собирался легко соскочить с постамента, но, приземляясь, споткнулся и чуть не упал. Каким-то образом эта связь отняла у меня силы. Это испугало меня, но я скрыл замешательство и молча довел Кетриккен до лагеря.

Я пришел как раз вовремя, чтобы сменить на посту Кеттл. Они с Кетриккен отправились спать, пообещав прислать шута, чтобы он сторожил вместе со мной. Волк бросил на меня извиняющийся взгляд и пошел вслед за Кетриккен в палатку. Я заверил его, что полностью это одобряю. Через некоторое время вышел шут, потирая глаза правой рукой и держа свою левую слегка согнутой и прижатой к груди. Он сел на камень напротив меня, а я осматривал мясо, чтобы проверить, какие куски пора перевернуть. Некоторое время он молча смотрел на меня. Потом нагнулся и поднял левой рукой сухую ветку. Я знал, что должен остановить его, но вместо этого с любопытством следил за ним. Он бросил ветку в огонь и выпрямился.

— Тихая и славная, — сказал он мне. — Около сорока лет роста, зимой и летом, в бурю и в хорошую погоду. А до этого орех, упавший с другого дерева. И эта нить уходит назад, все глубже и глубже. Не думаю, что мне следует бояться естественных вещей. Опасно только то, что сделано человеком. Нити путаются. А к деревьям будет приятно прикоснуться.

— Кеттл сказала, ты не должен касаться ничего живого, — напомнил я ему, как болтливому ребенку.

— Кеттл не приходится с этим жить. В отличие от меня. Я должен понять, какие ограничения это накладывает на меня. Чем скорее я узнаю, что я могу и чего не могу делать левой рукой, тем лучше. — Он озорно улыбнулся и сделал вопросительный жест по отношению к себе.

Я покачал головой, но не смог удержаться от смеха.

Шут засмеялся вместе со мной.

— Ах, Фитц! — тихо сказал он через мгновение. — Ты не знаешь, как много для меня значит, что я ещё могу заставить тебя смеяться. Пока я могу развеселить тебя, я могу смеяться сам.

— Удивительно, что у тебя все ещё хватает сил шутить, — заметил я.

— Если у тебя есть выбор, смеяться или плакать, лучше смеяться, — ответил он. Потом неожиданно спросил: — Я слышал, что ты выходил из палатки. Потом, пока тебя не было… Я чувствовал кое-что из того, что случилось. Куда ты ходил? Я многого не понял.

Поразмыслив, я сказал:

— Связь Силы между нами становится все сильнее. Вряд ли это хорошо.

— Эльфийская кора кончилась. Хорошо это или плохо, так уж оно есть. А теперь объясни мне, что произошло.

Я не видел особого смысла в отказе и попытался рассказать. Шут несколько раз прерывал меня вопросами, на некоторые из них я не мог ответить. Когда он решил, что понял все, насколько это можно выразить словами, он криво улыбнулся мне.

— Пойдем проведаем эту девушку на драконе, — предложил он.

— Зачем? — спросил я устало.

Он поднял правую руку и пошевелил посеребренными кончиками пальцев, подняв одну бровь.

— Нет, — сказал я твердо.

— Боишься? — подзуживал он.

— Мы стоим на карауле, — сердито ответил я.

— Тогда давай завтра.

— Это неразумно, шут. Кто знает, какое действие это может оказать на тебя?

— Я не знаю. И именно поэтому хочу проверить. Кроме того, какое право имеет шут быть разумным?

— Нет.

— Тогда мне придется идти одному, — сказал он, изобразив тяжелый вздох.

Я не поддался на провокацию. Через некоторое время он спросил меня:

— Что ты такого знаешь о Кеттл, чего не знаю я?

— Примерно то же, что я знаю о тебе, чего не знает она.

— Хорошо сказано. Эти слова могли бы быть украдены у меня. Тебя не удивляет, что круг до сих пор не попытался снова напасть на нас?

— Ты выбрал эту ночь, чтобы задавать неприятные вопросы?

— В последнее время других у меня нет.

— Ну, я смею надеяться, что смерть Каррода ослабила их. Это должно быть огромным потрясением для круга. Почти так же тяжело, как потерять связанного с тобой Даром зверя.

— А чего ты боишься? — настаивал шут.

Этот вопрос я настойчиво отгонял от себя.

— Чего я боюсь? Худшего, конечно. Я боюсь, что они каким-то образом собираются с силами, чтобы обрушиться на Верити. А может быть, они готовят нам ловушку. Я боюсь, что они попытаются Силой найти Молли. — Последнее я добавил с большой неохотой. Это казалось слишком страшным несчастьем даже для того, чтобы думать об этом, не говоря уж о том, чтобы произносить вслух.

— А ты не можешь как-нибудь предупредить её Силой?

Как будто это никогда не приходило мне в голову.

— Нет, так я только выдам её. Я никогда не мог дотянуться Силой до Баррича. Иногда я вижу их, но не могу заставить почувствовать мое присутствие. Я боюсь, что даже попытка связаться с ними может выдать их кругу. Возможно, Регал знает о существовании Молли, но пока не нашел её. Ты сказал мне, что даже сам Чейд не знает, где Баррич прячет её. И у Регала много забот, требующих его внимания и присутствия войск. Бакк далеко от Фарроу, и красные корабли держат его в напряжении. Регал, конечно, не станет посылать туда войска, чтобы найти одну несчастную девушку.

— Одну несчастную девушку и одну наследницу династии Видящих, — серьезно напомнил шут. — Фитц, я не хочу огорчать тебя, но ты должен знать. Я ощутил на себе, какова злоба Регала. В ту ночь, когда они схватили меня… — Он сглотнул, и глаза его уставились в пустоту. — Я так старался забыть это. Когда я прикасаюсь к этим воспоминаниям, они кипят и горят во мне, как яд, от которого я не могу избавиться. Я чувствовал Регала в себе. Ненависть к тебе пожирает его изнутри, как черви гниющее мясо. — Он с отвращением покачал головой, вспоминая это. — Этот человек безумен. Он приписывает тебе все мерзкие побуждения, которые может вообразить. На твой Дар он смотрит с ужасом и ненавистью. Он не может понять, что все, что ты делаешь, ты делаешь для Верити. С его точки зрения, с момента твоего прихода в Олений замок ты посвятил свою жизнь тому, чтобы вредить во всем ему, Регалу. Он считает, что вы с Верити отправились в горы не для того, чтобы поднять Элдерлингов на защиту Бакка, а чтобы найти какую-то сокровищницу Силы и использовать её в борьбе с ним. Он думает, что должен опередить вас, найти то, что вы ищете, и обратить это против вас. На это он и бросает все свои силы.

Я слушал шута, оцепенев от ужаса. На лице его застыло такое выражение, словно он вспоминал, как его пытали.

— Почему ты не говорил мне об этом раньше? — мягко спросил я, когда он остановился, чтобы перевести дыхание.

Руки его покрылись гусиной кожей. Он отвернулся.

— Не могу сказать, что это приятные воспоминания. — Он слегка дрожал. — Они ворвались в меня, как злые ленивые дети, которые разбивают все, что не могут схватить. Я не мог ничего спрятать от них. Но я их не интересовал. Для них я был меньше чем собака. Они рассердились, когда поняли, что я не ты. Они чуть не уничтожили меня только за то, что я не был тобой. Потом они придумали, как использовать меня против тебя. — Он кашлянул. — Если бы не эта волна Силы…

Я почувствовал себя самим Чейдом, тихо сказав:

— А теперь я поверну это против них. Они не смогли держать тебя так крепко, не открыв тебе многое о себе. Насколько можешь, прошу тебя, вернись в ту ночь и расскажи мне все, что вспомнишь.

— Ты не просил бы об этом, если бы знал, о чем просишь.

Я думал, что знаю, но воздержался от того, чтобы сказать это вслух. Рассвет уже начинал освещать небо, и я только что закончил обход лагеря, когда шут снова заговорил:

— У них были книги Силы, о которых ты ничего не знаешь. Гален забрал эти книги и свитки из комнат Солисити, когда она умирала. Знания, содержащиеся в них, предназначались исключительно мастеру Силы. Некоторые были даже заперты при помощи искусных замков. У Галена было достаточно времени, чтобы открыть их. Замок ведь всего-навсего позволяет честному человеку остаться честным, ты же знаешь. Гален нашел многое, чего он не понял. Но там были свитки, перечисляющие людей, обученных Силе. Гален отыскал всех, кого смог, и допросил их. Потом он покончил с ними, чтобы другие не задавали им тех же вопросов, что и он. Гален многое нашел в этих свитках. Как человек может долго жить и сохранять при этом хорошее здоровье. Как причинять боль Силой, даже не прикоснувшись к человеку. Но в самых древних свитках он обнаружил намеки на величайшую мощь, которая ждёт наделенного Силой человека в горах. Если бы Регал смог захватить горы, он обрел бы такое могущество, что никто не мог бы противостоять ему. Именно с этой целью он искал руки Кетриккен для Верити, даже не думая, что она на самом деле станет его женой. Он думал, что, когда Верити умрет, он женится на ней вместо своего брата. И получит её наследство.

— Я не понимаю, — сказал я тихо. — В горах есть опалы, меха и…

— Нет. Нет, — шут покачал головой, — это совсем другое. Гален не открывал Регалу всей тайны, потому что тогда ему нечем было бы удерживать своего сводного брата. Но можешь быть уверен, что после его смерти Регал немедленно завладел всеми свитками и книгами и начал изучать их. Он не силен в древних языках, но боялся прибегать к чьей-либо помощи, чтобы никто не обнаружил тайну до него. В конце концов он разгадал её, и, когда это произошло, он пришел в ужас. Потому что к тому времени он с радостью отправил Верити в горы, надеясь, что тот умрет, занимаясь своими дурацкими поисками. Он наконец вычитал, что самая несокрушимая мощь — это власть над Элдерлингами. Он немедленно решил, что Верити сговорился с тобой и вы собираетесь сами захватить эту власть. Они хотят одурачить Регала! — Шут слабо улыбнулся. — Он считает, что власть над Элдерлингами принадлежит ему по праву рождения, а ты хочешь украсть её. Он верит, что, пытаясь убить тебя, он отстаивает справедливость и законность.

Я сидел и кивал. Все совпадало, до мелочей. Пробелы в моем понимании мотивов Регала были заполнены и открыли мне ужасающую картину. Я знал, что этот человек полон амбиций. Я знал также, что он боится и ненавидит всех и все, что не может контролировать. Я для него был двойной угрозой — соперник в борьбе за любовь его отца, к тому же наделенный странным Даром, который он не мог ни понять, ни уничтожить. Для Регала каждый человек в мире был орудием или угрозой. А все угрозы должны были быть уничтожены.

Вероятно, он даже не в состоянии понять, что все, чего я от него хочу, — это чтобы меня оставили в покое.

Глава 35

ТАЙНЫ КЕТТЛ

Нигде нет упоминаний о том, кто поставил Камни-Свидетели на горе около Баккипа. Вполне вероятно, что они стояли там ещё до появления Оленьего замка. Их предполагаемая мощь не имеет отношения к культам Эды и Эля, но люди верят в них с тем же свирепым религиозным пылом. Даже те, кто выражает сомнение в существовании вообще каких-либо богов, все же не рискнут дать ложную клятву перед Камнями-Свидетелями. Черные, источенные ветрами высокие камни. Если когда-то на них и было что-то вырезано, ветер и вода стерли все.


В это утро первым проснулся Верити. Спотыкаясь, он вышел из своей палатки, когда первые лучи солнца вернули миру цвет.

— Мой дракон! — воскликнул он, щурясь на солнце. — Мой дракон! — Он кричал на весь мир, как будто боялся, что тот исчез.

Даже когда я заверил его, что с драконом все в порядке, Верити продолжал вести себя как испорченный ребенок. Он хотел немедленно возобновить работу. С огромным трудом я убедил его выпить кружку крапивно-мятного чая и съесть немного тушеного мяса. Он не стал ждать, пока сварится каша, и ушел от костра с куском мяса и мечом в руке. Через некоторое время скрежет меча по черному камню возобновился. От тени прежнего Верити, которую я видел прошлой ночью, с наступлением утра не осталось и следа.

Казалось странным приветствовать новый день, не начиная спешно упаковывать вещи. Никто не проснулся в хорошем настроении. У Кетриккен припухли глаза, и она все больше молчала, Кеттл была хмурой и замкнутой. Волк все ещё переваривал проглоченное вчера мясо и хотел только спать. Старлинг все раздражали, будто это мы были виноваты в том, что наши поиски закончились таким разочарованием. После завтрака она заявила, что пойдет посмотрит на джеппов и помоется в ручье, который нашел шут. Кеттл ворчливо согласилась пойти с ней, ради безопасности Старлинг, хотя взгляд её все время возвращался к дракону Верити. Кетриккен уже поднялась туда и мрачно наблюдала за своим мужем и королем, который самозабвенно долбил черный камень. Я занялся укладкой копченого мяса. Завернул его, подбросил дров в угасающий огонь и разложил новую порцию.

— Пойдем, — позвал меня шут, как только я закончил.

— Куда? — спросил я, мечтая только об отдыхе.

— К девушке на драконе, — напомнил он мне и быстро пошел вперед, даже не оглянувшись. Он знал, что я пойду за ним следом.

— Я думаю, что это дурацкая мысль! — крикнул я ему вдогонку.

— Вот именно! — с улыбкой откликнулся шут и больше ничего не говорил, пока мы не подошли к огромной статуе.

Девушка на драконе этим утром казалась более спокойной, но, может быть, я просто начал привыкать к отчаянному Дару попавшего в западню существа. Шут не мешкая забрался на постамент. Я последовал за ним.

— Сегодня она кажется мне другой, — тихо сказал я.

— Как это?

— Не могу сказать. — Я изучал её склоненную голову и каменные слезы, застывшие на щеках. — А тебе не кажется, что она изменилась?

— Вчера я не разглядывал её так пристально.

Теперь, когда мы были здесь, шут немного притих. Очень осторожно я положил руку на спину дракона. Отдельные чешуйки были так искусно сделаны, изгиб тела животного был таким естественным, что я почти ждал, что уловлю слабое дыхание. Но это был холодный, твердый камень. Я замер, набираясь мужества, потом прощупал его Даром. Никогда раньше я не ощущал ничего подобного. Не было биения сердца, дыхания или какого-нибудь другого физического признака жизни. Только ощущение отчаянно бьющегося в западне существа. На мгновение оно ушло, потом я поискал его, и оно ответило мне. Оно искало ощущения ветра на лице, теплого биения крови, запахов летнего дня, прикосновения одежды к коже — жажда всего, что было жизнью. Я отнял руку, испуганный его настойчивостью. Мне показалось, что оно может втянуть меня в себя.

— Странно, — прошептал шут.

Будучи соединенным со мной Силой, он улавливал рябь моих ощущений. Его глаза встретились с моими. Некоторое время мы смотрели друг на друга. Потом он протянул к девушке посеребренный палец.

— Нам не следует делать это, — сказал я, но в моем голосе не было уверенности.

Стройная фигура верхом на драконе была одета в куртку без рукавов, гамаши и сандалии. Шут прикоснулся к её плечу.

Оскорбленный и полный боли крик Силы зазвенел в каменоломне. Шута сбросило с пьедестала, и он тяжело упал на спину на камни у его подножия в глубоком обмороке. У меня подогнулись колени, и я рухнул рядом с драконом. Судя по стремительному потоку ярости Дара, я ожидал, что это создание растопчет меня, как взбешенная лошадь. Инстинктивно я сжался в комок, защищая руками голову.

Это продолжалось одно мгновение, но казалось, что эхо этого крика будет звучать бесконечно, отражаясь от гладких черных глыб, разбросанных по всей каменоломне. Я змеей соскользнул вниз, чтобы посмотреть, что с шутом, когда к нам подбежал Ночной Волк.

Что это было? Нам угрожают?

Я опустился на колени около шута. Он ушиб голову, и кровь стекала на черный камень, но я не думал, что он потерял сознание из-за этого.

— Я знал, что нам не следует этого делать. Почему я позволил ему? — спросил я себя, поднимая шута, чтобы отнести в лагерь.

— Потому что ты ещё больший дурак, чем он. А я глупее вас обоих, раз оставила вас одних и поверила, что вы будете вести себя разумно. Что он сделал? — Кеттл задыхалась от спешки.

— Он прикоснулся к девушке на драконе Силой на кончике пальца, — объяснил я и поднял глаза на статую.

К моему ужасу, на её руке был серебряный след, выделявшийся на бронзовой коже.

Кеттл проследила за моим взглядом и охнула. Она резко повернулась ко мне, взмахнув узловатой рукой, словно хотела меня ударить. Потом сжала ладонь в дрожащий кулак и опустила его.

— Разве недостаточно того, что она навеки заключена здесь в одиночестве и страдании, отрезанная от всех, кого когда-то любила? Вам ещё понадобилось причинять ей боль! Как вы могли быть такими жестокими?

— Мы не хотели ничего плохого. Мы не знали…

— Неуемное любопытство всегда оправдывают невежеством! — рявкнула Кеттл.

Тут я почувствовал, что больше не могу сдерживать собственную ярость.

— Не попрекайте меня моим невежеством, женщина! Это вы отказались приоткрыть хотя бы край завесы тайны! Вы намекали, предупреждали и роняли разные зловещие слова, но не спешили просто объяснить нам, в чем дело. А когда мы совершаем ошибки, вы обвиняете нас и утверждаете, будто мы должны были сами все знать. Откуда? Откуда нам знать это, когда вы отказываетесь поделиться с нами своим опытом?

В моих руках слабо зашевелился шут. Волк кружил неподалеку. Теперь он подошел, поскуливая, и лизнул повисшую руку шута.

Осторожно, следи, чтобы он не касался тебя пальцами!

Кто его укусил?

Не знаю.

— Я ничего не знаю, — с горечью сказал я вслух. — Я блуждаю во тьме и приношу боль всем, кого люблю.

— Я не смею вмешиваться! — закричала на меня Кеттл. — А что, если мои слова побудят тебя пойти по неверному пути? Что тогда толку во всех этих пророчествах? Ты должен сам найти дорогу, Изменяющий.

Шут приоткрыл глаза и бессмысленно взглянул на меня. Потом он снова закрыл их и уронил голову мне на плечо. Мне уже было тяжело держать его, а я так и не знал, что же произошло. Я крепче прижал его к себе. Я увидел, что вслед за Кеттл идет Старлинг, нагруженная мокрым бельем. Я повернулся и пошел прочь от них обеих. Уже направляясь к лагерю, я сказал, обернувшись:

— Может быть, именно поэтому вы здесь. Может быть, вы были призваны, чтобы сыграть свою роль. Может быть, она состоит в том, чтобы рассеять наше невежество и чтобы мы смогли исполнить эти ваши проклятые пророчества. И может быть, храня молчание, вы мешаете их исполнению. Но, — я остановился, чтобы говорить как можно более убедительно, — я думаю, вы молчите по собственным причинам. Потому что вам стыдно!

Я отвернулся, чтобы не видеть потрясения на её лице. Мне было самому неловко, что я говорил с ней в таком тоне. Но это придало мне сил. Внезапно я твердо решил заставить всех вести себя так, как должно. Это была та детская целеустремленность, которая часто доводила меня до беды, но в тот миг, когда мое сердце пришло к решению, злость цепко ухватилась за него.

Я отнес шута в большую палатку и уложил в постель, взял оборванный рукав того, что осталось от рубашки, смочил его в холодной воде и плотно прижал к затылку. Когда кровотечение прекратилось, я осмотрел его и обнаружил небольшую ранку и шишку. Мне все ещё казалось, что от этого шут потерять сознание не мог.

— Шут, — тихо сказал я ему. Потом более настойчиво: — Шут!

Я смочил ему лоб водой. Он очнулся и открыл глаза.

— Со мной все будет в порядке, Фитц, — вяло проговорил он. — Ты был прав. Мне не нужно было трогать её. Но я сделал это и никогда не смогу забыть.

— Что случилось? — спросил я.

Он покачал головой:

— Я не могу сейчас об этом говорить.

Я вскочил на ноги, ударившись головой о крышу палатки и чуть не повалив на себя все сооружение.

— Никто во всей этой компании ни о чем не может говорить! — свирепо зарычал я. — Кроме меня! Я намерен говорить обо всем.

Я оставил шута одного. Он приподнялся на локте и проводил меня взглядом. Я не знал, ошеломило ли его мое заявление или просто позабавило. Мне было все равно. Я пошел прочь от палатки в лес, к пьедесталу, где Верити ваял своего дракона. Постоянный скрежет его меча о камень бередил мне душу. Кетриккен сидела рядом с ним молча, опустив глаза. Ни он, ни она не обратили на меня ни малейшего внимания.

Я остановился на мгновение, чтобы перевести дух. Я отбросил назад волосы, заново завязал их, отряхнул гамаши и заправил в штаны грязную рубашку. Потом сделал три шага вперед. Я официально поклонился им обоим:

— Мой лорд, король Верити. Моя леди, королева Кетриккен. Я пришел, чтобы закончить мой доклад королю. Если вы мне позволите.

Я совершенно искренне ожидал, что они не станут обращать на меня внимание. Но меч короля Верити ещё дважды царапнул о камень и остановился. Он оглянулся на меня:

— Можешь продолжать, Фитц Чивэл. Я не прекращу работать, но буду слушать тебя.

Его голос был серьезным и вежливым. Это обнадежило меня. Кетриккен внезапно выпрямилась. Она убрала со лба волосы и кивнула, разрешая мне приступить. Я набрал в грудь воздуха и начал докладывать, как меня учили, обо всем, что я видел или сделал со времени визита в разрушенный город. В какой-то момент моего долгого рассказа скрежет меча о камень стал медленнее, а потом и вовсе замер. Верити задумчиво сел рядом с Кетриккен. Он уже готов был взять её руку в свою, но потом опомнился и сложил руки за спиной. Но Кетриккен заметила этот жест и придвинулась к нему. Они сидели бок о бок и слушали меня, мои потрепанные монархи, на троне из холодного камня у ног каменного дракона.

Постепенно наши спутники присоединялись к нам. Сперва волк, потом шут и Старлинг и, наконец, старая Кеттл уселись полукругом у меня за спиной. Когда горло у меня пересохло и голос начал садиться, Кетриккен подняла руку и послала Старлинг за водой. Она вернулась с чаем и мясом для всех. Я сделал глоток чая и продолжил рассказ, пока все остальные с аппетитом закусывали.

Я придерживался собственного решения и говорил прямо обо всем, даже о том, чего я стыдился. Я не умалчивал о собственных страхах и глупостях. Я рассказал им, как убил гвардейцев Регала, напав без предупреждения, и сказал даже, что узнал одного из них. Не обошел я и темы Дара. Я говорил так прямо, будто был наедине с Верити, рассказывал ему, как боюсь за Молли и нашу дочь, и объяснял, как меня мучит то, что даже если Регал не найдет и не убьет их, то Чейд заберет мою дочь для трона Шести Герцогств. Я все время пытался достучаться до моего короля не только голосом, но и Даром и Силой в надежде разбудить в нем того, прежнего, Верити. Я знал, что он чувствует это, но мне никак не удавалось добиться от него ответа.

Я закончил рассказом о том, что мы с шутом сделали с девушкой на драконе. Я наблюдал за лицом Верити, ожидая каких-нибудь эмоций, но ничего не заметил. Выложив все, я некоторое время стоял молча, надеясь, что он начнет задавать мне вопросы. Прежний Верити заставил бы меня снова повторить весь доклад, переспрашивая и обдумывая каждое событие. Но этот седой старик только кивнул несколько раз. Он сделал движение, как бы собираясь встать.

— Мой король! — отчаянно взмолился я.

— В чем дело, мальчик?

— Неужели вам не о чем меня спросить, нечего мне сказать?

Он смотрел на меня, но я не был уверен, что на самом деле Верити видит меня.

— Я убил Силой Каррода, это правда. Остальных я с тех пор не чувствовал, но не думаю, что они мертвы. Скорее всего, я утратил свою Силу и не ощущаю их больше. Будь осторожен.

Я ахнул:

— И это все? «Будь осторожен»? — От этих слов холод пробрал меня до костей.

— Нет. Есть ещё кое-что. — Он посмотрел на шута. — Я боюсь, что, когда ты разговариваешь с шутом, тебя слушают уши Регала. Я боюсь, что это Регал приходил к тебе в тот день и устами шута выспрашивал, где Молли.

Во рту у меня пересохло. Я повернулся, чтобы посмотреть на шута. Он выглядел потрясенным.

— Я не помню… Я никогда не говорил… — Он судорожно вздохнул и внезапно повалился на бок.

Кеттл подошла к нему.

— Он дышит, — сообщила она.

Верити кивнул:

— Я подозреваю, что теперь они оставили его. Возможно. Но верить в это нельзя. — Он снова посмотрел на меня.

Я пытался устоять на ногах. Мне казалось, я чувствую, как они уходят из шута. Это было похоже на лопнувшую шелковую нить. Они не так уж крепко держали его, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы заставить меня выдать то, что им было нужно. Достаточно, чтобы каждую ночь обыскивать его сны и красть все, что могло им пригодиться.

Я подошел к шуту. Я взял его нетронутую Силой руку и потянулся к нему. Его глаза медленно открылись, и он сел. Некоторое время он, не понимая, смотрел на нас. Потом перевел глаза на меня. В их затуманенных глубинах был стыд.

— «И тот, кто любит его больше всех, предаст его всех страшнее». Мое собственное пророчество. Я знал это с одиннадцати лет. Чейд, сказал я себе, когда он решил забрать твоего ребенка, Чейд твой предатель. — Он грустно покачал головой. — Но это был я. Это был я. — Он медленно встал на ноги. — Прости меня. Прости…

Я увидел, что на глазах у него выступили слезы. Потом он повернулся и пошел прочь. Я не мог заставить себя броситься следом, но Ночной Волк быстро встал и пошел за шутом.

— Фитц Чивэл! — Верити вздохнул, потом продолжил: — Фитц, я хочу закончить моего дракона. Это все, что я могу сделать. Я надеюсь, что этого будет достаточно.

Отчаяние придало мне смелости.

— Мой король, не можете ли вы сделать кое-что для меня? Нельзя ли послать предупреждение Силой Барричу и Молли, чтобы они бежали из Рыбного Места, пока их не нашли.

— О мой мальчик… — горестно сказал он и шагнул ко мне. — Даже если бы я осмелился сделать это, боюсь, мне такое уже не по плечу. — Он поднял глаза и посмотрел по очереди на каждого из нас. Дольше всего его взгляд задержался на Кетриккен. — Все предает меня. Мое тело, мое сознание и моя Сила. Я так устал, и от меня так мало осталось! Когда я убил Каррода, Сила покинула меня. Моя работа стала продвигаться значительно медленнее. Даже первобытная мощь на моих руках слабеет, а колонна закрыта для меня. Я не могу пройти сквозь неё, чтобы обновить магию. Боюсь, что я могу уничтожить самого себя. Боюсь, что не закончу мою работу. А если так, я предам вас всех. Вас всех и все Шесть Герцогств.

Кетриккен закрыла лицо руками. Я думал, что она зарыдает, но, когда она снова подняла глаза, я увидел, что сила её любви к этому человеку перекрывает все её чувства.

— Если ты считаешь, что должен сделать это, позволь мне помочь тебе, — сказала она и жестом показала на дракона. — Я наверняка могу как-нибудь помочь тебе завершить его. Покажи мне, где срубать камень, а сам ты сможешь заняться мелкими деталями.

Он грустно покачал головой:

— Если бы это было возможно! Но я должен сделать это сам. Все это я должен сделать сам.

Внезапно Кеттл вскочила на ноги. Она подошла и встала рядом со мной, сверкнув на меня глазами, будто я был в чем-то виноват перед ней.

— Мой лорд, король Верити, — начала она. Казалось, мгновение она собиралась с силами, потом заговорила снова, уже громче: — Мой король, вы ошибаетесь. Не многие драконы были созданы одним человеком. По крайней мере, это не драконы Шести Герцогств. Я не знаю, что могли сделать истинные Элдерлинги. Но драконы Шести Герцогств создавались кругами Силы.

Верити, онемев, смотрел на неё. Потом:

— Что вы говорите? — спросил он дрожащим голосом.

— Я говорю то, что знаю. И мне все равно, что подумают другие по этому поводу. — Она оглядела нас всех, словно прощалась с нами. Потом она повернулась к нам спиной и обращалась уже только к королю: — Мой лорд, король, меня зовут Кестрель из Бакка, и я работала в круге Станшена. Но я убила Силой члена собственного круга и сделала это из ревности. Таким образом, я повинна в худшей из измен, ведь мы были людьми королевы. За это я была наказана так, как сочла нужным наша королева. Моя Сила была выжжена из меня, и я осталась такой, какой вы меня видите: заключенной в себе самой, неспособной выйти из собственного тела и прикоснуться к тем, кто был мне когда-то дорог. Это было сделано оставшимися членами круга. За совершенное мною убийство королева изгнала меня из Шести Герцогств на вечные времена. Она выслала меня, чтобы ни у одного человека, наделенного Силой, не возникло искушения освободить меня. Она сказала, что не может придумать никакого худшего наказания и что в один прекрасный день, устав от одиночества, я возжелаю смерти… — Кеттл медленно преклонила свои старые колени на твердом камне. — Мой король, моя королева, она была права. Теперь я прошу вас о снисхождении. Убейте меня или… — очень медленно она подняла голову, — или воспользуйтесь своей магией, чтобы снова открыть меня Силе. И я буду служить вам и помогу в создании этого дракона.

На мгновение воцарилась полная тишина. Потом Верити заговорил, и в голосе его было смущение:

— Я никогда не слышал о круге Станшена.

Голос Кеттл дрожал.

— Я уничтожила его, мой лорд. Нас было всего пятеро. После того, что я сделала, осталось только трое владеющих Силой, и эти трое перенесли физическую смерть одного члена круга… и смерть моей Силы. Они были очень ослаблены. Я слышала, что они были освобождены от службы королеве и отправились на поиски дороги, которая некогда начиналась в городе Джампи. Они не вернулись, и вряд ли они сумели пройти по этой дороге до конца. Скорее всего, им не удалось сделать дракона, о котором мы когда-то мечтали.

Когда Верити заговорил, это не было ответом на слова Кеттл:

— Ни у моего отца, ни у его жен не было присягнувших им кругов. Не было их и у моей бабушки. — Он сморщил лоб. — Какой королеве вы служили, женщина?

— Королеве Дилиженс Прилежной, мой король, — тихо ответила Кеттл. Она все ещё стояла на коленях на твердом камне.

— Королева Дилиженс правила больше двухсот лет назад, — заметил Верити.

— Она умерла двести двадцать три года назад, — вмешалась Старлинг.

— Спасибо, менестрель, — сухо сказал Верити. — Двести двадцать три года назад. И вы хотите, чтобы я поверил, что вы входили в её крут?

— Так оно и было, мой лорд. Я обратила свою Силу на себя самое, потому что хотела сохранить юность и красоту. Это не считалось достойным поступком, но большинство владеющих Силой в той или иной степени делали это. Мне потребовалось около года, чтобы научиться управлять своим телом, но то, что я сделала, было выполнено хорошо. До сегодняшнего дня я быстро выздоравливала, и большая часть болезней обходит меня стороной. — В голосе её проскользнула нотка гордости.

— Легендарное долголетие членов кругов, — тихо заметил король Верити самому себе. — Должно быть, в книгах Солисити было много вещей, о которых мы с Чивэлом так никогда и не узнали.

— Очень много. — Теперь Кеттл говорила более уверенно. — Меня поражает, что люди, так плохо обученные — как вы и Фитц Чивэл, — умудрились дойти до этого места. А вырезать в одиночку дракона — это подвиг, достойный песни!

Верити взглянул на неё.

— Сядь. Мне больно видеть тебя на коленях. Очевидно, ты многое можешь и должна сказать мне. — Он расправил плечи и оглянулся на дракона. — Но пока мы разговариваем, я не могу работать.

— Тогда я скажу вам только то, что должно быть сказано немедленно, — предложила Кеттл. Она с трудом встала на ноги. — Я очень хорошо владела Силой. Настолько хорошо, что могла убивать ею, а это доступно не многим. — Голос её прервался. Она вздохнула и закончила: — Этот талант все ещё во мне. Человек, чьи способности к Силе достаточно велики, может снова открыть меня ей. Я верю, что вы наделены этой магией в достаточной степени, хотя, возможно, сейчас она не подчиняется вам. Вы убили Силой, а это преступление. Хотя этот член круга изменил вам, когда-то вы работали вместе. Убивая его, вы убили часть самого себя. Именно поэтому вам кажется, что Сила покинула вас. Если бы у меня была моя Сила, я могла бы помочь вам.

Верити тихо засмеялся:

— У меня нет Силы, у вас нет Силы… Но если бы она у нас была, мы могли бы помочь друг другу. Женщина, это напоминает узел на веревке, у которой нет концов. Как можно его развязать, если не мечом?

— У нас есть меч, мой король. Фитц Чивэл, Изменяющий.

— А, старая легенда… Мой отец любил её. — Верити задумчиво посмотрел на меня. — Вы думаете, он достаточно силен? Сила моего племянника Августа была выжжена, и он так и не смог восстановить её. Иногда мне кажется, для него это было только к лучшему. Сила вела его дорогой, которая мало подходила ему. Я подозревал тогда, что Гален что-то сделал с этим кругом. Но у меня было так много дел… как всегда.

Я почувствовал, что внимание моего короля начинает рассеиваться. Я решительно шагнул вперед:

— Мой лорд, что от меня требуется? Я мог бы попытаться.

— Я не хочу, чтобы ты пытался. Я хочу, чтобы ты сделал. Здесь. Так часто говорил Чейд. Чейд… Большая часть его теперь в драконе, но этот кусочек я оставил. Нужно будет вставить его в дракона.

Кеттл подошла ближе к королю:

— Мой лорд, помогите мне освободить мою Силу, и я помогу вам заполнить дракона.

Что-то было в том, как она произнесла эти слова. Они были произнесены громко, для всех, и тем не менее я чувствовал, что на самом деле только Верити понимает их истинный смысл. Наконец, очень неохотно, он кивнул.

— Я не вижу другого выхода… — сказал он сам себе, — никакого другого выхода.

— Как я могу сделать что-то, когда я даже не знаю, о чем идет речь? — пожаловался я. — Мой король, — добавил я в ответ на сердитый взгляд Кетриккен.

— Ты знаешь не больше нашего, — тихо упрекнул меня Верити. — Сознание Кестрель было выжжено Силой её собственного круга, и это должно было изолировать её от Силы на всю оставшуюся жизнь. Ты должен использовать ту Силу, которая у тебя есть, любым доступным тебе способом, чтобы залечить эти рубцы.

— Но я представления не имею, как начать.

Тогда Кеттл повернулась и посмотрела на меня. В её старческих глазах была мольба. Пустота и одиночество. И жажда Силы, уничтожавшая её изнутри. Двести двадцать три года, подумал я. Так много лет вдали от родины! Так много лет заключения в собственном теле!

— Но я попробую, — пообещал я и протянул ей руку.

Кеттл помедлила, потом вложила свою руку в мою. Некоторое время мы стояли молча и смотрели друг на друга. Я потянулся к ней Силой, но не ощутил ответа. Я смотрел на неё и пытался сказать себе, что я её знаю и мне должно быть легко дотянуться до неё Силой. Я привел в порядок свои мысли и вспомнил все, что знал об этой сварливой старухе. Я думал о её безропотной стойкости, о её остром языке и искусных руках. Я вспомнил, как она учила меня игре в камни и как часто мы сидели, склонив головы над матерчатым игровым полем. «Кеттл, — сказал я себе строго. — Дотянись до Кеттл». Но моя Сила не нашла ничего.

Я не знаю, сколько прошло времени. Знаю только, что я испытывал страшную жажду.

— Мне нужно выпить чашечку чая, — сказал я Кеттл и отпустил её руку.

Она кивнула, стараясь скрыть разочарование. Только отпустив руку Кеттл, я заметил, как высоко над вершинами гор поднялось солнце. Я снова слышал скрежет меча Верити. Кетриккен по-прежнему сидела молча и наблюдала за ним. Остальные куда-то ушли. Вместе с Кеттл мы оставили дракона и пошли вниз, туда, где все ещё тлел костер. Я наломал хвороста, а она наполнила котелок. Мы почти не разговаривали, пока грелась вода. У нас ещё осталось немного трав, которые Старлинг нарвала для чая. Они завяли, но мы заварили чай и сели пить его. Царапанье меча Верити стало фоном не более заметным, чем жужжание насекомых. Я изучал старую женщину, сидевшую рядом со мной.

Мой Дар говорил мне о сильной и задиристой жизни внутри её. Я чувствовал её старческую руку в своей — она была мягкой, за исключением тех мест, где кожа покрылась мозолями от тяжелой работы. Я видел морщины вокруг глаз и в уголках рта. Старая, сказало мне её тело. Старая. Но мой Дар говорил мне о женщине моего возраста, веселой и безрассудной, открытой любви, приключениям и всему тому, что может предложить жизнь. Жаждущей, но попавшей в западню. Я заставил себя видеть не Кеттл, а Кестрель. Кем она была до того, как её погребли заживо? Наши глаза встретились.

— Кестрель? — спросил я.

— Я была ею, — тихо сказала она, и я чувствовал, что раны ещё не зажили. — Но её больше нет. Нет уже много лет.

Когда я назвал это имя, я почти почувствовал её. Я знал, что держу ключ, но представления не имел, где искать замок. Что-то скреблось на краю моего Дара. Я поднял глаза, раздраженный вмешательством. Это были Ночной Волк и шут. Шут выглядел измученным, на него было больно смотреть. Но он не мог выбрать худшего времени для разговора. Думаю, он знал это.

— Я старался держаться подальше, — сказал он тихо. — Старлинг объяснила мне, что вы делаете. Она рассказала мне обо всем, что произошло, пока меня не было. Я знаю, что мне следовало подождать, и то, что вы делаете, жизненно важно. Но… я не могу. — Внезапно он опустил глаза. — Я предал тебя, — прошептал он. — Я предатель.

Мы были связаны Силой, и я ощутил всю глубину его отчаяния. Я пытался пробиться к нему, чтобы он, в свою очередь, узнал, что чувствую я. Его использовали против меня, да, но в этом ведь не было его вины. Однако я не мог дотянуться до него. Его стыд и угрызения совести стояли между нами и закрыли его от моего прощения. Он и сам не мог простить себя.

— Шут! — воскликнул я и улыбнулся ему. Он посмотрел, ужасаясь тому, что я вообще могу улыбаться, а тем более ему. — Нет, все в порядке. Ты дал мне ответ. Ты — ответ.

Я глубоко вздохнул и попытался тщательно обдумать то, что понял. Медленно и осторожно, предупредил я себя, и потом: «Нет! Сейчас! Только сейчас это и можно сделать». Я обнажил свое левое запястье и протянул руку ладонью вверх.

— Прикоснись ко мне, — приказал я шуту. — Прикоснись ко мне Силой на твоих пальцах и увидишь, считаю ли я тебя предателем.

— Нет! — ужаснулась Кеттл, но шут уже тянулся ко мне, как лунатик.

Он приложил посеребренные кончики пальцев к моему запястью. Когда я ощутил холодный жар его пальцев на своей коже, я протянул другую руку и схватил Кеттл.

— КЕСТРЕЛЬ! — крикнул я громко.

Я почувствовал, как она шевельнулась, и втянул её в нас.

Я был шутом, а шут был мной. Он был Изменяющим, и я тоже. Мы были две половины целого, разъединенные и снова сошедшиеся вместе. На мгновение я узнал его во всей его полноте, совершенного и волшебного, а потом он оторвался от меня, смеясь. Пузырек внутри меня, отдельный и непознаваемый и в то же время соединенный со мной.

Ты любишь меня!

Я был потрясен. Он действительно никогда раньше не верил в это.

Раньше это были слова. Я всегда боялся, что они рождены жалостью. Но ты действительно мой друг. Это знание. Это ощущение того, что ты ко мне чувствуешь. Значит, это Сила. Мгновение он буйно веселился просто от этого нового понимания.

Внезапно кто-то ещё присоединился к нам.

Ах, маленький брат! Наконец-то нашел свои уши! Моя добыча — твоя добыча, и мы стая навеки!

Шут шарахнулся от волка, который, забавляясь, напрыгнул на него. Я боялся, что он разорвет круг. Потом он внезапно вернулся к нам.

Это? Это Ночной Волк? Этот могучий воин с благородным сердцем?

Как описать этот миг? Я так давно и так полно знал Ночного Волка и был поражен, увидев, как мало знал о нем шут.

Лохматый? Таким ты меня видел? Лохматый и похотливый?

Прости. Это от шута, очень искренне. Большая честь для меня узнать, каков ты на самом деле. Я никогда не подозревал такого благородства в тебе.

Их взаимное одобрение было почти ошеломляющим.

Потом мир вокруг нас остановился.

У нас есть дело, напомнил я им.

Шут отнял руку от моего запястья, оставив на нем три серебряных пятнышка. Даже воздух был слишком тяжелым грузом для этой отметины. На некоторое время я стал чем-то другим. Потом снова вернулся в собственное тело. Все это заняло одно лишь мгновение.

Я снова повернулся к Кеттл. Трудно было смотреть только своими глазами.

— Кестрель? — тихо спросил я.

Она подняла на меня глаза. Я смотрел и пытался увидеть её такой, какой она когда-то была. Не думаю даже, что она знала об этой тонкой волосинке Силы между нами. В то мгновение шока, когда шут коснулся меня, я пробил её стены. Эта связь была слишком тонкой, чтобы её можно было назвать нитью. Но теперь я знал, что её подавляло.

— Вина, стыд и раскаяние, Кестрель. Видишь? Вот чем они тебя выжгли. И все эти годы ты добавляла к этому собственные чувства. Эти стены возведены тобой. Сними их. Прости себя. Выйди.

Я схватился за запястье шута и держал его подле себя. Где-то я ощущал Ночного Волка. Они были рядом, и я легко мог дотянуться до них. Я брал у них энергию осторожно и медленно. Я брал их жизнь и любовь и направлял на Кеттл, пытаясь пробиться сквозь эту почти неощутимую щель в её броне.

Слезы покатились по её сморщенным щекам.

— Я не могу. Это труднее всего. Я не могу… Они выжгли меня, чтобы наказать. Но этого было недостаточно. И никогда не будет достаточно. Я никогда не смогу простить себя.

Сила начала сочиться из неё, когда она потянулась ко мне, пытаясь заставить понять. Кеттл схватила мою ладонь обеими руками. Её боль лилась ко мне сквозь это пожатие.

— Кто же тогда может тебя простить? — услышал я собственный вопрос.

— Галл. Моя сестра Галл! — Это имя было вырвано из неё, и я чувствовал, что многие годы она отказывалась думать о нем, не говоря уж о том, чтобы произносить вслух.

Её сестра, не просто товарищ по кругу, а её сестра. Кестрель убила её в ярости, застав со Станшеном, лидером круга?

— Да, — прошептала она, хотя этот вопрос не был высказан.

Я был уже за пределами выжженных стен. Сильный, красивый Станшен. Любить его телом и Силой, ощущение единства, которому нет равных… Но потом она застала их вместе, и она…

— Он не должен был делать это! — крикнул я в негодовании. — Вы были сестрами и членами его круга! Как он мог так поступить с тобой? Как он мог?

— Галл! — громко крикнула Кеттл, и на мгновение я увидел её.

Она была за второй стеной. Обе они были там, Кестрель и Галл. Две маленькие девочки, бегущие босиком по песчаному берегу, увертываясь от ледяных волн, лижущих песок. Две маленькие девочки, похожие, как яблочные зернышки, близнецы, отрада отцовского сердца, бегущие, чтобы встретить маленькую лодку и посмотреть, что попалось сегодня в папины сети. Я чувствовал запах соленого ветра, йодистый аромат перепутанных водорослей, через которые они с визгом бежали. Две маленькие девочки, Галл и Кестрель, запертые и спрятанные за стеной в её памяти. Но я видел их обеих, даже если Кеттл не видела.

Я вижу её, я знаю её. И она знала тебя, всю, до самого конца. Гром и молния, так вас называла ваша мать, потому что ты была вспыльчива, но быстро отходила, а Галл могла таить в себе обиду много недель. Но она не обижалась на тебя, Кестрель, никогда не обижалась и не могла бы сердиться много лет. Она любила тебя больше, чем обе вы любили Станшена. Как ты любила её. И она бы простила тебя. Она никогда не пожелала бы тебе так долго и тяжко страдать.

Я… не знаю.

Нет, знаешь. Посмотри на неё. Посмотри на себя. Прости себя. И позволь той её части, что заперта внутри тебя, снова жить. И позволь себе снова жить.

Она внутри меня?

Совершенно верно. Я вижу её, я чувствую её.

И что ты чувствуешь?

Только любовь. Посмотри сама. Я повел её в глубь её памяти, к тем воспоминаниям, которые она давным-давно запретила себе. Это не были выжженные стены круга — не они причиняли ей самую страшную боль. Эти стены она воздвигла сама, поставив надежный заслон между собой и тем, что она потеряла в одно мгновение ярости. Две девочки, повзрослевшие, входят в воду, чтобы схватить брошенный отцом линь, и помогают вытянуть на берег его нагруженную лодку. Две баккские девочки, все ещё похожие, как яблочные зернышки, каждая из которых хочет первой рассказать папе о том, что их выбрали для обучения Силе.

Папа говорил, что мы — одна душа в двух телах.

Тогда раскройся и выпусти её. Выпусти на волю вас обеих.

Я замолчал в ожидании. Кестрель была в той части своих воспоминаний, которые были для неё запретными дольше, чем длится целая жизнь обычных людей. Место свежего ветра и детского смеха, сестра, так похожая на тебя, что почти нет нужды в словах. Сила возникла между ними с того самого мига, как они появились на свет.

Теперь я вижу, что должна сделать. Я чувствовал сокрушительную волну радости и целеустремленности. Я должна выпустить её. Я должна вложить её в дракона. Она будет вечно жить в драконе, как мы и хотели. Мы обе. Снова вместе.

Кеттл встала, так резко отпустив мои руки, что я потрясенно вскрикнул. Я снова оказался в своем теле. Мне казалось, что я свалился с огромной высоты. Шут и Ночной Волк все ещё были рядом со мной, но уже не являлись частью круга. Я едва ощущал их из-за переполнявших меня чувств. Сила. Несущаяся сквозь меня, как приливная волна. Сила. Исходящая от Кеттл, как жар от кузнечного горна. Кеттл-Кестрель светилась ею. Она ломала руки, улыбаясь выпрямившимся пальцам.

— Теперь тебе надо пойти и отдохнуть, Фитц, — тихо сказала она мне. — Иди. Иди спать.

Просто мягкое предложение. Она сама не знала могущества своей Силы. Я лег и больше ничего не помню…


Когда я проснулся, было уже совсем темно. Приятно было ощущать рядом тяжелое теплое тело волка. Шут укрыл меня одеялом и сидел рядом, сосредоточенно глядя в огонь. Когда я пошевелился, он резко вздохнул и вцепился в мое плечо.

— Что? — спросил я.

Я не мог понять ничего из того, что слышал и видел. На каменном постаменте рядом с драконом горели огни. Я слышал звон металла, бьющегося о камень, и оживленные голоса. В палатке за моей спиной Старлинг пробовала струны своей арфы.

— Последний раз я видел тебя таким, когда мы вытащили из твоей спины стрелу и я думал, что ты умираешь от заражения.

— Я очень устал, — улыбнулся я, надеясь, что он поймет. — А ты? Я ведь брал силы у тебя и Ночного Волка.

— Устал? Нет. Я выздоровел. — И, без паузы, он добавил: — Думаю, дело в том, что круг изменников оставил меня, осознав, что в тебе нет ненависти ко мне. И Ночной Волк. Слушай, он великолепен. Я до сих пор почти чувствую его. — Очень странная улыбка показалась на лице шута.

Я увидел, что он ищет Ночного Волка. Он не мог по-настоящему использовать Силу или Дар, но было странно видеть его попытки. Ночной Волк поднял хвост и снова уронил его.

Я хочу спать.

Тогда отдыхай, брат мой. Я положил руку на густой мех его загривка. Ночной Волк был жизнью, силой и дружбой, которым я мог доверять. Он ещё раз сонно вильнул хвостом и снова опустил голову. Я взглянул на шута и кивнул в сторону дракона Верити:

— Что там происходит?

— Безумие. И веселье. Наверное. Если не считать Кетриккен. Думаю, её сердце истекает кровью от ревности, но она не уходит.

— Что там происходит? — спокойно повторил я.

— Ты знаешь об этом больше, чем я, — ответил он. — Ты сделал что-то с Кеттл. Часть этого я понял, но не все. Потом ты заснул. И Кеттл пошла туда и сделала что-то с Верити. Не знаю что, но Кетриккен сказала, что после этого оба они рыдали и тряслись. Потом Верити сделал что-то с Кеттл. И тогда они оба начали смеяться и кричать, что у них получилось. Я пробыл там достаточно долго, чтобы увидеть, как они набросились на камень с резцами, мечами и всем, что попадалось им под руку. А Кетриккен сидит молча, как тень, и скорбно наблюдает за ними. Они не позволяют ей помогать. Потом я пришел сюда и обнаружил, что ты без сознания. Или спишь. Как тебе больше нравится. Я долго сидел и смотрел на тебя, заваривал чай и приносил мясо всем, кто кричал и просил меня об этом. А теперь ты проснулся.

Я узнал пародию на мой доклад Верити и вынужден был улыбнуться. Наверное, Кеттл помогла Верити раскрыть его Силу и они вдвоем продолжили работу над драконом. Но Кетриккен…

— Почему грустит Кетриккен? — спросил я.

— Она хочет быть Кеттл, — объяснил шут таким тоном, словно это ясно любому слабоумному. Он протянул мне тарелку с мясом и кружку чая. — Как бы ты себя чувствовал, если бы прошел такой долгий и утомительный путь только для того, чтобы увидеть, как твой супруг выбирает себе в помощники кого-то другого? Они с Кеттл болтают друг с другом, как сороки. Совершенно бессвязный разговор. Они работают, разбрасывая осколки, а иногда Верити просто стоит, прижав руки к дракону. И рассказывает Кеттл о кошке своей матери, Хисспит, и тмине, который рос на башне. А Кеттл не переставая трещит: Галл сделала то, и Галл сделала это, а вот это они с Галл сделали вместе. Я думал, что они остановятся, когда зайдет солнце, но тут Верити, видно, вспомнил, что Кетриккен живая. Он попросил её принести хвороста и разжечь костры. И, думаю, он разрешил ей заточить пару резцов.

— А Старлинг? — глупо спросил я.

Мне не нравилось думать о том, что должна была чувствовать Кетриккен, и я решил пока побеспокоиться о другом.

— Она работает над песней о драконе Верити. Думаю, мы с тобой едва ли когда-нибудь заработаем хотя бы ноту.

Я улыбнулся про себя.

— Её никогда нет рядом, если я делаю что-нибудь значительное. То, что мы сделали сегодня, шут, важнее всех битв, в которых я когда-либо участвовал. Но она этого не поймет. — Я оглянулся на палатку и пробормотал: — Её арфа звучит мелодичнее, чем раньше.

Вместо ответа шут поднял брови и помахал передо мной посеребренными пальцами.

Мои глаза расширились.

— Что ты сделал? — спросил я.

— Немножко поэкспериментировал. Думаю, если я переживу все это, мои куклы войдут в легенды. Я всегда мог смотреть на дерево и видеть, что я хочу вызвать из него. А это, — он снова помахал пальцами, — очень облегчает задачу.

— Будь осторожен.

— Я? Во мне нет осторожности. Я не могу быть тем, чем не являюсь. Куда ты собрался?

— Наверх. Посмотреть дракона. Если Кеттл может работать над ним, значит, могу и я. Может быть, я не так хорошо владею Силой, но гораздо дольше был связан с Верити.

Глава 36

ДАР И МЕЧ

Островитяне издавна совершали набеги на побережье Шести Герцогств. Основатель династии Видящих, Тэйкер Завоеватель, фактически был самым обыкновенным пиратом, уставшим от тягот моряцкой жизни. Спустя несколько поколений черные стены Оленьего замка поднялись на месте деревянной крепости, и бывшие островные пираты стали править в нем.

Торговля, грабежи и пиратство в отношениях между Шестью Герцогствами и Внешними островами присутствовали одновременно. Но появление красных кораблей изменило расстановку сил. Жестокость и разрушительность этих набегов были беспрецедентны. Некоторые считали, что причиной этого стало усиление влияния на островах вождя, который был приверженцем кровавой религии мести. Самые жестокие из его приспешников стали пиратами и составили команды красных кораблей. Другие островитяне, никогда прежде не объединявшиеся под властью одного вождя, были вынуждены присягнуть ему под угрозой «перековки». Этот вождь и его пираты понесли злобную ненависть к берегам Шести Герцогств. Если у него и были какие-нибудь намерения кроме убийства, насилия и уничтожения, он никак их не обнаруживал. Его имя было Кебал Робред.


— Не понимаю, почему вы отказываетесь от моей помощи, — натянуто сказал я.

Верити на секунду прекратил бесконечные удары. Я ждал, что он повернется и посмотрит на меня, но вместо этого король нагнулся, чтобы стряхнуть с пьедестала осколки и каменную пыль. Я был потрясен тем, насколько они продвинулись. Когтистая правая лапа дракона уже лежала на камне. Правда, ей не хватало изысканной тонкости деталей, но вчерне работа была завершена. Верити осторожно положил руку на один из когтистых пальцев дракона. Он сидел неподвижно рядом со своим созданием, спокойный и молчаливый. Рука его не двигалась, но я чувствовал, как он работает Силой и как медленно крошится камень. Казалось, что дракон спрятан в камне, а Верити постепенно освобождает каждую сверкающую чешуйку.

— Фитц, прекрати это. — В его голосе было раздражение. Раздражение на прикосновение моей Силы и на то, что я отвлекаю его от работы.

— Дайте мне помочь вам, — взмолился я.

Что-то в этой работе притягивало меня. Раньше, когда Верити царапал статую мечом, дракон казался лишь великолепным каменным изваянием. Но теперь, когда Верити и Кеттл объединились, в нем мерцала Сила. Это манило, влекло — точно так же, как притягивает взгляд сверкающий в зелени ручей или пробуждает голод запах свежеиспеченного хлеба. Мне хотелось помочь придать форму этому могущественному существу.

— Я был связан с вами Силой дольше, чем кто-либо другой. В те дни, когда я работал веслами на «Руриске», вы говорили мне, что я — ваш круг. Почему же теперь вы прогоняете меня, когда я хочу помочь, а вы так сильно нуждаетесь в помощи?

Верити вздохнул и покачался с пятки на носок. Палец ещё не был закончен, но я увидел слабую линию чешуек и зловеще искривленного когтя. Я мог чувствовать, каким он будет — бороздчатым, как у ястреба. Мне хотелось протянуть руку и высвободить эти линии из камня.

— Перестань об этом думать, — потребовал Верити. — Фитц, посмотри на меня! Послушай меня! Помнишь, как в первый раз я брал у тебя Силу?

Я помнил. Я потерял сознание.

— Сейчас я лучше знаю свои возможности, — заверил его я.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

— Ты не знал, что предлагал мне, когда назвал себя человеком короля. Я поверил, что ты знаешь, что делаешь. Ты не знал. А сейчас я ясно говорю тебе, что ты не знаешь, о чем просишь, а я знаю, в чем отказываю. Вот и все.

— Но, Верити…

— В этом король Верити не потерпит никаких возражений, Фитц Чивэл. — Он очень редко говорил со мной таким тоном.

Я вздохнул, но не позволил обиде превратиться в ярость. Он снова осторожно положил руку на палец дракона. Мгновение я послушал пощелкивание резца Кеттл, освобождающей из камня хвост дракона. За работой она напевала старую любовную балладу.

— Мой лорд, король Верити, если вы скажете мне, чего я не знаю, я, наверное, смогу решить сам…

— Это не тебе решать, мальчик. Если ты действительно хочешь помочь, найди гибкие прутья и сделай метелку. Вымети каменные осколки и пыль. На этой дряни невозможно стоять на коленях.

— Я предпочел бы по-настоящему помочь вам, — мрачно пробормотал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Фитц Чивэл! — В голосе Верити была резкая нота, какой я давно не слышал. Я со страхом обернулся. — Ты переходишь все границы, — прямо сказал он. — Моя королева поддерживает огонь и затачивает для меня резцы. Ты считаешь себя выше такой работы?

В таких случаях лучше отвечать коротко.

— Нет, сир.

— Тогда ты сделаешь метлу. Завтра. А сейчас, как мне ни противно говорить это, мы должны немного отдохнуть. Хотя бы некоторое время. — Он медленно встал, покачнулся, потом выпрямился и с нежностью положил руку на каменное плечо дракона. — До рассвета! — пообещал ему Верити.

Я ждал, что он позовет Кеттл, но та уже вставала и потягивалась. Связь Силой, подумал я. Слова больше не нужны им. Но они нужны его королеве. Верити обошел дракона и подошел к костру, у которого сидела Кетриккен. Она затачивала острие резца. Грубый скрежет точильного камня помешал ей услышать наши шаги. Некоторое время Верити молча смотрел на свою королеву, согнувшуюся над работой.

— Моя леди, мы поспим немного? — тихо спросил он её.

Она повернулась. Покрытой серой пылью рукой она убрала со лба выбившуюся прядь волос.

— Как вам будет угодно, мой лорд, — сказала она. Ей удалось почти полностью скрыть боль в голосе.

— Я не так уж устала, мой лорд, король. Я могла бы продолжить работу, если вы этого желаете. — Веселый голос Кеттл звучал почти диссонансом.

Я заметил, что Кетриккен не повернулась, чтобы посмотреть на неё.

Верити сказал только:

— Иногда лучше начинать отдыхать до того, как придет усталость. Если мы поспим, пока темно, то сможем лучше работать при свете дня.

Кетриккен вздрогнула, будто её выругали.

— Я могу сделать костры побольше, мой лорд, если вы хотите, — осторожно сказала она.

— Нет. Я хочу отдохнуть рядом с вами, если только вы не против, моя королева.

Это был жалкий знак его любви, но она уцепилась за него.

— Конечно, мой лорд.

Мне больно было видеть, как она рада такой малости.

Она не рада, Фитц, я вижу, как ей больно. Я даю ей то, что могу. То, что безопасно для нас обоих.

Мой король легко читал меня. Пристыженный, я пожелал им спокойной ночи и пошел к палатке. Когда мы подошли к ней, навстречу мне поднялся Ночной Волк. Он потянулся и зевнул.

Ты охотился?

У нас такая уйма мяса, зачем мне охотиться? Вокруг него была целая россыпь свиных костей. Он снова лег, уткнул нос в хвост, такой пушистый, какой только может быть у волка. На мгновение я позавидовал его безмятежности.

Старлинг сидела у костра возле палатки, арфа лежала у неё на коленях. Я кивнул и собирался пройти мимо, но потом остановился, чтобы посмотреть на арфу. Старлинг с довольной улыбкой протянула её мне.

Шут превзошел самого себя. На арфе не было позолоты, завитушек или инкрустации из слоновой кости или черного дерева, которые, как говорят некоторые, разрушают цельность арфы. Был только шелковый блеск отполированного дерева и легкая резьба, подчеркивающая фактуру. Я не мог смотреть на арфу без желания потрогать или подержать её. Дерево притягивало к себе. Пламя отражалось в нем.

Кеттл тоже подошла, чтобы посмотреть, и сердито поджала губы.

— Никакой осторожности! Когда-нибудь это убьет его, — зловеще сказала она и пошла в палатку.

Несмотря на долгий дневной отдых, я провалился в сон, как только коснулся головой подушки. Не думаю, что я долго спал, прежде чем услышал снаружи осторожный шум. Я проверил его Даром. Люди. Четверо. Нет, пятеро. Тихо двигаются вверх по склону к хижине. Я почти ничего не мог сказать о них, кроме того, что они пришли украдкой, как охотники. Где-то в темной комнате Баррич беззвучно сел. Он встал и босиком прошел по хижине к постели Молли. Он опустился на колени рядом с ней и нежно коснулся её руки.

— Баррич? — Она выдохнула его имя и удивленно замолчала.

— Ни звука, — шепнул он, — вставай. Надень туфли и как следует заверни Неттл. Постарайся не разбудить её. Снаружи кто-то есть, и я не думаю, что они желают нам добра.

Я гордился ею. Она не задавала вопросов и быстро села. Натянула платье на ночную рубашку и сунула ноги в туфли, затем свернула постель Неттл так, что девочка стала похожа на сверток одеял. Малышка не проснулась.

Тем временем Баррич обулся и взял короткий меч. Потом подал Молли знак подойти к окну.

— Если я скажу, вылезай в окно вместе с Неттл. Но не раньше. Кажется, их пятеро.

Молли кивнула. Она вытащила нож и встала между своим ребенком и опасностью.

Баррич стоял сбоку у двери. Казалось, прошла целая ночь, пока они молча ждали нападения.

Засов был на месте, но это не имело значения. Слишком старой была дверная рама. Баррич позволил им дважды ударить в дверь и, как только она начала поддаваться, отодвинул засов, так что дверь широко распахнулась при следующем ударе. Двое, спотыкаясь, влетели внутрь, удивленные неожиданной удачей. Один упал, второй упал тоже, и Баррич проткнул мечом обоих, прежде чем в дверях появился третий.

Третий был крупным человеком с рыжими волосами и бородой. Он с ревом ворвался в комнату, ступая прямо по двум раненым, извивавшимся под его сапогами. У него был длинный меч, прекрасное оружие. Благодаря своему росту и длине клинка он мог достать мечом вдвое дальше, чем Баррич. Толстый человек за его спиной заорал:

— Именем короля! Мы пришли за шлюхой бастарда-колдуна! Опусти меч и отойди в сторону.

Было бы разумнее с его стороны не раздувать и без того неистовую ярость Баррича. Почти без усилий Баррич опустил клинок, чтобы прикончить одного из лежавших на полу, а потом вонзил его в рыжебородого стражника. Рыжебородый отступил, пытаясь использовать преимущества своего меча. Барричу оставалось только последовать за ним, потому что, если бы стражнику удалось сделать полный замах, Барричу пришлось бы плохо. Толстый человек и женщина немедленно ворвались в комнату. Баррич даже не взглянул на них.

— Молли! Пора!

Молли была уже у окна с Неттл на руках. Девочка заплакала от страха. Молли вскочила на стул, распахнула ставни и перекинула ногу через подоконник. Баррич боролся с рыжебородым, когда женщина бросилась вперед и вонзила нож ему в бедро. Он хрипло вскрикнул и парировал очередной удар длинного клинка. Когда Молли попыталась спрыгнуть за окно, толстяк рванулся к ней и выхватил Неттл у неё из рук. Я услышал крик Молли, полный ужаса и ярости. Потом она исчезла в темноте за окном. Потрясение. Я чувствовал потрясение Баррича так же ясно, как свое собственное. Женщина подняла нож, чтобы нанести ещё один удар. Баррич резко крутанулся, ударил её в грудь и снова повернулся к рыжебородому. Рыжебородый отступил. Толстяк сказал:

— Ребенок у меня. Брось меч, или он умрет здесь и сейчас. — Он взглянул на держащуюся за грудь женщину. — Беги за шлюхой! Живо!

Она бросила злобный взгляд, но, не проронив ни слова, выполнила приказание. Баррич даже не смотрел ей вслед. Он видел только кричащую девочку в руках толстяка. Рыжебородый усмехнулся, когда клинок Баррича упал на пол.

— Почему? — сосредоточенно спросил Баррич. — Что мы такого сделали? Почему вы нападаете на нас и угрожаете убить мою дочь?

Толстый человек посмотрел на покрасневшее от крика личико ребенка.

— Она не твоя, — усмехнулся он. — Это отродье ублюдка-колдуна. Мы знаем наверняка.

Он высоко поднял Неттл, как будто собирался швырнуть её на пол. Он смотрел на Баррича. Баррич издал невнятный звук, полуяростный-полумолящий. У дверей раненый застонал и попытался сесть.

— Она просто младенец, — хрипло сказал Баррич. Как свою собственную, я ощущал теплую кровь, бегущую по его спине и бедру. — Вы ошиблись. Говорю вам, это моя дочь, и она ничем не угрожает вашему королю. Пожалуйста. У меня есть золото. Только отпустите нас.

Баррич, который всегда стоял насмерть, бросил меч и умолял ради моего ребенка. Рыжебородый разразился хохотом, но Баррич даже не оглянулся на него. Все ещё смеясь, стражник подошел к столу и зажег свечи. Он поднял подсвечник, чтобы оглядеть разгромленную комнату. Баррич не мог отвести глаз от Неттл.

— Она моя, — сказал он тихо, почти с отчаянием.

— Прекрати врать, — презрительно процедил толстый. — Она дочь бастарда-колдуна. Такая же смуглая, как он.

— Верно, так и есть.

Все головы повернулись к двери. Там стояла Молли, очень бледная. Она тяжело дышала. Её правая рука была в крови. Она прижимала к груди большой деревянный ящик. Зловещее жужжание доносилось оттуда.

— Сука, которую вы послали за мной, мертва, — хрипло сказала Молли. — И вы тоже умрете, если не бросите оружие и не освободите моего мужа и ребенка.

Толстяк недоверчиво усмехнулся. Рыжебородый поднял меч.

Голос её почти незаметно дрожал, когда она добавила:

— Ребенок, конечно, наделен Даром. Я тоже. Мои пчелы не сделают вам ничего худого. Но если вы причините хоть какой-нибудь вред одному из нас, они поднимутся, последуют за вами и не дадут вам пощады. Вы умрете от миллиона жгучих укусов. Думаете, будет какой-то прок в ваших мечах против моего пчелиного Дара?

Она переводила взгляд с одного лица на другое, глаза её сверкали яростью и угрозой. Она прижимала к груди тяжелый деревянный улей. Одна пчела вылетела оттуда и с сердитым жужжанием сновала по комнате. Не сводя с неё глаз, рыжебородый воскликнул:

— Не верю!

Глаза Баррича отмеряли расстояние до лежащего на полу меча, а Молли спросила тихо, почти застенчиво:

— Не веришь?

Она странно улыбнулась и поставила улей на пол. Она смело встретила взгляд рыжебородого, подняла крышку улья и сунула руку внутрь. Толстый человек громко охнул, когда Молли снова подняла её, покрытую копошащимися пчелами. Она закрыла крышку улья и встала. Потом посмотрела вниз, на пчел, и тихо сказала:

— Вон тот, с рыжей бородой, мои маленькие. — Она протянула руку, как бы указывая пчелам путь.

Через мгновение пчелы полетели. Они не колеблясь выбрали рыжебородого. Он вскрикнул, когда одна за другой они пролетали мимо него и возвращались, делая круги.

— Отзови их, или мы убьем ребенка! — внезапно закричал стражник, безуспешно отмахиваясь от пчел канделябром.

Молли быстро наклонилась и подняла улей.

— Вы все равно её убьете! — закричала она, и при этих словах голос её дрогнул. Она тряхнула улей, и возбужденное жужжание превратилось в рев. — Они хотят убить моего ребенка, мои маленькие! Когда я освобожу вас, отомстите за нас!

Она подняла улей ещё выше, готовясь бросить его на пол. Раненый человек у её ног громко застонал.

— Стой! — закричал толстяк. — Я отдам тебе ребенка!

Молли застыла. Все видели, что она не сможет долго выдерживать вес улья. Голос её был напряженным, и она спокойно приказала:

— Дайте ребенка моему мужу. Пусть они оба подойдут ко мне. Иначе вы все умрете скорой и мучительной смертью.

Толстяк неуверенно посмотрел на рыжебородого. Сжимая в одной руке меч, а в другой канделябр, гвардеец отошел от стола, но пчелы с угрожающим жужжанием последовали за ним. Все его усилия прихлопнуть хотя бы одну, казалось, только больше раздражали их.

— Король Регал убьет нас, если мы не выполним его приказ!

— Ну что ж, тогда пусть вас убьют мои пчелы, — предложила Молли. — Там сотни пчел, — добавила она тихо. Голос её был почти нежным, когда она продолжила: — Они заберутся вам под рубашки и в штаны. Они вцепятся в ваши волосы и будут кусать вас. Они забьются вам в уши и ноздри. А когда вы начнете кричать, они влетят вам в рот, дюжины жужжащих мохнатых букашек, и начнут жалить ваш язык, и будут делать это, пока он не распухнет так, что уже не будет помещаться во рту. Вы задохнетесь.

Казалось, её угрозы заставили их сделать выбор. Толстый человек прошел через всю комнату к Барричу и сунул ему в руки все ещё кричащего младенца. Рыжебородый с яростью посмотрел на него, но ничего не сказал. Баррич взял Неттл и не упустил возможности нагнуться и поднять меч. Молли смотрела на рыжебородого.

— Ты. Встань поближе к своему дружку. Баррич, вынеси Неттл. Отнеси её туда, где мы вчера собирали мяту. Если они вынудят меня действовать, я не хочу, чтобы она это видела. Это может заставить её начать бояться пчел, наших верных слуг.

Баррич подчинился. Из всего, чему я был свидетелем в ту ночь, это показалось мне самым поразительным. Когда он вышел, Молли медленно попятилась к двери.

— Не ходите за мной, — предупредила она. — Мои пчелы будут охранять меня и за дверью.

Она в последний раз тряхнула улей. Ревущее жужжание усилилось, и ещё несколько пчел вылетели в комнату. Толстяк застыл в ужасе, а рыжебородый поднял меч, словно это могло его защитить. Человек на полу издал нечленораздельный вопль и пополз в сторону, когда Молли двинулась к двери. Она закрыла за собой дверь, потом прислонила к ней улей. Она сняла с него крышку и пинком опрокинула улей, прежде чем бежать в ночь.

— Баррич! — тихо окликнула она. — Я иду.

Она пошла не к дороге, а к лесу. И ни разу не оглянулась.

— Уходи, Фитц. — Это была не Сила, а тихий голос Верити, прямо у меня над ухом. — Ты видел, что они в безопасности. Не смотри больше, чтобы другие не смогли посмотреть твоими глазами и узнать, куда они идут. Лучше тебе самому этого не знать. Уходи.

Я открыл глаза в сумраке палатки. Рядом со мной сидел не только Верити, но и Кеттл. Губы Кеттл были недовольно поджаты. Лицо Верити было строгим, но в нем я видел понимание. Он заговорил прежде, чем я успел открыть рот:

— Если бы ты искал их, я бы очень на тебя рассердился. А так я просто скажу тебе: лучше тебе ничего о них не знать. Совсем ничего. Послушайся ты меня, когда я посоветовал тебе это в первый раз, никому из них не угрожала бы такая опасность, как сегодня.

— Вы оба смотрели? — тихо спросил я.

Я был тронут. Они так беспокоились о моем ребенке!

— Она и моя наследница тоже, — безжалостно заметил Верити. — Думаешь, я мог бы просто стоять и смотреть, если бы они причинили ей какой-то вред? — Он покачал головой. — Держись от них подальше, Фитц. Ради всех нас. Ты понимаешь?

Я кивнул. Его слова не могли огорчить меня. Я уже и сам решил, что лучше мне не знать, куда Молли и Баррич унесли Неттл. Но не потому, что она была наследницей Верити.

Кеттл и Верити встали и покинули палатку. Я упал на постель. Шут, приподнявшийся было на локте, тоже улегся.

— Я расскажу тебе завтра, — пообещал я ему.

Он молча кивнул. Глаза его казались огромными на бледном лице. Потом шут закутался в одеяло и закрыл глаза. Я решил, что он заснул. Я лежал и глядел в темноту. Подошел Ночной Волк и лег рядом со мной.

Он будет защищать твоего щенка, как своего собственного, заметил он. Это стая.

Он хотел успокоить меня этими словами. Мне они не были нужны. Я просто протянул руку и положил ему на загривок.

Ты видел, как она обошлась с ними? — с гордостью спросил я.

Отличная сука, согласился Ночной Волк.

Мне показалось, что я только прикрыл глаза, когда Старлинг разбудила нас с шутом. Наступило время нашего дежурства. Я вышел из палатки, потягиваясь и зевая. Я подозревал, что на самом деле нет никакой необходимости стоять на страже. Но ночь была приятно мягкой, а Старлинг оставила на углях котелок с бульоном. Я уже выпил полкружки, когда шут наконец вышел.

— Старлинг показала мне свою арфу, — вместо приветствия сообщил я.

Он с довольным видом ухмыльнулся.

— Незрелая работа. «Ах, это был один из его ранних неудачных опытов» — вот что они скажут о ней когда-нибудь, — добавил он с деланой скромностью.

— Кеттл сказала, что ты очень неосторожен.

— Так и есть, Фитц. Что мы здесь делаем?

— Я? То, что мне велят. Когда кончится наше дежурство, я пойду в горы собирать прутья для метлы. А метлой буду сметать каменные осколки из-под ног Верити.

— Это достойное дело для Изменяющего. Ну а как ты думаешь, чем займется Пророк?

— Положим, пророчествовать ты станешь, когда дракон будет закончен. Ну а пока…

Шут молча качал головой.

— Что? — спросил я.

— У меня нет чувства, что мы были призваны сюда, чтобы делать метлы и арфы. Мне все это кажется затишьем, друг мой. Затишьем перед бурей.

— Жизнеутверждающая мысль, — мрачно сказал я ему, но втайне подумал, что это может оказаться правдой.

— Ты расскажешь мне, что было этой ночью?

Когда мой рассказ подошел к концу, шут улыбнулся.

— Находчивая девушка, — заметил он гордо. Потом склонил голову и посмотрел на меня: — Как ты думаешь, у ребенка будет Дар? Или способность к Силе?

Я никогда не задумывался об этом.

— Надеюсь, нет, — немедленно ответил я и сам удивился своим словам.

Рассвет только занимался, когда Верити и Кеттл встали. Они выпили по чашке бульона и, захватив с собой копченого мяса, отправились к дракону. Кетриккен тоже вышла. Глаза её запали, вокруг рта легли горестные складки. Она сделала несколько глотков бульона и отставила кружку. Потом зашла в палатку и вернулась с одеялом, перешитым в сумку.

— Хворост, — без всякого выражения сказала она, увидев мои поднятые брови.

— Тогда мы с Ночным Волком можем пойти с вами. Мне надо найти подходящую палку для метлы и наломать прутьев. А ему полезно немного размяться.

А ты боишься идти в лес без меня.

Если в этих лесах бегают такие свиньи, как та, что мы съели, я не стану с тобой спорить.

Может быть, Кетриккен возьмет свой лук?

Но когда я повернулся, чтобы предложить ей это, она уже сама нырнула в палатку за луком.

— На случай, если мы встретим ещё одну свинью, — объяснила она, выходя.

Но в этой экспедиции не было никаких происшествий. За каменоломней оказалась приятная холмистая местность. Мы остановились у ручья, чтобы попить и умыться. Я увидел, как мелькают в воде крошечные мальки, и волк немедленно захотел заняться рыбной ловлей. Я сказал ему, что это можно будет устроить после того, как я закончу с метлой. Волк неохотно присоединился ко мне. Я собрал ветки для метлы и нашел длинную прямую палку для рукоятки. Потом мы наполнили хворостом сумку Кетриккен, и я настоял на том, чтобы нести её, сказав, что руки королевы должны быть свободны для лука и стрел. На обратном пути в лагерь мы остановились у ручья. Мы провели гораздо больше времени, чем собирались, шаря в воде в поисках рыбы. Кетриккен никогда раньше не видела, как это делают, но, проявив некоторое терпение, она наконец поняла, в чем суть. В ручье водились какие-то лососевые с розоватым брюшком, каких я никогда не видел раньше. Мы поймали десять рыбин. Я почистил их прямо у ручья, а Ночной Волк поглощал потроха с той же скоростью, с какой я вычищал их. Кетриккен нанизала нашу добычу на ивовый прутик, и мы вернулись в лагерь.

Я не понимал, насколько эта передышка успокоила меня, до тех пор, пока мы не увидели снова черную колонну, охраняющую вход в каменоломню. Она казалась ещё более зловещей, чем когда-либо, похожей на темный угрожающий палец, поднятый в предостережении. Я слегка содрогнулся, проходя мимо неё. Моя чувствительность к Силе, по-видимому, возвращалась. Колонна манила меня к себе. Почти против воли я остановился, чтобы разглядеть вырезанные на ней знаки.

— Фитц! Ты идешь? — крикнула мне Кетриккен, и только тогда я понял, как долго стоял и смотрел.

Я поспешил и присоединился к ним как раз тогда, когда они проходили мимо девушки на драконе. Я намеренно избегал этого места с тех пор, как шут коснулся её. Теперь я виновато посмотрел туда, где на её безупречной коже все ещё сияли серебряные пятнышки.

— Кто ты была и почему статуя такая печальная?

Но её каменные глаза только с мольбой смотрели на меня, а каменные слезы бежали по каменным щекам.

— Может быть, она не смогла закончить своего дракона? — спросила Кетриккен. — Посмотри, его задние ноги и хвост до сих пор заключены в камне. Может быть, поэтому она такая грустная.

— Пожалуй, нет. Разве вы не видите? Закончен он или не закончен, верхняя часть все равно осталась бы прежней.

Кетриккен удивленно посмотрела на меня:

— Ты до сих пор не веришь, что дракон Верити полетит, когда мы его закончим? Я верю. Конечно, мне почти не во что больше верить. Почти не во что.

Я собирался сказать, что считаю это детской сказкой, какие рассказывают менестрели, но её последние слова заставили меня замолчать.

Вернувшись к дракону, я связал метлу и с отвращением начал подметать. Солнце высоко стояло в ясном синем небе, дул легкий приятный ветерок. Это был прекрасный день, и на некоторое время я забыл обо всем остальном, занимаясь простой работой. Кетриккен выгрузила хворост и отправилась за новой порцией. Ночной Волк побежал за ней, и я с одобрением заметил, что Старлинг и шут тоже отправились с ними. Убрав каменные осколки и пыль, я увидел, насколько продвинулась работа. Черный камень на спине изваяния так блестел, что в нем отражалась небесная синева. Я сказал об этом Верити, хотя на самом деле не ждал ответа. Он был полностью сосредоточен на драконе. Ддя всех других тем его сознание казалось рассеянным и блуждающим, но едва он заговаривал о своем драконе и о работе над ним, он снова становился королем Верити.

Через несколько мгновений он отстранился от дракона и встал. Потом провел серебряной рукой по его спине. У меня захватило дыхание, потому что там, где камня касалась рука, он обретал цвет. Под пальцами Верити чешуйки становились ярко-бирюзовыми и серебряными по краям. Мгновение кожа дракона блестела и переливалась, а потом потускнела. Верити издал тихий удовлетворенный звук.

— Когда дракон будет закончен, цвет уже не станет пропадать, — сказал он мне. Я бездумно протянул руку к дракону, но Верити быстро оттолкнул меня. — Не прикасайся к нему, — почти ревниво предупредил он. Видимо, он заметил потрясение на моем лице, потому что выглядел опечаленным. — Тебе уже небезопасно прикасаться к нему, Фитц. Он слишком… — Тут он замолчал, подбирая подходящее слово, но, по-видимому, забыл обо мне, потому что снова сел и вернулся к работе над лапой зверя.

Ничто так не провоцирует человека действовать, как обращение с ним как с ребенком. Я закончил подметать, поставил метлу в стороне и пошел прочь. Я был не слишком удивлен, когда обнаружил, что снова смотрю на девушку на драконе. Я понял, что думаю о статуе как о Девушке-на-драконе, потому что они не казались мне больше отдельными существами. Я снова влез на постамент рядом с ней и почувствовал легкое касание её Дара. Он поднимался над ней, как туман, и жадно искал меня. Столько скованной боли!

— Я ничего не могу сделать для тебя, — грустно сказал я ей и почти почувствовал, что она откликнулась на мои слова.

Было слишком печально долго оставаться рядом с ней. Но когда я слез вниз, то заметил нечто встревожившее меня. Вокруг одной из задних ног дракона кто-то резал грязный камень. Я нагнулся, чтобы как следует разглядеть. Осколки и пыль были сметены, но края выглядели новыми и острыми. Шут, сказал я себе, действительно крайне неосторожен. Я встал, собираясь немедленно найти его.

Фитц Чивэл! Пожалуйста, немедленно вернись ко мне.

Я вздохнул про себя. Наверное, им снова понадобился подметальщик. И ради этого я оставил Молли, которая теперь вынуждена защищаться сама. Возвращаясь к дракону, я предавался воспрещенным мыслям о ней. Я подумал, нашли ли они укрытие и насколько серьезно ранен Баррич. У них не было никаких вещей, кроме тех, что на себе. Каково им придется? А может быть, люди Регала снова напали на них и забрали в Тредфорд Молли и ребенка? Может быть, Баррич лежит мертвый где-нибудь в грязи?

Ты действительно думаешь, что не знал бы об этом, если бы это случилось? Кроме того, она, без сомнения, прекрасно может позаботиться о себе и ребенке. И Баррич тоже. Перестань думать о них. И перестань мучиться от жалости к себе. У меня есть для тебя работа.

Я вернулся к дракону и взялся за метлу. Я подметал несколько минут, прежде чем Верити заметил меня.

— А, Фитц, вот и ты. — Он встал и потянулся, чтобы снять боль. — Пойдем со мной.

Я пошел за ним вниз, к костру. Он поставил на огонь котелок с водой. Потом поднял кусок копченого мяса, посмотрел на него и грустно сказал:

— Чего бы я только не отдал за кусочек свежего хлеба, который пекла Сара. Ну ладно. — Он повернулся ко мне. — Сядь, Фитц. Я хочу поговорить с тобой. Я много думал о том, что ты сказал, и у меня есть для тебя поручение.

Я медленно опустился на камень у костра, мысленно покачивая головой. Иногда я совершенно не понимал своего короля. Но в следующее мгновение он казался мне прежним Верити, моим учителем.

— Фитц, ты был там, где стоят драконы, на пути сюда. Ты сказал мне, что вы с волком чувствуете в них жизнь. Ты назвал это Даром. А один из них, дракон Риалдера, почти проснулся, когда ты позвал его по имени.

— Я чувствую жизнь и в девушке на драконе, в каменоломне, — согласился я с ним.

Верити грустно покачал головой:

— Бедняжка. Боюсь, что для неё ничего уже нельзя сделать. Она слишком хотела сохранить свое тело и из-за этого не смогла наполнить дракона. И вот она здесь и останется здесь навечно. Я серьезно отнесся к её предостережению; по крайней мере, её промах принес хоть какую-то пользу. Когда я наполню дракона, я не оставлю ничего. Это было бы жалким концом. Зайти так далеко и пожертвовать столь многим, чтобы кончить завязшим в камне драконом! Этой ошибки я не сделаю. — Он откусил кусочек сушеного мяса и задумчиво сжевал его.

Я молчал. Верити снова забыл обо мне. Все, что я мог сделать, — это ждать, пока его собственные мысли не приведут его к теме более или менее понятной мне. Я заметил, что у него на лбу появилось новое серебряное пятно, как будто он рассеянно отер пот. Он сглотнул.

— Остались ещё травы для чая? — спросил он и почти без паузы добавил: — Я хочу, чтобы ты вернулся к драконам. Я хочу, чтобы ты попытался использовать свой Дар и Силу, чтобы разбудить их. Когда я там был, я не заметил в них никаких признаков жизни, как ни старался. Я боялся, что они слишком долго спали и уморили себя, питаясь только собственными снами.

Старлинг оставила горсточку увядшей крапивы и мяты. Я бросил их в котелок и залил горячей водой. Пока чай заваривался, я пытался разобраться в своих мыслях.

— Вы хотите, чтобы я использовал Дар и Силу, чтобы разбудить статуи драконов? Как именно?

Верити пожал плечами:

— Я не знаю. Несмотря на все то, что рассказала мне Кеттл, в моих знаниях о Силе все ещё остаются огромные пробелы. Когда Гален украл книги Солисити и прекратил учить нас с Чивэлом, он нанес нам страшный удар. Я все время думаю об этом. Неужели он уже тогда замышлял захватить трон для Регала или просто хотел сосредоточить в своих руках как можно больше власти? Мы никогда этого не узнаем.

Тогда я завел речь о том, о чем никогда не говорил раньше:

— Есть кое-что, чего я не понимаю. Кеттл говорит, что, убив Силой Каррода, вы повредили собственную Силу. Тем не менее вы высосали Силу Галена, и это не принесло вам никакого вреда. А Сирен и Джастин не стали чувствовать себя хуже, высосав короля.

— Высасывать Силу человека и убить его ударом собственной Силы — не одно и то же. — Он горько усмехнулся. — Я делал и то и другое и хорошо знаю разницу. В конце концов Гален предпочел умереть, но не отдать мне всей своей Силы. Я подозреваю, что мой отец поступил так же. Кроме того, я подозреваю, что отец сделал это, чтобы они не смогли узнать, где я нахожусь. Какие тайны защищал Гален — мы можем только гадать. — Он посмотрел на мясо у себя в руке и отложил его в сторону. — Но теперь мы должны придумать, как разбудить Элдерлингов. Ты смотришь вокруг и видишь прекрасный день, Фитц. А я вижу спокойное море и попутный ветер, который гонит красные корабли к нашим берегам. Пока я обтесываю камень, людей Шести Герцогств убивают и «перековывают». Не говоря уж о том, что войска Регала грабят и сжигают горные деревни вдоль границы. Отец моей жены сражается, чтобы защитить свой народ от армии моего брата. Как все это мучит меня! Если бы ты сумел поднять драконов…

— Я боюсь брать на себя такую ответственность, когда не знаю даже, с чего начать… — начал было я, но Верити остановил меня улыбкой.

— Мне кажется, что ещё вчера ты умолял меня именно об этом, Фитц Чивэл.

Он победил.

— Мы с Ночным Волком выйдем завтра утром.

Верити нахмурился:

— Не вижу никакой причины откладывать. Это не долгий путь, это всего лишь шаг через колонну. Но волк не сможет пройти сквозь камень. Ему придется остаться здесь. А я хочу, чтобы ты вышел сейчас же.

Он так спокойно говорил о том, чтобы я шел туда без своего волка. А я бы скорее отправился в путь совершенно голым.

— Сейчас? В смысле немедленно?

— Почему нет? Ты будешь там через несколько минут. Посмотри, что ты можешь сделать. Если у тебя что-нибудь выйдет, я узнаю об этом. Если нет, вернись к нам сегодня же через колонну. Мы ничего не потеряем от такой попытки.

— Вы считаете, что круг Галена больше не представляет опасности?

— Там они для тебя не более опасны, чем здесь. А теперь иди.

— Может быть, мне стоит подождать, пока вернутся остальные, и сказать им, куда я иду?

— Я скажу им сам, Фитц Чивэл. Ты сделаешь это для меня?

На этот вопрос мог быть только один ответ.

— Сделаю. Я уже иду. — Я немного помедлил. — Я не очень хорошо знаю, как пользоваться колонной.

— Это не сложнее, чем пользоваться дверью, Фитц. Положи на неё руку, и она заработает от твоей Силы. Вот, тебе нужен этот символ. — Он начертил его пальцем на каменной пыли. — Это место, где драконы. Просто приложи руку к колонне и иди. Вот, — ещё один рисунок на пыли, — это знак каменоломни. Он вернет тебя сюда. — Он пристально посмотрел на меня темными глазами. Было ли в них сомнение?

— Я вернусь вечером, — пообещал я.

— Хорошо. Да будет с тобой удача, — сказал он мне.

Вот и все. Я встал и пошел от костра к колонне. Я прошел мимо Девушки-на-драконе и постарался не отвлекаться на неё. Где-то в лесу мои спутники собирали хворост, а Ночной Волк бегал вокруг и караулил их.

Ты действительно идешь без меня?

Я скоро вернусь, брат мой.

Мне подождать тебя у колонны?

Нет. Охраняй королеву, если можешь.

С удовольствием. Сегодня она застрелила для меня птицу. Я чувствовал его восхищение и искренность.

Что может быть лучше самки, которая хорошо охотится?

Самка, которая справедливо делится.

Постарайся что-нибудь сохранить для меня.

Ты можешь поймать рыбку, — великодушно заверил он меня.

Я смотрел вверх на черную колонну, маячившую передо мной. Вот и символ. Просто как дверь, сказал Верити. Коснись символа и проходи. Может быть. Но желудок у меня сжался, когда я поднял руку и прижал её к блестящему черному камню. Моя ладонь коснулась символа, и я почувствовал холодное притяжение Силы. Я шагнул.

После яркого солнца я попал в прохладную прозрачную тень. Я отошел от высокой черной колонны и оказался на сильно заросшей травой земле. Воздух был тяжелым от влаги и запаха растений. Ветки, которые прежде были покрыты почками, теперь буйно зеленели. Хор насекомых и лягушек приветствовал меня, лес вокруг кишел жизнью. После пустого молчания каменоломни это ошеломляло. Некоторое время я просто стоял, привыкая к этому.

Я осторожно опустил стены и пошарил вокруг. Кроме колонны за спиной, я нигде не ощутил источника Силы. Я немного расслабился. Может быть, когда Верити ударил по Карроду, он сделал больше, чем полагал. Может быть, они боятся нападать на него сейчас. Я успокаивал себя этой мыслью, пробираясь через болотную растительность.

Скоро мои ноги вымокли до колен. Не то чтобы мне пришлось идти по воде, но буйные заросли камыша и тростника были пропитаны влагой. На голову падали капли с листьев. Мне было все равно. Это только освежало после голого камня и пыли каменоломни. То, что казалось остатками дороги, когда мы были здесь в прошлый раз, сейчас превратилось в узкий коридор среди буйной растительности. Я подошел к мелкому журчащему ручейку и сорвал немного перечного кресса, чтобы пощипать его на ходу. Драконы. Где драконы?

Они никуда не делись, хотя зелень сильно разрослась вокруг них. Я заметил сожженный молнией обрубок, который помнил, и нашел дракона Риалдера. Я уже решил, что начну с него, потому что в прошлый раз именно в нем ощущалась самая сильная жизнь. Как будто это могло что-то изменить, я потратил несколько минут, чтобы очистить его от мокрых ползучих трав. Когда я делал это, одна вещь поразила меня. Спящее существо лежало на земле, следуя рельефу почвы под ним. Это не было похоже на статую, высеченную из камня и установленную здесь. Так выглядело бы живое существо, которое прилегло, чтобы отдохнуть. Я пытался заставить себя поверить. Это те самые Элдерлинги, которые поднялись по зову короля Вайздома. Как огромные птицы, они полетели к побережью, напали на пиратов и прогнали их от наших берегов. Они падали с небес на корабли, и команды сходили с ума от ужаса, а чудовищный ветер от их крыльев опрокидывал корабли. И они сделают это снова, если только мы сумеем их разбудить.

— Я попробую, — вслух сказал я и повторил: — Я разбужу их.

Я хотел, чтобы в моем голосе не было сомнения. Я медленно обошел вокруг дракона Риалдера, пытаясь решить, с чего начать. От клинообразной змеиной головы до зазубренного хвоста это был каменный дракон, вышедший прямиком из легенды. Я поднял руку, с трепетом провел ею по сверкающим чешуйкам. Я чувствовал, как Дар окутывает его, словно ленивая дымка. Я заставил себя поверить в жизнь в нем. Разве мог бы какой-нибудь художник так великолепно вырезать все детали? Выпуклости костей на крыльях были такими же, как у гуся. Я не сомневался, что удар этого крыла мог бы свалить с ног человека. Зазубрины на его хвосте были по-прежнему остры и угрожающи. Я мог вообразить, как он хлещет этим хвостом гребцов, режет, рубит, рвет…

— Риалдер! — громко крикнул я. — Риалдер!

Я не ощутил никакого ответа. Ни движения Силы, ни отклика Дара. Что ж, сказал я себе, я и не ожидал, что это будет так легко. Следующие несколько часов я пытался разбудить этого зверя всеми способами, которые только мог вообразить. Я прижимался лицом к его чешуйчатой щеке и тянулся Даром в этот камень так глубоко, как только мог, но получил отклик меньше, чем от земляного червя. Я вытягивался всем телом рядом с холодной каменной ящерицей и приказывал себе слиться с ним. Я искал связи с этим ленивым шевелением Дара внутри его. Я излучал любовь к нему. Я сурово приказывал ему. О Эда, я даже пытался угрожать ему ужасными последствиями, если он не встанет и не подчинится моей команде! Все впустую. Я начал хвататься за соломинки. Я напомнил ему шута. Ничего. Я припомнил сон Силы, приснившийся нам с шутом. Я вызвал в памяти все детали женщины в петушиной короне, какие только смог, и предложил её дракону. Ответа не было. Я испробовал основополагающие вещи. Верити сказал, что драконы, возможно, умерли от голода. Я представил себе пруды холодной вкусной воды; толстую серебристую рыбку, которую можно было бы съесть; я увидел Силой, как дракона Риалдера уничтожает более крупный дракон, и предложил ему эту картинку. Никакого ответа.

Я рискнул связаться со своим королем.

Если в этих камнях и есть жизнь, она слишком слабо теплится и слишком глубоко спрятана, чтобы я мог до неё добраться.

Меня немного обеспокоило, что Верити даже и не подумал мне ответить. Но может быть, он тоже смотрел на это как на отчаянную попытку с весьма небольшими шансами на успех? Я оставил в покое дракона Риалдера и некоторое время блуждал от одного каменного зверя к другому. Я тянулся к ним Даром, ища хотя бы одного, в котором жизнь мерцала бы чуть сильнее. Один раз мне показалось, что я нашел такого, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что под грудью дракона устроила логово полевая мышь.

Я выбрал дракона с оленьими рогами и испытал на нем все, что пробовал на драконе Риалдера, и с тем же результатом. К тому времени день начал угасать. Когда я пробирался между деревьями назад к колонне, то подумал, действительно ли Верити ожидал, что я добьюсь какого-нибудь успеха? По дороге я упорно двигался от дракона к дракону, предпринимая последнюю попытку в отношении каждого из них. Вероятно, это и спасло меня. Я выпрямился у одного из них, когда мне показалось, что сильное течение Дара идет от следующей фигуры. Но когда я подошел к неуклюжему крылатому кабану с изогнутыми клыками, острыми как бритва, я понял, что Дар исходит не от него. Я поднял глаза и выглянул из-за дерева, ожидая увидеть оленя или дикую свинью. Но увидел человека с обнаженным мечом, стоящего спиной ко мне.

Я спрятался за кабана. Во рту у меня внезапно пересохло, сердце колотилось. Это был не Верити и не шут. Это я понял в одно мгновение. Он был пониже меня, с волосами песочного цвета и умело держал меч. Человек, одетый в коричневое с золотом. Не толстый Барл, не стройный темноволосый Уилл. Кто-то другой, но, без сомнения, принадлежащий Регалу. В одно мгновение мне все стало ясно. Как я мог быть таким глупым? Я уничтожил людей Уилла и Барла, их лошадей и запасы. Конечно же, они связались Силой с Регалом и попросили подкрепления. При наличии постоянных стычек на границе с Горным Королевством ещё одной поисковой партии было не трудно пересечь границу, обойти Джампи и пройти по дороге Силы. Осыпь, которую мы пересекли, была сложной, но не непреодолимой преградой. Да и Регал прекрасно умел рисковать жизнями своих подданных. Интересно, сколько же людей пыталось перейти осыпь и сколько из них осталось в живых…

Потом ещё более леденящая мысль пронзила меня. Может быть, этот человек владеет Силой. Ничто не могло помешать Уиллу обучать других. У него есть все книги Солисити и свитки, из которых он может черпать знания, и хотя люди, способные овладеть Силой, рождаются не слишком часто, но и не слишком редко. В одно мгновение мое воображение превратило этого человека в целую армию — все владеют Силой и все фанатически преданы Регалу. Я склонился к каменному кабану, пытаясь дышать бесшумно, несмотря на сжимающий мне горло страх. На мгновение отчаяние охватило меня. Я представил, какие силы Регал мог направить против нас. Это была не личная вендетта между нами — это король, с королевской силой и армией, решил истребить тех, кого считает изменниками. Единственное, что раньше связывало руки Регалу, — это возможные затруднения в случае, если бы обнаружилось, что Верити жив. Но здесь, вдали от людей, ему нечего бояться. Он может использовать своих солдат, чтобы покончить с братом и племянником, невесткой и всеми свидетелями. А потом его круг избавится и от солдат.

Эти мысли пронеслись у меня в голове, как молния, освещающая самую темную ночь. Я внезапно увидел все детали. В следующее мгновение я понял, что должен добраться до колонны и вернуться в каменоломню, чтобы предупредить Верити. Если ещё не поздно.

Как только у меня появилась цель, я успокоился. Я хотел было связаться с Верити Силой, но быстро отказался от этой мысли. Пока я лучше не узнаю своего врага, нельзя рисковать, показывая себя ему. Я понял, что рассматриваю сложившуюся ситуацию как игру Кеттл. Этот человек стоит между мной и колонной. Этого тоже можно было ожидать. Теперь мне нужно узнать, есть ли ещё и другие. Я вытащил из-за пояса нож. Меч — неподходящее оружие в густых зарослях. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и выскользнул из-за кабана.

Я успел хорошо узнать местность, и это сослужило мне хорошую службу, когда я перебегал от дракона к стволу дерева, а оттуда к старому пню. До того как темнота стала полной, я уже знал, что здесь трое чужих и они, по-видимому, охраняют колонну. Вряд ли они пришли сюда охотиться за мной. Скорее, их задача не позволять никому, кроме круга Регала, этой колонной пользоваться. Я нашел следы, идущие от дороги Силы. Они были свежими: эти люди, видимо, появились недавно. Раз так, я наверняка знаю окрестности лучше их. Я решил, что буду считать их лишенными Силы, поскольку они пришли по дороге, а не при помощи путевого столба. Они, вероятно, очень хорошие солдаты. Я также решил, что Уилл и Барл могут быть где-то совсем близко. В любой момент можно ждать их появления из колонны. Поэтому я высоко поднял и укрепил стены Силы. Я ждал. Я не вернусь, и Верити поймет — что-то случилось. Вряд ли он будет настолько неосторожен, чтобы отправиться через колонну искать меня. Да и не сможет он так надолго оставить своего дракона. Я сам должен выбраться отсюда.

С наступлением темноты появились насекомые. Сотни жалящих, кусающих, вьющихся насекомых, и одно из них непременно жужжит прямо над ухом. От земли пошел пар, и одежда начала прилипать к телу. Гвардейцы разожгли небольшой костер. Я ощутил запах жарящихся лепешек и подумал, успею ли я убить стражников до того, как они все съедят. Я улыбнулся себе и подкрался ближе. Ночь, огонь и еда обычно сопровождаются беседой. Эти люди разговаривали мало и очень тихо. Им не нравилась их работа. Длинная черная дорога довела некоторых почти до безумия. Сегодня им пришлось ехать не так уж долго, но странные каменные драконы беспокоили их. Я услышал достаточно, чтобы подтвердить свои догадки. Трое сторожили колонну в каменном саду. Полдюжины охраняли колонну на площади, где у шута было видение. Главный отряд двигался к каменоломне. Круг пытался отрезать Верити пути к отступлению.

Я почувствовал некоторое облегчение: дорога займет у них столько же времени, сколько она заняла у нашего отряда. По крайней мере, сегодня Верити и другие в относительной безопасности. Но это только вопрос времени. Мое решение как можно быстрее пройти назад сквозь колонну только укрепилось. У меня не было никакого желания драться одновременно с троими, а убить их из засады одного за другим — я сомневался, что такой подвиг был бы по плечу даже Чейду. Оставалось как-то отвлечь их, чтобы они покинули свой пост, а я мог бы подбежать в это время к колонне.

Я убрался подальше от этих людей, туда, где, как я решил, меня не будет слышно, и начал собирать сухой хворост. Это была нелегкая работа в сыром, заросшем зеленью месте, но в конце концов я набрал порядочную охапку. План мой был прост. Я сказал себе, что он или сработает, или нет. Я сомневался, что мне представится другая возможность. Для этого они слишком осторожны.

Я вспомнил, где на колонне находится символ каменоломни, и отправился к драконам, застывшим по другую сторону путевого столба. Из них я выбрал свирепо выглядящую тварь с кисточками на ушах, которую отметил ещё при прошлом посещении. Она будет отбрасывать хорошую тень. Я расчистил место за драконом от мокрой травы и листьев и развел там костер. Топлива у меня было не много, но я надеялся, что хватит и этого. Я хотел, чтобы было достаточно света и дыма, чтобы это выглядело загадочно, но не освещало. Я подождал, пока огонь разгорится, и скользнул в темноту. Рухнув животом на траву, я подполз так близко к колонне, насколько посмел. Теперь мне оставалось только ждать, когда стражники заметят мой костер. Я надеялся, что хотя бы один из них пойдет проверить, что происходит, а остальные двое будут смотреть ему вслед. Тогда бесшумный рывок, шлепок по колонне — и я исчезну.

Если только стражники заметят мой костер. С моего наблюдательного пункта он казался очень ярким. От него поднимался дымок, под деревьями разливалось розовое зарево, очерчивающее силуэт дракона. Я надеялся, что это привлечет их внимание. Но на самом деле дракон закрывал мой огонь слишком хорошо. Я решил, что несколько удачно брошенных камней заставят их заметить огонь. Однако мне удалось нащупать вокруг только ковер буйной растительности. После бесконечного ожидания я понял, что мой костер угасает, а стражники так его и не заметили. Я набрал в темноте ещё немного сухих веток. Потом мой нос и глаза привели меня назад, к тлеющему костру.

Брат мой, тебя долго нет! Все в порядке? — В слабой мысли Ночного Волка звучало беспокойство.

На меня охотятся. Будь спокоен. Я приду, как только смогу.

Легонько вытолкнув волка из своих мыслей, я прокрался сквозь тьму к угасающему костру, добавил в него веток и стал ждать, пока они разгорятся. Я как раз уходил от костра, когда услышал встревоженные голоса. Не думаю, чтобы я был небрежен. Просто такова была злая шутка судьбы — в тот момент, когда я перебегал от дракона к дереву, стражник высоко поднял факел, и моя тень стала отчетливо видна.

— Там! Человек! — закричал он, и двое стражников бросились ко мне.

Я безмолвно скользнул прочь через мокрый подлесок. Я слышал, как один из них споткнулся и упал, ругаясь на чем свет стоит, но второй был быстрым и проворным парнем. В одно мгновение он оказался у меня за спиной, и, клянусь, я чувствовал ветер от взмаха его меча. Я увернулся и чуть не упал на каменного кабана. Я больно ударил колено о его жесткую спину и свалился с другой стороны. Потом я вскочил на ноги. Мой преследователь прыгнул вперед, нанося могучий удар, который, несомненно, разрубил бы меня пополам, но стражник зацепился ногой за один из острых как бритва клыков. Он споткнулся и упал, напоровшись на второй клык, торчавший из красной пасти кабана, как ятаган. Звук, который издал этот человек, не был громким. Я видел, как он пытался подняться, но кривой клык цепко держал его. Я вскочил на ноги, не забывая о втором преследователе, и понесся в темноту. У меня за спиной раздался крик отчаянной боли.

Я сохранил достаточно самообладания, чтобы сделать круг. Я уже почти приблизился к колонне, когда ощутил вопросительное движение Силы. Я вспомнил последний раз, когда у меня было такое ощущение. Может быть, на Верити напали там, в каменоломне? Один человек все ещё охранял колонну, но я решил рискнуть, чтобы вернуться к своему королю. Я выскочил из-за деревьев и понесся к колонне. Стражник смотрел в сторону моего костра. Ещё один усик Силы коснулся меня.

— Нет! — крикнул я. — Не рискуйте собой!

Мой король прошел сквозь колонну, сточенный серый меч был сжат в его сверкающей серебряной руке. Он возник за спиной остававшегося на посту стражника. Мой глупый крик привлек внимание солдата к колонне, и он пошел на моего короля с поднятым мечом, хотя лицо его исказилось от ужаса. Верити, освещенный светом костра, выглядел как демон из легенды. Лицо его было все в серебряных пятнах от беспечных прикосновений рук, а сами руки сияли, словно были сделаны из полированного серебра. Его истощенное лицо, оборванная одежда и черные сверкающие глаза ужаснули бы любого человека. Мне пришлось отдать должное стражнику: он остался на своем посту, поймал первый удар короля и вернул его. Или так он думал. Это был старый трюк Верити. Его меч запутал клинок стражника. Удар Верити должен был отрубить человеку ладонь, но притупившееся лезвие остановилось у кости. Тем не менее стражник выронил меч. Когда он упал на колени, хватаясь за руку, меч Верити поднялся и опустился ещё раз. Я ощутил легкое дрожание Силы. Последний оставшийся в живых стражник бежал к нам из-под деревьев. Он увидел Верити и закричал от ужаса. Потом застыл на месте. Верити сделал шаг по направлению к нему.

— Мой король, хватит! Давайте уйдем! — закричал я.

Я не хотел, чтобы он снова рисковал ради меня.

Верити посмотрел на свой меч. Внезапно он схватил лезвие левой рукой над самой рукоятью и провел ею по всему клинку. Я раскрыл рот, увидев сноп искр. Меч, которым он взмахнул, теперь сверкал и выглядел великолепно отточенным. Король посмотрел на меня:

— Мне следовало знать, что я могу сделать это. — Он почти улыбался.

То, что случилось дальше, заставило мое сердце сжаться: солдат упал на колени и бросил перед собой меч.

— Мой король, я узнал вас, даже если вы меня не узнали. — У него был явственный баккский акцент. — Мой лорд, нам говорили, что вы умерли. Умерли, потому что ваша королева и бастард предали вас. Это их, как нам говорили, мы найдем здесь. Я пришел сюда для того, чтобы отомстить за вас. Я хорошо служил вам в Бакке, мой лорд, и раз вы живы, я все ещё служу моему королю.

Верити посмотрел на него в мерцающем свете факела:

— Ты Тиг, правда? Мальчик Ривера?

Глаза солдата расширились от удивления, что Верити вспомнил его.

— Таг, мой лорд. Служу моему королю, как до меня служил мой отец. — Его голос слегка дрожал, глаза не отрывались от направленного на него острия меча.

Верити опустил клинок.

— Ты говоришь правду, парень? Или просто пытаешься спасти свою шкуру?

Юный солдат посмотрел на Верити и осмелился улыбнуться:

— Мне нечего бояться. Принц, которому я служил, не ударил бы стоящего на коленях безоружного человека. Смею предположить, что король тоже не сделает этого.

Может быть, никакие другие слова не смогли бы убедить Верити. Несмотря на свою усталость, он улыбнулся:

— Тогда уходи, Таг. Как можешь быстро и как можешь бесшумно, потому что те, кто тебя использовал, убьют тебя, если узнают, что ты верен мне. Возвращайся в Бакк. А по дороге туда и в самом Бакке говори всем, что я вернусь. Что я приведу с собой мою добрую и верную королеву и посажу на трон, а мой наследник займет его после меня. А когда ты доберешься до Оленьего замка, ступай к жене моего брата. Скажи леди Пейшенс, что я послал тебя служить ей.

— Да, мой король. Король Верити?

— Что?

— За нами идут ещё войска. Мы только авангард. — Он помолчал. — Я не хочу никого обвинять в измене, и меньше всего вашего собственного брата. Но…

— Пусть это не беспокоит тебя, Таг. То, что я просил тебя сделать, очень важно. Иди быстро и не лезь на рожон. Расскажи в Бакке о том, о чем я просил тебя.

— Да, мой король.

— Поторопись.

И Таг встал, поднял свой меч, вложил его в ножны и ушел в темноту. Верити повернулся, глаза его торжествующе сверкали.

— Мы сделаем это! — тихо сказал он мне и погрозил колонне кулаком. Я протянул руку, чтобы коснуться символа, и провалился в течение Силы.

Верити шел следом за мной.

Глава 37

КОРМЛЕНИЕ ДРАКОНА

С середины лета положение Шести Герцогств стало отчаянным. Олений замок, который пираты так долго обходили стороной, был осажден. Они захватили остров Олений Рог и его сторожевые башни ещё в середине зимы. Кузница, первый город, павший жертвой бедствия, давно уже превратился в стоянку для пополнения запасов воды на красных кораблях. Некоторое время ходили слухи о том, что корабли островитян бросают якоря у острова Щит. Там же видели и призрачный белый корабль. С начала навигации никакие суда не входили и не выходили из Оленьей бухты. Прекращение торговли немедленно стало ощутимым не только в самом Баккипе, но и во всех крупных городах на Оленьей, Медвежьей и Винной реках. Красные корабли вдруг стали реальностью для торговцев и лордов Тилта и Фарроу.

А в самой середине лета красные корабли нанесли удар по Баккипу. Они вошли в бухту глубокой ночью, после нескольких недель обманчивой тишины. Практически все деревянные строения в городе были сожжены. И всего лишь четверть жителей города нашла убежище в замке. Недели осады сделали свое дело. Глубокие колодцы Оленьего замка обеспечивали осажденных свежей водой, но прочие запасы таяли с каждым днем.

Катапульты и другие военные машины, в течение десятилетий стоявшие в замке для защиты устья Оленьей реки, не смогли помешать красным кораблям подняться вверх по реке, неся смерть и разрушения в самые глубины Шести Герцогств.

К тому времени, когда красные корабли начали угрожать самому Тредфорду, лорды Фарроу и Тилта обнаружили, что значительная часть армии Шести Герцогств отправлена внутрь страны, к Голубому Озеру, и дальше, к границе Горного Королевства. Оказалось, что дворцовая стража стала единственной преградой на пути пиратов.


Я вышел из колонны, и тотчас волк со всей силой ударил меня в грудь, отбросив назад, так что я чуть не сбил с ног идущего следом Верити.

Она меня поняла, я заставил её понять, что ты в опасности, и она заставила его пойти за тобой! Я заставил её понять меня, я заставил её понять меня!

Ночной Волк прыгал в щенячьем восторге. Он ткнулся носом мне в лицо, лизнул в щеку, а потом бросился на землю рядом со мной.

— Фитц расшевелил дракона! Ещё не разбудил, но я чувствовал, что он шевелится! Мы ещё разбудим их всех! — Это Верити, смеясь, выкрикивал хорошие новости, невозмутимо перешагивая через нас с Ночным Волком.

Он размахивал своим сверкающим мечом, как бы бросая мне вызов. Я понятия не имел, о чем он говорит. Я сидел на земле и потрясенно смотрел на них. Шут выглядел совершенно изнуренным. Кетриккен, вечное зеркало своего короля, улыбалась его ликованию. Старлинг смотрела на всех нас жадными глазами менестреля, запоминая каждую деталь. Кеттл, руки которой до локтей стали серебряными, осторожно опустилась на колени подле меня и спросила:

— С тобой все в порядке, Фитц Чивэл?

Я смотрел на её посеребренные руки.

— Что вы сделали? — спросил я её.

— Только то, что было необходимо. Верити отвел меня к реке, в город. Теперь наша работа пойдет быстрее. Что с тобой произошло?

Я не ответил ей. Вместо этого я впился в Верити сердитым взглядом.

— Так вы отослали меня, чтобы я не пошел с вами? Вы знали, что я не смогу разбудить драконов, но хотели убрать меня с дороги? — Я не мог скрыть ярости от ощущения, что меня предали.

Верити посмотрел на меня с прежней улыбкой, отвергая все сожаления.

— Мы очень хорошо знаем друг друга, верно? — вот и все, что он предложил в качестве извинения. Потом его улыбка стала ещё шире. — Да, это было дурацкое поручение. Но в конце концов дураком оказался я, потому что ты сделал это. Ты разбудил одного из них или, по крайней мере, расшевелил его.

Я покачал головой.

— Да, ты сделал это, — настаивал мой король. — Ты должен был это почувствовать. Рябь Силы, как раз перед тем, как я дотянулся до тебя. Что ты делал? Как тебе это удалось?

— Человек умер на клыках каменного кабана, — сухо сказал я. — Может быть, этих драконов нужно будить именно так. Смертью.

Я не мог описать словами боль, которую я испытывал. Верити взял то, что должно было принадлежать мне, и отдал это Кеттл. Он был связан Силой со мной, и ни с кем другим. Кто ещё прошел так далеко и стольким пожертвовал ради него? Как мог он запретить мне участвовать в строительстве дракона?

Это была жажда Силы, простая и чистая, но тогда я не знал об этом. Все, что я мог чувствовать, — это то, как прекрасна его связь с Кеттл и как твердо он отказывает мне в присоединении к этой связи. Он отгородился от меня так, словно я был Регалом. Я покинул мою жену и ребенка и прошел через все Шесть Герцогств, чтобы служить ему, а теперь он прогоняет меня. Он должен был отвести меня к реке и быть рядом со мной, когда я испытал бы это. Я и не знал, что способен так ревновать. Ночной Волк перестал прыгать вокруг Кетриккен и подбежал, чтобы сунуть голову мне под мышку. Я почесал ему шею и обнял его. Он, по крайней мере, был мой.

Она поняла меня! — возбужденно повторил он. Я заставил её понять меня, и она велела ему идти.

Кетриккен подошла ко мне и сказала:

— У меня было сильнейшее чувство, что тебе нужна помощь. Мне пришлось долго уговаривать Верити, но в конце концов он оставил дракона и пошел за тобой. Ты ранен?

Я медленно встал на ноги и отряхнулся.

— Ранена только моя гордость, оттого что мой король обращается со мной как с ребенком. Он мог бы дать мне знать, что предпочитает общество Кеттл.

Вспышка ярости в глазах Кетриккен заставила меня вспомнить, с кем я разговариваю. Но королева хорошо спрятала свою двойную боль и сказала только:

— Ты говоришь, человек был убит?

— Не мной. Он упал на клыки каменного кабана в темноте. Я не заметил никакого шевеления драконов.

— Не смерть, а пролитая жизнь, — сказала Кеттл Верити. — Это возможно. Как запах свежего мяса поднимает умирающую от голода собаку. Они голодны, мой король, но их ещё можно разбудить. Если вы найдете способ накормить их.

— Мне не нравится, как это звучит! — воскликнул я.

— Дело не в том, что нам нравится или не нравится, — весомо возразил Верити, — такова природа драконов. Они должны быть наполнены, а наполняет их жизнь. Её можно отдать добровольно, чтобы создать дракона. А потом, когда они поднимутся в небо, они сами возьмут все, что им нужно, чтобы поддерживать свои силы. Что, по-твоему, предложил им король Вайздом в обмен на уничтожение красных кораблей?

— Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите, — заявил я. Потом, немного собравшись с мыслями, воскликнул: — Регал послал солдат! Они идут сюда! Они в нескольких днях пути отсюда. Я подозреваю, что они торопятся и идут быстро. Люди, сторожащие путевые столбы, поставлены там, чтобы помешать Верити бежать.

Была уже поздняя ночь, когда я наконец разобрался, что к чему. Кеттл и Верити действительно отправились к реке сразу же после моего ухода. Они воспользовались колонной, чтобы попасть в город, где покрыли магией руки Кеттл и обновили силу Верити. Каждый взгляд на серебро её рук будил во мне жажду Силы. Я скрывал ревность, как только мог. Я горячо говорил им обоим, что им страшно повезло. Они вполне могли встретить там круг Регала. Верити спокойно ответил, что он знал об опасности, однако счел нужным пойти на риск. Почему-то мне было ещё больнее оттого, что даже моя ярость не поколебала его невозмутимости.

Вернувшись, они обнаружили, что шут скалывает камень, освобождая Девушку-на-драконе. Он освободил одну ногу и начал другую. Она оставалась бесформенной каменной глыбой, но шут утверждал, что чувствует её, скрытую под толщей камня. Он дрожал от усталости, когда его нашли. Кеттл немедленно отправила его в постель. Она достала последний припрятанный ею кусочек эльфийской коры, растолкла его и заварила для шута. Несмотря на наркотик, он оставался усталым и замкнутым и даже не поинтересовался, что со мной произошло. Я очень волновался за него.

Новости, которые я принес, побудили всех к действию. После еды Верити послал Старлинг, шута и волка сторожить вход в каменоломню. Я замотал мокрой тряпкой свое распухшее и покрасневшее колено и немного посидел у костра. Наверху, на постаменте, Кетриккен поддерживала огонь, а Верити и Кеттл обрабатывали камень. В поисках эльфийской коры Старлинг обнаружила семена карриса, которые дал мне Чейд. Кеттл забрала их, заварила питье и стала пить его вместе с Верити. Работа их двигалась с пугающей скоростью.

Кроме того, они нашли семена солнечника, которые я купил давным-давно, надеясь заменить ими эльфийскую кору. С хитрой улыбкой Старлинг поинтересовалась, почему я ношу их с собой. Выслушав мои объяснения, она разразилась смехом и сообщила мне, что они считаются хорошим средством для повышения потенции. Я вспомнил слова торговки и покачал головой. Я понимал, что все это должно быть смешно, но не смог выдавить из себя улыбку.

Некоторое время просидев у огня, где готовилась пища, я обратился к Ночному Волку.

Как дела?

Вздох.

Менестрель жалеет, что нельзя играть на арфе. Лишенный Запаха жалеет, что не может скалывать камень с той статуи. А я жалею, что нельзя поохотиться. Если опасность и приближается, то она далеко.

Будем надеяться, что там она и останется. Продолжай сторожить, мой друг.

Я вышел из лагеря и, прихрамывая, стал подниматься по каменной насыпи к пьедесталу. Три ноги дракона были уже свободны, и Верити работал над последней, передней, лапой. Некоторое время я стоял рядом с ним, но он не соизволил заметить меня. Он продолжал откалывать и царапать и все время бормотал про себя старые детские стишки и застольные песни. Я проковылял мимо Кетриккен, устало присматривавшей за огнем, туда, где Кеттл гладила руками хвост дракона. Взгляд её блуждал где-то далеко, она касалась чешуек и доводила до совершенства детали. Часть хвоста все ещё оставалась спрятанной в камне. Я облокотился было на его толстую часть, чтобы дать немного отдохнуть своему несчастному колену, но Кеттл немедленно зашипела на меня:

— Не смей! Не прикасайся к нему!

Я выпрямился и отодвинулся от дракона.

— Я трогал его раньше, — с негодованием возразил я. — И ничего плохого не происходило.

— Это было раньше. Теперь он гораздо ближе к завершению — Она подняла на меня глаза. Даже при свете костра я увидел, каким толстым слоем покрыла её лицо каменная пыль, прилипшая даже к ресницам. Кеттл выглядела невероятно усталой и в то же время неестественно бодрой и энергичной. — Ты очень близок к Верити, и дракон может позвать тебя. А ты не достаточно силен, чтобы сказать нет. Он полностью втянет тебя. Он могуч. — Она почти проворковала последние слова и снова провела руками по хвосту. На мгновение я увидел вспышку цвета.

— Кто-нибудь когда-нибудь собирается хоть что-то объяснить мне? — раздраженно спросил я.

Она озадаченно посмотрела на меня:

— Я пытаюсь. Верити пытается. Мы пытаемся. Пытаемся и пытаемся рассказать тебе, но твой разум не может этого принять. Это не твоя вина. Слов недостаточно. И слишком опасно сейчас говорить с тобой Силой.

— А вы объясните мне все, когда дракон будет закончен?

Что-то вроде жалости было на её лице.

— Фитц Чивэл, мой дорогой друг! Когда дракон будет закончен? Когда мы с Верити будем закончены, начнется дракон.

— Я не понимаю! — раздраженно огрызнулся я.

— Но он говорил тебе. А я повторила, когда предупреждала шута. Драконы питаются жизнью. Целой жизнью, отданной добровольно. Вот что нужно, чтобы дракон полетел. И обычно ему нужна не одна жизнь. В древние времена, когда мудрые люди искали город Джампи, они приходили сюда группой, кругом магов, единым целым — а это больше, чем сумма частей, — и все отдавали дракону. Дракон должен быть наполнен. Мы с Верити должны вложить в него себя, наши жизни целиком. Для меня это проще. Эда знает, что я прожила гораздо дольше, чем мне было отпущено, и у меня нет никакого желания оставаться в этом теле. И это много труднее для Верити. Он оставляет трон, красивую любящую жену, любовь делать вещи своими руками. Он оставляет возможность проехаться на хорошей лошади, поохотиться на оленей и жить среди своего народа. О, я уже чувствую все это внутри дракона. Тщательное раскрашивание карты, ощущение чистого куска пергамента под рукой. Я даже узнаю запах его чернил. Все это он вложил в дракона. Это тяжело для него. Но он делает это, и боль, которую он себе причиняет, тоже будет вложена в дракона. Это разожжет его ярость к красным кораблям, когда дракон поднимется. Фактически Верити не отдал дракону только одно. Одну вещь, которая может приблизить его к цели.

— Что? — спросил я непроизвольно.

Её старческие глаза встретились с моими.

— Тебя. Он не позволил тебе быть вложенным в дракона. Он мог бы это сделать вне зависимости от твоего желания. Он мог просто взять и втащить тебя в него. Но он отказывается. Он говорит, что ты слишком сильно любишь жизнь и он не заберет её у тебя. Слишком большую часть этой жизни ты отдал своему королю, который вернул тебе только боль и несчастья.

Знала ли она, что этими словами возвращает мне Верити? Подозреваю, что да. Я многое узнал о её прошлом, когда говорил с ней Силой. И я знал, что она так же много узнала обо мне. Она знала, как я любил его и как мне было больно видеть его таким отдалившимся здесь. Я немедленно встал, чтобы пойти поговорить с ним.

— Фитц! — окликнула Кеттл, и я повернулся к ней. — Я хочу, чтобы ты знал две вещи, хотя это может причинить тебе боль.

Я напрягся.

— Твоя мать любила тебя, — тихо проговорила она. — Ты говорил, что не можешь вспомнить её и простить. Но она здесь, с тобой, в твоих воспоминаниях. Это была высокая светловолосая горная женщина. И она любила тебя. Она не хотела расставаться с тобой.

От этих слов ярость овладела мной. Голова у меня закружилась. Я оттолкнул знание, которое она пыталась дать мне. Я знал, что ничего не помню о женщине, родившей меня. Снова и снова я обыскивал свою память и не находил ни следа. Никаких следов.

— А вторая вещь? — холодно спросил я.

Кеттл будто и не заметила моей вспышки. Разве что в её голосе, может быть, чуть прибавилось жалости.

— Это так же плохо, а может быть, ещё хуже. Но на самом деле ты уже знаешь об этом. Грустно, что это единственные дары, которые я могу предложить тебе, Изменяющему, тому, кто дал мне умирающую жизнь взамен живой смерти, и грустно, что на самом деле ты уже владеешь ими. Но это так, и я должна сказать тебе правду. Ты снова доживешь до любви. Ты знаешь, что потерял девушку своей весны на далеком песчаном пляже, свою Молли с развевающимися темными волосами и в красном плаще. Ты слишком долго был в разлуке с ней, и слишком многое выпало вам обоим. И на самом деле оба вы по-настоящему любили не друг друга. Вы любили утро вашей жизни. Это была ваша весна, и жизнь бурлила в вас, а война стояла на пороге, и тела ваши были сильными и прекрасными. Оглянись, и ты увидишь, что помнишь столько же ссор и слез, сколько любви и поцелуев. Будь мудрым. Отпусти её и сохрани эти воспоминания в целости. Сохрани все, что можешь, и дай ей сохранить, что сможет она, от безрассудного и смелою мальчика, которого она любила. Потому что и он, и эта веселая девочка теперь не больше чем воспоминания. — Она покачала головой. — Не больше чем воспоминания…

— Неправда! — закричал я. — Неправда!

Мой крик заставил Кетриккен вскочить на ноги. Она смотрела на меня в страхе и беспокойстве. Я не хотел её видеть. Высокая и светловолосая. Моя мать была высокой и светловолосой. Нет. Я ничего о ней не помнил. Я прошел мимо Кетриккен, не обращая внимания на боль в колене. Я обошел вокруг дракона, проклиная его при каждом шаге и отказываясь разбираться в своих чувствах. Дойдя до Верити, который обрабатывал левую переднюю ногу, я опустился на корточки рядом с ним и заговорил свирепым шепотом:

— Кеттл говорит, что вы умрете, когда этот дракон будет закончен. Что вы всего себя вложите в него. Или я так понял её, потому что не разобрался в её словах. Скажите мне, что я ошибаюсь.

Он покачнулся на каблуках и смахнул осколки.

— Ты ошибаешься, — спокойно сказал он. — Пожалуйста, возьми метлу и подмети здесь.

Я принес метлу и подошел к Верити, едва сдерживаясь, чтобы не сломать её у него над головой. Я знал, что он чувствует мою ярость, но он тем не менее жестом приказал мне расчистить его рабочее место. Я так и сделал, одним свирепым взмахом.

— Ну вот, — сказал он тихо, — это славный гнев. Могущественный и сильный. Думаю, я возьму его.

Мягким, как касание крыльев бабочки, был поцелуй его Силы. Моя ярость была вырвана целиком из моей души и брошена…

— Нет. Не иди за ней. — Легкий толчок Силы Верити — и я вернулся в свое тело.

Мгновением позже я понял, что полулежу на камне, а весь мир кружится у меня над головой. Я чувствовал себя совершенно больным. Ярость моя исчезла, и вместо неё пришла немота усталости.

— Вот, — продолжал Верит и как нив чем не бывало, — я сделал, как ты просил. Думаю, теперь ты лучше понимаешь, что значит вложить себя в дракона. Хотел бы ты ещё немного покормить его собой?

Я молча покачал головой. Мне было страшно раскрыть рот.

— Я не умру, когда дракон будет закончен, Фитц. Я буду поглощен им, это верно. Так оно и будет. Но я останусь. Драконом.

Я обрел голос:

— А Кеттл?

— Кестрель будет частью меня. И её сестра Галл. Но я буду драконом. — Он вернулся к своей работе.

— Как вы можете так поступить? — возмутился я. — Как вы можете так поступить с Кетриккен? Она все отдала, чтобы прийти к вам сюда. И вы оставите её одну, без мужа, без ребенка?

Он наклонился вперед, его лоб коснулся дракона, бесконечный стук прекратился. Через некоторое время он глухо сказал:

— Мне следовало бы держать тебя здесь, чтобы ты разговаривал со мной, пока я работаю, Фитц. Стоит только мне подумать, что у меня уже не осталось никаких сильных чувств, как ты будишь их во мне. — Он поднял голову, чтобы посмотреть на меня. Слезы прочертили две дорожки на серой каменной пыли. — А какой у меня есть выбор?

— Просто оставьте этого дракона. Вернемся в Шесть Герцогств, соберем людей и будем сражаться с красными кораблями мечами и Силой, как делали это раньше. Может быть…

— Может быть, мы все умрем, даже не добравшись до Джампи. Думаешь, это будет лучше для моей королевы? Нет. Я верну её назад, в Олений замок, и очищу берега от пиратов. Она будет править долго и хорошо. Будет королевой. Вот. Вот что я решил дать ей.

— А наследник? — спросил я горько.

Он устало пожал плечами и снова взялся за резец.

— Твоя дочь наследует трон.

— НЕТ! Пригрозите мне этим ещё раз, и я свяжусь Силой с Барричем, чтобы он бежал с ней.

— Ты не можешь связаться Силой с Барричем, — спокойно заметил Верити. Казалось, он примеривается к очередному пальцу дракона. — Чивэл закрыл его сознание для Силы много лет назад, чтобы никто не смог использовать его против Чивэла, как шут был использован против тебя.

Вот и ещё одна маленькая тайна открылась. Но какой в этом толк?

— Верити, пожалуйста… умоляю вас. Не делайте этого со мной. Гораздо лучше мне быть поглощенным драконом. Я предлагаю вам себя. Возьмите мою жизнь и скормите её дракону. Я отдам все, о чем вы меня попросите. Только обещайте, что моя дочь не будет принесена в жертву трону Видящих.

— Я не могу дать тебе такое обещание, — сурово сказал он.

— Если у вас есть ещё какие-нибудь чувства ко мне… — начал я, но Верити прервал меня:

— Ты не можешь понять, сколько бы тебе ни объясняли! У меня есть чувства. Но я вложил их в дракона.

Я с трудом встал и, прихрамывая, пошел прочь. Больше мне нечего было ему сказать. Король или мужчина, дядя или друг — я потерял всякое представление о том, кто он такой. Обращаясь к нему Силой, я находил только его стены. Касаясь его Даром, я чувствовал, что жизнь его мерцает между ним и драконом. А в последнее время мне казалось, что она ярче горит в драконе, чем в Верити.

В лагере никого не было, и огонь почти погас. Я подбросил в костер дров, а потом сел рядом и стал есть копченое мясо. Свинина уже заканчивалась. Скоро нам снова придется идти на охоту. Или, вернее, на охоту пойдут Ночной Волк и Кетриккен. Моя жалость к себе притупилась, и я не мог придумать ничего лучшего, чем улечься в постель.

Я спал, как обычно. Драконы наводняли мои сны, и игра Кеттл приняла странный вид, когда я пытался решить, хватит ли сил у красного камня похитить мою Молли. Мои сны были отрывистыми и бессвязными, и я часто выплывал в бодрствование и лежал, уставившись в темноту. Один раз я потянулся Даром туда, где вокруг маленького костра бродил Ночной Волк. Старлинг и шут дежурили и спали по очереди. Они перенесли свой наблюдательный пост на выступ холма, откуда открывался прекрасный вид на лежащую под ними дорогу Силы. Мне следовало бы пойти и присоединиться к ним, но я только перевернулся на другой бок и снова погрузился в сон. Мне снились приближающиеся войска Регала — не десятки, а сотни коричневых с золотом солдат вливались в каменоломню, чтобы прижать нас к черным каменным стенам и перебить. Я проснулся утром от холодного прикосновения волчьего носа.

Тебе нужно поохотиться, серьезно предложил Ночной Волк, и я согласился с ним.

Когда я вышел из палатки, я увидел Кетриккен, спускавшуюся с помоста. Солнце вставало, и её костры были больше не нужны. Она могла лечь спать, но наверху, у дракона, продолжались бесконечные звон и царапанье. Наши глаза встретились. Она посмотрела на Ночного Волка.

— Идете охотиться? — спросила она нас обоих. Волк медленно вильнул хвостом. — Я принесу лук, — заявила королева и исчезла в палатке.

Мы ждали. Она вышла, переодевшись в более чистый камзол, с луком в руках.

Я отказывался смотреть на Девушку-на-драконе, когда мы проходили мимо. У путевого столба я заметил:

— Если бы у нас было достаточно людей, следовало бы поставить двоих здесь, а двоих над дорогой.

Кетриккен кивнула:

— Странно. Я знаю, что они идут, чтобы убить нас, и вижу, как малы наши шансы избежать смерти. А мы идем охотиться, чтобы добыть немного мяса, как будто еда — это самое важное.

Так и есть. Еда — это жизнь.

— И все-таки мы должны есть, чтобы жить, — эхом повторила Кетриккен слова Ночного Волка.

Мы не нашли никакой дичи, достойной её лука. Волк загнал кролика, а королева подстрелила птицу с ярким оперением. Закончили мы тем, что стали ловить руками форель, и к середине дня у нас уже было достаточно рыбы, чтобы накормить всех. Я выпотрошил рыбу на берегу ручья и спросил Кетриккен, не будет ли она возражать, если я останусь и вымоюсь.

— На самом деле это было бы любезностью по отношению ко всем нам, — ответила она, и я улыбнулся — не её шутке, а тому, что она ещё способна шутить.

Вскоре я услышал, как она плещется в воде выше по течению. Ночной Волк дремал на берегу. Живот его был полон рыбьей требухи.

На обратном пути к лагерю мы обнаружили шута, крепко спящего на постаменте рядом с Девушкой-на-драконе. Кетриккен разбудила его и выбранила за свежие следы резца вокруг хвоста дракона. Шут не выказал ни малейшего раскаяния и просто заявил, что Старлинг пообещала стоять на карауле до вечера, а он предпочитает спать здесь. Мы настояли на том, чтобы он вернулся в лагерь вместе с нами.

Разговаривая друг с другом, мы подошли к палатке. Внезапно нас остановила Кетриккен.

— Тише! — крикнула она, а потом: — Слушайте!

Мы замерли. Я ожидал услышать предупредительные крики Старлинг, но, как ни напрягал слух, не уловил ничего, кроме ветра в каменоломне и отдаленного птичьего пения. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы понять, в чем дело.

— Верити! — воскликнул я.

Я сунул рыбу в руки шута и побежал. Кетриккен обогнала меня.

Я боялся, что найду их обоих мертвыми, что в наше отсутствие на них напал круг Регала. То, что я обнаружил, было почти так же странно. Верити и Кеттл стояли бок о бок, глядя на своего дракона. Огромное животное было завершено. Каждая чешуйка, каждая складочка, каждый коготь были безупречны.

— Он лучше всех драконов, которых мы видели в каменном саду, — заявил я.

Я дважды обошел вокруг него, и с каждым шагом увеличивалось мое восхищение. Жизнь Дара теперь сияла в нем ярко, гораздо сильнее, чем в Верити или Кеттл. Я был удивлен тем, что его бока не вздымаются от дыхания, что он не шевелится во сне. Я посмотрел на Верити и, несмотря на ярость, которая все ещё тлела во мне, вынужден был улыбнуться.

— Он безупречен, — сказал я тихо.

— Полный провал, — безнадежно ответил он.

Рядом с ним горестно кивнула Кеттл. Морщины на её лице стали глубже. Теперь она выглядела двухсотлетней. Так же как и Верити.

— Но он закончен, мой лорд, — тихо сказала Кетриккен. — Разве не это вы должны были сделать? Закончить дракона?

Верити медленно покачал головой:

— Резьба закончена. Но дракон не завершен. — Он огляделся, и я видел, как он старался подобрать подходящие слова. — Я вложил в него всего себя. Все, кроме того, что нужно, чтобы сердце мое продолжало биться, а дыхание не прерывалось. Так же как и Кеттл. Мы можем отдать и это. Но и этого будет мало.

Он медленно шагнул вперед и прислонился к дракону. Потом закрыл лицо исхудавшими руками. Там, где тело прикасалось к камню, кожа дракона загоралась цветом. Бирюзовые чешуйки, отливающие серебром, неуверенно горели в солнечном свете. Я чувствовал, как Сила Верити переливается в дракона, впитывается в камень, как чернила впитываются в бумагу.

— Король Верити, — тихо предостерег его я.

Со стоном он отошел от своего создания.

— Не бойся, Фитц. Я не позволю ему взять слишком много. Я не отдам ему жизнь напрасно. — Он поднял голову и оглядел всех нас. — Странно, — сказал он тихо. — Интересно, так ли себя чувствуют «перекованные»? Помнить былые чувства и быть не в силах снова их испытать. Моя любовь, мои страхи, мои горести… Все ушло в этого дракона. Я не оставил ничего. Но этого недостаточно. Недостаточно.

— Мой лорд Верити! — Голос Кеттл дрогнул. Надежды в нем не было. — Вам придется взять Фитца Чивэла. Другого пути нет. — Её глаза, некогда такие блестящие, теперь казались сухими черными камешками. — Ты предлагал это, — напомнила она мне, — всю твою жизнь.

Я кивнул.

— Если вы не возьмете моего ребенка, — тихо добавил я. Я набрал воздуха в легкие. Жизнь. Сейчас. «Сейчас» было всей моей жизнью, всем, что на самом деле я мог отдать. — Мой король! Я не ищу больше никаких сделок. Если моя жизнь нужна, чтобы этот дракон полетел, я предлагаю её вам.

Верити слегка покачнулся. Он смотрел на меня.

— Тебе почти удается пробудить во мне способность чувствовать. Но… — Он поднял серебряный палец и укоризненно ткнул им. Не в меня, в Кеттл. Его голос был твердым, как камень его дракона, когда он сказал: — Нет. Я говорил тебе. Нет. Ты не будешь больше говорить с ним об этом. Я запрещаю. — Он медленно опустился на колени, потом сел рядом со своим драконом. — Будьте прокляты эти семена карриса. Силы всегда покидают тебя в тот самый момент, когда они нужны больше всего. Проклятое зелье.

— Сейчас вам нужно отдохнуть, — глупо сказал я.

На самом деле у него не было выбора. Таким оставляет человека каррис. Пустым и изнемогшим. Я знал это слишком хорошо.

— Отдохнуть, — горько проговорил Верити. Голос его сломался. — Да. Отдохнуть. Я должен хорошо отдохнуть к тому времени, когда солдаты моего брата найдут меня и перережут мне горло. Хорошо отдохнуть к тому времени, когда придет его круг и присвоит моего дракона. Не строй иллюзий, Фитц. Именно этого они хотят. Но не получат. По крайней мере, я надеюсь… — Его сознание уже блуждало. — Хотя, — произнес он очень слабым голосом, — они были связаны со мной Силой некоторое время. Этого может быть достаточно, чтобы они забрали его после моей смерти. — Он невесело улыбнулся. — Регал-дракон… Он не оставит от Оленьего замка камня на камне.

За его спиной Кеттл скорчилась, прижав лицо к коленям. Я думал, что она плачет, но, когда она медленно упала на бок, её лицо было расслабленным и неподвижным, а глаза закрыты. Умерла или заснула тяжелым сном, который дают семена карриса. После того, что Верити сказал, это не имело значения. Мой король растянулся на голом пьедестале. Он спал рядом со своим драконом.

Кетриккен подошла и села рядом с ним. Она склонила голову и заплакала. Не тихо. Надрывные рыдания, сотрясавшие её, могли бы разбудить даже каменного дракона. Но этого не случилось. Я смотрел на неё. Я не подошел к ней, не прикоснулся. Я знал, что это бесполезно. Вместо этого я обернулся к шуту:

— Надо устроить их поудобнее. Давай принесем одеяла.

— Конечно. Разве найдется более подходящая работа для Белого Пророка и его Изменяющего?

Он взял меня под руку. Его прикосновение обновило нить связи Силы между нами. Горечь. Горечь текла по его жилам вместе с кровью.

Мы пошли за одеялами.

Глава 38

СДЕЛКА ВЕРИТИ

Когда сверяешь все записи, становится ясно, что на самом деле не более двадцати красных кораблей прошли по Оленьей реке до озера Тур и лишь двенадцать из них продвинулись дальше, чтобы угрожать селениям, примыкающим к Тредфорду. Менестрели заставили нас поверить в то, что там были многие десятки кораблей с сотнями пиратов на палубах. В песнях воды Оленьей и Винной рек в то лето стали красными от крови. Это не так. Но страдание и ужас тех дней никогда не должны быть забыты. И не следует обвинять менестрелей во лжи. Истина часто бывает важнее фактов.


В этот вечер Старлинг вернулась вместе с шутом. Никто не спросил её, почему она не стоит больше на страже. Никто даже не предположил, что, возможно, нам лучше бежать из каменоломни до прихода отрядов Регала. Мы останемся и примем бой. Чтобы защитить каменного дракона.

И мы умрем. Это было ясно. Все мы знали это, но никто не говорил об этом вслух.

Когда Кетриккен заснула в изнеможении, я отнес её в палатку, которую она делила с Верити, уложил её и как следует укрыл. Я нагнулся и поцеловал её покрытый морщинами лоб, как поцеловал бы своего спящего ребенка. В некотором роде это было прощание.

Наступили сумерки. Старлинг и шут сидели у огня. Менестрель играла на арфе и смотрела в огонь. Обнаженный нож лежал на земле рядом с ней. Некоторое время я стоял и смотрел, как отблески пламени касаются её лица. Старлинг Певчий Скворец, последний менестрель последних истинных короля и королевы династии Видящих. Она не напишет песни, и никто не вспомнит её.

Шут сидел неподвижно и слушал. Я думал про себя, что, если это последняя ночь, когда Старлинг может играть, он не мог бы дать ей ничего больше. Слушать и позволить её музыке убаюкать его.

Я оставил их сидеть там и пошел искать мех с водой. Потом медленно взобрался по насыпи к дракону. Ночной Волк шел со мной. Немного раньше я развел на помосте костер. Теперь я подбросил в него остатки хвороста Кетриккен и сел рядом. Верити и Кеттл спали. Когда-то Чейд пользовался семенами карриса целых два дня. Когда он наконец рухнул, ему потребовалось больше недели, чтобы восстановить силы. Все, чего он хотел тогда, — это спать и пить. Я сомневался, что Верити или Кеттл скоро проснутся. Но все равно им уже не о чем было говорить. Поэтому я просто сидел подле Верити и охранял покой моего короля.

Я оказался плохим стражем. Я проснулся, когда Верити шепотом позвал меня по имени. Я мгновенно сел и потянулся за мехом с водой.

— Мой король, — сказал я тихо.

Но Верити не был распростерт на камне, слабый и беспомощный. Он стоял надо мной. Он знаком велел мне следовать за ним. Я так и сделал, двигаясь тихо, как и он. У основания пьедестала он повернулся ко мне. Не говоря ни слова, я протянул ему мех с водой. Верити выпил примерно половину его содержимого, подождал немного и допил то, что оставалось. Закончив, он передал мех мне. Потом прочистил горло.

— Есть путь, Фитц Чивэл. — Его темные глаза, так похожие на мои, смотрели прямо и требовательно. — И этот путь — ты. В тебе столько жизни и голода. Страсти разрывают тебя.

— Я знаю, — сказал я.

Это прозвучало отважно. Я никогда в жизни не был так испуган. Регал сильно напугал меня в своем подземелье, но то была боль. А это смерть. Внезапно я понял разницу.

— Тебе это не понравится, — предупредил он меня, — мне это не понравится. Но я не вижу другого выхода.

— Я готов, — солгал я, — только… Я бы хотел в последний раз увидеть Молли. Чтобы знать, что они с Неттл в безопасности. И Баррич.

Он смотрел на меня.

— Я помню сделку, которую ты предложил. Я не должен забирать у тебя Неттл. — Он отвел глаза. — Но я попрошу тебя о чем-то большем. О твоей жизни. О жизни и энергии твоего тела. Я истратил все, видишь ли. У меня ничего не осталось. Но если бы я мог разжечь в себе ещё одну ночь чувств… если бы я смог вспомнить, что значит желать женщину и держать в объятиях свою любимую… — Голос его уплывал. — Мне стыдно просить это у тебя. Гораздо более стыдно, чем брать силу у ничего не подозревающего мальчика. — Он снова встретил мой взгляд. И я знал, как мучительно он подбирает слова. Несовершенные слова. — Стыд, который я испытываю, боль, оттого что я вынужден так поступить с тобой… даже это ты даешь мне. Даже это я могу вложить в дракона. Дракон должен летать, Фитц. Он должен.

— Верити. Мой король, — (Он отвел глаза.) — Мой друг, — наши взгляды снова встретились, — все в порядке. Но… я бы хотел снова увидеть Молли. Хоть на мгновение.

— Это опасно. Я думаю, то, что я сделал с Карродом, разбудило в приспешниках Регала настоящий страх. Они ещё не испытывали свою силу против нас, только хитрость, но…

— Пожалуйста, — я сказал очень тихо.

Верити вздохнул:

— Хорошо, мальчик. Но сердце мое противится этому.

Не прикосновение. Он даже не вздохнул. Как будто Верити уменьшился, так велика была его Сила. Мы были там, с ними. Я чувствовал, как Верити ушел, создавая иллюзию, что я один.

Это была комната на постоялом дворе. Чистая и хорошо обставленная. Канделябр со свечами стоял на столе рядом с буханкой хлеба и миской с яблоками. Баррич, без рубашки, лежал на постели. Кровь запеклась вокруг ножевой раны. Его грудь медленно вздымалась. Он спал. Баррич лежал рядом с Неттл. Она тоже спала, прижавшись к нему. Правой рукой Баррич обнимал её. Пока я смотрел, над ними склонилась Молли и осторожно взяла ребенка из-под руки Баррича. Неттл не проснулась, и Молли отнесла её в корзинку в углу и закутала в одеяло. Розовые губки девочки шевелились, вспоминая о теплом молоке. Лоб её под блестящей черной челкой был гладким. Казалось, все случившееся ничуть не повредило ей. Молли целеустремленно двигалась по комнате. Она налила в таз воды и взяла кусочек сложенной ткани. Потом подошла и села на корточки рядом с Барричем. Она поставила таз с водой на пол у кровати и окунула в него тряпку. Затем как следует выжала её. Когда Молли приложила тряпку к его спине, он проснулся, зашипев от боли. Быстрый, как нападающая змея, он схватил её за запястье.

— Баррич, пусти. Это нужно промыть. — Молли сердилась на него.

— А, это ты… — Голос его был хриплым от облегчения. Он отпустил её.

— Конечно я. Кого ещё ты ждал?

Она осторожно выжала тряпку на рану, потом снова окунула её в воду. Тряпка в её руке и вода в тазу окрасились кровью. Баррич осторожно ощупал кровать рядом с собой.

— Что ты сделала с моей девочкой? — спросил он.

— С твоей девочкой все в порядке. Она спит в корзине, вон там. — Молли снова протерла его спину, потом одобрительно кивнула: — Кровотечение прекратилось. И рана выглядит чистой. Наверное, кожаная рубашка смягчила удар. Если ты сядешь, я перевяжу тебя.

Баррич медленно сел. При этом он слегка охнул, но улыбнулся ей. Он откинул с лица прядь волос.

— Пчелиный Дар, — одобрительно произнес он и покачал головой.

Я был уверен, что он говорит это не первый раз.

— Это все, что я могла придумать, — отозвалась Молли, но не удержалась от ответной улыбки. — Но оно сработало, разве нет?

— Великолепно сработало, — признал он. — Но откуда ты знала, что они полетят к рыжебородому? Черт возьми, это почти убедило меня самого!

Она покачала головой:

— Это было везение. И свет. У него были свечи, и он стоял перед очагом. В доме было темно. Пчел тянет к свету, почти как мотыльков.

— Интересно, сидят ли ещё гвардейцы в доме. — Баррич улыбнулся, глядя, как она поднимается, чтобы унести окровавленную воду и тряпку.

— Я потеряла моих пчел, — грустно напомнила Молли.

— Мы пойдем и выкурим ещё, — утешил её Баррич.

Она покачала головой.

— Улей, который работал все лето, дает больше меда. — Она взяла со стола в углу моток чистого льняного бинта и горшочек с мазью. Потом задумчиво понюхала её: — По запаху не похоже на ту, что ты делал.

— Эта ничуть не хуже, — сказал он и, нахмурившись, медленно оглядел комнату: — Молли, как мы заплатим за все это?

— Я об этом позаботилась. — Она продолжала стоять к нему спиной.

— Как? — подозрительно спросил он.

Когда она повернулась к нему, её губы были сжаты. Я хорошо знал, что значит спорить с ней, когда у неё на лице такое выражение.

— Булавка Фитца. Я показала её трактирщику, чтобы получить эту комнату. Сегодня, пока вы оба спали, я отнесла её к ювелиру и продала. — Он открыл рот, но она не дала ему возможности заговорить. — Я знаю, как торговаться, и получила за неё полную цену.

— Она была бесценна, — сказал Баррич. — И должна была перейти к Неттл. — Его губы были поджаты точно так же, как у Молли.

— Неттл гораздо больше нужна теплая постель и каша, чем серебряная булавка с рубином. Даже у Фитца хватило бы ума понять это.

Как ни странно, мне хватило. Но Баррич сказал только:

— Мне придется работать много дней, чтобы выкупить её.

Молли подняла бинты. Она не смотрела на него.

— Ты упрямый человек, и я не сомневаюсь в том, что ты сделаешь все, что захочешь, — сказала она.

Баррич молчал. Я видел по его лицу, как он пытается решить, означает ли это, что он выиграл спор. Молли снова подошла к постели. Она села рядом с ним на кровать, чтобы втереть мазь ему в спину. Он сжал зубы, но не издал ни звука. Потом она опустилась на корточки перед ним.

— Подними руки, я тебя забинтую, — скомандовала она.

Он набрал в грудь воздуха и поднял руки. Она работала ловко, раскатывая бинт и оборачивая его вокруг торса.

— Лучше? — спросила она.

— Гораздо. — Он хотел потянуться, но раздумал.

— Тут немного еды, — предложила Молли, подходя к столу.

— Минуточку.

Я увидел, как взгляд Баррича потемнел. У Молли тоже. Она повернулась к нему, снова поджав губы.

— Молли. — Он вздохнул. Потом начал ещё раз: — Неттл — правнучка короля Шрюда. Видящая. Регал считает, что она угрожает ему. Он может снова попытаться убить тебя. Вас обеих. На самом деле я уверен, что так он и сделает. — Он почесал бороду. Молли молчала. — Может быть, единственный способ защитить вас — это отдать под покровительство истинного короля. Есть человек, которого я знаю… может быть, Фитц тебе говорил. Чейд.

Она молча покачала головой. Глаза её все больше темнели.

— Он мог бы увезти Неттл в безопасное место. И позаботиться, чтобы ты была хорошо обеспечена. — Он говорил это медленно и неохотно.

Молли не раздумывала ни секунды.

— Нет. Она не Видящая. Она моя. И я не продам её — ни за деньги, ни за безопасность. — Она яростно посмотрела на него и прорычала: — Как ты мог подумать, что я соглашусь?

Он улыбнулся её ярости. Я видел виноватое облегчение на его лице.

— Я не думал. Но я был обязан предложить это, — следующие слова он проговорил ещё медленнее, — хотя думал о другом. Не знаю, что ты на это скажешь. Нам все равно придется уехать отсюда и найти город, где нас не знают. — Внезапно он опустил глаза. — Если бы мы обвенчались, прежде чем поедем туда, никто бы не усомнился, что Неттл — моя дочь.

Молли стояла неподвижно, словно окаменев. Молчание длилось долго. Баррич поднял глаза и с мольбой встретил её взгляд.

— Не пойми меня неправильно. Я ничего от тебя не жду… в этом смысле. Но… В Кевдоре есть Камни-Свидетели. Мы можем пойти туда с менестрелем. Я встану перед ними и поклянусь, что она моя. Никто никогда в этом не усомнится.

— Ты готов солгать перед Камнями-Свидетелями? — недоверчиво спросила Молли. — Ты сделаешь это? Ради безопасности Неттл?

Он медленно кивнул, не отводя от неё глаз.

Она покачала головой:

— Нет, Баррич, на это я не пойду. Мы накликаем на себя несчастье, если сделаем это. Все знают, что происходит с теми, кто оскорбляет Камни-Свидетели ложью.

— Я рискну, — мрачно сказал он.

До того как в его жизни появилась Неттл, я никогда не слышал, чтобы этот человек говорил неправду. Теперь он собирался дать лживую клятву. Я подумал, знает ли Молли, что он ей предлагает. Она знала.

— Нет. Ты не будешь лгать. — Она говорила уверенно.

— Молли, пожалуйста.

— Помолчи, — непреклонно сказала она. Она склонила голову набок и смотрела на него, пытаясь что-то решить. — Баррич… — снова заговорила она, и в её голосе была нерешительность, — я слышала… Лейси говорила, что когда-то ты любил Пейшенс. — Она перевела дыхание. — Ты её все ещё любишь? — спросила она.

Баррич выглядел почти рассерженным. Молли встретила его взгляд, в глазах её была мольба, и Баррич склонил голову. Она едва слышала его слова.

— Я люблю мои воспоминания о ней. Какой она была тогда, каким я был тогда… Вероятно, так же, как ты все ещё любишь Фитца.

Теперь была очередь Молли вздрогнуть.

— Кое-что из того, что я помню… да. — Она кивнула, как будто напоминая себе о чем-то. Потом подняла голову и встретила взгляд Баррича. — Но он умер. — Эти слова прозвучали в её устах так, будто она окончательно подводила черту. Потом с мольбой в голосе она добавила: — Послушай меня, только послушай. Всю мою жизнь это было… Сначала мой отец. Он всегда говорил, что любит меня. Но когда он бил и ругал меня, это совсем не было похоже на любовь. Потом Фитц. Он клялся, что любит меня, и нежно прикасался ко мне, но его бесконечная ложь никогда не казалась мне любовью. Теперь ты… Ты никогда не говорил со мной о любви. Ты никогда не прикасался ко мне, ни в гневе, ни с вожделением. Но и твое молчание, и твой взгляд говорят мне о любви больше, чем их слова и прикосновения. — Она ждала. Он молчал. — Баррич? — спросила она с отчаянием.

— Ты молода, — сказал он тихо. — И красива. И так полна жизни. Ты заслуживаешь лучшего.

— Баррич, ты любишь меня? — простой вопрос, робко заданный.

Он положил на колени израненные работой руки.

— Да. — Он сжал кулаки. Чтобы унять дрожь?

Улыбка Молли вырвалась наружу, как солнце из-за туч.

— Тогда ты можешь жениться на мне. А потом, если захочешь, я встану перед Камнями-Свидетелями. И я признаюсь перед всеми, что была с тобой до нашей свадьбы. И покажу им ребенка.

Он наконец поднял глаза. Взгляд его был недоверчив.

— Ты выйдешь за меня замуж? За такого, какой я есть? Старого? Нищего? Калеку?

— Для меня все это не так. Для меня ты просто мужчина, которого я люблю.

Баррич покачал головой. Её ответ только сильнее смутил его.

— И после всего, что ты только что сказала о дурных предзнаменованиях, ты собираешься лгать перед Камнями-Свидетелями?

Молли улыбнулась ему особой улыбкой. Я не видел такой улыбки очень давно. Она разбила мне сердце.

— А кто сказал, что это будет ложь? — тихо спросила она.

Ноздри его раздулись, как у жеребца. Он вскочил и глубоко вздохнул.

— Подожди, — тихо приказала она, и он послушался. Она лизнула большой и указательный пальцы и погасила все свечи, кроме одной. Потом пересекла потемневшую комнату и упала в его объятия.

Я бежал.

— О мой мальчик… Мне так жаль.

Я молча покачал головой. Мои глаза были крепко зажмурены, но слезы все равно катились по щекам. Я снова обрел голос:

— Ей будет хорошо с ним. И Неттл тоже. Баррич как раз такой человек, какого она заслуживает. Нет, Верити. Я должен радоваться этому. Он будет заботиться о них обеих.

Радоваться… Я не чувствовал никакой радости. Только боль.

— Дурную сделку я заключил с тобой. — Верити говорил так, словно искренне переживал за меня.

— Нет. Все в порядке. — Я отдышался. — Пора, Верити. И пусть это будет быстро.

— Ты уверен?

— Как вам угодно.

И он взял у меня мою жизнь.


Это был сон, который уже снился мне раньше. Я знал, каково быть в старческом теле. В тот первый раз я был королем Шрюдом, в мягкой ночной рубашке и в чистой постели. На сей раз было хуже. У меня болел каждый сустав. Внутри все горело, и я обжег себе лицо и руки. В этом теле было больше боли, чем жизни. Как свеча, сгоревшая почти до основания. Я с трудом открыл слипшиеся глаза, растянулся на холодном камне. Волк сидел и смотрел на меня.

Это неправильно, сказал он мне.

Я не мог придумать на это никакого ответа. Это действительно было неправильно. Через некоторое время я заставил себя встать на четвереньки. Руки мои болели. Колени болели. Каждый сустав скрипел и жаловался, когда я заставил себя встать и огляделся. Ночь была теплой, но я все ещё дрожал. На постаменте надо мной громоздился незаконченный дракон.

Я не понимаю. Ночной Волк молил об объяснении.

Я не хочу понимать. Я не хочу знать.

Но хотел я этого или нет, я знал. Я медленно побрел прочь, и волк двинулся следом за мной. Мы прошли мимо умирающего огня между двумя палатками. Никого не было на часах. Из палатки Кетриккен доносились тихие звуки. Лицо Верити — вот что она увидела в сумерках. Темные глаза Верити, глядящие в её глаза. Она верила, что её муж наконец пришел к ней.

На самом деле так оно и было.

Я не хотел слушать. Я не хотел знать. Я шел осторожной стариковской походкой. Огромные каменные глыбы возвышались вокруг нас. Впереди что-то тихо звенело. Я шел через каменные тени с острыми краями к лунному свету.

Однажды ты делил со мной мое тело. Это похоже?

— Нет. — Я произнес это вслух и вместе с этим словом услышал тихое царапанье. Что это?

Я пойду и посмотрю. Волк растаял в тенях. Он вернулся мгновенно. Это Лишенный Запаха. Он прячется от тебя. Он не узнал тебя.

Я знал, где искать его, но мне понадобилось много времени. Это тело вообще с трудом могло двигаться, не говоря уже о том, чтобы двигаться быстро. Когда я подошел к Девушке-на-драконе, мне было ужасно трудно взобраться на постамент. Оказавшись наверху, я увидел повсюду свежие осколки. Я сел у ног дракона, осторожно опустившись на холодный камень, и посмотрел на его работу. Он почти закончил её.

— Шут! — позвал я в темноту.

Он медленно вышел из теней и встал передо мной, опустив глаза.

— Мой король, — сказал он тихо, — я пытался. Но я не могу удержаться. Я не могу оставить её здесь…

Я кивнул медленно, без слов. У основания постамента скулил Ночной Волк. Шут посмотрел на него, потом на меня. На лице его появилось озадаченное выражение.

— Мой лорд? — спросил он.

Я поискал нить связи Силы между нами и нашел её. Лицо шута было совершенно неподвижным. Он пытался понять. Он подошел и сел рядом со мной, глядя на меня так, словно мог видеть сквозь кожу Верити.

— Мне это не нравится, — сказал он наконец.

— Мне тоже, — согласился я.

— Почему же ты…

— Лучше не знать, — быстро проговорил я.

Некоторое время мы сидели молча. Потом шут протянул руку, чтобы смахнуть каменную пыль под ногой дракона. Он встретил мой взгляд, но лицо его все ещё было замкнутым, когда он вытащил из-под рубашки резец. Его молотком был камень.

— Это резец Верити.

— Я знаю. Ему он больше не нужен, а мой нож сломался. — Он осторожно приставил резец к камню. — Да и работает он гораздо лучше.

Я смотрел, как он откалывает очередной кусок. Я соединил его мысли со своими.

— Она тянет твою силу, — заметил я тихо.

— Я знаю. — Упал ещё один осколок. — Мне было любопытно. И мое прикосновение причинило ей боль. — Он снова поднял резец. — Я чувствую, что в долгу перед ней.

— Шут, она может взять все, что ты ей предложишь, и этого все равно не хватит.

— Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами:

— Это тело знает.

Потом я смотрел, как он приложил серебряные пальцы к тому месту, где рубил. Я вздрогнул, но не ощутил никакой боли. Девушка-на-драконе взяла от него что-то. Но у него не было Силы, чтобы творить её своими руками. То, что он ей давал, только причиняло ей новые муки.

— Она напоминает мне мою старшую сестру, — сказал шут в ночь. — У неё были золотые волосы.

Я сидел молча в пронзительной тишине. Он не смотрел на меня, когда добавил:

— Я бы хотел увидеть её ещё раз. Она ужасно баловала меня. Я хотел бы увидеть снова всю мою семью.

Я не услышал в его словах тоски или горя. Шут задумчиво оглаживал камень.

— Дашь мне попробовать?

Он бросил на меня почти ревнивый взгляд.

— Она может не принять тебя, — предупредил он.

Я улыбнулся ему. Улыбкой Верити, сквозь его бороду.

— Между нами связь. Тонкая, как ниточка. Ни эльфийская кора, ни твоя усталость не идут ей на пользу. Но эта связь есть. Положи руку мне на плечо.

Не знаю, почему я это сделал. Может быть, потому, что никогда раньше шут не говорил со мной о сестре и о доме. Я не желал останавливаться и думать об этом. Не думать было гораздо легче, а не чувствовать было легче всего. Шут положил свою руку не на плечо, а на шею. Он сделал это инстинктивно, и он был прав. Кожа к коже. Я узнал его лучше. Я держал серебряные руки Верити перед глазами и восхищался ими. Серебро для глаза и жгучая, кровоточащая рана для тела. Потом, торопясь, пока не успел передумать, я схватил бесформенную переднюю лапу дракона двумя руками. В то же мгновение я почувствовал его. Он чуть ли не извивался внутри камня. Я узнал край каждой чешуйки, кончик каждого страшного когтя. И я узнал женщину, которая вырезала его. Это был круг, очень давний. Круг Салт. Но Салт была слишком гордой. Она хотела остаться в собственном теле, вырезав себя на драконе, которому придавал форму её круг. Они были так преданы ей, что не стали протестовать. И она почти преуспела. Дракон был закончен и почти наполнен. Дракон ожил и начал подниматься, когда круг был поглощен им. Но Салт безумно жаждала оставаться внутри резной девушки. Она не влилась в дракона. И дракон упал, не успев подняться, и снова утонул в камне, погрузившись в него навеки. Круг навсегда остался заключенным в драконе, а Салт — заключенной в девушке. Все это я узнал в мгновение ока. Я чувствовал также голод дракона. Он тянул меня, моля о пище. Многое он взял у шута. Я чувствовал все, что он отдал дракону, светлое и темное. Глумливые насмешки садовников и камергеров в Оленьем замке. Цветущая ветка яблони за окном весной. Я сам и мой камзол, развевающийся на ветру, когда я тороплюсь за Барричем, пытаясь идти вровень с его широкими шагами. Серебряная рыбка, выпрыгивающая из тихого пруда на закате…

Дракон настойчиво звал меня. Внезапно я понял, что на самом деле привело меня сюда. Возьми воспоминания о моей матери и чувства, которые они рождают. Я вовсе не хочу их знать. Возьми рыдания, подступающие к моему горлу, когда я думаю о Молли. Возьми все яркие дни, которые мы прожили с ней. Возьми их великолепие и оставь мне только тени того, что я видел и чувствовал. Дай мне возможность вспоминать их, не раня себя. Возьми мои дни и ночи в подземельях Регала. Достаточно знать, что со мной было сделано. Возьми это и позволь не ощущать мое лицо на каменном полу, не слышать звук, с которым ломается мой нос, не чувствовать вкус и липкое тепло собственной крови. Возьми мою боль, оттого что я никогда не знал моего отца, возьми долгие часы, которые я простаивал перед его портретом, когда Большой зал был пуст и я мог делать это один. Возьми мои…

Фитц. Прекрати. Ты даешь ей слишком много. От тебя ничего не останется. Голос шута внутри меня звучал потрясенно от ужаса того, на что он меня подтолкнул.

…воспоминания о верхушке башни, о голом ветреном Саде Королевы и Галене, стоящем надо мной. Возьми образ Молли, бросающейся в объятия Баррича. Возьми его и погаси, чтобы он никогда больше не мог обжечь меня. Возьми…

Брат мой. Хватит.

Ночной Волк внезапно оказался между мной и драконом. Я знал, что все ещё держу чешуйчатую переднюю лапу, но он зарычал на неё, чтобы она прекратила вытягивать из меня жизнь.

Мне все равно. Пусть она заберет все, сказал я Ночному Волку.

А мне нет. Я не хочу быть связанным с «перекованным». Отойди, Холодная Тварь. Он зарычал.

К моему удивлению, дракон отступил. Шут ущипнул меня за плечо.

Вернись! Уйди от этого.

Я отпустил переднюю лапу дракона. Я открыл глаза и удивился, обнаружив, что вокруг меня все ещё ночь. Шут обнимал Ночного Волка.

— Фитц, — сказал он тихо. Он говорил в гриву Ночного Волка, но я ясно слышал его. — Фитц, прости меня, но нельзя просто выплеснуть всю свою боль. Если ты перестанешь чувствовать боль…

Я не стал его слушать. Я смотрел на переднюю лапу дракона. Там, где мои руки лежали на бугристом камне, теперь были два отпечатка. В них каждая чешуйка была тонкой и безупречной. Я отдал ему все это, подумал я, все это — и какую ничтожную часть дракона мне удалось наполнить. Потом я подумал о драконе Верити. Он был огромным. Как мой король сделал это? Что же он держал в себе все эти годы, чтобы суметь придать форму такому дракону?

— Он многое чувствовал, твой дядя. Великую любовь, безмерную преданность… Иногда мне кажется, что мои двести с лишним лет бледнеют рядом с тем, что он пережил в свои сорок с небольшим.

Мы все трое повернулись к Кеттл. Я не был удивлен. Я знал, что она идет, и мне было все равно. Она тяжело опиралась на палку, кожа на лице ещё больше сморщилась. Она встретила мой взгляд, и я понял, что она знает все. Её связь Силы с Верити была слишком прочной.

— Слезайте отсюда. Все. Да поскорее, пока ещё не очень навредили себе.

Мы медленно подчинились. Я медленнее всех. Суставы Верити болели, тело его очень устало. Кеттл мрачно посмотрела на меня, когда я наконец встал рядом с ней.

— Раз ты все равно собирался это сделать, мог бы вложить себя в дракона Верити, — заметила она.

— Он бы мне не позволил. Вы бы мне не позволили.

— Да. Мы бы не позволили. А теперь разреши мне сказать тебе кое-что, Фитц. Ты пожалеешь о том, что отдал. Со временем ты, конечно, восстановишь некоторые из этих переживаний. Все воспоминания связаны друг с другом и, как человеческая кожа, могут нарастать заново. Со временем, предоставленные самим себе, эти воспоминания перестали бы причинять тебе боль. Но в один прекрасный день тебе может захотеться снова испытать её.

— Сомневаюсь, — сказал я спокойно, чтобы скрыть собственную неуверенность, — у меня ещё осталось вполне достаточно боли.

Кеттл подняла к небу морщинистое лицо и втянула носом воздух.

— Наступает рассвет, — сказала она, словно почуяла его приближение. — Ты должен вернуться к дракону Верити. А вы, — она повернула голову, чтобы посмотреть на шута и Ночного Волка, — должны пойти к краю каменоломни и проверить, не появились ли войска Регала. Ночной Волк, ты сообщишь Фитцу обо всем, что увидишь. Идите. И ты, шут. И оставь наконец в покое Девушку-на-драконе. Тебе пришлось бы отдать ей всю свою жизнь, и даже этого было бы недостаточно. А раз так, не мучь ни её, ни себя. Идите.

Они послушались, но все равно несколько раз оглянулись.

— Пойдем, — резко сказала мне Кеттл.

Она поплелась назад, в ту сторону, откуда пришла.

Я следовал за ней и брел так же скованно, как она, через черные и серебряные тени камней, усыпавших каменоломню. Она выглядела на все свои двести с чем-то лет. Я чувствовал себя ещё старше. Тело болело, суставы трещали. Я поднял руку и почесал ухо. Потом резко отнял её, раздосадованный своей глупостью. Теперь у Верити будет серебряное ухо. Кожа уже горела, и казалось, что далекие ночные насекомые начали гудеть гораздо громче.

— Кстати, я хотела сказать, что очень сожалею. Насчет твоей Молли и всего остального. Я пыталась предупредить тебя.

Голос Кеттл вовсе не звучал огорченно, но теперь я понимал почему. Почти все её чувства были в драконе. Она говорила о том, что она почувствовала бы раньше. Ей все ещё было больно за меня, но она не помнила никакой собственной боли, с которой это можно было бы сравнить.

Я только тихо спросил её:

— Теперь уже не осталось ничего личного?

— Только то, что мы скрываем от самих себя, — грустно ответила она. Потом оглядела меня: — Ты хорошо поступил в эту ночь. Очень хорошо. — Её губы улыбались, но из глаз текли слезы. — Дать ему последнюю ночь юности и страсти. — Тут она заметила выражение моего лица. — Я больше не буду говорить об этом.

Остаток пути мы прошли в молчании.

Я сидел у теплых углей, оставшихся от костра прошлой ночи, и смотрел на рассвет. Гудение ночных насекомых постепенно сменилось утренними песнями далеких птиц. Теперь я слышал их очень хорошо. Как странно, подумал я, сидеть у костра и ждать самого себя. Кеттл ничего не сказала. Она глубоко вдыхала утренний воздух, пока ночь переходила в рассвет, и жадными глазами смотрела на светлеющее небо. Все это она вбирала в себя, чтобы вложить в дракона.

Я услышал шаги и поднял голову. Я приближался. Моя походка была уверенной и быстрой, плечи расправлены. Лицо мое было свежевымытым, мокрые волосы зачесаны и собраны в хвост воина. Верити хорошо позаботился о моем теле. Наши глаза встретились в утреннем свете. Я увидел, как сузились мои глаза, когда Верити оценил свое собственное тело. Я встал и машинально начал отряхивать одежду. Потом понял, что я делаю. Я не рубашку одолжил моему королю. Мой смех звучал громче, чем обычно. Верити покачал моей головой:

— Оставь это, мальчик. Тут уж ничего не исправишь. И в любом случае, я почти покончил с ним. — Он похлопал меня по груди моей ладонью. — Когда-то у меня тоже было такое тело, — сказал он мне, как будто я не знал. — Я совсем забыл, каково это. Совсем забыл… — Улыбка сошла с его лица, когда он посмотрел на меня, глядящего на него его собственными глазами. — Позаботься о нем, Фитц. Оно у тебя только одно.

Волна головокружения. Тьма взвилась перед глазами, колени мои дрогнули, и я сел, чтобы не упасть.

— Прости, — тихо сказал Верити уже своим голосом.

Я поднял глаза и увидел, что он смотрит на меня. Я встретил его взгляд и ничего не сказал. Я чувствовал запах Кетриккен на моей коже. Тело мое было очень усталым. На мгновение у меня возникло ощущение величайшей неправильности всего этого. Глаза Верити встретились с моими и приняли все, что я чувствовал.

— Я не буду ни извиняться перед тобой, ни благодарить тебя. Ни то ни другое не будет соответствовать тому, что ты сделал. — Он покачал головой. — И по правде говоря, как я могу сказать, что сожалею об этом? Это не так. — Он отвел глаза и посмотрел в небо. — Мой дракон поднимется. Моя королева зачала ребенка. Я прогоню красные корабли от наших берегов. — Он глубоко вздохнул. — Нет, я не сожалею о нашей сделке. — Он снова посмотрел на меня. — Фитц Чивэл, ты сожалеешь?

Я медленно встал.

— Не знаю. — Я пытался понять. — Корни этого уходят слишком глубоко. Где бы я начал переделывать свое прошлое? Насколько далеко назад пришлось бы мне дотянуться, сколько всего пришлось бы мне изменить, чтобы изменить это или сказать сейчас, что не сожалею?

Дорога под нами пуста, сообщил Ночной Волк.

Я знаю. Кеттл тоже знает. Она просто хотела занять чем-нибудь шута, а тебя отправила с ним, чтобы он был в безопасности. Вы уже можете вернуться.

— Фитц Чивэл, с тобой все в порядке? — В голосе Верити звучало участие, но оно не могло полностью скрыть торжество.

— Конечно нет, — ответил я им обоим. — Конечно нет…

Я пошел прочь от дракона. У меня за спиной Кеттл нетерпеливо спросила:

— Вы готовы оживить его?

Тихий ответ Верити донесся до моих ушей:

— Нет. Ещё рано. Ещё немного я подержу эти воспоминания при себе. Ещё немного я побуду человеком.

Когда я проходил через лагерь, из своей палатки вышла Кетриккен. На ней были те же самые изношенные в пути туника и гамаши, что и накануне. Волосы её были заплетены в короткую толстую косу. На лбу и в углах рта все ещё оставались морщины. Но лицо её мягко светилось, как драгоценная жемчужина. Обновленная вера сияла в ней. Она глубоко вдохнула утренний воздух и лучезарно улыбнулась мне.

Я поспешил пройти мимо.

Вода в ручье была очень холодной. Жесткие камыши росли вдоль одного берега. Я набрал полные руки, чтобы как следует вымыться. Моя мокрая одежда была брошена в кусты на другой стороне ручья. Тепло зарождающегося дня обещало, что она скоро высохнет. Ночной Волк сидел на берегу и смотрел на меня, сморщив нос.

Я не понимаю. Ты пахнешь совсем не плохо.

Иди охотиться. Пожалуйста.

Ты хочешь побыть один?

Настолько, насколько это вообще возможно.

Он встал и потянулся, отвесив мне при этом низкий поклон.

Когда-нибудь мы останемся вдвоем. Мы будем охотиться. Есть и спать. И ты поправишься.

Хорошо бы нам дожить до этого дня, от всего сердца согласился я.

Волк исчез. Я попробовал поскрести следы пальцев шута на моем запястье. Они не стирались, но зато я узнал очень многое о жизненном цикле тростника. Я сдался. Я понял, что могу содрать с себя всю кожу и все равно не освобожусь от того, что произошло. Я вышел из ручья, стряхивая с себя воду. Одежда моя достаточно высохла, чтобы её можно было надеть. Я сел и стал натягивать сапоги. Я чуть не подумал о Молли и Барриче, но быстро прогнал это видение. Вместо этого я заинтересовался, скоро ли появятся солдаты Регала и успеет ли Верити к тому времени закончить дракона. Может быть, он уже закончен. Я хотел бы увидеть это.

Но ещё больше я хотел побыть один.

Я лег спиной на траву и смотрел вверх, в синее небо над головой. Я попытался почувствовать что-нибудь. Ужас, возбуждение, ярость. Ненависть. Любовь. Но испытывал только смущение. И усталость. Усталость тела и духа. Я закрыл глаза, защищаясь от сияния небес…

Звуки арфы плыли вместе с журчанием ручья. Они смешивались с ним, потом танцевали сами по себе. Я открыл глаза и, сощурившись, поглядел на Старлинг. Она сидела на берегу ручья рядом со мной и играла. Волосы её были распущены и сохли на солнце, крупными волнами струясь по спине. Во рту у неё был зеленый стебелек, босые ноги лежали в мягкой траве. Она встретила мой взгляд, но ничего не сказала. Я смотрел, как её руки перебирают струны. Её левая рука работала больше, компенсируя скованность двух поврежденных пальцев. Я должен был что-то чувствовать по этому поводу. Я не знал что.

— Что хорошего в чувствах? — Я не знал, что хочу задать этот вопрос, пока не произнес его.

Пальцы менестреля замерли над струнами. Она сморщила лоб, глядя на меня.

— Не думаю, что существует ответ на этот вопрос.

— Я не ищу ответы на слишком многие вопросы последнее время. Почему ты не в каменоломне и не смотришь, как они завершают дракона? По-моему, это отличный материал для песни.

— Потому что я здесь, с тобой, — просто сказала она. Потом улыбнулась: — И потому что все остальные заняты. Кеттл спит. Кетриккен и Верити… она расчесывала ему волосы, когда я уходила. Не думаю, что видела раньше улыбку короля Верити. Когда он улыбается, он очень похож на тебя. Как бы там ни было, вряд ли они будут скучать без меня.

— А шут?

Она покачала головой:

— Он скалывает камень вокруг Девушки-на-драконе. Я знаю, что ему не следует делать это, но, по-моему, он не может остановиться. И я не знаю, как заставить его перестать.

— Вряд ли он может помочь ей. Но у него не хватает сил оставить попытки. У него острый язык, но ранимое сердце.

— Я это знаю. Теперь. В некоторых отношениях я знаю его очень хорошо. В других он навсегда останется для меня тайной.

Я молча кивнул в ответ на это. Некоторое время все было тихо. Потом, постепенно, молчание стало другим.

— На самом деле, — неловко сказала Старлинг, — это шут предложил мне найти тебя.

Я застонал. Я подумал, что он мог рассказать ей.

— Я огорчена тем, что Молли… — начала она.

— Но не удивлена, — закончил я вместо неё. Я поднял руку и прикрыл ею глаза, защищаясь от солнечного света.

— Нет, — проговорила она тихо, — не удивлена. — Она искала, что сказать. — По крайней мере, ты знаешь, что она в безопасности и о ней заботятся, — проговорила она.

Я знал. И стыдился, что это так мало утешает меня. То, что я вложил это в дракона, помогло примерно так же, как помогает отрезать зараженную конечность. Избавиться от неё совсем не одно и то же, что выздороветь. Пустота внутри меня ныла. Я смотрел на Старлинг из-под руки.

— Фитц, — сказала она тихо, — однажды я просила тебя… Мягко и по-дружески. Чтобы смягчить боль. — Она отвела глаза и смотрела на блеск солнца в ручье. — Теперь я предлагаю это тебе, — сказала она робко.

— Но я не люблю тебя, — честно признался я и тут же понял, что ничего хуже придумать не мог.

Старлинг вздохнула и отложила арфу.

— Я это знаю. Ты это знаешь. Но сейчас не обязательно было говорить об этом.

— Я понимаю. Сейчас. Дело просто в том, что я не хочу больше никакой лжи, произнесенной или непроизнесенной.

Она склонилась надо мной и закрыла мне рот поцелуем. Через некоторое время она сказала:

— Я менестрель. Я знаю о лжи больше, чем ты узнаешь за всю свою жизнь. И менестрелю ведомо, что иногда ложь — это то, в чем человек нуждается больше всего, чтобы сделать из неё новую правду.

— Старлинг… — начал я.

— Ты же знаешь, что скажешь сейчас не то, что нужно, — улыбнулась она. — Почему бы тебе не помолчать немного? Не надо ничего обрубать. Перестань думать хотя бы ненадолго.

Но на самом деле это было довольно долго.

Когда я проснулся, Старлинг все ещё лежала рядом со мной. Ночной Волк стоял над нами и смотрел на меня, тяжело дыша от жары. Когда я открыл глаза, он прижал уши и медленно вильнул хвостом. Капля теплой слюны упала мне на руку.

— Уходи.

Остальные зовут тебя. И ищут, склонил он голову, глядя на меня.

Я сел и раздавил трех москитов на груди. Остались кровавые следы. Я потянулся за рубашкой.

Что-нибудь случилось?

Нет. Они готовы разбудить дракона. Верити хочет попрощаться с тобой.

Я мягко потряс Старлинг за плечо.

— Просыпайся, а то пропустишь пробуждение дракона.

Она лениво потянулась.

— Для этого я встану. Но не могу придумать ничего другого, что могло бы заставить меня хотя бы пальцем шевельнуть. Кроме того, это, возможно, мой последний шанс написать песню. По иронии судьбы я всегда нахожусь где-нибудь в другом месте, когда ты делаешь что-нибудь интересное.

Я вынужден был улыбнуться.

— Так. Значит, ты решила не сочинять песни о бастарде Чивэла? — поддразнил я её.

— Может, и сочиню. Любовную балладу. — Она таинственно улыбнулась. — Она-то точно выйдет очень интересной.

Я встал и помог Старлинг подняться. И поцеловал её. Ночной Волк нетерпеливо заскулил, и она быстро повернулась у меня в объятиях. Волк потянулся и низко поклонился ей. Когда она снова обернулась ко мне, глаза её были широко раскрыты.

— Я предупреждал тебя, — сказал я ей.

Она только засмеялась и нагнулась, чтобы собрать нашу одежду.

Глава 39

ДРАКОН ВЕРИТИ

Войска Шести Герцогств подошли к Голубому озеру и захватили несколько торговых судов, чтобы переправиться к Горному Королевству, как раз в те самые дни, когда красные корабли шли вверх по Винной реке к Тредфорду. Тредфорд никогда не был укрепленным замком. Хотя весть о приближении пиратов была доставлена вовремя, она была встречена общим пренебрежением. Какую опасность могут представлять двенадцать варварских кораблей для такого большого города, как Тредфорд? Городская стража была наготове, и хотя некоторые купцы перевезли товары из складов у воды, но большинство горожан считали, что если уж пираты ухитрятся дойти по реке до самого Тредфорда, лучники стражи легко перебьют их до того, как они успеют нанести серьезный ущерб. Все думали, что пираты прибудут с каким-нибудь предложением для короля Шести Герцогств. Люди серьезно обсуждали, какую часть прибрежных территорий пираты потребуют уступить им и возможно ли восстановление торговли с самими островитянами, не говоря уж о торговом пути по Оленьей реке.

Это всего лишь один пример ошибки, которую легко допустить, когда думаешь, что знаешь, чего хочет враг, и действуешь соответственно. Жители Тредфорда приписывали красным кораблям то же стремление к процветанию и миру, которое испытывали они сами. Но горько ошиблись те, кто предсказывал действия пиратов, исходя из этого.


Кетриккен вряд ли верила в то, что Верити должен умереть, чтобы оживить дракона, — до тех пор, пока он не поцеловал её на прощание. Он поцеловал её с любовью, широко разведя руки, чтобы не дотронуться до неё, и наклонив голову, чтобы серебряные пятна на коже не коснулись её лица. Несмотря на все это, это был нежный поцелуй, полный любви и страсти. Через мгновение она прижалась к нему. Он что-то тихо сказал ей. Она медленно положила руки себе на живот.

— Как ты можешь быть так уверен? — спросила она его. Слезы уже катились по её щекам.

— Я знаю, — сказал он твердо. — И поэтому первое, что я должен сделать, это вернуть тебя в Джампи. На этот раз ты должна быть в безопасности.

— Мое место в Оленьем замке, — возразила Кетриккен.

Я подумал, что Верити станет спорить, но…

— Ты права. Так и есть. И я доставлю тебя туда. Прощай, любовь моя.

Кетриккен не ответила. Она стояла и смотрела, как он уходит, и глубочайшее непонимание было на её лице.

После дней, проведенных в ожидании этого события, все казалось мне поспешным и скомканным. Кеттл напряженно ходила вокруг дракона. Она рассеянно попрощалась со всеми нами и теперь бродила по постаменту и дышала так, словно только что бежала наперегонки. Она все время касалась дракона — гладила пальцами, проводила рукой. Цвет струился за её прикосновениями и держался некоторое время, медленно бледнея.

Верити прощался серьезнее. Старлинг он попросил:

— Позаботься о моей леди. Пой свои песни честно и не позволяй никому усомниться в том, что ребенок, которого она носит, мой. Эту истину я доверяю тебе, менестрель.

— Я сделаю все, что смогу, мой король, — серьезно ответила Старлинг.

Она подошла и встала рядом с Кетриккен. Вместе с королевой она должна была занять место на широкой спине дракона. Она вытерла влажные пальцы о край туники и проверила, надежно ли держится на спине сумка с арфой. Она нервно улыбнулась мне. Нам обоим не нужны были никакие другие прощания.

Все были в некоторой растерянности из-за моего решения остаться.

— Солдаты Регала приближаются, — ещё раз напомнил мне Верити.

— Тогда вам лучше поторопиться, чтобы я не оказался в каменоломне к моменту их появления, — напомнил ему я.

Он нахмурился.

— Если я увижу их на дороге, я постараюсь, чтобы они не добрались сюда, — заверил он меня.

— Не рискуйте моей королевой, — сказал я.

Ночной Волк был для меня предлогом остаться. У него не было ни малейшего желания лететь на драконе. Я не мог оставить его. Но я был уверен, что Верити знает истинную причину. Я не думал, что вернусь в Бакк. Я уже вынудил Старлинг обещать, что в песне не будет никакого упоминания обо мне. Такое обещание нелегко было выжать из менестреля, но я настоял. Я не хотел, чтобы Баррич или Молли знали, что я жив.

— В этом, дорогой друг, ты был Жертвенным, — тихо сказала мне Кетриккен.

Большего комплимента она не могла мне сделать. Я знал, что с её губ никогда не сорвется ни одного слова обо мне.

Труднее всего было с шутом. Все мы уговаривали его отправиться с королевой и менестрелем. Он отказывался. «Белый Пророк останется со своим Изменяющим» — упрямо твердил он. Я втайне думал, что шут скорее остается с Девушкой-на-драконе. Она начала овладевать им, и это пугало меня. Он должен был оставить её до того, как в каменоломне появится отряд Регала. Наедине я сказал ему об этом, и он легко согласился, но взгляд его был рассеянным. Я не сомневался, что у него есть собственные планы. У нас не было времени спорить.

Наступил момент, когда у Верити не осталось больше никаких причин медлить. Мы мало сказали друг другу, но я чувствовал, что больше говорить и не следовало. Все, что происходило сейчас, казалось мне неизбежным. Все было так, как сказал шут. Оглядываясь назад, я вижу, в каком месте его пророчества смели нас в этот поток. Никого нельзя винить. И никого нельзя назвать невиновным. Верити кивнул мне и пошел к дракону. Потом резко остановился. Он повернулся, расстегивая изношенный пояс с мечом, и подошел ко мне, слегка намотав пояс на ножны.

— Возьми мой меч, — сказал он. — Мне он больше не нужен. А ты, похоже, потерял тот, что я дал тебе раньше. — Он вдруг застыл, словно передумал. Потом поспешно вытащил меч из ножен. В последний раз он провел серебряной рукой по лезвию, и оно засверкало. Голос его был хриплым, когда он сказал: — Было бы невежливо по отношению к Ходд передать его тебе с таким затупленным клинком. Будь с ним бережнее, чем я, Фитц. — Он снова вложил меч в ножны и вручил мне. Его глаза встретились с моими. — И с собой будь более бережен, чем был я. Я любил тебя, знаешь ли. Несмотря на все, что я сделал с тобой, я любил тебя.

Сперва я не мог найти никакого ответа. Потом, когда Верити подошел к дракону и положил руки ему на лоб, я сказал:

— Я никогда в этом не сомневался. И вы никогда не сомневайтесь, что я любил вас.

Наверное, я до самой смерти не забуду эту его прощальную улыбку и взгляд, брошенный через плечо. Его глаза в последний раз обратились к королеве. Он крепко прижал руки к чешуйчатой голове дракона. Он смотрел на Кетриккен, когда уходил. На мгновение я ощутил запах её кожи, ощутил вкус её губ, гладкое тепло плеч в моих объятиях. Потом это слабое воспоминание исчезло. Для моего Дара и моей Силы они исчезли так, словно их «перековали». На какое-то страшное мгновение я видел пустое тело Верити. Потом он влился в дракона. Кеттл прислонялась к плечу статуи. Она исчезла ещё быстрее, чем Верити, разлившись по чешуе бирюзой и серебром. Цвет хлынул на огромное существо и окрасил его. Никто не дышал, если не считать тихого поскуливания Ночного Волка. Величайшая тишина застыла под летним солнцем. Я слышал, как Кетриккен приглушенно всхлипнула.

А потом огромное чешуйчатое тело втянуло воздух в легкие — будто порыв ветра налетел на нас. Его глаза, когда он их открыл, оказались черными и блестящими глазами Видящего, и я знал, что ими смотрит Верити. Он поднял огромную голову на грациозной шее. Дракон потянулся, как кошка, сжимая и разжимая когти, подобрал лапы, и когти его глубоко прорезали черный камень. Словно парус, подхваченный ветром, расправились гигантские крылья. Он тряхнул ими, как коршун, оправляющий оперение, и снова сложил, прижав к телу. Хвост его хлестнул по земле, подняв в воздух каменную пыль и осколки. Огромная голова повернулась, взгляд требовал, чтобы мы восхитились его новым телом, как и он сам.

Верити-дракон двинулся вперед, чтобы представиться своей королеве. Рядом с его склоненной головой она казалась совсем крошечной. Она вся целиком отражалась в одном блестящем черном глазу. Потом он опустил перед ней плечо, приглашая её сесть. На мгновение горе исказило её лицо. Потом Кетриккен глубоко вздохнула и стала королевой. Она бесстрашно вышла вперед и положила руку на сверкающее голубое плечо Верити. Его чешуя была скользкой, и Кетриккен трижды чуть не упала, взбираясь ему на спину, а потом поползла и села верхом ему на шею. Старлинг с ужасом и восхищением посмотрела на меня и последовала за королевой. Я видел, как она заняла место за спиной Кетриккен и ещё раз убедилась, что сумка с арфой хорошо держится.

Кетриккен подняла руку, прощаясь с нами. Она что-то кричала, но слова унес от меня ветер от расправившихся крыльев дракона. Раз, два и три он хлопнул ими как бы для того, чтобы почувствовать свою силу. Каменная пыль и осколки полетели мне в лицо, Ночной Волк прижался к моей ноге. Дракон согнулся и присел, подбирая под себя ноги. Широкие бирюзовые крылья снова забились — и вдруг он подпрыгнул в воздух. Этот прыжок не был грациозным, и дракон немного покачивался, взлетая. Я видел, как Старлинг отчаянно вцепилась в Кетриккен, но королева наклонилась вперед к шее дракона и крикнула что-то ободряющее. В четыре взмаха крылья пронесли дракона до середины каменоломни. Он взмыл вверх, кружа над холмами и деревьями, окружавшими каменоломню. Я увидел, как он, накренившись, пролетел по дуге, чтобы обследовать дорогу Силы. Взмахи крыльев стали ровнее, унося его все выше и выше. Его живот был голубовато-белым, как у ящерицы. Я прищурился, чтобы разглядеть его на фоне летнего неба. А потом, синей с серебром стрелой, он исчез, набирая скорость, в направлении Бакка. Ещё долго после того, как он скрылся, я смотрел ему вслед.

Наконец я выдохнул. Меня била дрожь. Я вытер глаза рукавом и повернулся к шуту. Которого не было.

— Ночной Волк! Где шут?

Мы оба знаем, куда он пошел. И незачем так кричать.

Я не сомневался, что он прав. Тем не менее я не мог противиться охватившей меня тревоге. Я побежал вниз по насыпи, оставив за спиной опустевший постамент.

— Шут! — крикнул я, добежав до палатки.

Я даже заглянул внутрь, надеясь, что он упаковывает вещи, которые мы собирались взять с собой. Я не знаю, почему у меня возникла такая глупая надежда.

Ночной Волк не ждал. Когда я добежал до Девушки-на-драконе, он уже был там. Он спокойно сидел, аккуратно обернув хвост вокруг ног, и смотрел вверх, на шута. Я замедлил шаг, когда увидел его. Недоброе предчувствие немного ослабло. Шут сидел на краю постамента и болтал ногами, прислонившись затылком к ноге дракона. Поверхность постамента была засыпана свежими осколками — работа сегодняшнего дня. Лицо шута было печальным. По контрасту с ярко-зеленой шкурой дракона он теперь казался не белым, а светло-золотым. Даже его тонкие шелковистые волосы приобрели золотистый оттенок. Глаза, которыми он взглянул на меня, были бледными топазами. Он очень медленно покачал головой, но не заговорил, пока я не прислонился к пьедесталу.

— Я надеялся. Не мог не надеяться. Но сегодня я увидел, что должно быть вложено в дракона, чтобы он полетел. — Он сильнее затряс головой. — И даже если бы у меня была Сила, мне не было бы смысла её отдавать. Даже если бы Девушка-на-драконе поглотила меня всего, этого было бы недостаточно.

Я не стал говорить, что знаю это. Я даже не сказал, что подозревал это с самого начала. Я научился кое-чему у Старлинг Певчего Скворца. Я дал ему помолчать некоторое время. Потом сказал:

— Мы с Ночным Волком сходим за джеппами. Когда я вернусь, нам лучше быстро собраться и уйти. Я не заметил, чтобы Верити кого-то преследовал. Скорее всего, это означает, что солдаты Регала все ещё далеко. Но я не хочу рисковать.

Он глубоко вздохнул:

— Это разумно. Пришло время и шуту быть разумным. Когда ты вернешься, я помогу тебе собраться.

Я осознал, что все ещё сжимаю меч Верити. Тогда я вытащил из ножен свой простой короткий меч и заменил его клинком, который когда-то Ходд выковала для Верити. Мне странно было ощущать его вес. Короткий меч я протянул шуту:

— Хочешь его?

Он озадаченно поглядел на меня:

— Для чего? Я шут, а не убийца. Я даже никогда не учился им пользоваться.

Я оставил его, чтобы дать ему возможность попрощаться. Когда мы выходили из каменоломни и направлялись к лесу, где паслись джеппы, волк поднял нос и принюхался.

Вот и все, что осталось от Каррода, — вонь, заметил он, когда мы проходили мимо останков.

— Наверное, следовало бы похоронить его, — сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к Ночному Волку.

Нет смысла закапывать мясо, которое уже сгнило, удивился он.

Я прошел мимо черной колонны не без некоторого содрогания. Наших джеппов я нашел на лужайке на склоне холма. Поймать их оказалось не так легко, как я ожидал. Ночной Волк получил от этого куда больше удовольствия, чем джеппы или я. Я выбрал вожака и ещё одного, но, когда мы пошли прочь, остальные отправились за нами. Этого следовало ожидать. Я надеялся, что остатки стада останутся и одичают. Меня не привлекала мысль о шести джеппах, следующих за мной всю дорогу назад в Джампи. Новая мысль пришла мне в голову, когда я провел их мимо колонны в каменоломню. Мне не нужно возвращаться в Джампи.

Охота здесь не хуже, чем везде.

У нас есть шут, и мы должны думать о нем, как и о себе.

Ну, я его не оставлю голодным!

А когда наступит зима?

Когда наступит зима, тогда… На него напали!

Ночной Волк не стал ждать меня. Он бросился вперед, как серая молния, на бегу царапая когтями по черному камню каменоломни. Я отпустил джеппов и побежал за ним. Нос волка сообщил мне о чужом человеческом запахе в воздухе. Мгновением позже, летя к цели, он узнал Барла.

Шут не покинул Девушку-на-драконе. Там Барл и нашел его. Судя по всему, он подобрался незаметно, хотя шута трудно было застать врасплох. Возможно, его подвела одержимость. Как бы то ни было, Барл успел нанести первый удар. Кровь текла по руке шута и капала с его пальцев. Он взбирался все выше на дракона, оставляя за собой кровавые следы. Теперь он висел, обхватив ногами плечи девушки и вцепившись одной рукой в открытую пасть дракона. В свободной руке он сжимал нож. Он мрачно смотрел на Барла и ждал. Сила бурлила в Барле, сердитая и разочарованная.

Барл влез на пьедестал и пытался взобраться на самого дракона, потому что хотел коснуться шута и схватить его Силой. Покрытая гладкой чешуей шкура дракона мешала ему. Только такой проворный человек, как шут, мог взобраться настолько высоко. Барл выхватил меч и ударил по поджатым ногам шута. Он промахнулся, и клинок врезался в спину девушки. Шут вскрикнул так громко, как будто лезвие коснулось его, и попытался залезть ещё выше. Я видел, как его рука скользнула на том месте, где камень залила его собственная кровь, он съехал вниз, отчаянно пытаясь удержаться, и опустился прямо на спину дракона за спиной девушки. Я увидел, что он ударился о её плечо. Он сидел, полуоглушённый, не в силах пошевелиться.

Барл размахнулся для второго удара, который должен был отрубить шуту ногу. Но беззвучно, как сама месть, Ночной Волк вскочил на пьедестал и прыгнул на Барла. Я все ещё бежал к ним и видел, как Ночной Волк повалил Барла вперед прямо на Девушку-на-драконе. Он упал на колени рядом со статуей. Меч его снова не попал по шуту и пришелся по блестящей зеленой шкуре дракона. Рябь цвета разошлась во все стороны от удара металла по камню, наподобие той, что возникает, если бросить камешек в спокойный пруд. Я добежал до пьедестала, когда челюсти Ночного Волка сомкнулись на шее Барла. Барл испустил пронзительный, душераздирающий крик. Он выронил меч и поднял руки в нелепой попытке разжать безжалостные челюсти волка. Ночной Волк тряс его, как кролика. Он уперся передними лапами в широкую спину Барла и сдавил его глотку ещё сильнее.

Некоторые вещи происходят так быстро, что их трудно описать словами. Я почувствовал Уилла у себя за спиной в то самое мгновение, когда льющаяся кровь Барла хлынула потоком. Ночной Волк разорвал артерию у него на шее, и жизнь Барла, пульсируя, хлестала из него алыми струями.

Для тебя, брат мой, сказал Ночной Волк шуту. Эта смерть для тебя!

Он так и не отпустил Барла и теперь снова тряхнул его.

Кровь била фонтаном, а Барл сопротивлялся, не зная, что он уже мертв. Кровь залила блестящую чешую дракона и бежала по ней, собираясь в лужу в каменных обломках, которые остались от попыток шута высвободить ноги и хвост огромного существа. А там кровь бурлила и дымилась, въедаясь в камень, как кипящая вода разъедает ледяную глыбу. Чешуя и когти задних ног дракона оказались на свободе, обнажились детали огромного хвоста. Когда Ночной Волк наконец отбросил безжизненное тело Барла, крылья дракона расправились.

Девушка-на-драконе взвилась в воздух. Она так долго стремилась к этому! Подъем её казался легким, не требовавшим усилий, словно она уплывала в небо. И она унесла с собой шута. Я видел, как он наклонился вперед, инстинктивно вцепившись в гибкую талию сидевшей перед ним девушки. Мне не было видно его лица. Я заметил её спокойные глаза и неподвижный рот. Может быть, эти глаза и видели что-то, но она была такой же частью дракона, как хвост или крыло. Просто ещё один придаток, за который цеплялся шут, пока они поднимались все выше и выше.

Все это я заметил мельком, глазами волка. Собственный мой взгляд был обращен на бежавшего ко мне Уилла. В руках у него был обнаженный клинок, и бежал он легко. Поворачиваясь и выхватывая меч Верити, я обнаружил, что он выходит из ножен медленнее, чем короткий меч, к которому я привык.

Волна Силы ударила меня в тот самый миг, когда острие клинка Верити появилось из ножен. Я чуть не упал и резко поднял стены мысленной защиты. Уилл хорошо знал меня. Эта первая волна была замешена не только из страха, но и из особой боли, приготовленной специально для меня. Я снова ощутил шок от ломающегося носа и ожог на разрубленном лице, хотя кровь и не струилась по моей груди, как это было раньше. В одно страшное мгновение все, что я мог сделать, — это держать мои стены, сопротивляясь этой калечащей боли. Меч, который я сжимал, внезапно показался мне сделанным из свинца. Он повис у меня в руках, острие ударилось о землю.

Меня спасла смерть Барла. Когда Ночной Волк сбросил вниз его безжизненное тело, она ударила по Уиллу. Его веки опустились и почти сомкнулись при столкновении с ней. Не стало последнего члена его круга. Уилл словно бы съежился для моих ощущений — не только потому, что Сила Барла больше не поддерживала его, но и потому, что его захлестнуло горе. Я нашел в памяти образ гниющего тела Каррода и швырнул его в Уилла, закрепляя успех. Он отшатнулся.

— Ты опоздал, Уилл, — выкрикнул я. — Дракон Верити уже взлетел. Сейчас он летит в Бакк. Его королева летит с ним, и под сердцем у неё наследник престола. Законный король вернет себе корону и трон, очистит побережье от красных кораблей и выгонит с гор войска Регала. Чего бы ты ни искал здесь, ты потерпел поражение. — Странная улыбка искривила мои губы. — Я победил.

Ночной Волк, рыча, подошел и встал рядом со мной.

И тогда лицо Уилла стало другим. Теперь Регал смотрел на меня его глазами. Смерть Барла волновала его так же мало, как возможная гибель Уилла. Он не чувствовал никакого горя, только бешеную злобу из-за того, что его могущество уменьшилось.

— Если так, — сказал он голосом Уилла, — то я хочу только убить тебя, бастард. Чего бы это ни стоило.

Он улыбнулся мне улыбкой человека, который знает, как упадут игральные кости ещё до того, как они приземлятся. На миг неуверенность и страх охватили меня. Я укрепил свои стены, чтобы защититься от магической атаки Уилла.

— Ты действительно думаешь, что одноглазый человек с мечом чего-нибудь стоит против моего клинка и моего волка, Регал? Или ты хочешь пожертвовать его жизнью так же небрежно, как ты пожертвовал другими жизнями? — Я бросил этот вопрос в слабой надежде натравить их друг на друга.

— Почему бы и нет? — спокойно поинтересовался Регал голосом Уилла. — Или ты думаешь, что я настолько же глуп, как мой брат, и удовлетворился одним кругом Силы?

Магическая волна обрушилась на меня, как стена воды. Я пошатнулся под её ударом, но быстро пришел в себя и бросился на Уилла с твердым намерением прикончить его. Но слова Регала грызли мне душу. Ещё один круг?

Одноглазый или нет, Уилл был быстр. Его клинок был продолжением руки. Он встретил мой удар и парировал его. На мгновение мне захотелось ощутить в руке знакомую тяжесть моего старого короткого меча. Потом я отбросил эти мысли как бесполезные и думал только о том, как пробить защиту давнего врага. Волк быстро двинулся мимо меня, прижавшись брюхом к земле, пытаясь подойти к Регалу со стороны слепого глаза Уилла.

— Три новых круга! — Голос Уилла прерывался от усилий, когда он снова отбил мой удар.

Я ушел от его выпада и попытался выбить у него из рук клинок. Но Уилл был слишком быстрым.

— Молодые, сильные люди, владеющие Силой. Чтобы вырезать собственных драконов! — Широкий замах, обдавший меня холодным ветром. — Драконы в моем распоряжении, преданные мне! Драконы, которые оставят от Верити только кровь и чешую! — Он развернулся и попытался ударить Ночного Волка.

Тот отчаянным рывком отскочил в сторону.

Я прыгнул вперед, но меч Уилла вновь оказался проворнее и успел отразить удар. Он сражался с невероятной быстротой. Снова Сила? Или только иллюзия?

— Потом они уничтожат красные корабли. Для меня. И откроют горные проходы. Для меня. Я стану героем. Никто не сможет противостоять мне.

Его клинок обрушился на мой. Удар отдался в плече. Слова обрушились на меня не менее тяжело. В них была искренность и решимость. Подкрепленные Силой, они захлестывали меня ощущением безнадежности.

— Я овладею дорогой Силы. Древний город будет моей новой столицей. Все мои круги окунутся в магическую реку.

Ещё один выпад в сторону Ночного Волка. Он сбрил клок шерсти с его плеча. И снова он раскрылся слишком коротко для моего неуклюжего клинка. Мне казалось, будто я стою по плечи в воде и сражаюсь с человеком, клинок которого легок, как соломинка.

— Глупый бастард! Неужели ты думал, что мне есть дело до какой-то беременной шлюхи и одного летающего дракона? Каменоломня — вот настоящий приз, и ты любезно предоставил его мне. Камни, из которых появится два десятка… нет, сотня драконов!

Как мы могли быть так глупы? Как мы могли не понять, что на самом деле ищет Регал? Мы думали о народе Шести Герцогств, о крестьянах и рыбаках, которым нужна была рука короля для защиты. Но Регал… Он думал только о том, что Сила может выиграть для него. Я знал, какими будут его следующие слова, ещё до того, как он произнес их.

— Удачный и Калсида встанут на колени передо мной. Эти, на Внешних островах, будут дрожать при звуке моего имени.

Идут другие! И сверху тоже!

Предупреждение Ночного Волка чуть не стоило мне жизни. На мгновение я отвел взгляд, чтобы посмотреть наверх, и Уилл бросился на меня. Я попятился, едва не побежав, чтобы не попасть под его удары. Далеко за его спиной от входа в каменоломню к нам, размахивая мечами, бежало человек двенадцать. Они двигались не строем, но гораздо более сплоченно и слаженно, чем могут бежать обыкновенные солдаты. Круг. Я чувствовал их Силу, словно порыв штормового ветра, предшествующего шквалу. Уилл внезапно прекратил наступление. Мой волк двинулся к нему и остальным, оскалившись и рыча.

Ночной Волк! Прекрати! Ты не можешь сражаться с двенадцатью клинками, послушными мысленным приказам.

Уилл опустил меч, потом легким движением вложил его в ножны и через плечо бросил своему кругу:

— Не возитесь с ним. Пусть его прикончат лучники.

Взгляд на высокие стены каменоломни показал мне, что это не блеф. Одетые в коричневое с золотом солдаты занимали позиции. Было ясно, что именно я был их целью. Они не собирались сражаться с Верити, они хотели только захватить каменоломню. Ещё одна волна унижения и отчаяния нахлынула на меня. И тогда я поднял клинок и бросился на Уилла. По крайней мере, я прикончу его.

Стрела щелкнула по камню там, где я стоял, другая упала прямо между лапами Ночного Волка. Но тут со стены каменоломни к западу от нас раздался крик. Девушка-на-драконе пронеслась надо мной, шут сидел у неё на спине, в челюстях дракона отчаянно извивался коричневый с золотом лучник — а потом вдруг исчез. Из пасти дракона вылетело облачко дыма или пара. Ожившая статуя взмахнула крыльями, снова спустилась, схватив ещё одного лучника. Другой спрыгнул в каменоломню, пытаясь спастись. Ещё одно облачко дыма.

Все мы, стоящие на дне каменоломни, некоторое время лишь тупо таращились вверх. Уилл опомнился быстрее, чем я. Свирепый крик лучникам, звенящий Силой:

— Стреляйте по ней! Сбейте её!

Почти мгновенно туча стрел с жужжанием устремилась наперерез Девушке-на драконе. Некоторые пролетели по дуге и упали на землю. Остальные она разогнала одним мощным взмахом крыльев — ветер подхватил стрелы, и они, словно соломинки, посыпались на дно каменоломни. Девушка-на-драконе на миг зависла в воздухе и спикировала прямо на Уилла.

Он бежал. Я думаю, что Регал покинул его, как только Уилл принял это решение. Он бежал, и на мгновение показалось, что он гонится за волком, который уже покрыл половину расстояния до круга. Но потом члены круга осознали, что Уилл бежит к ним, а в воздухе у него за спиной парит дракон. И они бросились наутек туда, откуда явились. Я поймал короткое мгновение восторженного триумфа Ночного Волка из-за того, что ему удалось обратить в бегство двенадцать воинов. Потом он припал к земле, и Девушка-на-драконе пронеслась над нами.

Когда она пролетала, я ощутил не только ветер, поднятый её могучими крыльями, но и головокружительное прикосновение Силы, которое на миг вырвало у меня все мысли. Как будто мир неожиданно погрузился в абсолютную тьму и почти сразу же вернулся ко мне в полной яркости. Я споткнулся на бегу и несколько секунд не мог вспомнить, почему у меня в руках обнаженный меч и кого я преследую. Я увидел, как бегущий впереди Уилл тоже оступился, когда его накрыла тень дракона, а потом споткнулись и его двенадцать учеников.

Девушка-на-драконе попыталась на лету схватить Уилла когтями. Его спасли торчащие повсюду глыбы черного камня: размах её крыльев был слишком широк, и Уиллу удалось спрятаться в тесном лабиринте. Она вскрикнула от разочарования — высокий резкий крик охотящегося коршуна, — набрала высоту и взмахнула крыльями, чтобы сделать второй бросок. Я охнул, когда она влетела прямо в звенящее облако стрел. Они бессильно ударялись о её шкуру, с таким же успехом лучники могли бы стрелять в черные скалы вокруг. Только шут пригнулся, прячась от стрел. Девушка-на-драконе вдруг круто развернулась, пролетела над лучниками, схватила ещё одного из них и мгновенно поглотила.

Снова её тень пронеслась надо мной, и снова мгновение моей жизни было вырвано у меня. Я открыл глаза и увидел, что Уилл исчез. Оглядевшись, я нашел его: он, пригнувшись, петлял между каменными глыбами совсем как заяц, который запутывает свои следы, спасаясь от ястреба. Членов круга не было видно, но тут из тени выскочил Ночной Волк и побежал рядом со мной.

О брат мой. Лишенный Запаха хороший охотник, ликовал он. Мы поступили мудро, приняв его в стаю.

Уилл — моя добыча! — предупредил я.

Твоя добыча — моя добыча, ответил он очень серьезно. Это стая. И он не будет ничьей добычей, если мы не найдем его.

Он был прав. Я слышал впереди крики и время от времени видел мелькание коричневого с золотом, когда люди сновали между каменными блоками. Но многие из них быстро поняли, что единственный способ укрыться от дракона — это держаться поближе к огромным камням.

Они бегут к колонне. Если мы доберемся до того места, откуда её видно, мы сможем подождать его там.

Это казалось логичным. Попытка бежать через колонну была их единственной надеждой. Я все ещё слышал время от времени глухой стук, когда стрелы дождем сыпались на шкуру дракона, но большинство лучников бежали из каменоломни, пытаясь найти укрытие под сводами леса. Мы с Ночным Волком отбросили поиски Уилла и отправились прямиком к колонне. Мне пришлось убедиться, что некоторые из лучников Регала остались верны своему долгу: несмотря ни на что, если мы с волком выходили на открытое место, немедленно слышался крик: «Вот они!» — и стрелы дождем сыпались туда, где мы только что стояли.

Когда мы подошли к путевому столбу, двое из нового круга Регала как раз провалились в черную колонну, едва дотронувшись до неё. Они выбрали знак каменного сада. Мы держались возле огромной глыбы камня, защищавшей нас от стрел.

Он уже прошел?

Возможно. Подожди.

Минула вечность, потом другая, и ещё одна… Я уже уверился в том, что Уилл бежал от нас. Девушка-на-драконе тенью промелькнула над стенами каменоломни. Крики её жертв раздавались реже. Лучники прятались под деревьями. Мельком я увидел её кружащей высоко над каменоломней. Она парила, покачиваясь на крыльях, сверкая изумрудной зеленью на фоне голубого неба. Я подумал, что же чувствует шут, летая на ней. По крайней мере, он может держаться за девушку. Внезапно она наклонилась, сложила крылья и спикировала прямо на нас. И когда она это сделала, Уилл проворно выбрался из укрытия и со всех ног бросился к колонне.

Мы с Ночным Волком ринулись за ним. Мы почти догнали его. В то мгновение, когда кончики его пальцев коснулись колонны, волк прыгнул. Его передние лапы ударили по спине Уилла, и тот повалился на путевой столб головой вперед. Я увидел, как Уилл тает в камне, закричал на Ночного Волка и попытался оттащить его. Он крепко сжимал в зубах икру Уилла, но добыча ушла — её вырвали у нас. В то мгновение, когда челюсти волка сомкнулись на теле Уилла, нас снова накрыла тень дракона. Я потерял связь с миром и провалился во тьму.

Легенды о героях, которые боролись с темными силами в преисподней… В некоторых из них говорится о людях, которые по своей воле вступили в темную неизвестность, чтобы освободить друзей или возлюбленных. В безвременье мне был совершенно явственно предложен выбор. Я мог схватить Уилла и выдавить из него жизнь или прижать к себе Ночного Волка и не давать ему распасться под действием сил, которые ворвались в его волчье сознание и существо. На самом деле никакого выбора не было.

Мы оказались в прохладной тени на затоптанной траве. Мгновение перед глазами была только темнота и движение в ней; потом мы снова смогли дышать и чувствовать. И бояться. Я поднялся на ноги, удивленный, что у меня в руках все ещё остается меч Верити. Ночной Волк привстал. С трудом сделал два шага и упал.

Болен. Отравлен. Весь мир качается.

Лежи смирно и дыши.

Я встал перед ним и поднял глаза, чтобы оглядеться. Мой взгляд встретил не только Уилл, но и большая часть нового круга Регала. Они все ещё тяжело дышали, а один тревожно закричал, увидев нас. На крик прибежали несколько стражников из Фарроу. Они рассыпались, чтобы окружить нас.

Мы должны вернуться через колонну. Это наш единственный шанс.

Я не могу. Ты иди. Голова Ночного Волка упала на лапы. Глаза его закрылись.

Это не стая, жестко сказал я и поднял меч Верити. Вот, значит, как я умру. Я был рад, что шут не сказал мне. Скорее всего, я бы покончил с собой, если бы знал об этом.

— Просто убейте его, — приказал Уилл. — Мы и так потратили на него слишком много времени. Убейте его и волка. А потом найдите лучника, который сумеет сбить человека со спины дракона. — Регал повернулся ко мне спиной Уилла и пошел прочь, раздавая приказы направо и налево. — Третий круг. Вы сказали мне, что законченного дракона нельзя разбудить и заставить подчиняться. Я только что видел, как лишенный Силы шут сделал именно это. Узнайте, как это было сделано. Начните немедленно. А бастард пусть испытает свою Силу против мечей.

Я поднял меч, Ночной Волк с огромным трудом встал на ноги. Его головокружение смешивалось с моим страхом. Круг солдат сомкнулся. Что ж, если мне предстоит умереть, бояться больше нечего. Попробую испытать свою Силу против их мечей. Я опустил стены. Сила была рекой, несущейся вокруг меня, рекой, которая в этом месте всегда была полноводной. Наполнить себя ею было так же легко, как набрать в грудь воздуха. Второй вдох прогнал усталость и боль моего тела. Эту бодрость я протянул своему волку. Он встряхнулся, стоя рядом со мной. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом, зубы обнажились. Казалось, он стал вдвое больше. Я обвел взглядом окружавшие нас мечи. Больше мы не стали ждать и прыгнули навстречу врагам. Мечи поднялись, чтобы встретить мой клинок. Ночной Волк ринулся вперед.

Он превратился в существо, состоящее из быстроты, зубов и меха. Он не пытался вцепиться зубами и держать. Он пользовался своим весом, чтобы сбивать людей с ног, заставляя их падать друг на друга. Зубы его скорее рвали, чем кусали. Я только старался не попасть по нему, а он носился вокруг, как серый вихрь. Он не пытался идти против мечей. В то мгновение, когда человек поворачивался к нему, Ночной Волк бежал, чтобы плечом ударить под колено того, кто собрался напасть на меня.

Что до меня, то я работал мечом Верити с мастерством и легкостью, которых никогда не знал прежде. Уроки Хода и работа Хода наконец слились у меня в руках, и, если такое возможно, я сказал бы, что дух мастера, создавшего меч, остался в этом оружии и пел в мече, когда я замахивался и наносил удары. Я не мог вырваться из круга нападавших, но и они не могли преодолеть мою защиту и нанести сколько-нибудь серьезную рану.

В этом первом азарте боя мы дрались хорошо и делали все правильно, но обстоятельства были против нас. Я заставлял солдат отступать перед моим мечом и теснил их, но в следующее мгновение вынужден был повернуться и сражаться с теми, кто оказался сзади. Я заставлял вертеться и перемещаться круг боя, но не мог бежать из него. Тем не менее я благословлял длинный меч Верити, до поры спасавший мне жизнь. Новые солдаты подбегали, услышав звон мечей и крики битвы. Они вбили клин между мной и Ночным Волком, оттесняя его все дальше.

Отделайся от них и беги. Беги. Живи, брат мой.

Вместо ответа он отбежал в сторону, а потом, описав полукруг, метнулся в самую гущу боя. Люди Регала рубили друг друга в тщетном усилии остановить его. Они не привыкли к врагу вдвое ниже обычного человека и вдвое превосходящему их в скорости. Они пытались покончить с ним рубящими ударами, которыми только вспахивали землю позади волка. В мгновение ока он пробегал мимо них и снова исчезал в кустах. Люди отчаянно озирались по сторонам, пытаясь угадать, откуда он выскочит в следующий раз.

Но даже в горячке боя я понимал безнадежность нашего положения. Регал победит. Даже если я перебью здесь всех, включая Уилла, Регал победит. Уже победил, если на то пошло. И разве я не знал всегда, что так оно и будет? Разве мне не было ясно с самого начала, что Регалу суждено стать правителем?

Внезапно я сделал шаг назад, отрубил одному из солдат руку и закончил замах, проведя мечом по лицу ещё одного. Когда эти двое упали, зацепившись друг задруга, в кругу появился крошечный разрыв. Я сделал шаг в освободившееся пространство, сфокусировал Силу, схватил сознание Уилла и сжал его. В этот миг чей-то клинок лизнул мое левое плечо. Я резко повернулся, чтобы отбить меч напавшего на меня, потом предоставил своему телу позаботиться о себе самостоятельно, и крепче сжал Уилла. Проникнув в его разум, я нашел Регала, внедрившегося туда, как червь в сердце оленя. Уилл не мог бы освободиться от него, даже если бы он был способен подумать об этом, и мне показалось, что от Уилла осталось слишком мало даже для того, чтобы самостоятельно сформировать мысль. Уилл был телом, сосудом из мяса и костей, содержащим Силу, а владел сосудом Регал. Лишенный круга, придававшего ему энергию для работы Силой, Уилл стал не слишком грозным оружием. Не слишком ценным. Таким, которое можно использовать и безжалостно выбросить.

Я не мог сражаться сразу в двух местах. Я продолжал держать разум Уилла, изгонять его мысли из своих и к тому же управлять своим телом. И в следующее мгновение получил два удара, в левую икру и правое предплечье. Я знал, что не выдержу этого. Я не видел Ночного Волка. У него, по крайней мере, был шанс.

Уходи отсюда, Ночной Волк. Все кончено.

Все только начинается! — возразил он. Его мысль пронеслась сквозь меня волной тепла.

Из другой части лагеря я услышал крик Уилла. Где-то там мой Одаренный волк рвал его тело. Я чувствовал, как Регал пытается спастись, разорвав связь с Уиллом. Я ещё крепче вцепился в них обоих.

Останься и сразись со мной, Регал!

Острие меча укололо меня в бедро. Я отскочил и споткнулся о камень, оставив на нем кровавый отпечаток ладони. Камень был драконом Риалдера — так далеко мне удалось увести бой. Я благодарно прижался к нему спиной, чтобы встретить нападающих. Ночной Волк и Уилл все ещё сражались. Регал определенно многое узнал, пытая Одаренных. Теперь он был не так уязвим для волка, как раньше. Он не мог причинить волку вреда Силой, но окутывал его покрывалом страха слой за слоем. Сердце Ночного Волка внезапно забилось у меня в ушах. Я снова раскрылся Силе, напился её и сделал то, чего никогда не пытался делать раньше: послал её в виде Дара Ночному Волку.

За тебя, брат мой! Я почувствовал, как Ночной Волк толкнул Уилла, на мгновение их мысленная хватка разжалась. Уилл воспользовался этим, чтобы бежать от нас обоих. Мне хотелось догнать его, но у себя за спиной я услышал ответное шевеление Дара в драконе Риалдера. В одно мгновение кровавый отпечаток моей руки на его шкуре со страшным зловонием задымился и исчез. Дракон пошевелился. Он просыпался. И он был голоден.

Внезапно раздался треск ветвей и шелест листьев. Сильный ветер ворвался в неподвижное сердце леса. Девушка-на-драконе приземлилась на маленькой площадке у колонны. Огромным хвостом она раскидала столпившихся вокруг солдат.

— Там! — закричал ей шут, и голова её дракона мгновенно сделала змеиный выпад, схватив страшными челюстями одного из нападавших на меня. Он исчез облачком пара, и я почувствовал, как её Сила разбухает.

У меня за спиной внезапно поднялась клинообразная змеиная голова. На мгновение все почернело, когда тень проносилась надо мной. Потом голова метнулась вперед, как нападающая змея, и схватила ближайшего ко мне человека. Он исчез. Дым, который раньше был им, быстро рассеялся. Рев дракона, раздавшийся у меня над ухом, оглушил меня.

Брат мой!

Я жив, Ночной Волк.

Как и я, брат.

КАК И Я, БРАТ! И Я ГОЛОДЕН!

Голос Дара очень крупного хищника. И в самом деле Древняя Кровь. Его мощь отдавалась дрожью в моих костях. У Ночного Волка хватило мужества ответить:

Тогда кормись, старший брат. Пусть наша добыча будет твоей добычей. Милости просим. Мы — стая.

Дракона Риалдера не нужно было просить дважды. Кем бы ни был этот Риалдер, он вложил в своего дракона могучий аппетит. Огромная когтистая лапа вырвалась из замшелой земли. Освобожденный хвост хлестнул, ломая мелкие деревья. Я еле успел отскочить, когда он сделал выпад, чтобы поглотить ещё одного солдата.

Кровь и Дар! Вот что нужно. Кровь и Дар! Мы можем разбудить драконов.

Кровь и Дар? Что ж, сейчас мы пропитаны и тем и другим. Ночной Волк мгновенно понял меня.

Среди этой ужасной бойни мы с ним играли в безумную детскую игру. Мы чуть ли не соревновались, кто разбудит больше, и это состязание с легкостью выиграл волк. Он стрелой несся к дракону, стряхивал на него несколько капель крови со своей шерсти и просил: Проснись, брат, и поешь. Мы принесли тебе мясо. А когда огромное тело начинало дымиться волчьей кровью и шевелиться, напоминал: Мы стая!

Я нашел короля Вайздома. На голове его дракона красовались оленьи рога, и он восстал ото сна с криком: За Бакк! За Олений замок! Эда и Эль, но как же я голоден!

— У побережья Бакка кишат красные корабли, мой лорд. Они ждут только ваших зубов, — сказал я ему.

Несмотря на его слова, в нем почти не осталось ничего человеческого. Камень и душа слились, чтобы стать настоящим драконом. Мы понимали друг друга, как понимают друг друга плотоядные. Они охотились в стае прежде и не забыли об этом. Большинство других драконов были похожи на людей ещё меньше. Их вырезали Элдерлинги, не люди, и они мало что понимали, кроме того, что мы их братья и принесли им мясо. У тех, кто был создан кругами Силы, остались слабые воспоминания о Бакке и королях Видящих. Однако ко мне их тянули не воспоминания, а обещание накормить. Я счел великой удачей, что мне удалось донести до их загадочных разумов хотя бы это.

А потом я вдруг обнаружил, что в лесу больше не осталось живых изваяний. У меня за спиной, там, где разбили лагерь солдаты Регала, я слышал вопли людей и рев драконов, состязавшихся не за мясо, а за жизни. Они ломали деревья, хлесткие удары хвостов срезали кустарник, как коса срезает колосья. Я остановился, чтобы перевести дыхание. Одна рука лежала у меня на колене, другая все ещё сжимала меч Верити. Я тяжело дышал. Боль начинала пробиваться сквозь Силу, питавшую энергией мое тело. Кровь стекала с моих пальцев. За отсутствием дракона, которому я мог бы отдать её, пришлось вытереть руку о камзол.

— Фитц?

Я повернулся и увидел бегущего ко мне шута. Он поймал меня в объятия и крепко прижал к себе.

— Ты все-таки жив! Хвала всем богам! Она летает, как ветер, и она знала, где найти тебя. Она каким-то образом почуяла битву издалека. — Он перевел дыхание и добавил: — Она ненасытна. Фитц, теперь ты должен пойти со мной. Им уже не хватает добычи. Ты должен сесть на неё и отвести их туда, где они смогут кормиться. Мне даже страшно подумать, что может случиться, если мы этого не сделаем.

Ночной Волк присоединился к нам.

Это большая и голодная стая. Им нужно много добычи.

Отправимся с ними на охоту?

Ночной Волк помедлил.

На спине у одного из них? По воздуху?

Так они охотятся.

Это не в обычаях волков. Но если ты должен покинуть меня, я пойму.

Я не покину тебя, брат мой. Не покину.

Я думаю, что шут почувствовал что-то из происшедшего между нами, потому что он начал качать головой до того, как я заговорил:

— Ты поведешь их. Верхом на Девушке-на-драконе. Отведи их в Бакк, к Верити. Они послушаются тебя, потому что ты с нами в одной стае. Это они понимают.

— Фитц, я не могу. Я не создан для этой бойни! Я пришел не для того, чтобы отнимать у людей жизни. Я никогда не видел ничего подобного во сне, не читал ни в одном свитке. Я боюсь, что могу направить время не туда, куда нужно.

— Нет. Все правильно. Я чувствую это. Я — Изменяющий и пришел, чтобы изменять все вокруг. Пророки становятся воинами, драконы охотятся, как волки. — Я едва узнавал свой собственный голос, когда говорил это. Я представления не имел, откуда пришли ко мне эти слова. Я встретил недоверчивый взгляд шута: — Все так, как должно быть. Ступай.

— Фитц, я…

Девушка-на-драконе неуклюже приблизилась к нам. На земле её воздушная грация изменила ей. Она шла тяжело, как медведь или огромный бык. Зелень её чешуи сияла на солнце, как изумрудный покров. Сама девушка была захватывающе прекрасна, если не считать отсутствующего выражения лица. Дракон поднял голову и высунул язык, чтобы попробовать воздух.

Ещё?

— Быстрее, — попросил я шута.

Он почти судорожно обнял меня и очень удивил, поцеловав в губы. Потом повернулся и побежал к Девушке-на-драконе. Девичья часть наклонилась и протянула ему руку, чтобы посадить у себя за спиной. Выражение её лица не менялось. Девушка была всего лишь придатком драконьего тела.

— Ко мне! — крикнул шут драконам, которые уже собирались вокруг нас. В его последнем взгляде на меня была насмешливая улыбка.

Следуйте за Лишенным Запаха! — приказал им Ночной Волк, прежде чем я успел о чем-нибудь подумать. Он отличный охотник и приведет вас к месту, где много мяса. Слушайтесь его, потому что мы стая!

Девушка-на-драконе подскочила, крылья её раскрылись и уверенно подняли её в воздух. Шут сидел у неё за спиной. Он вскинул руку в прощальном жесте, потом быстро обхватил наездницу за талию. Остальные последовали за его драконом, издавая оглушительные крики, которые чем-то напомнили мне лай идущих по следу собак, хотя скорее это было похоже на пронзительный птичий грай. Даже крылатый кабан неуклюже взлетел в воздух. Биение драконьих крыльев было таким громким, что я закрыл руками уши, а Ночной Волк прижался к земле рядом со мной. Деревья закачались от ветра, поднятого стаей драконов, дождем посыпались сухие и зеленые ветви. Некоторое время небо было наполнено существами, похожими на драгоценные камни, — зелеными, красными, синими и желтыми. Когда тени их проходили надо мной, я окунался в мгновение темноты, но глаза мои были открыты и смотрели, как последним поднимается дракон Риалдера и уходит в небо, вслед за этой огромной стаей. Вскоре кроны деревьев скрыли их от меня. Крики смолкли вдали.

— Твои драконы летят, Верити, — сказал я, обращаясь к человеку, которого знал когда-то. — Элдерлинги поднялись на защиту Бакка. Как ты и предсказывал.

Глава 40

РЕГАЛ

Изменяющий приходит, чтобы изменить все.


После отлета драконов наступила полная тишина. Безмолвие нарушал только шорох падающих на лесную подстилку листьев. Ни одна лягушка не квакала, ни одна птица не пела. Улетая, драконы наделали прорех в пологе леса. Свет струился на землю, которая погрузилась в лесной сумрак задолго до моего рождения. Деревья были вырваны с корнем или срезаны, огромные стволы втоптаны в перегной. Чешуйчатые плечи содрали кору с древних зеленых исполинов, обнажив древесину под ней. Вспоротая земля, поваленные деревья и затоптанные травы отдавали свои свежие запахи теплому дню. Я стоял среди всего этого разрушения рядом с Ночным Волком и медленно оглядывался. Потом мы отправились искать воду.

Наш путь лежал через лагерь. Это было странное поле битвы. Повсюду валялось разбросанное оружие, шлемы, разломанные палатки — и ничего больше. Сохранились только тела тех солдат, которых убили мы с Ночным Волком. Драконов не интересовало мертвое мясо: они питались жизнью.

Я нашел ручей, приник к нему и пил так долго, словно жажда моя была неутолима. Ночной Волк тоже лакал, потом рухнул на холодную траву у ручья и принялся медленно и осторожно зализывать рану на передней лапе. Кожа была рассечена, и он прижимал язык к разрезу, тщательно очищая его. Рана заживет, и останется полоска темной безволосой кожи.

Всего-навсего ещё один шрам, отогнал волк мою мысль. Что будем делать?

Я осторожно снимал рубашку. Кровь засохла, и ткань прилипла к ранам. Я сжал зубы и стащил рубашку рывком. Потом нагнулся над ручьем, чтобы промыть раны. Ещё несколько шрамов, мрачно сказал я себе.

Что мы сейчас будем делать? Спать.

Единственное, что соблазняет больше, чем еда.

— У меня нет сил убивать, — сказал я ему.

Какой смысл убивать людей? Столько работы и никакой еды в результате!

Я устало поднялся на ноги.

— Пойдем посмотрим, что в палатках. Мне нужно перевязать раны. Может быть, там найдется и еда.

Я оставил мою старую рубашку там, где она упала. Найду себе другую. Сейчас даже она казалась мне непосильной ношей. Я бы бросил и меч Верити, если бы уже не вложил его в ножны. Вынимать его снова было трудно. Я вдруг понял, что слишком устал даже для этого.

Палатки были растоптаны во время драконьей охоты. Одна упала на костер и тлела. Я оттащил её в сторону и потушил. Потом мы с волком начали тщательно отбирать то, что пригодится в пути. Его нос быстро обнаружил съестные припасы. Там нашлось немного вяленого мяса, но в основном это был хлеб. Мы были чересчур голодны, чтобы привередничать. Я так долго вообще не ел хлеба, что этот показался мне исключительно вкусным. Я даже нашел мех с вином, но, сделав глоток, решил, что лучше промою им раны. Я перевязал их коричневым батистом рубашки одного из солдат. После обработки ран у меня осталось немного вина, и я снова попробовал его. Я попытался убедить Ночного Волка позволить мне промыть и его раны, но он отказался, сообщив, что они и без того сильно болят.

Меня тянуло в сон, но я заставил себя встать на ноги, нашел подходящую сумку и вытряхнул из неё все ненужное. Потом скатал два одеяла, крепко связал их и нашел коричневый с золотом плащ, в который можно было бы заворачиваться в холодные вечера. Я взял несколько буханок хлеба и тоже сложил их в сумку.

Что ты делаешь? — Ночной Волк дремал, почти спал.

Я не хочу проводить эту ночь здесь. Поэтому я собираю все, что потребуется для нашего путешествия.

Путешествия? Куда мы идем?

Некоторое время я стоял неподвижно. В Бакк, к Молли? Нет. Никогда. В Джампи? Зачем? Зачем снова идти по этой бесконечной тяжелой черной дороге? Я не нашел для этого никакой причины.

Во всяком случае, я не хочу спать здесь. По-моему, нам лучше как можно дальше уйти от этой колонны, прежде чем лечь отдыхать.

Очень хорошо. Потом: Что это?

Мы замерли там, где стояли, насторожив все свои чувства.

— Пойдем и узнаем, — тихо предложил я.

День уже клонился к вечеру, и тени под деревьями становились все глубже. Мы слышали звук, который казался чужим среди кваканья лягушек, жужжания насекомых и затихающих песен дневных птиц. Он шел с места битвы.

Мы нашли Уилла. Он полз к колонне. Вернее, он пытался ползти. Когда мы увидели его, он был неподвижен. Одна его нога была оторвана. Кость торчала из разорванной плоти. Он затянул вокруг обрубка штанину, но сделал это недостаточно хорошо. Кровь не останавливалась. Ночной Волк обнажил зубы, когда я нагнулся, чтобы прикоснуться к нему. Он был ещё жив, но быстро угасал. Регал должен был знать, что Уилл ещё жив, но он никого не послал за ним. Даже ради соблюдения приличий он не удосужился с уважением отнестись к человеку, который служил ему так долго.

Я сильнее затянул повязку. Потом я приподнял его голову и влил ему в рот воды.

Зачем это? — спросил Ночной Волк. Мы ненавидим его, и он почти мертв. Так дай ему умереть.

Не сейчас. Ещё не сейчас.

— Уилл! Ты меня слышишь, Уилл?

Единственным знаком, что он услышал меня, было учащение его дыхания. Я дал ему ещё воды. Несколько капель попало ему в горло, он закашлялся и сделал глоток. Он глубоко вдохнул, потом резко выдохнул.

Я раскрылся и вобрал в себя Силу.

Брат мой, оставь это. Дай ему умереть. Это дело стервятников — клевать падаль.

— Я не за Уиллом охочусь, Ночной Волк. Это, возможно, мой последний шанс добраться до Регала. Я собираюсь использовать его.

Он ничего не ответил и лег на землю рядом со мной. Он смотрел, как я вбираю в себя Силу. Сколько её нужно, чтобы убить? Смогу ли я собрать достаточно?

Уилл был так слаб, что я почти стыдился самого себя. Я пробил его защиту с той же легкостью, с какой мог бы развести руки больного ребенка. Дело было не только в боли и потере крови. Дело было в смерти Барла, которая последовала за смертью Каррода. И в шоке от предательства Регала. Его преданность Регалу была впечатана в него Силой. Он не мог понять, что у Регала никогда не было настоящей связи с ним. Уиллу было стыдно, что я вижу это.

Убей меня, бастард. Я все равно умираю.

Дело не в тебе, Уилл. И никогда не было в тебе. Сейчас я ясно видел это.

Я копался в нем, как будто пытался нащупать в ране наконечник стрелы. Он слабо сопротивлялся, но я не обращал на это внимания. Я перебирал его воспоминания, но нашел мало полезного. Да, у Регала были круги магов, но они были молоды и зелены — просто люди со способностями к Силе. Даже на тех, кого я видел в каменоломне, нельзя было положиться. Регал хотел, чтобы Уилл создал большие круги, способные набрать много Силы. Но Регал не понимал, что так много людей не могут под принуждением обрести сплоченность. Они потеряли четверых на дороге Силы. Они не умерли, но глаза их были пусты, а сознание затуманено. Ещё двое прошли через колонну вместе с ним, но после этого потеряли способности к Силе. Круг не так просто создать.

Я пошел глубже, и разум Уилла готов был погаснуть в любую минуту, но я вцепился в него и, одолев сопротивление, влил в него свою Силу.

Ты не умрешь. Не сейчас, свирепо сказал я ему.

И там, в глубине, мои поиски наконец-то увенчались успехом. Связь с Регалом. Она была ненадежной и слабой; Регал бросил Уилла, когда тот сделал все, что мог. Но они были связаны слишком прочно и слишком долго, чтобы эту нить так легко было разорвать.

Я собрал свою Силу, сосредоточился и закрылся. Я привел себя в равновесие и прыгнул. Подобно тому, как внезапный дождь наполняет русло ручья, стоявшего сухим все лето, я ринулся к Регалу. В последнее мгновение я остановился. И стал просачиваться в сознание Регала, как медленный яд, слушая его ушами, глядя его глазами. Я узнал его.

Он спал. Нет, дремал. Его легкие были полны наркотического дыма, во рту стоял привкус бренди. Я вплыл в его сны. Он лежал в мягкой постели, под теплым одеялом. Последний припадок судорог был тяжелым. Очень тяжелым. Это было отвратительно — падать и извиваться, как этот ублюдок Фитц. Такое не должно происходить с королем. Глупые лекари. Они даже не могут сказать, что вызвало эти припадки. Что могут подумать люди? Портной и его подмастерье видели; теперь придется убить их. Никто не должен знать. Они будут смеяться над ним. На прошлой неделе лекарь сказал, что ему стало лучше. Что ж. Он найдет нового лекаря. А этого повесит. Нет. Он отдаст его «перекованным» в Королевском Кругу, они очень голодны сейчас. А потом выпустит к «перекованным» больших кошек. И быка. Большого белого быка с широко расставленными рогами и горбом…

Он попытался улыбнуться и сказать себе, что это будет восхитительно. Все шло хорошо, так хорошо… А потом проклятый бастард все испортил. Он убил Барла, разбудил драконов и послал их к Верити.

Верити, Верити, вечно этот Верити… С самого рождения. Верити и Чивэл получали высоких лошадей, а Регала сажали на пони. Верити и Чивэл получали настоящие мечи, а он должен был довольствоваться деревянным. Верити и Чивэл всегда вместе, всегда старше, всегда больше. Всегда считали себя главными, хотя его кровь лучше и он по праву должен был наследовать трон. Мать предупреждала его об их завистничестве. Она всегда просила его быть осторожным, более чем осторожным… Они убили бы его, если бы могли. Убили бы, точно. Но мать сделала все возможное. Она следила, чтобы их отсылали как можно дальше. Но они в любой момент могли вернуться. Нет. Был только один способ оказаться в безопасности, только один способ…

Что ж, он победит завтра. У него ведь есть круги, верно? Отряды прекрасных сильных молодых людей, которые будут делать драконов для него, для него одного. Круги связаны с ним, и драконы будут связаны с ним. И он создаст новые круги и новых драконов, ещё и ещё, пока у него не станет гораздо больше драконов, чем у Верити. Только вот круги обучал для него Уилл, а его нельзя больше использовать. Сломанная игрушка. Дракон откусил ему ногу, когда подбросил в воздух, и Уилл упал на дерево, как воздушный змей в безветренную погоду. Какая гадость… Одноногий. Регал не выносил сломанных вещей. Одного глаза было бы вполне достаточно, но потерять ещё и ногу? Что люди будут думать о короле, который держит слугу-калеку? Его мать никогда не доверяла калекам. Они завистливы, говорила она, и предадут тебя. Но Уилл был нужен из-за его кругов. Глупый Уилл. Это он во всем виноват. Но Уилл знал, как разбудить в людях Силу и сделать из них круг. Так, может быть, послать за ним кого-нибудь? Если Уилл ещё жив…

Уилл? Регал судорожно ощупывал нас Силой.

Не совсем. Я сомкнул мою Силу вокруг него. Это оказалось до смешного просто, все равно что поднять с насеста спящую курицу.

Пусти меня! Пусти!

Я почувствовал, как он пытается дотянуться до какого-нибудь из своих кругов. Я поднял стены, закрыв его от их Силы. Он был беспомощен и слаб. У него никогда не было никакой настоящей Силы. Все это было только могущество его кругов, которыми он управлял как марионетками. Это потрясло меня. Весь этот ужас, который я носил в себе больше года! Чего я боялся? Хнычущего, испорченного ребенка, который мечтает только о том, чтобы прибрать к рукам игрушки своих старших братьев? Корона и трон значили для него ничуть не больше, чем их лошади и мечи. Регал никогда не задумывался, как будет управлять королевством. Он просто наденет корону и будет делать все, что ему вздумается. Сперва его мать, а потом Гален строили для него планы. Он научился от них только извращенной хитрости. Если бы Гален не привязал к нему круг, у Регала никогда не было бы никакой истинной власти. Теперь, когда он лишился поддержки круга, я увидел его таким, каким он был на самом деле: избалованным ребенком со склонностью к жестокости, с которой никто никогда не боролся.

Этого мы боялись и от этого бежали? Вот этого?

Ночной Волк, что ты здесь делаешь?

Твоя добыча — моя добыча, брат мой. Я хотел посмотреть, что это за мясо, за которым пришлось идти так далеко.

Регал извивался и брыкался. Ему было физически плохо от прикосновения Дара волка к его сознанию. Волк был грязным и отвратительным, грязная собака. Мерзкая и вонючая, такая же гнусная, как та крыса, которая возится в его комнатах по ночам и которую никто не может поймать… Ночной Волк приблизился и прижал к Регалу свой Дар, как будто собирался обнюхать его. Регала стошнило.

Довольно, сказал я Ночному Волку, и он отошел.

Если ты собираешься убить его, сделай это поскорее, посоветовал волк. Другой просыпается и умрет, если ты не поторопишься.

Он был прав. Дыхание Уилла стало быстрым и поверхностным. Я покрепче сжал Регала и влил в Уилла ещё немного Силы. Он пытался не принять её, но уже не так хорошо владел собой. Его дыхание выровнялось, а сердце забилось сильнее. Я снова вобрал в себя Силу, сконцентрировался и прицелился. Потом обратился к Регалу.

Если ты убьешь меня, ты себя сожжешь. Ты потеряешь свою Силу, если убьешь меня.

Я подумал об этом. Мне никогда особенно не нравилась Сила. Я гораздо больше любил свой Дар. Это не будет большой потерей. Я заставил себя вспомнить Галена. Я вызвал в памяти круг фанатиков, который он создал для принца-предателя.

И как я давно мечтал, я обрушил на Регала мою Силу.

После этого мало что осталось и от Уилла. Но я сидел рядом с ним и поил его водой, когда он просил. Я укрыл его плащом, когда он слабо пожаловался на холод. Это дежурство у смертного одра удивило волка. Ножом по горлу было бы гораздо быстрее. И возможно, милосерднее. Но я решил, что не буду больше убийцей. Поэтому я дождался последнего вздоха Уилла. И когда он наконец испустил дух, я встал и ушел прочь.


Путь от Горного Королевства до побережья Бакка далек. Даже для дракона, который летит быстро и не устает. Несколько дней мы с Ночным Волком были спокойны. Мы далеко ушли от опустевшего каменного сада, от черной дороги Силы. Мы оба слишком устали, чтобы как следует охотиться, но набрели на хорошую речушку с форелью и шли вдоль неё. Дни стали почти жаркими, ночи чистыми и ласковыми. Мы ловили рыбу, ели, спали. Я думал только о том, что не причиняло мне боли. Не об объятии Молли и Баррича, а о Неттл, защищенной его здоровой правой рукой. Он будет ей хорошим отцом. Опыт у него есть. Я даже обнаружил в себе надежду на то, что с течением времени у Неттл появятся младшие братья и сестры. Я думал о мире, который вернется в Горное Королевство, о красных кораблях, которые будут изгнаны от берегов Шести Герцогств. Я выздоравливал. Но не совсем. Шрам никогда не становится здоровой плотью, но он останавливает кровотечение.


В яркий летний полдень в небе над Оленьим замком появился Верити-дракон. Вместе с ним я увидел блестящие черные башни замка далеко внизу. Там, где стоял город Баккип, торчали почерневшие скорлупки зданий и складов. «Перекованные» бегали по улицам, подгоняемые развязными пиратами. Мачты с обрывками парусов торчали из спокойной воды. Дюжина красных кораблей мирно покачивалась в бухте. Я почувствовал, как ярость захлестывает сердце Верити-дракона. Я клянусь, что слышал, как Кетриккен вскрикнула от боли при виде этого зрелища. Потом огромный бирюзово-серебряный дракон опустился посреди двора Оленьего замка. Он не обратил внимания на тучу стрел, поднявшихся ему навстречу, и крики упавших на колени солдат, которые почти обезумели, когда над ними распростерлась огромная тень. Когда он опускался, Кетриккен, выпрямившись у него на спине, приказала стражникам опустить пики и отойти в сторону.

На земле он склонился, чтобы дать сойти растрепанной королеве. Старлинг Певчий Скворец скользнула вниз следом за ней и удивила всех тем, что низко поклонилась ощетинившимся пиками солдатам. Я увидел немало знакомых лиц и разделил боль Верити, ужаснувшегося, как состарили их лишения. Потом вперед вышла Пейшенс. В руке она крепко сжимала пику, на голове криво сидел шлем. Она пробилась через ряды благоговейно-потрясенных стражников, её ореховые глаза метали молнии. Дойдя до дракона, она остановилась. Она перевела взгляд с королевы Кетриккен на темноглазого дракона. Потом судорожно вздохнула, закашлялась и сказала:

— Элдерлинг, — потом с воплем отбросила шлем и пику и ринулась вперед, чтобы обнять Кетриккен, крича: — Элдерлинг! Я знала, я знала! Знала, что они вернутся!..

Затем резко повернулась на каблуках с вихрем распоряжений, включавших в себя все, начиная от горячей ванны для королевы Кетриккен и заканчивая защитой ворот замка. Но я навсегда сохраню в своем сердце то мгновение, когда она повернулась к Верити-дракону, чтобы топнуть ногой и приказать ему побыстрее убрать эти проклятые корабли из бухты Баккипа.

Леди Пейшенс из Оленьего замка привыкла, чтобы ей подчинялись быстро.

Верити взлетел и принял бой, как он делал это всегда. Один. Наконец-то осуществилось его желание схватиться с врагами не Силой, а во плоти. В свой первый заход он разбил ударом хвоста два красных корабля. Он хотел, чтобы ни один из них не ускользнул от него.

Когда через несколько часов появился шут и Девушка-на-драконе во главе огромной стаи, в гавани Баккипа не оставалось уже ни одного красного корабля. Драконы присоединились к Верити в его охоте на пиратов на узких улицах того, что когда-то было городом Баккипом. Ещё не стемнело, когда все до единого пираты были уничтожены. Защитники замка ринулись в город — не только для того, чтобы оплакать его разрушения, но и для того, чтобы поближе взглянуть на спасителей-Элдерлингов. Несмотря на большое количество прибывших драконов, Верити люди Бакка запомнили лучше всего. На самом деле люди вообще мало что могут запомнить, когда над головой у них кружит целая стая драконов. Тем не менее именно Верити изображен на всех гобеленах, посвященных освобождению Бакка.

Для Прибрежных герцогств это было лето драконов. Я видел все это или по крайней мере ту часть происходящего, которая вмещалась в часы моего сна. Я видел, как Верити повел драконов на север, чтобы освободить Бакк, Бернс и даже Ближние острова от красных кораблей и пиратов. Я видел освобождение Замка-на-Песке и возвращение Фейт, герцогини Бернса, в её законные владения. Девушка-на-драконе и шут летели на юг, вдоль побережья Риппона и Шокса, выкорчевывая пиратов из их укреплений на островах. Как Верити внушил им, что они должны истреблять только пиратов, я не знаю, но этот запрет никто не нарушал. Народ Шести Герцогств не боялся их. Дети выбегали из домов и хижин и показывали пальцами в небо, когда в нем, мерцая яркой чешуей, пролетали драконы. Пока драконы, на время утолив голод, спали на пляжах и пастбищах, люди выходили и без малейшей опаски гуляли среди них, чтобы собственными руками прикоснуться к этим удивительным созданиям. И всюду, где воздвигли свои укрепления пираты, у драконов была хорошая охота.

Лето потихоньку подошло к концу, и настала осень, укоротившая дни и обещавшая скорое возвращение штормов. Когда мы с волком начали подумывать об укрытии на зиму, я стал видеть сны о драконах, летящих над берегами, которых я никогда не видел. Холодная вода билась о суровые камни, лед покрывал края узких заливов. Внешние острова, решил я. Верити всегда хотелось сражаться на их берегах, так он и сделал в час мести, подобно королю Вайздому.

Была зима, и снег покрывал окрестные горы, однако в долине горячих ключей было ещё тепло, когда драконы в последний раз пролетели у меня над головой. Я подошел к дверям своей хижины, чтобы посмотреть, как они летят огромной стаей, как гуси на юг. Ночной Волк поднял голову, услышав их странные крики, и завыл в ответ. Когда они проносились надо мной, мир вокруг меня померк, и я сохранил лишь смутные воспоминания об этом. Я не могу сказать, Верити ли вел стаю и даже была ли среди них Девушка-на-драконе. Я знал только, что мир в Шести Герцогствах восстановлен и что никакие красные корабли не осмелятся приблизиться к нашим берегам. Я надеялся, что драконы будут спокойно спать в каменном саду, как это было прежде. Я прошел в хижину, чтобы повернуть жарившегося на вертеле кролика. Я ждал долгой тихой зимы.

Итак, они пришли, также как во времена короля Вайздома, и прогнали красные корабли от берегов Шести Герцогств. Два белых корабля, оснащенные огромными парусами, тоже были потоплены во время великого освобождения. И как во времена короля Вайздома, тени Элдерлингов, распростертые над землей, похищали у людей чувства и воспоминания. Снова драконы были описаны в свитках и вытканы на гобеленах. И люди дополнили то, чего не могли вспомнить, домыслами и выдумками. Менестрели сочиняли об этом песни. И песни говорят, что Верити вернулся домой верхом на бирюзовом драконе и руководил битвой с красными кораблями. В некоторых песнях говорится, что, когда сражение было закончено, Элдерлинги забрали Верити с собой. Он пировал вместе с ними, а потом заснул в их волшебном замке и будет спать там до тех пор, пока Бакк снова не призовет его. Как сказала мне когда-то Старлинг, истина — это гораздо больше, чем сухие факты. В конце концов, это было время героев и чудес.

Например, Регал собственной персоной явился на побережье во главе шеститысячной колонны солдат из Фарроу и доставил провизию не только для Бакка, но и для жителей всех Прибрежных герцогств. Весть о его возвращении предшествовала его появлению, так же как и баржи с живым скотом, зерном и прочими запасами из дворца в Тредфорде, которые настоящим потоком хлынули вниз по Оленьей реке. Все удивленно рассказывали о том, как принц неожиданно очнулся от тяжелого сна и полуодетым пробежал через залы Тредфорда, чудесным образом предсказывая возвращение короля Верити в Олений замок во главе отрядов Элдерлингов и грядущее спасение Шести Герцогств. Войскам, отправленным в Горное Королевство, были посланы птицы с приказом немедленно вернуться в Шесть Герцогств, а также с глубочайшими извинениями и обещанием щедрой денежной компенсации королю Эйоду. Регал созвал придворных и сообщил им, что королева Кетриккен носит ребенка Верити и что он, Регал, хочет быть первым, кто даст обет верности будущему монарху Видящих. В честь этого праздника он приказал повалить и сжечь все виселицы, помиловать пленников, переименовать Королевский Круг в Сад Королевы и засадить его деревьями и цветами со всех Шести Герцогств в качестве символа нового счастливого союза. Позже в этот день, когда красные корабли атаковали границы Тредфорда, Регал потребовал привести ему лошадь и принести доспехи и сам возглавил битву. Он сражался бок о бок с купцами и портовыми грузчиками, знатью и нищими. Он завоевал в этот день любовь и уважение всех простых людей Тредфорда. Когда он объявил, что всегда будет верен ребенку, которого носит королева Кетриккен, они присоединили к его клятве и свои голоса.

Когда Регал добрался до Бакка, говорят, что несколько дней он стоял на коленях у ворот Оленьего замка, одетый в холщовое рубище, пока сама королева не соизволила выйти к нему и принять его униженные мольбы. Он вернул в её руки корону Шести Герцогств и более скромный обруч будущего короля. Он сказал ей, что не желает титула более высокого, чем звание дяди своего монарха. Бледность и молчание королевы в этот момент приписали утренней тошноте, которую она испытывала из-за своей беременности. Лорду Чейду, советнику королевы, Регал вернул все свитки и книги Солисити, сказав, что хранил их у себя, потому что в них много такого, что может быть обращено во зло в неподходящих руках. Шуту, как только тот вернется в Олений замок после окончания сражений, Регал был намерен предложить земли и титул. А своей дражайшей невестке, леди Пейшенс, он вернул рубины, подаренные ей мужем, сказав, что нет шеи более прекрасной, которую бы они могли украсить.

Я подумывал заставить его воздвигнуть статую в память обо мне, но решил, что это уж слишком. Фанатическая преданность, которую я внушил ему, будет лучшим памятником мне. Пока Регал жив, у королевы Кетриккен и её ребенка не будет более преданного подданного…

Впрочем, все слышали о трагической и ужасной смерти принца Регала. Бешеное создание, напавшее на него ночью, оставило кровавые следы не только на его белье, но и по всей спальне. По слухам, это была исключительно крупная речная крыса, которая каким-то образом прибыла вместе с ним из Тредфорда. Королева приказала привести собак-крысоловов и обследовать все помещения в замке, но это не дало результата. Зверя не удалось ни поймать, ни убить, хотя слухи о том, что кто-то видел эту огромную крысу, ещё долго ходили среди слуг. Говорили также, что именно поэтому даже много месяцев спустя лорд Чейд не расставался со своим ручным хорьком.

Глава 41

ПИСЕЦ

На самом деле «перековка» не была изобретением пиратов красных кораблей. Мы сами обучили их этому ещё в дни короля Вайздома. Элдерлинги множество раз пролетали над Внешними островами. Одни из островитян были поглощены ими, но над другими драконы летали так часто, что они лишились всех своих чувств и воспоминаний и стали бездушными чужеземцами для собственного народа. И когда красные корабли приплыли, они не потребовали у Шести Герцогств богатств или земель. Они мстили. Они хотели сделать с нами то, что было некогда сделано с ними.

То, что известно одному народу, может узнать и другой. У них были свои ученые и мудрецы, хотя народ Шести Герцогств презирал их и считал варварами. Мудрецы Внешних островов прочли все, что было написано о драконах в каждом древнем свитке, который сумели найти. Вполне вероятно, что некоторые копии свитков, собранных мастерами Силы из Бакка, могли быть проданы на Внешние острова незадолго до того, как красные корабли стали угрожать нашим берегам. Островные купцы хорошо платили за такие сведения. А когда медленное движение ледников на их собственных землях обнажило вырезанного из черного камня дракона и целые залежи ещё не обработанного камня, островные мудрецы соединили свои знания с ненасытной жаждой мщения Кебала Робреда. Они решили создать собственных драконов и нанести по Шести Герцогствам такой же удар, какой некогда вынесли сами.

Один белый корабль был выброшен на берег Элдерлингами, когда они освобождали Бакк. Драконы уничтожили всю его команду вплоть до последнего человека. В его трюме были найдены глыбы сияющего черного камня. В них, как я полагаю, были заключены украденные жизни и чувства сотен «перекованных» жителей Шести Герцогств. Труды ученых островитян привели их к тому, что черный камень, в достаточной степени наполненный жизненной силой, может быть превращен в дракона, который в дальнейшем будет служить островитянам. Страшно подумать, как близко они подошли к тому, чтобы узнать истинную правду о создании драконов.

Вечно по кругу, как когда-то говорил мне шут. Островитяне грабили наши берега, и король Вайздом привел Элдерлингов, чтобы выгнать их. А Элдерлинги «перековали» островитян Силой, когда летали над их хижинами. Затем, много поколений спустя, островитяне снова пришли к нашим берегам, чтобы грабить и «перековывать» людей. И тогда король Верити отправился будить Элдерлингов. Элдерлинги снова прогнали их и снова «перековали» многих. Хотел бы я знать, что последует за этим…


Я вздохнул и отложил в сторону перо. Я написал слишком много. Не все следует доверять бумаге, не обо всем следует рассказывать. Я взял свиток и медленно пошел к очагу. Ноги мои затекли от долгого сидения. Сегодня холодный, сырой день, и туман с моря добрался до всех старых ран в моем теле. Шрам от стрелы до сих пор причиняет мне боль. Когда холод стягивает этот шрам, я чувствую его всем телом. Я бросил свиток в огонь. Мне пришлось перешагнуть через Ночного Волка, чтобы сделать это. Его морда уже седеет, и его костям такая погода нравится не больше, чем моим.

Ты становишься толстым. Только и знаешь, что лежать у очага и поджаривать свои мозги. Почему бы тебе не пойти на охоту?

Он потягивается и вздыхает.

Иди и приставай лучше к мальчику. Пора подкинуть дров в очаг.

Но, не дожидаясь моего зова, мальчик входит в комнату. Он морщит нос от запаха горящего пергамента и бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Надо было просто попросить меня принести дров. Ты знаешь, сколько стоит хороший пергамент?

Я ничего не отвечаю, и он вздыхает и качает головой. Потом уходит за дровами.

Его подарила мне Старлинг. Он у меня уже два года, и я все ещё не привык к нему. Никак не могу поверить, что когда-то сам был таким. Я вспоминаю день, когда она привела его ко мне, и улыбаюсь. Она пришла, как это бывает два или три раза в год, чтобы навестить меня и побранить за отшельничество. В этот раз она привела мне мальчика. Он сидел снаружи на костлявом пони, пока Старлинг стучала в мою дверь. Когда я открыл ей, она немедленно повернулась и позвала:

— Слезай и заходи. Здесь тепло.

Он соскользнул с неоседланного пони, стоял около него, дрожа, и смотрел на меня. Его черные волосы падали на лоб. Он вцепился в старый плащ Старлинг, накинутый на его узкие плечи.

— Я привела тебе мальчика, — заявила Старлинг и улыбнулась мне.

Я недоверчиво посмотрел на неё:

— Ты хочешь сказать… он мой?

Она пожала плечами.

— Если ты возьмешь его. Думаю, он может принести тебе пользу. — Она помолчала. — На самом деле я привела его, чтобы ты принес ему пользу. В смысле одежды, еды каждый день и тому подобного. Я заботилась о нем, сколько могла, но жизнь менестреля… — Она замолчала.

— Ты… мы… — Я пытался пробиться сквозь слова, сам не веря собственной надежде. — Он твой сын? Мой?

Её улыбка стала шире, и даже глаза потеплели от сочувствия. Она покачала головой:

— Мой? Нет. Твой? Я полагаю, это возможно. Ты проезжал через Камбалу около восьми лет назад? Там я его нашла, тому уже шесть месяцев. Он ел гнилые овощи на помойке. Его мать умерла, а её сестра не захотела взять его к себе, потому что у него разные глаза. Она говорит, что он ублюдок лесного демона. — Она склонила голову набок и улыбнулась, добавив: — Так что вполне возможно, что он твой. — Она повернулась к мальчику и заговорила громче: — Входи, говорят тебе. Здесь тепло. И с ним живет настоящий волк. Тебе понравится Ночной Волк.

Нед странный мальчик. Один глаз у него коричневый, другой синий. Его мать не была добра к нему, и воспоминания раннего детства не доставляют ему удовольствия. Она назвала его Недотепой. Наверное, она была не рада его появлению. Я обнаружил, что часто называю его мальчиком. Он не возражает. Я научил его грамоте и счету, он теперь умеет выращивать и собирать травы. Ему было семь, когда Старлинг привела его ко мне. Теперь ему почти десять. Он хорошо владеет луком. Ночной Волк ладит с ним.

Старлинг приносит мне новости. Я не уверен, что всегда рад им. Слишком многое изменилось, слишком многое кажется мне странным. Леди Пейшенс правит в Тредфорде. Её конопляники теперь дают ей почти столько же бумаги, сколько хороших веревок. А её сады стали вдвое больше. А в сооружении, которое раньше было Королевским Кругом, теперь ботанический сад, где собраны растения со всех Шести Герцогств и даже из-за их пределов.

Баррич, Молли и их дети здоровы. У них Неттл и маленький Чивэл. Появления третьего они ждут вскоре. Молли ухаживает за ульями и содержит свечную лавку, а Баррич снова начал разводить лошадей. Старлинг знает об этом, потому что сама нашла их и проследила, чтобы Барричу отдали жеребенка Крепыша и Уголек. Бедняжка Уголек не перенесла путешествия домой из Горного Королевства. Молли и Баррич верят, что меня уже много лет нет в живых. Иногда я и сам в это верю. Я никогда не спрашивал у Старлинг, где они живут. Я никогда не видел мою дочь. В этом я поистине сын своего отца.

Кетриккен родила сына, принца Дьютифула Ответственного. Старлинг сказала мне, что у него отцовские темные волосы и глаза, но что он будет высоким и стройным, возможно как брат Кетриккен, Руриск. Ей кажется, что он немного более серьезен, чем следует быть мальчику, но все его учителя довольны им. Его дед проделал долгий путь от Горного Королевства, чтобы посмотреть на мальчика, который когда-нибудь будет править обеими странами. И остался доволен внуком. Мне интересно, что бы подумал другой его дед обо всем этом.

Чейд больше не прячется в тени. Теперь он уважаемый всеми личный советник королевы. Если верить Старлинг, он чересчур увлекается юными дамами. Но она улыбается, когда говорит это, и «Расплата Чейда Фаллстара» — это песня, которую будут петь и помнить, когда Старлинг не станет. Я уверен, что он знает, где я, но не ищет встречи со мной. Это и хорошо. Иногда, когда Старлинг навещает меня, она приносит старые свитки и семена и корни незнакомых мне трав. А иногда тонкую бумагу и чистый пергамент. Время от времени я передаю ей свитки, написанные мною: рисунки трав с описанием их полезных и опасных свойств; отчет о посещении древнего города, записи о моих путешествиях по Калсиде и лежащим за ней землям. Она исправно уносит их.

Однажды Старлинг вручила мне карту Шести Герцогств. Она была начата рукой Верити, но моему королю не удалось закончить её. Иногда я смотрю на неё и думаю о белых пятнах, которые могу заполнить. Но я повесил её на стену нетронутой. Не думаю, что когда-нибудь закончу её.

Что до шута, то он вернулся в Олений замок. Быстро. Девушка-на-драконе оставила его, и он плакал, когда она взлетела без него. Он немедленно был провозглашен героем и великим воином. Я не сомневаюсь, что именно поэтому он тотчас и бежал, не приняв от Регала ни титула, ни земель. Никто не знает, куда отправился шут и что с ним стало потом. Старлинг верит, что он вернулся к себе на родину. Может быть. Может быть, где-нибудь там есть кукольник, который делает восхитительные, великолепные игрушки. Я надеюсь, что он носит серебряную с голубым серьгу. Отпечатки пальцев, оставленные им на моем запястье, потускнели и стали мутно-серыми.

Наверное, я буду скучать по нему до конца своих дней.

Мне потребовалось шесть лет, чтобы дойти до Бакка. Один год мы провели в горах. Один — с Черным Рольфом. Мы с Ночным Волком многому научились за то время, что провели там, но обнаружили, что предпочитаем общество друг друга. Холли оказалась неудачливой свахой, и, несмотря на её невероятные усилия, дочка Олли посмотрела на меня и решила, что я окончательно и бесповоротно не подхожу ей. Мои чувства ни в коей мере не были задеты, и это предоставило нам возможность двинуться дальше.

Мы побывали к северу от Ближних островов, где волки такие же белые, как медведи. Мы были на юге Калсиды и даже за Удачным. Мы поднимались по берегам Дождевой реки и спускались по ней на плоту. Мы обнаружили, что Ночному Волку не нравится путешествовать на корабле, а мне не нравятся страны, где нет зимы. Мы зашли за края карты Верити.

Я думал, что никогда больше не вернусь в Бакк. Но мы вернулись. В один прекрасный день осенний ветер привел нас сюда, и больше мы не уходили. Дом, который мы называем своим, когда-то принадлежал углежогу. Это недалеко от Кузницы или, вернее, от того места, где когда-то была Кузница. Море и зимы уничтожили остатки города и поглотили дурные воспоминания о нем. Возможно, когда-нибудь люди снова придут сюда в поисках железной руды. Но это случится не скоро.

Когда приезжает Старлинг, она бранит меня и говорит, что я ещё молодой человек. Что, спрашивает она меня, сталось с моим настойчивым желанием в один прекрасный день зажить собственной жизнью? Я отвечаю, что желание исполнилось. Здесь, в моем доме, с моей работой, волком и мальчиком. Иногда, когда она спит рядом, а я лежу без сна, прислушиваясь к её тихому дыханию, я думаю, что встану завтра и найду какой-то новый смысл в жизни. Но обычно, просыпаясь по утрам от боли в онемевшем теле, думаю, что я вовсе не молодой человек. Я старик, заключенный в израненном теле юноши.

Сила не заснула во мне. Особенно летом, когда я иду по берегу мимо морских скал и смотрю вдаль, я испытываю желание потянуться вперед Силой, как когда-то делал Верити. Иногда я делаю это и узнаю об улове рыбака или о домашних заботах помощника капитана на проходящем мимо торговом судне. Верити когда-то говорил мне, что тяжелее всего то, что никто никогда не отвечает. Один раз, когда жажда Силы совсем замучила меня, я даже попытался связаться с Верити-драконом, моля его услышать меня и ответить.

Он не ответил.

Круги Регала давным-давно распались за отсутствием человека, который мог бы обучать их. Даже в те ночи, когда я в отчаянии бросаю в пространство зов Силы, одиноко, как воющий волк, умоляя кого-нибудь, хоть кого-нибудь ответить, я не чувствую ничего. Даже эхо молчит. Тогда я сажусь у окна и смотрю сквозь туман на остров Олений Рог. Я сжимаю руки, чтобы они не дрожали, и борюсь с желанием полностью погрузиться в реку Силы, которая вечно ждёт меня, чтобы унести. Это было бы так легко. Иногда меня удерживает только мысленное прикосновение волка.

Мой мальчик уже знает, что значит этот взгляд, и тщательно отмеряет эльфийскую кору, чтобы оглушить меня. Каррис он добавляет, чтобы я мог заснуть, а имбирем смягчает горечь. Потом он приносит мне бумагу, перо, чернила и оставляет меня с моими записями. Он знает, что наутро найдет меня спящим среди разбросанных бумаг. Ночной Волк распростерт у моих ног. Нам снится, как мы вырезаем нашего дракона.



Загрузка...