Мираж

Часть вторая ПОГОДА НА ЗАВТРА

ТУМАН НАД ЗАЛИВОМ Сан-Франциско рассеивался…

К окну своего номера на втором этаже гостиницы «Вагабонд» подошел мужчина и посмотрел на улицу. Он увидел, как от бензоколонки «Тексако» отъехал старый «фольксваген». По противоположной стороне улицы начала неспешную прогулку проститутка: тридцать метров вверх по улице и тридцать метров вниз. У подъезда гостиницы стояли две машины такси.

Мужчина повернулся от окна и начал переодеваться. Пиджак, белую рубашку, галстук и брюки он повесил на спинку стула. Надел темно-синие вельветовые джинсы, черную майку с нагрудным карманом, на котором был нарисован маленький крокодильчик, разевавший пасть, темно-синюю, под цвет брюк, нейлоновую куртку. Потом из объемистого чемодана достал пару новых черных сапог.

На столике лежали бумажник, пачка сигарет, зажигалка, стояла бутылка с апельсиновым соком. Бумажник он засунул в задний правый карман брюк, вытащил сигарету из пачки «Бенсон и Хеджес», закурил и после этого положил ее в карман на майке. Зажигалку — в карман куртки. Налил полстакана сока, быстро выпил и вышел из номера.

— Я буду через час. Станут звонить — так и передайте, — стряхнув пепел в девственно-чистую пепельницу на конторке, сказал он портье.

— Извините, ваше имя Вирджил?.. — начал клерк.

— Да, Вирджил Чип.

— Я передам.

Водители такси, официанты, бармены, клерки в гостиницах могут без дополнительной подготовки работать психологами. В «Вагабонде» тоже плохих «психологов» не держали: клерк, час назад выдавший ключи новому постояльцу, видел его в костюме и сразу понял, что гость из тех, кто не делает особой чести владельцам отелей, но принадлежит к числу людей, которые никогда не доставляют обслуживающему персоналу никаких неприятностей, умеют платить по счетам и давать чаевые. «Вирджил Чип», — повторил он про себя и успел рассмотреть и новые ковбойские сапоги с квадратными носками, резко поднявшиеся в цене, когда в них стал появляться президент Рональд Рейган, и маленького крокодильчика — знак фирмы «Изод Лакосте». Без крокодильчика майка стоила бы раза в четыре дешевле.

Вирджил Чип вышел на улицу и повернул направо. Всякий раз, бывая в Сан-Франциско — а это случалось нечасто, — он обязательно ходил на Рыбачью пристань в ресторан «Фиш Гротто». Чип остановился купить «Сан-Франциско кроникл», опустил деньги, нажал рычаг автомата и вытащил газету. Тут он почувствовал толчок в бок и выронил газету на асфальт.

— Извините, извините. — Рыжий мальчишка лет пятнадцати смотрел на него испуганными глазами, и, как показалось Чипу, в них блестели слезы.

— Я случайно. — Мальчишка оглянулся назад.

Чип посмотрел вслед за ним и увидел трех парней постарше, стоявших на тротуаре. Они ржали, а один еще и грозил рыжему кулаком.

— Чем ты их обидел? — Чип догадывался, каким будет ответ.

— Я… Они… Десять долларов… — Рыжий не хотел смотреть Чипу в лицо и нагнулся за газетой, валявшейся на асфальте. — Извините, это ваша… Я побегу…

— Погоди. Конечно, не ты у них, а они у тебя отобрали десятку, так?

Рыжий кивнул головой.

Робин Гуд всегда нравился Вирджилу Чипу, хотя недостатков у благородного разбойника тоже хватало — с его точки зрения. Отнимать деньги у богатых, чтобы раздавать бедным — глупость. Но просто защищать обиженных — неплохо. Если есть такая возможность.

Чип посмотрел на улицу: пусто. Те трое, рыжий и Чип. Проезжающие машины не в счет.

— Пойдем, познакомимся. — Чип подтолкнул опешившего рыжего к трем его обидчикам. — Пойдем.

Вблизи Чип рассмотрел каждого. «Номер один» — сутулый парень под метр девяносто. Не он. «Номер два» — блондин с челкой, закрывающей лоб, в майке с короткими рукавами, не прикрывающими его зачаточных бицепсов. Слабак. Третий — он. Коротко подстриженный, шрам на лбу.

Все это Вирджил Чип «просчитал» за долю секунды и, подойдя к троице, смотрел только на «номер три».

— Ну как же это?.. — Чип специально произнес эти слова, произнес спокойно, зная, что они подействуют на группу. — Разве так можно?

«Номер три» сунул руки в карманы.

— А что?.. Это братишка твой? — спросил.

— Братишка, — Чип начал игру, зная, чем она кончится. И тогда, когда он этого захочет. — Вот дал ему пятнадцать долларов и попросил принести виски и пива. Но ведь он у нас еще недотепа, хорошо, хоть вы помогли.

— Пятнадцать? — Тот, в черной коже, улыбнулся. — Твой брат — вор. Пятерку он пропил по дороге, а нам в кредит дал только десятку.

— Бывает, — тихо произнес Чип. — Теперь мне все понятно. Придется дать ему еще пятнадцать. Выпить-то надо. Душа горит.

— Лучше пятнадцать нам. — Крепыш засунул руки в карманы. — У нас сохраннее будет. Только вот чековой книжки мы не выдаем.

Чип быстро посмотрел влево: те двое стояли в метре от него «Они не в счет». Чип теперь видел, как крепыш вытащил руки из карманов — правую украшал блестящий кастет.

— Пора делать взносы.

— Пора, — произнес Чип, не двигаясь с места, пока крепыш не сделал два шага к нему.

Прозевав удар ниже пояса, крепыш, не выпуская кастета, свалился на четвереньки.

Чип сделал шаг вправо и повернулся к тем двоим. Сутулый бросился на него, а длинноволосый рванулся, чтобы зайти к Чипу за спину.

Вирджил Чип, дожив до тридцати четырех лет, давно научился в нужный момент сохранять холодный расчет.

Его руки уже «довернули» ногу, выброшенную сутулым ему в лицо, закрутили тело парня, нога нанесла удар — чересчур сильный, потому что противник молча рухнул плашмя на тротуар.

Уход в сторону — поворот. Полусогнутая рука Чипа отвела зажатый в кулаке длинноволосого нож. Это — левая. А правая пошла в живот парню. Он охнул, выронил нож и согнулся.

Всё.

— Вкладчики хотят получить наличными. — Голос Чипа был совершенно ровным. — Сюда!

Рыжий неуверенно подошел.

— Итак, у тебя были десять долларов. Где они?

— Эти отняли.

— Я знаю. Они возвратят. Только мы люди честные и не станем требовать процентов: они не успели нарасти.

Чип повернулся к крепышу, который прислонился к фонарному столбу и держался руками за живот.

— Что, деньги под рубахой?

— С-сейчас… — Парень полез в карман и вытащил несколько купюр.

— Остальные можешь раздать тем, у кого ты взял взаймы раньше. — Чип снял с его руки две пятерки и вручил рыжему. — Ваше состояние спасено, господин Вандербильт!

— Вы полицейский? — вместо благодарности вдруг спросил рыжий.

— «Коп», а кто же еще, скотина? — неожиданно забормотал длинноволосый.

— Не надо. Не надо. Хватит! — Рыжий заметил взгляд Чипа.

«Да, хватит. Все окончено, — подумал Чип. — Робин Гуда сегодня больше не будет».

— Пойдем, — сказал он рыжему. — Я на Рыбачью пристань, а ты?

— Собрался к приятелю, хотел купить пива.

— Теперь купишь. Нам по пути?

— Ага. Можно, я угощу вас пивом? — Так, очень неуклюже, он пытался отблагодарить Чипа за спасение десятки.

— Пивом — нет. Апельсиновым соком — да, и то в следующий раз.

— Вы что, не пьете пива? Боитесь растолстеть?

— Может быть. Я совсем не пью алкогольных напитков. Но призывов вступать в общество трезвости тоже не декларирую.

Рыжий помолчал, а затем без всякого перехода опять спросил:

— Так, значит, вы полицейский?

— Ну да, — не сопротивлялся Чип. — Офицер.

В глазах рыжего только полицейские могли защищать попранную справедливость. Пусть верит. Чип никогда не сумел бы объяснить, почему он, не «коп», вдруг вступился за рыжего. Сказать, что изредка такое накатывает, — подумает, что псих.

— Лихо вы их! — восхитился рыжий.

— Лихо — это ты, — отрезал Чип. — Взял и отдал десятку. Чего же сплоховал?

— Жить хочется, — безо всякой иронии произнес рыжий.

— Жить всем хочется, — подтвердил Чип. — Только им хочется жить за чужой счет. Смотри, вот магазин.

Рыжий протянул ему руку:

— Спасибо вам. Меня зовут Джерри. Может, и я вам когда-нибудь помогу.

— Меня зовут Вирджил Чип, и я впредь постараюсь обходить рыжих стороной. Так где искать тебя в трудную минуту?

— А на Рыбачьей пристани, я там после школы всегда крабов ловлю.

— Ну, привет. До встречи!

— До свидания! — Рыжий повернулся и вошел в ярко освещенный магазин, торгующий 24 часа в сутки, а Чип направился в ресторан «Фиш Гротто».

«Жить всем хочется, — вспомнил Чип, расплачиваясь за съеденных устриц и «краба с расколотым панцирем», как значилось в меню. — Крабы не способны мыслить философскими категориями, но все равно они пытаются ухватить рыбака за палец, когда их вытаскивают на берег. А рыжий, — значит, он устрица. Сомкнул створки и думает, что находится в полной безопасности».

В ГОСТИНИЦУ Чип возвратился через час десять минут — драка не была учтена в его маршруте.

— Вам звонили, мистер Чип. — Клерк подал ему листок. — Через полчаса после того, как вы ушли, ну а потом еще через полчаса — вы ведь немного задержались…

Чип кивнул, положил две долларовые бумажки на конторку, взял записку и поднялся в номер. В номере он снял сапоги, куртку и развернул записку: «Александр Ситон».

Он едва протянул руку к телефону, как тот зазвонил.

— Слушаю вас.

— Вирджил?

— Да.

— Это Александр, здравствуй!

Чип налил свободной рукой сока в стакан, сделал глоток и поставил стакан обратно на столик.

— Здравствуй, Ал. Чем могу? Я ведь с сегодняшнего утра в отпуске. Ты-то знаешь об этом.

— Знаю. Но меня просили… Я звонил тебе два раза…

— Да, мне передали. Что-нибудь срочное?

— Вирджил, понимаешь, меня просили… Извини. Меня просили, как твоего друга… Сегодня утром в Канзас-Сити убита твоя сестра Джудит…

Как-то неловко повернувшись, Чип смахнул со столика стакан и пепельницу с окурками.

— Ты говоришь…

«А руки не трясутся», — вдруг подумал он, когда вытаскивал сигарету и прикуривал от зажигалки.

— Ал!

— Ее нашли утром на обочине шоссе возле Оверленд-парка, это маленький пригород Канзас-Сити. Ножевое ранение.

— У тебя есть свой человек в Канзас-Сити?

— Записывай: Гарольд О’Брайен, телефон…

— Сейчас. — Чип коряво вывел номер телефона на коробке от сигарет. — Я буду тебе звонить. Потом.

— Я понимаю. Прими мои…

Чип повесил трубку, сжал виски и уставился в темно-зеленый ковер, на котором рядом с осколками стакана валялись окурки и пепел.

«И пепел, — подумал он. — Все, что остается от людей после того, как они уходят из жизни. Или после того, как их убивают. Пепел одинаков…»

Он снял трубку и позвонил клерку гостиницы.

— Мне нужно такси до аэропорта. И счет. Я уезжаю.

— Да, все будет готово через десять минут, мистер Чип.

Джудит работала в Сан-Франциско. Когда он собрался сюда в отпуск, позвонил ей, ему ответили, что она улетела на несколько дней в Канзас-Сити. И вот… Он уже не увидит ее больше живой. Никогда.

Он опять переоделся в костюм, побросал свои прогулочные принадлежности в чемодан и спустился вниз.

— Такси ждет. Счет, пожалуйста. — Клерк понимал: что-то произошло. Случилось что-то такое, о чем дисциплинированный служащий хорошей гостиницы не должен спрашивать своего гостя. — Мы будем рады видеть вас вновь, мистер Чип.

Чип взглянул на клерка, и тот увидел: у гостя дергается веко левого глаза.

Чип положил деньги на конторку:

— До свидания.

Через сорок минут он был в аэропорту. Еще через двадцать минут сидел в «Боинг-727», отлетавшем на Канзас-Сити. Билетов в отделение для курящих уже не было, и он согласился на место в салоне, где сидят люди, не выносящие запаха сигаретного дыма.

Он пристегнулся ремнем, как только занял свое место, не дожидаясь напоминания на световом табло, и отвернулся к иллюминатору. Бетонные плиты, аэродромные служащие, неспешно разгуливающие вокруг самолета…

— Ваше место вот здесь. — Стюардесса показала толстой женщине средних лет на кресло в ряду, где уже сидел Вирджил.

Та уселась у прохода, оставив между собой и Чипом незанятое место. Поставила на колени сумочку, вытащила пузырек с таблетками и проглотила одну из них. Потом проделала все в обратной последовательности: закрыла пузырек, положила в сумку, сумку поставила себе на колени. И только после этого повернулась к Чипу:

— Сан-Франциско — это так прекрасно!

Вирджил успел разглядеть у нее на блузке значок-жетон с надписью: «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско». И сразу оценил ситуацию: «Отпуск в Калифорнии впервые — если заговорить, то уже беседовать до Канзаса…»

— Вы правы. Извините, но мне нужно поработать. — Демонстративно достал «атташе-кейс», вытащил папку с бумагой и авторучку.

Дама среагировала и тут же повернулась к соседу, от которого ее отделял проход между кресел:

— Извините, вы тоже были в отпуске?

Тот попался:

— Да, и Сан-Франциско — лучший город из тех, которые я когда-либо видел.

После этого речь дамы превратилась в журчание ручья.

Чип вывел на чистом листе бумаги: «Джудит» — и задумался. Он пребывал в полной уверенности, что много знал о сестре. Что он знал?..

В «ПРЕКРАСНОМ Сан-Франциско» по телефону говорили о Вирджиле Чипе. Как только тот заказал такси до аэродрома, клерк вызвал машину и позвонил еще раз:

— Билл, это я.

— Новости?

В этот момент в холл «Вагабонда» ввалилась группа итальянских туристов — номера были заказаны, отель был готов их принять, и клерк уже ничего не мог сказать своему собеседнику.

— Я перезвоню… Синьорины и синьоры, мы рады видеть вас, пожалуйста, располагайтесь. — Он указал на кресла в холле и раздал карточки, которые гости принялись усердно заполнять. Быстро раздал ключи итальянцам и опять взялся за телефон.

На лестнице послышались шаги. Лицо клерка излучало благодушие, пока Вирджил Чип расплачивался и отдавал ключ от номера.

Снова Билл услышал голос клерка в телефонной трубке только через двадцать минут:

— Да, новости. Он собрал вещички и уехал.

— Давно?!

— Минут пять.

— Будем считать, что в этом месяце ты не получишь от нас доплаты за вредность работы.

— Послушай, Билл…

Когда человек на другом конце провода бросил трубку, то можно в сердцах швырнуть и трубку своего телефона. Но клерк положил ее аккуратно.

— …Билл? Это Джейк.

— Звонишь из самолета? Там поставили таксофон? Что, в конце концов, происходит, — может, мне кто-нибудь объяснит?

— Билл, пьяный идиот влетел в мою машину, а моя машина…

— Так что, машина ФБР не может доехать до аэродрома с разбитым багажником?

— … а моя машина от удара воткнулась в грузовик. Радиатор потек, полиция будет минут через пять, у них дальше на шоссе большой «завал». Ведь не могу я бросить нашу «тачку» на дороге вместе с ее радиотелефоном.

— …Гордон, это Билл. У тебя в аэропорту есть человек, который может улететь ближайшим рейсом в Канзас-Сити и подержать на короткой привязи одного отпускника?

— Спрашиваешь! Имя, фамилия, приметы.

— Ты мне лучше скажи, когда ближайший рейс на Канзас-Сити? Любой авиакомпании!

— Так, посмотрим… Вот, через полчаса. «Рисуй» человека.

— А когда улетел предыдущий самолет?

— Смотрим, погоди… Взлетел минуту и — для точности — сорок секунд назад.

— До свидания, Гордон. Отбой.

Билл откинулся в кресле и выпил давно остывший в пластмассовом стаканчике кофе.

Завтра он услышит любимую фразу шефа: «Надо либо работать, либо работать, но в другом месте: вышибалой в заведении «Живой секс».

«Вышибалой там работать неплохо, — подумал Билл, — да только пойди устройся после Федерального бюро расследований…» Он все время порывался сказать об этом своему начальнику, но вовремя себя сдерживал.

Билл развернул кресло к столику с пишущей машинкой и принялся печатать:

Поставив здесь точку, Билл призадумался. Глупо. Кому он мог звонить и с кем беседовать по душам в аэропорту?.. Они хотят бумагу «по всей форме», они получат ее. Кто «они», Билл знал. Бумага от его непосредственного начальника сразу же пойдет еще выше, а потом к коллегам в Вашингтоне. Этот В. Ч. ФБР, собственно, не интересует…

И кто мог знать, размышлял Билл, что он заступится за этого рыжего? Все равно ребята бы с ним заговорили и провели работу. Каждому по пятьдесят долларов — они в восторге были. Только ведь не подозревали, что таких, как они, Вирджил Чип может положить с десяток. Ну конечно, они-то думали попугать, «пощекотать» и поставить пару синяков до того, как из-за угла выйдет полицейский.

— А он и вправду был пьян, — вслух сказал Билл. — В этот образ вжиться нетрудно.

Написание отчета застопорилось. Билл покрутился в кресле и схватился за телефон.

— Гордон?

— Да что случилось, Билл, в конце-то концов! Не делай из меня идиота, оставь это моей жене!

— Извини. — Билл редко говорил это подчиненным и знал, что на них это слово действует. — Проверь, нет ли среди экипажа того самолета, который мы упустили, какой-нибудь знакомой тебе стюардессы? Только не говори «сейчас посмотрим» — должен же ты что-нибудь просто помнить.

— Помню. Есть. — Гордон сказал это довольно развязно, и Билл, внедривший когда-то этого мускулистого красавца в аэропорт, сразу все понял.

— Вот и хорошо. Она ведь наш человек?

— «Мой», «наш» — все равно, не так ли?

— Тогда немедленно сделай так, чтобы на борт самолета отбили РД. На ее имя. «Рисую» приметы…

Положив трубку, Билл повернулся к машинке и набросился на клавиатуру:

— …Гордон?

— Все о’кэй, он летит.

— Ты прекрасен, только вот когда она вернется, пусть зайдет ко мне.

Не дожидаясь ответа, Билл положил трубку. «Да и места вышибал в салонах все заняты», — подумал он.

СТЮАРДЕССА УЖЕ РАЗДАЛА пассажирам напитки, соответствующие их вкусам и желаниям. Поклонница «прекрасного Сан-Франциско» выпила немного виски с содовой и теперь еще возбужденнее доказывала тупо кивавшему соседу, что другого такого города нет во всем мире.

— Я, правда, побывала еще только в Канаде, но все равно скажу вам…

— Извините, мэм. — Сосед невежливо прервал ее, встал со своего места и торопливо зашагал по направлению к хвосту самолета.

«Не иначе, пошел просить парашют», — прикинул Чип и тут же закрыл глаза.

И вовремя, потому как неугомонная туристка сделала глоток из стаканчика и повернулась к нему. Чип чувствовал ее взгляд и старательно изображал уставшего человека, погруженного в сон.

Неожиданно он почувствовал на себе другой взгляд. Чип на мгновение приоткрыл глаза и увидел стюардессу. Она стояла у входа в салон и пристально его изучала.

«Не просто так», — решил Чип, потому что стюардесса, застигнутая врасплох, не улыбнулась, не стала, как поступил бы, скажем, он на ее месте, заботливо изучать и других пассажиров, а резко повернулась и ушла.

Открытое наружное наблюдение для оказания психологического давления на объект. Чип знал, как это делается. Теперь события всего дня выстроились в одну цепочку. «Хвост» от аэропорта Сан-Франциско до гостиницы. Чип не хотел в это верить, но теперь не верить было просто глупо. А драка? Не вписывается. Похоронное бюро? Если да, то неплохо. Стюардесса?

Папка с чистыми листами бумаги, которую он все еще держал на коленях, выскользнула на пол. Он подобрал ее и увидел на первом листе имя: «Джудит».

…ОН ЗАКАНЧИВАЛ УНИВЕРСИТЕТ, а Джудит только перешла на второй курс, когда погибли их родители. Смерть отца и матери была нелепой.

Они поехали на рыбалку на выходные и разбились на машине, возвращаясь в город в воскресенье. Где-то на обратном пути машина ткнулась на проселке в камень. Легкий удар. Камень попал точно в штуцер тормозного шланга левого переднего колеса и сплющил его. Отец выехал на шоссе, разгонялся и притормаживал, лавируя в потоке двигавшихся к городу автомобилей. Тормозная жидкость уже не поступала из шланга обратно. Зато при каждом нажатии педали тормоза в шланг попадало несколько капель. Стала шуршать о тормозной диск колодка, но динамики стереомагнитофона в машине заглушали все иные звуки. Они переезжали через мост, когда колесо заклинило и машину выбросило вниз, через ограждение…

У Джудит остался в жизни любимый брат, у Вирджила — любимая сестра. Они знали, что такое встречается редко. Смерть родителей заставили брата и сестру держаться вместе. Но после окончания школы сестры и братья разбегаются по жизни. Бегут, не задумываясь, и потом лишь изредка поздравляют друг друга по почте.

Джудит принадлежала к числу тех людей, которые не станут при людях пробовать на зуб серебряный доллар, чтобы проверить, фальшивый он или нет. Девяносто девять процентов всех остальных «всеамериканских ценностей» она воспринимала недоверчиво и скептически. Джудит искала ответы.

Война во Вьетнаме — почему?

Почему во Вьетнаме гибнут ее сверстники, а ее друзья по университету идут на демонстрации протеста и сжигают призывные повестки?

В богатой стране не хватает денег на всех — почему?

Почему есть голодные дети и ограничивающие себя в еде пожилые миллионеры?

Вопросы, которые она пыталась задавать Вирджилу, были самые примитивные. Брат всегда уходил от этих бесед, и дело кончалось тем, что они шли в гости к кому-либо из друзей или поужинать в недорогой ресторан.

Но беда была в том, что, не получая ответов от брата, Джудит пыталась «докопаться до истины» сама. К концу первого курса Джек Питерсон, которому она долго хотела объясниться в любви, но так и не решилась, посоветовал ей:

— Ты «покраснела». Не нужно, Джудит, на тебя уже косятся. Лучше расспрашивай всех своих приятелей об успехах бейсбольной университетской команды.

Она все поняла.

Джудит слово в слово пересказала брату советы Питерсона. Тогда и состоялся их первый и последний в жизни серьезный разговор.

— Чего ты хочешь? — спрашивал брат. — Не знаешь. Ты хочешь быть умнее других? А они, значит, глупцы? Тебе плохо живется? Другим ведь родители не оставили наследства. Что, в конце концов, тебя мучает? Желаешь переписать конституцию? Чтобы бедные были богатыми, а богатые — бедными? Или все были богатыми?..

Вирджил помнил, как она начала плакать. Но он хотел довести разговор до конца.

— В чем истина, сестренка? В том, что мы живем, учимся, будем работать. Так поступят наши дети и внуки. На все вопросы уже есть ответы. Не спрашивай меня — какие. Ты сама знаешь. Не ищи новых.

Джудит вытерла слезы и ушла к себе в комнату. Вирджил крикнул ей вслед:

— Я уехал на секцию каратэ, потом зайду к приятелям! Может, сегодня не вернусь.

Вернулся он действительно только на следующий день вечером. Дома никого не было. У телефона в холле лежала записка:

…ВИРДЖИЛ ЧИП встал с кресла, извинился перед ошалевшей туристкой и направился прямо к блондинке-стюардессе, вновь появившейся в салоне.

— Извините, — обратился он к ней, — не досталось билета в салон для курящих. Посмотрите, нет ли там свободного местечка.

— Да, сэр, подождите. — Она повернулась и ушла. Через минуту вернулась сияющая:

— Что называется, «по вашему заказу»! Пожалуйста!

Вирджил пошел за ней.

— Вы знаете, я сама иногда курю, когда разволнуюсь, поэтому так хорошо понимаю ваши страдания. — Она остановилась и повернулась к нему лицом.

Чип не успел среагировать и налетел на нее.

— Извините, извините, пожалуйста, — пробормотал он.

Она вновь улыбнулась:

— Как раз этот салон обслуживаю я, так что, если хотите выпить, я вам сейчас принесу.

— Не хочу. — Чип тоже умел профессионально улыбаться, той самой улыбкой, которая давно уже именуется «улыбкой работника по связям с общественностью». А зубы у него были идеальные.

— Сюда, пожалуйста. — Она указала ему на свободное кресло. — У вас остались вещи в том салоне?

— «Атташе-кейс».

— Сейчас принесу.

И она удалилась, попутно забрав у кого-то из пассажиров пустой стакан.

— Ваш?

— Очень любезно с вашей стороны.

Чип поставил портфель на пол и полез в нагрудный карман рубашки за сигаретами. Он почему-то долго не мог вытащить пачку и все это время демонстрировал стюардессе запястье правой руки с браслетом, на пластинке которого было выдавлено: «Вирджил Чип».

— Отдыхайте, господин Чип, — произнесла она, опять улыбнулась и ушла.

Чип улыбнулся ей вслед. Она была — впрочем, как и большинство стюардесс компании «Транс уорлд эрлайнс» — очень и очень симпатичной. И даже в своей форменной белой рубашке без единого, разумеется, пятнышка и черной форменной юбке она выглядела так, будто только что привела себя в порядок и готова встретить поклонника. Единственный ее недостаток, подумал Чип, — это то, что следила она совершенно непрофессионально. Ей лет 25—26, прикинул Чип. Научат. Было бы желание, а оно у нее, видимо, есть.

Когда стюардесса исчезла, Чип снова открыл портфель. Он достал лист, на котором крупно вывел имя сестры, но засунул этот лист обратно в портфель. Вместо этого вытащил свежий номер «Вашингтон пост», который он успел купить перед отлетом, откинул спинку кресла и принялся читать. С первой полосой газеты, то есть с «главными новостями», он управился в течение минуты. А дальше он перелистывал газету еще быстрее. Ему не терпелось добраться до спортивного раздела и, хотя он редко признавал это, улыбнуться над комиксами. Он почти дошел до раздела «Спорт», собрался было перелистнуть страницу, как вдруг увидел статью, в которую была вверстана знакомая ему фотография. Под ней подпись: «Директор УМС Чарльз З. Уик».

Чип вспомнил, как в добрые старые времена его пригласил к себе Инмэн, заместитель директора ЦРУ, и сказал: «Нам нужны толковые люди под «крышей» Управления по международным связям. Думаю, что место для вас подойдет. Согласие Чарльза Уика имеется. Что скажете?» Все, что требовалось, Чип сказал. Контора на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне, хотя и выглядела снаружи как обычное канцелярское заведение серого цвета, давала Чипу простор для творческого маневра и немалую прибавку в доходе.

Уик оказался приятным начальником. Он, правда, демонстрировал «дальтонизм», различая лишь белое и черное, но зато горел желанием возродить «старое, крепкое управление». Кадровая политика Уика изрядно лихорадила сотрудников, вызывала приглушенное недовольство на «Голосе Америки», куда он сунул Николайдеса, взбалмошного администратора-маккартиста. Иногда недовольство выплескивалось наружу: многие журналисты противились возрождению «агрессивного тона», но Уик давил авторитетом и дружбой с президентом. Разве не он собрал кучу денег на предвыборную кампанию Рейгана, а затем устроил пышные торжества в период инаугурации? Ничуть не смущаясь, он пользовался благами, на которые вроде бы претендовать не мог. Летал только в «первом классе». Отмычка «я личный друг президента Рональда» открывала ему все двери.

Единственное, что его смущало, так это близкое сходство аббревиатуры УМС с ЦРУ. В УМС, бывало, звонили: «Это Ай-си-эй? Здесь принимают разведсводки?» Или: «Вам не нужны убийцы-наемники?» Когда это доходило до Уика, он начинал метать громы и молнии.

В дела же Чипа он почти не вмешивался. Он знал, кто такой Чип и что ему нужно. А Вирджил тоже у него кое-чему научился. Пробивая свои идеи, он многозначительно бросал: «С Чарли все о’кей, согласовано». Или: «Уик в курсе. Более того, просит посодействовать». И многие люди в УМС, норой недоумевая, но помалкивая, добросовестно выполняли поручения разведки, исходившие от «личного друга директора Чарльза», который, в свою очередь, был «личным другом»… Т-с-с!

Чип ухватил главное у своего шефа — напористость.

«Так о чем же идет речь в статье?» — вернулся к газете Чип. «Вашингтон пост» напечатала правила, которые составили сотрудники УМС для общения со своим новым директором. Список этот назывался «Делать — не делать». Вирджил Чип, хотя и участвовал в составлении списка, заинтересовался: что раскопал репортер «Вашингтон пост»? Ведь список был составлен, разумеется, «для внутреннего пользования».

Ну да, вспомнил Чип, это было, когда двое ребят у входа в американское посольство где-то в Европе «тормознули» Уика и долго теребили его удостоверение. Они не только не знали Чарльза Уика, они не знали даже, что такое УМС. Откуда им, этим беднягам, было помнить, что Чарльз Уик именуется не иначе как «личный друг президента»? Эти ребятишки считали, что они привели Рональда Рейгана в Белый дом — как миллионы избирателей в 50 штатах, голосовавших за него. На самом деле, объяснил Чарльз Уик, «это я сделал так, что президент был избран». Точнее, что президентом был избран Рональд Рейган, жена которого дружила с женой мистера Уика вот уже на протяжении 25 лет. Ну да ладно, теперь охрана всех посольств может пропустить любого человека, если он представится Чарльзом Уиком, усмехнулся Чип.

«А вот это предложил я, — сказал себе Чип.

Тут Чип отвернул лацкан пиджака и посмотрел, есть ли у него с собой его любимый желтый фломастер. Фломастер, как всегда, был на месте.

Плохо, подумал Чип, что в списке «Чего не делать» есть указание: «Не курить в его кабинете».

Большую часть фактов из личной и служебной жизни директора «Вашингтон пост» преподносила как мини-сенсацию. Директор любит летать только в «первом классе», шьет костюмы только в знаменитом лондонском ателье, директор очень обожает рекламу. Буквально всем ответственным в бюро по прокату машин, представителям авиакомпаний и владельцам гостиниц сотрудники, сопровождавшие Уика в поездке, по его указанию должны были доверительно сообщить: «Это близкий друг господина Рональда Рейгана».

Можно было подумать, что «неблизким друзьям» Рональда Рейгана никогда не продадут билет в первый класс в самолете, не дадут напрокат машину, не поселят в гостинице.

У каждого свои странности, размышлял Чип. Пусть директор Уик и его супруга любят обязательно иметь сопровождающих, которые готовы подать пальто, принести свежую газету, заказать чай, кофе, сообщить окружающим, кто именно осчастливил их своим появлением. Директор был симпатичен Чипу. Прежде всего своими твердыми и, как формулировал Чип, прямыми взглядами. Ну кто бы мог подумать, что директор решится обозвать нескольких сотрудников радиостанции «Голос Америки» коммунистическими агентами? Ведь уж где-где, а в священном для правительства ведомстве проверка на «чистоплотность» была столь же строгой, как и при поступлении в Центральное разведывательное управление.

Подняв глаза от газеты, он посмотрел и увидел, что в голове салона его знакомая стюардесса начинает раздавать пассажирам меню. Он перевернул следующую страницу. На полосе объявлений, набранных мелким шрифтом, он пытался найти рубрику «Автомобили» и нашел ее, но эмблема Центрального разведывательного управления в правом нижнем углу полосы заставила его прочесть в первую очередь эту заметку:

— Двадцать пять тысяч! — Это стюардесса тихонечко подошла к Чипу и, прежде чем вручить ему карточку меню, прочла объявление.

Вирджил поднял на нее глаза:

— Двадцать пять тысяч — это неплохо. Вы бы пошли? У вас для этого, — Чип сделал вид, что он задумался, — все данные…

— Спасибо за комплимент, — неожиданно резко ответила стюардесса. — В небе тоже хорошо платят. А в земных делах разобраться сложнее.

— А вы думаете, — тоже резко произнес Чип, — что земные дела остаются за бортом самолета, после того как он взлетел? По-моему, у командира прямая радиосвязь о землей. Интересно, вам он не дает возможности пообщаться по радио с родными, которые остались у вас в Сан-Франциско?

— Извините, сэр, — чуть мягче сказала стюардесса, — но я живу не в Сан-Франциско. Я родом из Канзас-Сити. Выбирайте обед.

После недолгих раздумий Вирджил Чип выбрал гуляш по-венгерски. Листок с перечнем коктейлей, виски, коньяков и вин, которые в изобилии предлагались пассажирам, его не интересовал. А безалкогольные напитки, как значилось в меню, были «подарком командира корабля».

«Так что же еще требуется от будущего агента ЦРУ?» — подумал Чип, вновь берясь за объявление.

Чип не стал смотреть свои любимые комиксы и раздел «Спорт», потому что стюардесса уже начинала раздавать заказанные пассажирами блюда. Отложил газету в сторону и вновь достал чистый лист бумаги, на котором поверху крупными буквами было написано: «Джудит».

…ДЖУДИТ ПРИСЛАЛА ПИСЬМО через два месяца. Из Сан-Франциско. В университет она решила поступать на следующий год, а пока устроилась секретаршей к Кевину Розендейлу, журналисту — «свободному художнику», который был старше ее на три года. И писала, что произошло это случайно, что значил этот случай — сообщать не стала. Пригласила в гости. Чип конечно же ответил ей и конечно же пообещал приехать. Но они так и не встретились. Прошел год.

За этот год Кевин Розендейл очень быстро заработал себе имя. Он писал лаконично и изящно, ставил в своих статьях много риторических вопросов. О Вьетнаме, о тех, кто гибнет вдалеке от родины и кто протестует на родине, о голодных детях и богатых стариках, стремящихся похудеть.

За этот год Чип тоже неожиданно для себя стал журналистом. И тоже «свободным художником». Но он никогда не размазывал слезы по бумаге, как это делал Розендейл. Писал мало, но все, что он писал, печатали две главные газеты штата: одна — опора республиканцев, другая — гордость местных демократов. Вирджил Чип не ставил риторических вопросов. Он давал ответы.

Среди «своих» Кевин Розендейл через год получил репутацию «умеренного либерала». И иногда в своих статьях даже упоминал имя Джудит — как помощницы, собравшей очень ценный и очень нужный для него материал. За то же время Вирджил Чип стал «своим» во всех мало-мальски значащих государственных учреждениях штата.

Розендейл размышлял в своих статьях или делал вид, что размышляет.

Чип получал «стерильную» информацию от Федерального бюро расследований и Центрального разведывательного управления, завербовавшего его на четвертом курсе университета. Но этого он в своих статьях конечно же не указывал.

За весь тот год Чип получил от сестры четыре поздравительные открытки. Джудит получила пять.

Четыре поздравительные. В пятой брат сообщал, что он обязательно нагрянет к ней в Сан-Франциско. Когда — известит особо. Но выбрался он туда нескоро…

ВИРДЖИЛ ЧИП ДОСТАЛ толстый желтый фломастер и под именем своей сестры крупными буквами вывел: «Кевин Розендейл». Сложил лист пополам и убрал в портфель, не забыв защелкнуть замки и набрать цифровой код.

— А вы любите острые блюда, наверно, и острые ощущения. — Какое-то поддразнивание почудилось Чипу в голосе стюардессы.

— Вы знаете, — делая вид, что он размышляет вслух, произнес Чип, — что бы я отнес к острым ощущениям? Один мой друг прочитал в газете объявление похоронного бюро, предлагавшего свои услуги по торжественному погребению любимых домашних животных. Он позвонил туда и спросил: «А сколько стоит похоронить моего любимого африканского слона, который скончался у меня на руках сегодня утром?» Его немедленно соединили с управляющим похоронным бюро, который был воплощением любезности и сообщил: гроб для слона влетит ему в десять тысяч долларов. Но, поскольку мой приятель был для похоронного бюро выгодным клиентом, они тут же посулили ему скидку: если слон скончался вместе со слонихой и нужно готовить гробы для обоих, то это будет стоить не двадцать тысяч, а всего лишь восемнадцать.

— А где же он его держал, этого слона? — изумленно спросила стюардесса.

— У него вообще не было слона. У него не было ни одного домашнего животного. А когда он узнал, что погребение слона стоит так дорого, то пошел наниматься землекопом в то самое похоронное бюро.

Стюардессу окликнули: нетерпеливые пассажиры, жаждавшие получить свою порцию гуляша, сосисок, мороженого, яблочного пирога, напомнили ей, что Чип не единственный пассажир в самолете. Однако он был единственным пассажиром в самолете, за которым стюардесса обязана была вести наблюдение. Даже не подозревая, что она уже внесена в документы ФБР как «способный агент по кличке Реактивная».

Управившись с гуляшом, Вирджил Чип снова взялся за «Вашингтон пост» и нашел страницу объявлений о продаже автомашин. Чип, как и множество американцев, любил хорошие машины. Хорошей машиной в его понимании был «де лорен», который он купил совсем недавно за 30 тысяч долларов. Двухместная машина спортивного типа из нержавеющей стали не годилась для семьи, но семьи у Вирджила Чипа не было, а на второе сиденье он всегда находил, кого посадить. «Де лорен» был престижен, олицетворял скорость и силу.

Раньше, когда Вирджил Чип считал, что марка автомобиля не имеет никакого значения, лишь бы под капотом находился работающий двигатель, он никогда не читал объявлений о продаже машин. Обладание машиной высокого класса приучило его регулярно их читать и откладывать деньги на банковский счет. Не в страхе за черный день. Чип считал, что все черные дни в его биографии позади. Во всяком случае, с тех пор, как он начал работать в ЦРУ, у него в худшем случае выпадали дни серые.

— Уже пора пристегиваться ремнем, мистер Чип, — послышался голос над ним, — Блондинка-стюардесса стояла, слегка склонившись над ним. — Через десять минут мы будем в Канзас-Сити.

— Конечно же, в Канзас-Сити, — среагировал Чип. — А где же еще? Во всяком случае, у меня билет именно туда. А у вас?

Она пожала плечами:

— Летаю по всей Америке, и нигде не встречают с оркестром и почетным караулом.

«У меня оркестра и караула не будет, — подумал Чип. — Но могут обеспечить «почетным» эскортом».

Через 15 минут после приземления самолета Вирджил Чип уже вставлял ключи в замок зажигания красного «файрберда», который взял напрокат в фирме «Авис». Он направлялся в огромную гостиницу «Краун-центр», красиво вписавшуюся в архитектуру Першингроуда. Впрочем, Чип мало что понимал в архитектуре. Просто эта гостиница всегда нравилась ему своим уютом, точно так же как она отпугивала многих туристов своей дороговизной и множеством магазинов на первом этаже, где столь легко было потратить деньги.

Отъехав метров на пятьсот от аэропорта, он заметил за собой серый «мустанг» двухлетней давности. В нем сидели двое. Мужчина — за рулем, мужчина — на переднем сиденье.

Чип точно рассчитал время и дистанцию: он подъехал к светофору, когда зеленый свет уже сменился желтым, и резко придавил акселератор.

«Файрберд» пролетел светофор на красный свет. Серый «мустанг» выскочил на перекресток вслед за ним и с трудом увернулся от огромного трейлера, тащившего в двухъярусном прицепе новые автомобили.

Чип вытащил сигарету, зажег ее и включил приемник.

«…И преступник был задержан полицией. Расследование началось. А сейчас, дорогие слушатели, вспомним Элвиса Пресли. Вспомним его незабываемый «Рок круглые сутки»!»

Чип прибавил громкость и увидел впереди движущуюся со скоростью тридцать миль машину в правом ряду. Он замедлил ход и пристроился за сиявшей массой хромированных деталей «тойотой».

«Новичок», — определил Чип после того, как они около километра двигались стройной колонной по шоссе: впереди — желтая «тойота», за ней — Чип в «красном» и двое в «сером».

Отстав от «тойоты» метра на три, Чип, не включая указателя левого поворота, резко обогнал «тойоту» и снова перестроился в правый ряд. Он снизил скорость до тридцати миль, и колонна, в которой машины поменялись местами, продолжала двигаться дальше. Красная, желтая, серая. Чип выбросил окурок прямо на дорогу, закрыл ветровое стекле и резко нажал на тормоз. Покрышки взвизгнули. И сразу же взвизгнули еще раз, прокручиваясь на месте, потому что Чип мгновенно отпустил тормоз и столь же резко нажал педаль акселератора.

Все вышло так, как он и рассчитывал: новичок испуганно затормозил, и «мустанг» уверенно врезался в «тойоту». Чип даже не стал смотреть в зеркало заднего вида. Чрезвычайно довольный собой, под звуки рок-н-ролла он следовал в гостиницу «Краун-центр». Для того чтобы принять душ после дороги и тут же позвонить Гарольду О’Брайену.

ЧАРЛЬЗ УИК ВО ВТОРОЙ РАЗ за этот день отправился к президенту. Заместитель директора Уилбур Робинсон пользовался этими частыми отлучками своего шефа для того, чтобы спокойно решать самые срочные дела. Сегодня он должен отработать доклад, который Робинсон озаглавил «Пресса и «Проект «Истина».

За основу он взял отчет ЦРУ о работе с прессой через УМС. И Робинсон должен был исполнить роль центрифуги в стиральной машине: выжать из отчета всю воду и оставить тот самый необходимый минимум, который вполне удовлетворит его директора.

Робинсон вымарал «Центральное разведывательное», «1967 год» и «Десмонда Фитцджеральда», зато подчеркнул слова «неизбежно» и «возможно».

Робинсон снова взялся за ручку. Сильно прошелся по тексту, многое выбросил, кое-что отредактировав, и подчеркнул последнее слово «всегда». Перевернул страницу.

Робинсон аккуратно вычеркнул этот абзац и написал следующее:

«Все-таки нас подводит аббревиатура», — подумал Робинсон. Управление, о котором шла речь в докладе, полностью именовалось Центральным разведывательным управлением Соединенных Штатов Америки. Управление, в котором Робинсон, официально именовалось иначе. Туземцам трудно разобраться в аббревиатурах Си-ай-эй и Ай-си-эй.

Робинсон старательно вывел:

Робинсон вручил отредактированный доклад машинистке.

— Завтра?

— Вчера, Пегги. Но можно и сегодня. — Робинсон повернулся и пошел к выходу из машбюро. — К пяти часам.

Вторая часть отчета по прихоти его составителей называлась «Свои люди». Робинсон сразу вспомнил, что в комнате Чарльза Уика висит большая карта мира, на которой маленькими лампочками обозначены города, где находятся отделения УМС. Вспомнил он также любимое выражение своего начальника: «Привет, ребята!» Так директор УМС обращался к своим невидимым и не видящим его подчиненным.

Робинсон сразу же зачеркнул на обложке отчета слово «люди» и написал «ребята», надеясь, что его начальник не сочтет это чересчур фривольным. Затем открыл панку:

Робинсон вновь потянулся за ручкой. Пример казался довольно удачным — как схема, но Пекин здесь был абсолютно ни при чем. И Робинсон недрогнувшей рукой вычеркнул все про китайцев, наркотики и «молодежь в странах, избранных Пекином в качестве своих мишеней».

На этот раз Робинсон поступил с отчетом куда деликатнее: он лишь вычеркнул шестой пункт — о порнографии и отнес листки на перепечатку. На столе у него осталась тонкая папка, на которой было выведено: «Фред Уорнер Нил (Вирджил Чип)».

Робинсон знал детали этой истории, и теперь ему лишь оставалось принять решение по своему усмотрению. Профессор из калифорнийского города Клермонт Фред Уорнер Нил собирался в Югославию на научный симпозиум, когда ему позвонил сотрудник УМС. Нил неоднократно откликался на просьбы УМС и охотно их выполнял. Просьбы эти обычно заключались в публичных выступлениях на темы об американском образе жизни.

Перед отъездом в Югославию профессор Нил сообщил о своей предстоящей поездке в УМС и вежливо задал вопрос: «Чем могу быть полезен?» Его поблагодарили, а через некоторое время позвонили из Вашингтона. Сотрудник УМС спросил: «Не прочтет ли профессор Нил лекции в поддержку внешней политики администрации Рейгана?»

Профессор был возмущен. Он пытался объяснять сотруднику УМС, что до сих пор не знает, в чем заключается она, эта политика Рейгана. А сотрудник УМС, выслушав его страстную речь, сухо сообщил ему: «В настоящее время действует правило не посылать за границу человека, который не поддерживает внешнюю политику администрации».

И все было бы хорошо, — думал Робинсон, — если бы словоохотливый профессор Нил не захотел поделиться подробностями этой беседы с газетой «Нью-Йорк таймс». В своей короткой статье он живописал и свое возмущение внешней политикой Рейгана, и — заодно — возмущение действиями УМС.

Неуклюжим сотрудником управления оказался Вирджил Чип, предупредительно посланный в отпуск тем же Робинсоном. Робинсон мог бы и не выталкивать его в отпуск, но он ценил Вирджила Чипа как исполнительного, энергичного, хотя и не самого гибкого сотрудника УМС. Теперь он должен был решать его судьбу.

Ему лучше было не подворачиваться под горячую руку директора: «дело Нил — Чип» как-никак касалось самого президента.

«Дам ему еще два дня, — подумал Робинсон, — потом командировка, смотришь — все забудется. Хэппи-энд».

Он сиял телефонную трубку:

— Нам нужен был человек для командировки в Москву? Он есть. Будет в Вашингтоне через два дня. На третий готов будет вылететь. Вирджил Чип. Да-да, Вирджил Чип.

Он отложил папку в сторону, когда вошла секретарша и вручила ему ксерокопию статьи из английской «Таймс». Робинсон откинулся в кресле и начал читать.

«Надо бы сделать ему подарок, — подумал Робинсон, — от имени УМС за такую прекрасную статью».

ГАРОЛЬД О’БРАЙЕН СИДЕЛ в кресле и держал в руках свою любимую игрушку, с которой он практически никогда не расставался. Большую часть свободного времени он отдавал «автоматическому покеру». Вот и сегодня, ожидая приезда Вирджила Чипа в Канзас-Сити, он увлеченно нажимал на кнопки и прислушивался к жужжанию механизма. Похоже, что ему начинало везти: он уже «поймал» на крутящихся дисках трех тузов и «джокера» и теперь во что бы то ни стало хотел нажать кнопку именно в тот момент, когда в окошечке выскочит пиковый туз. Жужжание машинки заглушил телефонный звонок. О’Брайен нажал левую кнопку, и в окошечке появилась фигурка — червовая тройка. Он дотянулся до телефона и снял трубку.

— Ну как, выиграл?

— Почти, Уильям, — беззлобно ответил в микрофон трубки О’Брайен. — Ну уж, во всяком случае, не проиграл.

— Гарольд, он уже прилетел.

— Я знаю, Билл. Ребята, как и положено, пытались проводить его до гостиницы. А он, как и положено, пытался от них оторваться.

— Вышло?

— Билл, мой рассказ займет всего две минуты, только ты не перебивай. Будет что вспомнить. За ним ехали Джек и Майкл. Майкл — за рулем. Они, как и положено, «вели» машину, а потом «отпустили» ее. Наш друг спрятался за новую «тойоту» и тупо дал по тормозам. В общем, все, как мы и рассчитывали. Нам-то как раз нужно было списывать свой старый «мустанг», и ребята аккуратно врезались в японскую финтифлюшку. Только вот Майкл переиграл и вмазался в машину весьма прилично. А кто бы, ты думал, сидел за рулем этого новехонького автомобиля? Ну-ну, думай! Все равно не угадаешь. Его бывшая жена, с которой он развелся всего две недели назад. А машину ей купил ее новый ухажер: он всегда с собой носит пачку наличных толщиной с подушку. И проездила-то она на «тойоте» всего два дня. Так вот, они преспокойненько врезались в машину, и тут началось такое… Майкл вынужден был бросить Джека и разбитый рыдван и бежать через все шоссе. Хорошо, что его не сбила встречная машина.

В телефонной трубке раздалось тихое хрюканье. Потом голос:

— Постарайся, чтобы остальная часть программы обошлась без каких бы то ни было свар и потасовок. А теперь привет, а то «наш друг», видимо, никак не может тебе дозвониться. Жду вестей.

Гарольд О’Брайен повесил трубку только для того, чтобы телефон снова издал звонок.

— Алло!

— Могу я поговорить с мистером Гарольдом О’Брайеном? Это Вирджил Чип из Вашингтона.

— Вирджил, ты с ним уже говоришь. Где ты устроился?

— Конечно, в «Краун-центре», ведь у вас здесь даже приличной гостиницы другой нет. В июле прошлого года и гостинице «Хиятт Ридженси» свалились два балкона на танцующих. Ты помнишь, Гарольд, почти сто человек погибло?

— Я редко хожу на танцы. Где мы встречаемся с тобой, Вирджил?

— Где тебе удобно.

— Я буду в гостинице через полчаса. В каком номере ты остановился?

У Вирджила Чипа оставалось полчаса свободного времени. Через 30 минут в его гостиничном номере появится Гарольд О’Брайен, и они сразу же поедут в морг — опознавать тело его убитой сестры. Чип открыл портфель, достал пузырек, на котором было написано «Валиум», вытащил одну таблетку и проглотил ее, не запивая ничем.

…Гарольд О’Брайен, коренастый брюнет в сильно помятом костюме…

…Темно-вишневый «фольксваген-гольф»…

…Морг, где он сразу увидел свою сестру…

…Опять темно-вишневый «фольксваген»…

Вирджил Чип закурил и, не мигая, смотрел на синеватый дымок, идущий от сигареты. Он даже не заметил, как О’Брайен тихонько приспустил ветровое стекло.

— Поехали в участок, Вирджил, ты поговоришь с полицейским, который обнаружил ее тело.

Не дожидаясь ответа, Гарольд О’Брайен завел машину и очень плавно, так, что даже пепел не осыпался с сигареты Чипа, тронул ее с места.

…— Я предупредил сержанта, чтобы он был на месте. — О’Брайен кивком указал на стоявший у дверей полицейского участка автомобиль, выкрашенный в черную и белую краску.

…— Гарри, познакомься. Это мистер Вирджил Чип.

Из-за стола, заваленного бумагами, вскочил высокий, сутулый парень лет тридцати. Он быстро подошел к Вирджилу Чипу и негромко произнес:

— Примите мои соболезнования, мистер Чип. Мне очень жаль, что…

— Гарри, я хотел бы тебя кое о чем спросить. — Вирджил Чип повернул голову в сторону О’Брайена.

— Я ухожу, Вирджил. Буду ждать в машине, — поспешно произнес тот и, не дождавшись ответа, выскочил из полицейского участка. Второй экземпляр «автоматического покера» Гарольд О’Брайен держал в перчаточном отделении служебной машины.

— Гарри, я просто хочу спросить. Не думай, что я хотел бы заняться каким-то частным расследованием. Я верю вам, и у меня нет способностей следователя. Всего несколько вопросов, потому что я действительно не могу ничего понять.

Чип, не спрашивая разрешения хозяина комнаты, закурил.

— Сейчас многие занимаются «частным расследованием», мистер Чип, все мнят себя умнее полицейских, потому что начитались книг о частных детективах. А мы делаем свою работу. Хорошо ли, плохо ли, а делаем. В общем… Я нашел вашу сестру мертвой неподалеку от спортивного комплекса Трумэна. Это очень близко от гостиницы «Краун-центр» — наверное, вы остановились именно там? Посмотрел: удар ножом сзади. Ну, дальше все как полагается: сообщил своим, те — врачам… А через полчаса возле того же спортивного комплекса встретил знакомого парнишку. Совсем еще сопливый, в этом году только восемнадцать исполнилось. Месяц назад мои ребята сказали, что купил парнишка нож. Большой такой, автоматический. Он ходит и лезвием щелкает. Нет чтобы дома щелкать да консервные банки открывать. Так ведь на улице же, средь бела дня… Встретился я с ним, поговорили по душам. Только ножа у него уже не было. Да и сам он после нашей беседы куда-то сгинул. Ну, думаю, и то хорошо. А вот два дня назад встретил. Гляжу, бредет малый и не знает, куда бредет. Подошел к нему, а он и меня не видит: сейчас они в Канзасе по дешевке себя накачивают, знаете, мистер Чип, этими, которые называются «Т и голубые». Две таблетки, всего десятка за пару, за полное счастье. Действует, как героин. Сам, конечно, не пробовал, но те, кто пробовал, говорят, хорошо. «Документы», — спрашиваю его. Он чуть соображать начал, полез в задний карман, оттуда нож и вывалился. Я его сгреб, в машину и сюда. Сейчас уже в себя пришел, немного подожду и возьмусь за него — он слабак, он запоет… Знаете, мистер Чип, судя по всему, у нее ничего не взяли. Абсолютно ничего. В сумке не рылись — это я ручаюсь. А на руке не тронули даже золотые часы, знаете, такие «Кроум», из золотого доллара?

— Знаю. Это я подарил ей на день рождения, когда мы жили в доме родителей.

На столе Гарри зажужжал интерком. Сержант нажал кнопку, и из интеркома раздался ленивый мужской голос:

— Слушай, Гарри, твой слюнтяй-то того, решил больше не жить. С этими парками всегда так: дашь ему приличную камеру, а у него ум за разум зайдет, когда он очухается… Он себя бритвой по венам. Кровью всю камеру забрызгал. Пока, служи!

Гарри повернулся к Вирджилу Чипу, который не знал, что ему делать с окурком, поскольку пепельница на столе сержанта была погребена под ворохом бумаг.

— Мистер Чип, Джефф Эрнен покончил с собой.

— Джефф Эрнен — кто?

— Тот самый, которого я поймал с ножом неподалеку от места убийства. — Сержант вытащил на свет божий пепельницу и протянул Вирджилу Чипу.

Чип посмотрел на пепельницу, потом поднял глаза на Гарри и выронил окурок на пол.

— Мистер Чип, — даже не пытаясь скрыть виноватых поток в голосе, проговорил Гарри, — они же сумасшедшие, они же… Одним словом, нарки…

Чип встал со стула и медленно, очень медленно, как он еще никогда в жизни не ходил, направился к выходу из комнаты.

— Мистер Чип! — крикнул ему вслед Гарри, которому гость понравился своей рассудительностью. — Это не то, что квалифицируется как убийство с целью ограбления, здесь что-то другое, она ведь была журналисткой, знала много людей…

Чип даже не обернулся. Тогда Гарри поднял окурок с пола и аккуратно положил его в пепельницу. Сам он не курил. Он твердо усвоил предупреждение министра здравоохранения США, напечатанное на каждой пачке сигарет: «Курение может быть опасно для вашего здоровья».

После этого он подошел к столу и вновь ткнул пальцем в одну из кнопок интеркома.

— Да, это я, Гарри. От меня только что ушел брат убитой. Ну той самой, из-за которой я арестовал Джеффа. Как это у него получилось, что недоглядели?

— Вот именно, проворонили! — раздался из интеркома все тот же голос, произносивший слова очень и очень лениво. — Кто-то сумел сунуть ему его любимую дозу, эти две паршивые таблетки, а потом подарил лезвие безопасной бритвы. Ну, наверное, сказал, зачем сопляку эта бритва нужна.

— Но кто?!

— Ну уж, только не я, — ответил голос. — Ты ведь знаешь, я бреюсь электрической бритвой!

Затем в интеркоме раздался тихий смех. Гарри нажал кнопку, и смех прекратился.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Вирджил Чип хоронил свою сестру. На похороны пришли десять человек: журналисты, работающие в «Канзас-Сити таймс», «Канзас-Сити стар» и других газетах помельче. Вирджил Чип их совершенно не знал. Зато, видимо, они были очень хорошо знакомы с его сестрой. Все заботы по устройству похорон взял на себя Гарольд О’Брайен, который тоже, понятно, был на кладбище.

У выхода с кладбища Вирджил Чип остался один. Еще раз выразив свои соболезнования, журналисты пошли к стоянке машин. Туда же направился за «фольксвагеном» и Гарольд О’Брайен.

— Господин Чип?

Вирджил Чип обернулся и увидел перед собой мужчину в сером плаще и такой же непримечательной серой шляпе. Примерно своего возраста, с коротко подстриженными усиками и такой же ухоженной бородкой.

— Я.

— Я не буду называть своего имени, не буду говорить вам, в какой газете я работаю. Дело в том, мистер Чип, что я был близким другом вашей покойной сестры, хотя и не осмелился появиться сегодня на похоронах. Для этого у меня есть особые причины. Вам их знать не обязательно. Зато вам обязательно нужно прочесть вот это.

Мужчина вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшой белый конверт и быстро протянул Чипу.

— Берите, берите быстрее. И сразу же спрячьте. Никому не говорите, что вы получили письмо от своей покойной сестры, написанное еще при жизни, за три часа до смерти.

Мужчина увидел выезжающую со стоянки машину Гарольда О’Брайена, спокойно повернулся к Чипу спиной и так же спокойно зашагал прочь.

Когда Вирджил Чип влез в «фольксваген», О’Брайен тут же спросил:

— Это кто, из газеты?

— Да, из газеты, — ответил Вирджил Чип. — Он опоздал на похороны и все-таки успел пожать мне руку.

Вирджил Чип расстался с О’Брайеном у гостиницы. На прощание О’Брайен пригласил Чипа вечером к себе в гости, дал адрес, и они расстались.

Первое, что сделал Чип, войдя в номер, это достал письмо, уселся на стул и принялся читать. Он даже не пытался закурить.

В номере Вирджила Чипа раздался телефонный звонок. Один… два… три… Чип поднял глаза на телефон. Четвертый звонок… Чип снял трубку…

ПРИДЯ ДОМОЙ, Гарольд О’Брайен поцеловал жену, переоделся и уселся у телевизора. Все три действия именно в этой последовательности уже давно стали укладом жизни.

— Дорогой, тебя к телефону! Звонит какой-то мистер Чип! — Выпалив все это с порога комнаты, супруга О’Брайена помчалась на кухню.

— Да, Вирджил… Да? Так срочно в Вашингтон? Они даже не дали тебе прийти в себя, что это им вздумалось?.. Да, жаль, что не придешь в гости. Тебя подбросить до аэродрома? Уже уезжаешь? Извини, Вирджил, мы с тобой даже поговорить толком не смогли. Желаю, как говорят, быть крепеньким. Привет столице!

Жена вновь вошла в комнату:

— Дорогой, у нас должны были быть гости, а ты даже не предупредил. Ты опять так орал в телефон, что я опять все услышала с кухни…

— Да не должно было быть у нас гостей!

— Но ведь если бы мистера Чипа не вызвали срочно в Вашингтон, то…

— У твоего мужа сильно развита интуиция, и он знал, что мистера Чипа вызовут, и вызовут именно в Вашингтон… Не звал я гостей!

В прихожей раздался звонок.

— Ну вот видишь, — вскипела супруга, — он все-таки нашел время прийти.

— Рыбонька, — не слушая ее, произнес Гарольд, — иди открой Джеку дверь. Он не гость. Он коллега. Давай, давай!

Если бы Вирджил Чип увидел этого человека с аккуратно подстриженной бородкой, то сразу узнал бы в нем загадочного «друга Джудит», который передал ему письмо. Но Чип уже ехал в аэропорт.

— Что, Джек?

— Да ничего, — ответил тот, сел в кресло и взял на руки рыжую кошку О’Брайенов. — У нас в Америке, кстати, по последним данным, тридцать четыре миллиона домашних кошек.

— Да что ты? Так много? Но они не исцарапали тебя, когда ты подсовывал письмо «клиенту»?

— Там кошек и в помине не было. Письмо он у меня просто выхватил, чуть конверт не разорвал. А того парня, дружка Джудит, мы вернули из гостиницы домой. Все чисто.

— Но в гостинице…

— Номер «люкс», кроме него там поместились еще двое. Один спускал за него воду в унитазе, а другой все время изрекал, что подходить к окну вредно: можно схватить воспаление легких. Кормились мы, конечно, в номере, только вот администратор удивился, почему мы сразу потребовали снять телефон.

— Он что, не знал, кто должен у них погостить?

— Тот, кто знал, заболел, а другому не передали нашу просьбу. Какая разница, все равно телефон тут же утащили и еще говорили: «Извините, извините».

— Все хорошо, Джек. Письмо он прочел сразу, в гостинице?

— Не сняв плаща.

— Когда позвонили из его конюшни?

— Только он успел запихнуть письмо в бумажник. Скажи, Гарольд, а этот плешивый, которого они стерегли в гостинице, он что — певчая птичка?

— Угу. Не столько поет, сколько пишет. Мог бы по долгу службы и знать. Необразованность человека всегда вызывает у меня желание его просветить. Вот тебе ксерокопия из журнала «Эсквайер» с его веселой «песней». Прочтешь!

— Гарольд, у меня сегодня карточная компания собирается.

— Прочтешь и завтра изложишь свое мнение. Рецензию можешь не писать. Категорически приветствую!

Проводив Джека, О’Брайен зашел в туалет полюбоваться на новые обои, которые он самолично наклеил всего два дня назад. На всех трех стенках красивым шрифтом было написано:

— Черепашка моя, тебе нравятся наши новые обои?!

— Они понравились мне, когда я увидела их в туалете твоего начальника на прошлой неделе. Ты, милый, так надрался на его дне рождения, что пытался распевать этот чудесный текст на мотив «Янки дудл», не покидая…

— Ты моя умница, — спешно изготовил самый простой комплимент О’Брайен. — Но вот на кухне у тебя что-то пригорает.

Он подошел к телефону и набрал номер.

— Джек, читаешь? Приказ начальника — закон для подчиненного. Я вот чего звоню: ты же мне еще должен рапорт о «клиенте». Что?.. Твой радикулит есть следствие полного безделья и неграмотности, потому что в каждом рапорте ты делаешь ровно по пять ошибок на лист. Почитай, почитай «Эсквайер» — научишься писать!

Положив трубку на рычаг, Джек вытащил из кармана несколько листков ксерокопированной статьи и поплелся к креслу. До прихода трех партнеров по картам оставалось двадцать минут. Нераспакованные две колоды лежали на журнальном столике рядом с двумя непочатыми бутылками виски «Чивас регал». Вечер должен был быть хорошим.

Джек принялся за ксерокс.

— Что за чертовщина! — выругался Джек. — Ведь сказал же один умный человек, не помню только кто, что при слове «журналистика» он хватается за автомат!

О’Брайен был прав: его подчиненный, агент ЦРУ Джек Суини, страдал трудновосполнимой необразованностью, прекрасно сосуществовавшей со славой отличного стрелка из автомата «Ингрэм», штатного оружия Лэнгли.

НА ЭТОТ РАЗ в салоне самолета было на удивление, тихо. Группа английских туристов опоздала на рейс, на борту самолета не было стюардессы-шпионки. А потому Вирджил Чип мог спокойно поработать.

Накануне он получил командировочные и билет до Лондона. В английской столице ему предстояло пересесть на лайнер Аэрофлота. И еще он обнаружил пакет на свое имя, лежавший у него на рабочем столе.

Голливудская кинофирма обещала уплатить ему тысячу долларов, если он в течение недели перешлет в ее адрес письменные замечания по присланному тексту. Текст этот был выжимкой из книги Роберта Мосса и Арно де Борчгрейва «Спайк», заготовкой будущего киносценария.

«Интересно, что они из него сделали», — подумал Чип, приступив к обязанностям высокооплачиваемого консультанта сразу после взлета.

Чип отложил в сторону выжимку из сценария и на чистом листе бумаги стал писать:

Чип задумался. В Америке всех, кто был схвачен вьетнамцами на поле боя и препровожден в охраняемые лагеря, именовали «военнопленными». Но, строго говоря, война во Вьетнаме была «необъявленной войной», а потому именовать Дентона и других «военнопленными»… Однако столь же благозвучного синонима он придумать не мог — даже после того, как, не торопясь, выкурил сигарету. А потому вписал:

«Долларов триста я уже заработал, — прикинул Чип. — Только в Голливуде на фильме зарабатывают больше. Наверняка ведь не обойдутся без «клубнички» — группового секса, который со знанием дела расписали Мосс и де Борчгрейв».

Чипу быстро надоело водить «паркером» по бумаге. Он достал из кармана пиджака диктофон «Филипс-0195» и принялся наговаривать:

Так он не доберется до конца, прикинул Чип и, отрабатывая обещанный гонорар, углубился в канву будущего сценария.

«Если бы все сотрудники ЦРУ прыгали с Эйфелевой башни после того, как их разоблачили, воздушные линии Вашингтон — Париж были бы перегружены, — прикинул Чип, про себя, не для магнитофона. — Ну-ну!»

…ЧИП ПРИБЫЛ В МАПУТУ в начале февраля, уже в новом качестве, под «крышей» сотрудника Управления по международным связям. Прибыл для организации пропагандистского обеспечения возможных, как говорили ему в госдепартаменте, изменений в правительственных кругах страны. Выгодного освещения неизбежных и уже три года готовившихся перемен, как заявили ему в Лэнгли. Двадцать дней бешеной работы. Тайные и легальные встречи с нужными людьми, готовыми стать рупором новых идей, готовыми на все, лишь бы гонорар за услугу хотя бы ненамного превышал их официальные доходы.

Двадцать дней, выброшенных на ветер. Денег — гораздо больше. Деньги, правда, не свои. Налогоплательщики об этом ничего не знают.

Деньги — на ветер. Это был полный разгром. 20 человек арестовано. Шесть сотрудников и агентов ЦРУ выдворено из страны.

Фредерик Лундал, приятель Чипа, уехал в Мапуту резидентом в июне 1980 года. Почти год работал вторым секретарем американского посольства в Мозамбике и вел свою агентурную сеть к заветной цели. Как и его предшественник в той же роли — Джеймс Смит. Фредерик был прекрасным пилотом и парашютистом. Посвященные в план операции коллеги в Лэнгли в голос утверждали: «Наш департамент готовит мировое первенство по парашютному спорту. И хочет занять первое место».

Согласно указаниям, полученным по плану операции «Полет», Лундал, как и Смит, вступил в местный аэроклуб, что давало ему возможность убить двух зайцев. Под предлогом участия в соревнованиях по прыжкам с парашютом он часто летал в Иньямба. С высоты полета были прекрасно видны пригороды столицы, где обосновались члены и руководители партии Африканский национальный конгресс. Появляться в этом районе Лундалу не рекомендовалось, чтобы не привлекать внимания службы безопасности. Фотографируя пригороды, он отмечал затем на фотокарточках дома, где жили партийные функционеры, и легким пунктиром показывал наиболее безопасные пути подхода к ним. Из Лэнгли торопили: эти сведения настойчиво просила ДОНС, служба безопасности ЮАР.

Дело было сделано.

30 января 1981 года коммандос ЮАР тайно пересекли границу со Свазилендом, проникли в глубь территории на 80 километров, где и разбили лагерь. Оттуда по адресам и маршрутам Лундала и его помощников коммандос нанесли внезапный и сильный удар. Более десяти человек было убито. Трое похищено.

Удача вдохновляла. Шефы Управления разведывательных операций, сначала сам Дж. Макмэхон, а затем и его заместитель, требовали формировать операцию «Флайт».

Но на все требовалось время. Деньги — не в счет.

Гомес Нето, личный пилот президента страны, с которым Лундал познакомился в аэроклубе, стал охотно встречаться с сотрудником Федерального управления гражданской авиации США, как представился ему Фредерик. Он не отказывался ни от прогулок на яхте, ни от игры в теннис в американском клубе. Из «профессиональных интересов» Лундал расспрашивал пилота об экипаже, планах и маршрутах полетов президента, о ремонтных мастерских и главных механиках, о расположении сотрудников сил безопасности в аэропортах.

— Костер сложен. Пора доставать спички, — сказал он Чипу, встречая приятеля в Мапуту.

Пролетели двадцать дней. Затем грянули аресты. Разразился скандал. В начале марта Информационное агентство Мозамбика сообщило: органами безопасности раскрыта и полностью ликвидирована шпионская сеть ЦРУ, в которую входили кадровые сотрудники американской разведки, работавшие под прикрытием посольства США в Мапуту.

Последний раз Чип увидел Лундала в аэропорту, куда того доставили под конвоем. Вместе с ним вопреки собственному желанию возвращались на родину его заместитель по разведке Луис Олливьер, тоже «второй секретарь», Артур Рассел — специалист по дальней радиосвязи, поддерживавший в свое время связь с коммандос, и их жены, охотно участвовавшие во «вспомогательных» операциях: Карен Лундал, Джингер Олливьер и Патриция Рассел.

Чип улетал следующим рейсом. Делать ему в стране больше было нечего. «Первенство по парашютному спорту» было проиграно, и Чип никак не мог сообщить об успехах «американских спортсменов».

Выкручиваться, однако, все равно пришлось.

По возвращении в Штаты Чип вместе с Уиком посетил госдепартамент, куда пригласили и ответственных сотрудников Управления разведывательных операций. Им заявили: «Разгром резидентуры ЦРУ в Мозамбике в тот момент, когда черное и белое население Южной Африки начинает менять свое представление о той роли, которую будет играть администрация Рейгана в решении региональных проблем и конфликтов, может породить протест против политики Соединенных Штатов среди черного населения внутри самих США, а также среди союзников».

Неожиданная и получившая широкую огласку высылка американских дипломатов из Мапуту диктовала, по мнению госдепартамента, необходимость «черной» пропагандистской операции.

Несколько часов спустя после начала совещания порешили: «Остроту разоблачений могло бы смягчить авторитетное заявление, будто американские дипломаты явились жертвой происков внешних сил».

«Истина» рождалась так. Чип и его коллеги изложили собственную версию. Представитель госдепартамента, получив их тезисы, вскоре обвинил во всем случившемся Гавану. А уже 7 марта Бернард Гверцман в «Нью-Йорк таймс» сообщал:

Для убедительности добавили:

По мнению «пожарно-спасательной команды», читатели должны были поверить. Конкретными доказательствами, добытыми органами безопасности Мозамбика, их, в конце концов, не снабжали. Как сказал на совещании Чип, голый король — это в порядке вещей, а вот обнаженный — это уже неприлично.

Стараниями Управления разведывательных операций и Уика, который поставил на ноги свой многочисленный «актив», заявления правительства Мозамбика на страницы американской прессы не попали. Она продолжала «скармливать» версию о «коварных кубинцах» и защищать честь «без вины виноватых дипломатов». Акции Чипа в глазах руководителя УМС резко повысились. Уик на виду у подчиненных уже похлопывал его запросто по плечу, а секретарше наказал, чтобы двери для этого парня были открыты в любое время дня и ночи.

«…Не помню, чтобы Фредерик с приятелями пытались сигануть с Эйфелевой башни». — Чипу шутка понравилась, и он решил позже продать ее подороже.

«Прекрасное ремесло — быть журналистом, — закурив сигарету, прикинул Чип. — Принципиальность, твердость взглядов — что еще надо? Только вот актеры выражают свои мысли куда точнее. Четыре года назад Бетте Дэвис порадовала всех: «Я делю женщин на две категории: особей женского пола и шлюх. Я сама шлюха». В Голливуде найдут человека, пригодного на роль Хокни, «либерального журналиста». Вуди Алена[12], скажем. Продолжим наши игры».

«Вот где они развернутся», — уверенно предположил Чип.

Жаль, что все будет бутафорией. Всех этих «агентов из Москвы» конечно же вырядят клоунами, и от актера за милю будет нести здоровым идиотизмом.

Агенты ЦРУ — все, как на подбор, мускулистые, поджарые и одетые так, будто всю зарплату сразу тащат в лучшие магазины Пятой авеню Нью-Йорка. И обязательно в плащах с поясом. Воротник поднят, плащ белый, идут, озираясь, средь бела дня, в темных очках «Парше-Каррера»… Фотоаппарат — в перстне, магнитофон — в зажигалке. Или наоборот. Такой вот агент ЦРУ, что называется, типаж. Все по схеме а-ля Джеймс Бонд. И пьет он виски, которое крупно показывают на экране, и ноги на стол кладет перед тем, как закурить «Мальборо».

Все-таки режиссер — великий человек, дай бог ему здоровья! А в Москве еще они изрекут пароли вроде: «Вы не знаете, как пройти на улицу Бойля — Мариотта?» — и «свой» человек должен им ответить: «А еще шляпу надел!» Большинство знакомых Чипа, работавших на ЦРУ и сделавших хорошую карьеру, всегда ходили «серенькими», никогда не носили «спортивных» часов вроде «Ролекса», «Омеги» или «Ориента» весом в полкило. Приличные специалисты по России предпочитали водку и крепкие кубинские сигареты, продававшиеся во всех киосках Москвы, темные очки терпеть не могли…

Впрочем, в Голливуде знают, как лепить «советских агентов». Найдут толстого, лысого и хромого заику, и будет он произносить что-нибудь вроде: «Сволочь!», «Черт подери!», «Скотина!». Носить он будет рваный треух и разного цвета валенки. Публика придет в особый восторг, когда он залпом выпьет бутылку из горлышка… Типаж!

Чувствуя подбирающуюся икоту, Чип включил диктофон и изрек: «Неплохо было бы обойтись в этой сцене без клоунады».

Икота наступила, и Чип перевернул лист:

Чип пытался припомнить одну русскую пословицу о Киеве, смысл которой ему объяснил его приятель, хорошо знающий русский язык. Ему это не удалось.

«Жаль, хорошая пословица», — расстроился Чип. И решил при первой же возможности ликвидировать этот пробел по прибытии в Москву.

Чип поморщился. «Надо заменить кличку Каммингса, — быстро произнес он во встроенный в «Филипс» микрофон, — зверинец дискредитирует идею: тапиры, муфлоны, койоты».

Чип понимал, какой резонанс получит фильм, если даже книга — с точки зрения ЦРУ лишь голая схема с запрограммированным полетом фантазии — получила в США самые благожелательные рецензии. Кого интересуют художественные достоинства и мастерство актеров, когда речь идет об интересах национальной безопасности? Именно поэтому сценаристы будут давить на «клубничку», а этого перекоса допустить нельзя. Отпусти вожжи — и на фильме «Спайк» придется ставить «Икс-рейтед» и пускать в кинотеатрах, где раньше демонстрировали «Дьявол в миссис Джонс».

Нет. Нужно опять же сгладить сцены мгновенного близкого знакомства Хокни с Тессой Торранс, героиней фильма «Сексуальные войны», которую либерал встретил в ИПР и сразу…

Тесса Торранс — конечно, Джейн Фонда. Революционерка-актриса, вернувшаяся из Северного Вьетнама. Мосс и де Борчгрейв тонко «прописали» бредовое выступление Тессы в ИПР. Долгое, нудное.

Теперь Николас Флауэр, глава контрразведки ЦРУ. Хорошо, что он категорически не верит в разрядку, замечательно, что он знает о «плане Москвы», конечный срок исполнения которого — 1985 год. Хуже по сценарию другое. Когда издавали книгу, никого не смущала фантазия на тему главы израильской разведки «Моссад» Гидеона Шарона, который рассказывает Флауэру о «плане». После случившегося в Ливане надо повременить, а то публика, вместо того чтобы идти к кассе, примется ходить с антиизраильскими лозунгами возле кинотеатров.

«Быть может, руководитель разведки Норвегии?» — поведал свое предположение диктофону Вирджил Чип. Потом взглянул на часы. Надо поторапливаться, иначе он приземлится в Лондоне раньше, чем заработает тысячу.

«Фантастика! — подумал Чип. — То, что в нормальной книге занимает полтораста страниц, здесь уложено в несколько абзацев. Дай сценаристам конституцию США, они бы сделали из нее рекламный ролик на пятнадцать секунд да еще и успели бы показать средство от пота «Шур». Теперь на свет появился и сенатор Хармон, председатель сенатской комиссии по разведке. Сенатор-то сенатор, а регулярно переписывается сразу с тремя агентами Москвы. Сенатор Фрэнк Черч?.. Какая разница! Хорош гусь: американец, сенатор, председатель комиссии — роется в делах ЦРУ и красный агент… Вот здесь бы режиссерам постараться. Вместо того чтобы пугать «морковками, поглощающими людей», кишечными паразитами величиной с сосиску и новорожденными чудовищами-карликами. Только не мне это советовать».

Сигарету Вирджил Чип вытащил и полез за зажигалкой. Прежде чем открыть старую бензиновую «Зиппо», ради интереса сосчитал свои окурки в пепельнице. Шесть. Много?

Мало. Два с лишним года назад он подбирал материалы для «Спайка» и «кидал» на бумагу идеи по заданию руководства. Ему не предлагали переквалифицироваться в литераторы, а потому обиженный Чип воплотил на двух страницах лишь идею в голом виде. Через несколько месяцев он читал рецензии на «восхитительную» книгу «Спайк» объемом в 374 страницы. Потом прочел книгу и убедился, что брошенные им «кости» обросли «мясом», постельными сценами и кондовыми диалогами.

Работая над унизительным с его точки зрения заданием «на чужого дядю», Чип нервничал и в тот день выкурил пачку. Сегодня он рецензирует свое детище за тысячу долларов и волнуется куда меньше. Если, понятно, судить по окуркам. Чип закурил и вспомнил, что у него ровно одна страница была посвящена похождениям «гнилого либерала-журналиста», а вторая — с точностью до строки — его перерождению в истинного патриота. В книге тоже все пополам. Начинаешь читать вторую часть и видишь переродившегося Хокни. Просто переродившегося, как говорят, без особых причин для этого. Чип в своей записке так и зафиксировал: «Журналист становится патриотом».

«Великие писатели Мосс и де Борчгрейв… Писатели… А что наворотили…»

Дальше он лишь скользнул взглядом по странице и перевернул ее: «Тупая схема — не больше…»

Глава «Вашингтон, ближайшее будущее» была развитием «хэппи-энда», предложенного Чипом.

«Вот он, хэппи-энд, но сильно скомканный, — дочитывая текст, подумал Чип. — Его бы дать крупным планом».

«Все, — вздохнул Чип. — Я выполнил свои обязательства по «контракту». Но, как говорят репортеры, скажите еще несколько слов».

И продиктовал:

…В пиццерии было душно. Длинноволосый парень в кожаном в обтяжку комбинезоне изнывал от жары. Из-под гривы по прыщеватым щекам, по волосатой груди, металлической цепи на мощной шее текли струйки пота.

«Интересно, — подумал Чип, — где у него все это скапливается?»

Но вслух произнес:

— Пойдем к фонтану. Есть еще кое-что.

Присев на парапет, он смочил руку в теплой воде фонтана и вытер лоб. Парень стоял рядом, не сводя с него глаз. Вокруг ни души. Только жирные голуби суетились у ног, ожидая подачек.

— Учти, Бакалавр, нужно больше шума, больше разбитых витрин. Можно с огнем, немного крови тоже не помешает. Журналисты ждут сенсаций.

— Так будут. Все готово. А если карабинеры?

— Не думаю, что они будут так расторопны. Но своих парней не покидай. Можешь дать безымянное интервью. Так сказать, один из левых лидеров. Фото не надо! Как условились, больше левых лозунгов. Ты их выучил? Сунь парням «Униту», пару портретов. В общем, погремушки должны у репортеров остаться.

— Все понял. Вот только…

— Что? — перебил Чип. — Деньги?

— С долларами плохо, — подтвердил парень.

— Врешь, парень, без денег — плохо. С деньгами — хорошо.

Оба захохотали.

— Я учел. — Чип пнул ногой сумку на асфальте. — Вот, прихватишь с собой. Финансового отчета не пиши. До встречи!

В отеле Чип еще раз перелистал инструкции, которые предназначены для агентов американских разведывательных служб, работающих в дружественных странах. В них в телеграфном стиле было подчеркнуто:

Чип мог быть спокоен. Он действовал строго в рамках инструкции.

…КОНДИЦИОНЕРЫ РАБОТАЛИ на полную мощь. Портье по просьбе Чипа приволок кипу утренних газет.

Первые полосы кричали снимками, заголовками, высказываниями политиков, набранными крупным кеглем.

Перевернутые автомобили, горящие здания, разбитые витрины, бегущие прохожие, беснующиеся парни. В интервью сенатора утверждалось, что коммунисты, управляющие областью Эмилия-Романья, своей социальной политикой лишь вызывают недовольство избирателей и не в состоянии решить проблемы области. Заголовки требовали отставки правительства. Через шесть часов после уличных погромов в Болонье «Мессаджеро» и «Коррьере делла сера» уже излагали компетентное мнение начальника карабинеров: «Документальные доказательства, найденные на месте происшествия, свидетельствуют о явном участии в организации беспорядков левых сил». Начальник намекал на причастность к «коммунистическому заговору» некоторых «восточных правительств».

Зазвонил телефон.

— Мистера Чипа просит Рим.

— Привет, — раздалось в трубке. — Это Врилэнд[13].

— Привет, Фред.

— Читал. Аранжировка неплохая. Выезжай в Рим.

— Я жду еще пару «концертов».

— А как Бакалавр и его парни?

— Растворились, зато оставили «визитки» левых.

— Значит, справятся без тебя.

— А что за срочность?

Врилэнд грузно дышал в трубку.

— Алло! Фред!— Не ори, слышу. Этот шимпанзе из нашей Национальной студенческой ассоциации дал интервью в Штатах. Его поддержали еще трое — из функционеров-горлопанов.

— Что-нибудь неприятное?

— О твоих «концертах». Выезжай сюда, пока не нагрянули репортеры. В отеле следов не оставляй.

— Не могли заткнуть глотку этим соплякам?

— Наши ребята там кое-что предпринимают. Одному уже, кажется, придется надолго арендовать койку в реанимации.

— Грубо. Снова завоют.

— Если бы санкции давал я из Рима…

Вирджил застал Врилэнда в посольстве. Тот протянул ему телеграмму из Лэнгли. Шеф «для сведения» сообщал резидентуре в Риме: на съезде Национальной студенческой ассоциации в штате Мэриленд в Колледж-парке ее президент Юджин Гроувз заявил, что 90 процентов бюджета НСА составляют деньги из фондов ЦРУ. Он сообщил затем журналистам: лидеры зарубежных студенческих организаций избираются вовсе не на основе американской студенческой политики, а в зависимости от способности выполнять задания разведки. Гроувза поддержали вице-президент НСА Ричард Стирнс и его друзья Филипп Шернбурн и Джин Джонсон. Со ссылкой на них в прессе сообщается о вербовке студентов в американских колледжах, их подготовке и последующем направлении в Италию. В частности, в Эмилию-Романью.

— Это провал, Фред! Как можно было действовать так неосторожно. Ведь «Пинк рэш» — сугубо секретная акция! — возмущался Чип.

— Частично все уже дезавуировано нашим «активом» в прессе, — пробормотал, словно оправдываясь, Врилэнд. — За ним сейчас плотно следят, за Гроувзом. Решено «продать» его газетчикам как иностранного шпиона. На Шернбурна подготовили медицинские свидетельства о его психической неполноценности. Джонсону пригрозили избиением на улице, если он будет продолжать болтовню. А Стирнс у в четыре утра позвонили из Лэнгли и сообщили, что он в силу своего непатриотического поступка уволен с правительственной службы.

— После смерти — доктор! И чем только занимаются наши болваны в колледжах? И что же я должен сказать Бакалавру?

— Ничего. Пусть продолжает. Постараемся замять. Уже даны задания нашим людям: Каретто и Леви из «Стампы», Гильмоцци из «Попопо», Стерпеллоне из «Мессаджеро», Тедески из «Боргезе» и Сельве на телевидении. А карабинеров возьму на себя, договоримся. — Фредерик ласково, словно любимую, погладил сейф.

СТЮАРДЕССА УЖЕ ПОШЛА по проходу между креслами, проверяя, все ли застегнули ремни: приземление в Лондоне точно по расписанию.

— Жаль, вы не взяли наушники и не посмотрели фильм. Вы так сосредоточенно что-то диктовали, что я решила вам не мешать.

— Фильм?

— «Смерть патриота».

— Это…

— Представляете, — защебетала стюардесса, — убивают Джорджа Гордона, нашего разведчика, который, согласно плану, дал согласие работать на русских. Ну вот, он должен доставить им фальшивые секреты, его ждут, а он мертв… Но ведь как закручено! Находят в ЦРУ молодого тихоню клерка, который как две капли воды похож на Гордона, и посылают…

— Мисс, моего сына тошнит, подойдите, пожалуйста! — раздался голос из конца салона.

— Иду, мэм, иду! — И стюардесса ринулась на помощь.

— А чем кончился фильм? — спросил ее Чип, но она не ответила.

В Лондоне Чипа встретила весьма несимпатичная — сухопарая, пожилая — секретарша посольства и вручила ему билет Аэрофлота.

— Рейс через полтора часа. — Она дала понять, что ее миссия закончена. Она уезжает, а Чип остается в аэропорту, ждать.

— У меня к вам просьба, мисс. — Чип протянул ей конверт с кассетой, увековечившей его замечания по сценарию. — Передайте, пожалуйста, побыстрее.

— Я замужем, мистер Чип, зовите меня миссис. Пакет? Мне ничего не говорили. А что за пакет?

— Не успел перед отъездом заплатить карточный долг, — грубо ответил Чип. — Смотрите, не потеряйте, здесь тысяча долларов наличными.

Он сунул в руку растерянной «миссис» пакет и приложил палец ко рту:

— Только никому не говорите, хорошо?

Не дожидаясь ее реакции, он повернулся и пошел к газетному киоску.

В своих рекомендациях режиссеру Чип не сказал главного. «Проект «Истина» рождался с помощью Арно де Борчгрейва, которого принимал сам Чарльз Уик и давал ему советы. «Истина» была порождением «Спайка». «Спайк» — порождение «известных журналистов» Роберта Мосса и Арно де Борчгрейва. Пакет — по приказу свыше — им подарил Чип. А прототипом Хокни был Мосс.

«Один к одному…»

— Черт с ней, со славой, — пробормотал Чип, покупая «Таймс».

Продавщица молча отсчитала ему сдачу. Видимо, она была с ним согласна.

ПОДТЯНУТЫЙ ПОГРАНИЧНИК вернул ему паспорта козырнул на прощание. Чип стоял в растерянности, оглядывая просторный холл, но не видел ни одного знакомого лица.

— Начинается, — буркнул он, но тут появилась переводчица, длинноногая девица, демонстрировавшая знакомство с последней американской модой. На ней была красная ковбойская рубаха, расшитая цветами, и блестящие брюки «металлик».

Чип слегка опешил, поскольку не ожидал сразу же в Шереметьево попасть на демонстрацию мод. Девица же чувствовала себя более чем уверенно. Она явно хотела нравиться.

— Мистер Чип? Ваш встречающий где-то здесь. Одну минутку, я посмотрю.

Откуда-то выпорхнул Дик Маккормик. Лавируя с изяществом испанского торреро в толпе пассажиров, он наконец повис на Чипе.

— Старина, старина, — бормотал Дик, тиская Чипа своими крепкими лапищами. Затем схватил «атташе-кейс», два свертка и, подмигнув, направился сквозь толпу.

— Куда мы, Дик? — спросил Чип, поглядывая на указатель выхода, что белел в стороне.

— Вперед, Вирджил! Быть в Москве и не выпить водки за встречу… Как шутят русские, «тут вам не здесь».

— Я не пью, Дик. То есть не пью спиртного.

— Как? А за встречу старых друзей?

Чип усмехнулся. Многие годы, разделявшие их встречи, ничуть не изменили Дика Маккормика, «потрошителя кабачков», как говорили о нем когда-то друзья.

Пройдя по чистой, словно вылизанной, эстакаде, мягким ковровым дорожкам, они прошли в ресторан. У стойки симпатичная барменша была «вся внимание». Дик суетился, балагурил, флиртовал с ней, и наконец они окунулись в мягкие кресла.

— С чем пожаловал, старина? Тебя ведь по мелочам по свету не гоняют. Слыхал, будто ты сейчас в УМС?

— Со мной еще несколько парней. Так решили в нашей конторе. «Проект «Истина». Вот и мотаемся. Надеюсь на твою помощь.

— «Истина»? — переспросил Дик. — И на сколько?

— Две недели.

Маккормик усмехнулся:

— Шикарно устроились, сэр! Две недели в Москве для сущей безделицы. Выходишь в тираж?

— Ты заблуждаешься. Программа весьма серьезна.

— Брось! Мы же свои люди. Скажи, что твоему Уику позарез нужны ассигнования, вот вы и потрошите конгресс своими «глобальными проектами». А там ругаются, верят и отсчитывают купюры. Как говорил наш покойный Донован[14], неважно, что бумажно, важно — денежно.

— Ну об этом потом.

— О’кей. А где наша старая гвардия? Где Джоунс из оперативного?

— Лазит на Фудзияму.

— А Сэнди? Мэнгл? Ройс?

— Сэнди — в Сальвадоре, Мэнгл — в ЮАР. Ройс куда-то запропал…

Чип отвечал неохотно, механически. Его немного раздражала беспардонность Дика, который чувствовал здесь себя как дома, а может быть, и его нелестная оценка дела, которому Чип отдал немало сил. Он поглядывал по сторонам: на бесшумно передвигавшегося официанта, барменшу, двух летчиков, вяло сосавших пиво, старую леди в экстравагантном декольтированном блузоне…

Дик уставился в крохотное пятнышко на скатерти и медленно вращал ножку пустой уже рюмки…

— Ты устал, наверное. И ничего не выпил, — услыхал он снова голос Дика.

— Сок. Только сок. Поедем?

Маккормик огорченно кивнул, молча опрокинув в рот рюмку Чипа.

— Посошок! — извиняющимся тоном произнес он.

— А ничего? — спросил Вирджил, щелкнул себя пальцем по горлу.

— Ха! Нам здесь можно! — захохотал Дик. — Нас здесь знают и уважают.

…Машина вышла на прямую, обгоняя «Волги», «Жигули», грузовики и автобусы. Чип рассеянно смотрел по сторонам, удобно устроившись сзади.

— Чуть было не забыл, — сказал он, достав из свертка книгу, специально прихваченную из Вашингтона для старого приятеля.

— Мемуаразмы? — спросил Дик, принимая ее.

— Нет, это не сам Кейси. Это Джозеф Персико. «Проникновение в третий рейх». Но о Кейси. О том, как наш шеф провел сто три операции в гитлеровском тылу. О книге упоминал сам Рейган.

— А это действительно было? Проникновение?

— Ты стал циником, Дик?

— Вовсе нет. Скорее, прагматиком. Ты говорил, что надеешься на мою помощь. Так хочешь чуть-чуть истины? По старой дружбе и, конечно, между нами?

— Валяй!

— Так вот, старина, ваши проекты и те брошюрки, которые мы здесь получаем, хороши только для простаков. Или для овальных кабинетов[15]. Там можно сколько угодно теоретизировать об этой стране, но так и не попасть в точку. Ты здесь впервой?

— Раньше не доводилось.

— Так вот, нужно пожить здесь, чтобы поняты эти люди хотят жить. И хотят жить хорошо. Почти в каждой семье здесь помнят об убитых в годы войны родственниках.

— Тебе здорово здесь достается? Много работы? Неприятности?

— Жить можно. Если бы не дурацкие поручения. И все срочно. Там думают, что мы живем в Гондурасе! Эти тоже не зря деньги получают. Бюстами тех, кто здесь погорел, можно уставить целую аллею следом за памятником Натану Хейлу[16] в холле «фирмы».

— Много желчи, Дик, или мало водки?

Маккормик помолчал. Вирджил видел в зеркале только его глаза. Уставшие, тусклые.

— Ты хотел моей помощи. Никто тебе правду больше не скажет, кроме старого боевого друга. А я хочу вдолбить тебе, раз уж стал ты такой шишкой у Уика и можешь, наверное, влиять на принятие решений: не рубите сук, на котором мы все сидим! Не будьте полными идиотами.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что, принимаясь за свой «Проект «Истина», надо было удосужиться хотя бы полистать учебник русской истории и понять русский характер: ничто так не сплачивает этот народ, как наскоки извне. Все эти разговоры о «советской угрозе», о якобы наращивании ядерной мощи, все эти санкции и эмбарго — все это не то. Здесь это не проходит. Можно подумать, что в нашем Белом доме сидит их «крот», который здорово копает и никогда не впадает в спячку.

— Дик, перебор.

— Вовсе нет. Здесь знают и помнят свою историю. И трехвековое иго, и крестоносцев, и белокурых бестий на танках с крестами. Угрозами их не напугать. И «крестовым походом» не пронять. Они привыкли к лишениям, закалились в войнах. Надо не топать на них ногами, а топать ногами к ним по дорожке, которую они нам открывают.

— Пробовали. Не выходит. Но ведь есть же у них недовольные?

— Их здесь зовут «отщепенцы». Щепки в огромном лесу. И чем больше мы будем с ними возиться, тем быстрее очистят лес.

— Но ведь это наш огород. Нам сеять — нам и жать, как говорили нам в штаб-квартире. Иногда удается. Вспомни голодовки. Наши корреспонденты в Москве…

— Уморил! — перебил его Дик. — Вы там, в Лэнгли, упивались описанием злоключений «умирающих с голода», а здесь все мы хохотали над тем, как эти «несчастные» напивались французским коньяком из «Березки» и обжирались красной икрой, как только ваши корреспонденты покидали их на «смертном ложе», кидаясь к своим телетайпам. Посмотрел бы ты, что было у этих голодающих в холодильниках — Эльдорадо!

— Ты стал красным? Стал смотреть на мир их глазами?

— Нет, старина. Я тот же парень, что служил в «зеленых беретах», но с годами, как у многих, развивается дальнозоркость. Я стал дальше видеть, старина. Лучше видеть. И думать.

Маккормик замолчал. Машина уверенно давала сто двадцать, мягко покачиваясь на впадинах шоссе.

— Ты со всеми там откровенен, Дик? — спросил Вирджил.

— Только с тобой. Нас слишком многое связывает. Хочется выговориться. Послу, а тем более резиденту я такого сказать не смогу. Я — не Анабелла Бюкар[17]. Мигом очутишься за воротами. Им нужны мнения «на потребу». Пусть даже это будет откровенная ахинея.

После небольшой паузы Дик вновь заговорил:

— Ты не вспоминаешь ту вьетнамскую деревушку, где свирепствовал наш Дикий Рэй?

— Жестокая необходимость, Дик. Закон войны.

— Необходимость? Может быть, может быть… Но потеряли мы неизмеримо больше, чем обрели, старина. Так куда нас ведет сегодня Ронни? Назад, к обезьянам? К Маккарти? Вверх по лестнице, ведущей вниз?

— Не назад, а в сторону. Снова на дорогу мощи и величия.

— Прыжки в ширину с разбега, — усмехнулся Маккормик.

— Давай сменим пластинку, Дик, — раздраженно сказал Чип.

— О’кей! — Маккормик замолчал, а потом обернулся с лукавой улыбкой и спросил: — Тебе не кажется, что Уик слишком много болтает о том, что ЦРУ готовит материалы для его проекта? Недавно он опять посадил нас в лужу, когда со ссылкой на нас стал трезвонить, будто европейское движение против ракет финансируется русскими. Неужели вам в УМС не ясно, что он снова выставил нас абсолютными дураками и восстановил против «фирмы» миллионы европейцев? Попросту оскорбил их!

— Старина, — ответил Вирджил, — что бы ни было, это моя страна, права она или нет.

— Вот потому я и хочу, чтобы она реже была неправой.

— Что ты насел на меня? Я, что ли, писал первый бюллетень «Внимание, советская пропаганда»? Тогда я был в Манагуа. А приехал сюда, чтобы на месте увидеть наши просчеты и внести коррективы в проект, сделать его агрессивнее.

— Тогда тебе надо здесь пообщаться с парнями из Института США и Канады, — посоветовал Дик. — Многое тогда почувствуешь, поймешь. Острые ребята.

— Зачем? Дадут мне там двух-трех штатных лекторов, которые только тем и занимаются, что принимают иностранцев.

— Мимо! Это спецы. Они намного больше знают об Америке, чем вы о русских. Не думаю, чтобы у вас в УМС на такие встречи посылали практикантов или курьеров. Видимо, не зря сейчас задергались у нас, создавая фонд Гарримана для подготовки специалистов по Советскому Союзу.

Машина остановилась у светофора. Маккормик помахал рукой милиционеру. Тот медленной походкой направился к ним.

— Слушаю вас, — козырнул он, заглядывая в салон автомобиля.

— Нет-нет, командир. Я просто поприветствовал вас. Добрый день, — улыбнулся ему Дик.

— Вы неуверенно перестраивались из ряда в ряд. Кажется, выпили?

— Что вы, избави бог! Это лекарства. Давление, знаете.

— Счастливого пути. — Инспектор направился к тротуару.

Дик посмотрел на Чипа.

— Как написал бы ваш Джек Андерсон, «политическая дискуссия была грубо пресечена полицией», — сказал он.

— Что ты имеешь против Джека?

— Ничего. Мне нравится его манера изложения: «Как сообщили моей помощнице — или помощнику — из разведывательных кругов…»

— Ссылка на источник усиливает достоверность сведений.

— Безусловно. Когда вся пресса ничего не знает или просто лжет, а «яйцеголовые мыслители» далеки от понимания того, что происходит в действительности, лучше всего вытащить козырную карту: а вот, мол, в нашей разведке…

— Джек имеет на это карт-бланш «фирмы», — перебил Вирджил.

— И тоже сажает нас в лужу. Эдак загадочно намекает на то, что где-то в глубокой тайне аналитические гении западного мира, использующие самые совершенные компьютеры, размышляют над донесениями, полученными из советской глубинки. А затем выдает очередную абракадабру. Неужели нет более тонких парней?

— Ты не прав, Джек — золотое перо.

— Чепуха! Ссылками на нас он давно уже скомпрометировал себя здесь. Ладно, был бы это Гарри Розицки, который лихо врал после войны, а теперь, на старости лет, поверил в собственное вранье и дает показания в конгрессе о «национальном агрессивном характере русских». Джек вроде бы моложе. К чему он вытащил на свет этот остров Врангеля и стал призывать Вашингтон к его аннексии? Чтобы еще раз подразнить русских? К чему? У них вроде бы больше прав на нашу Аляску, чем у Джека на остров Врангеля.

— Любопытно тебя слушать, Дик. Своеобразный взгляд. Так сказать, со стороны. Но ведь ты же не посторонний.

— Черт побери! Вот потому я и хочу, чтобы в ваших или наших проектах было меньше идиотизма! Ты только посмотри, какие неуклюжие эссе выдают наши парни из Управления анализа разведданных! Скажем, по энергетической проблеме. Доклад ЦРУ! Растрезвонили на весь мир. И что? Наши же журналисты здесь побывали в Тюмени, а после камня на камне не оставили от доклада.

— Зато мы хорошо половили рыбку в этой мутной воде.

— А-а! — Маккормик вяло махнул рукой. — Что с тобой говорить! Ты каким был, таким и останешься. Ночная стража! Рыцарь ЦРУ! Тебе должны ставить памятник в первую очередь.

— Если бы я меньше тебя любил, старина, я мог бы обидеться, — сказал Чип.

— Ты лучше слушай, что тебе говорит верный друг, да включи кое-что в свою оценку проекта, так сказать изнутри. Я это лучше понял и прочувствовал. Продолжать?

— Валяй! — отмахнулся Вирджил, хотя внутренне понимал, что в словах Дика есть рациональные зерна. Уставший с дороги, он не пытался вникать — успеется.

— Все дело в нашем невежестве, — продолжал Маккормик. — Помню, перед направлением сюда, в Москву, изучал анализ штаб-квартиры о способности русских к научным изысканиям. Словно эти русские — только что открытое племя дикарей, умственные способности которых должна определять разведка. Там было названо четыре имени. Они известны каждому советскому школьнику. Как Франклин и Эдисон известны нашим. Так вот, наши парни умудрились даже тут переврать две фамилии. Менделеев — о нем даже в словаре Вебстера сказано, что он открыл периодический закон, — стал Менделевичем, а великий просветитель Ломоносов — Ломоносовским. Подумай, что русские могут сказать после этого про нас? — Дик помолчал, а затем ответил сам себе: — Видимо, то же самое, что сказали бы и американцы об анализе их способностей к науке, выдай советские эксперты фамилии Франклинштейн и Эдисонер.

— Это анекдот?

— Хорошо бы. Я лично держал в руках этот «анализ». Было бы не так дико, если бы его писали в сороковых — пятидесятых. Он подготовлен нашими экспертами в семьдесят третьем. После того прошло почти десять лет, а наши аналитики вроде бы остались на том же пещерном уровне. Обидно, Вирджил. Вот вы в своем первом бюллетене обрушились на русских: дескать, международный терроризм, поддержка, во всем виновата Москва. Это страшный, это убийственный бумеранг! Не нам с тобой об этом говорить. Ладно, если бы они здесь были беспомощны. Они же вывернут ваш проект наизнанку. Фактами, документами. И все это обрушится на наши головы. Один из аргументов уже прозвучал здесь, на конгрессе МОЖ. Вовсе не русский, кстати, вспоминал, как во времена Гитлера фашисты тоже называли участников Сопротивления террористами. Так вот, я и думаю, зачем мы ухватили этот термин?

— Ты сомневаешься в том, что русские поддерживают все эти изменения в мире?

— Они и сами того на скрывают. У них же на знамени написано: самоопределение народам! А вы изобретаете велосипед и называете его мотоциклом. Чистоты нет. Одна трепотня! А как мы влопались с этим «террористом из Никарагуа»? Выставили его перед журналистами как доказательство. А это «доказательство» вдруг самолично заявляет, что никакого касательства к Никарагуа не имеет и вообще все это провокация госдепартамента США и ЦРУ. Его вынудили клеветать. И все это ушло в прессу. Позорище!

Чип молча слушал Маккормика. Что было ему ответить?…

…Уже двенадцать дней он жил в Манагуа под видом австрийского журналиста. Казалось, все шло по плану, который за месяц до этого они кропотливо обсуждали на конспиративной вилле в Майами с помощником госсекретаря по межамериканским делам Томасом Эндерсом. «Подкидыш» — так метко назвал программу Том. Был, помнится, и посредник, который поддерживал их связь с «команданте Ромуло».

Состоялись уже встречи с советниками посольства Венесуэлы в Манагуа Хосе Аниралем Паласиссом, Эдгардом Эскобаром Муньосом и военным атташе Сальвадора Эдуардо Авилой. Участь руководительницы сандинистских комитетов защиты революции Летисии Эрреры была предрешена: план ее убийства был разработан детально.

Наконец 1 января с фальшивыми документами, полученными через капитана гондурасской армии Эрнандеса, в Манагуа прибыл и сам «команданте Ромуло» — Уильям Бальтодано, один из руководителей заговора, тщательно скоординированного в Лэнгли.

Как и предполагалось, вместе с военным атташе посольства Венесуэлы полковником Педро Санчесом Риверо и его агентом в Никарагуа испанцем Хулио Гонсалесом Ферроном он укрылся в здании венесуэльского дипломатического представительства. Все трое окончательно скорректировали план взрыва цементного и нефтеперерабатывающего заводов. Эта акция, как особо подчеркивалось в инструкции ЦРУ и на чем настаивал Том, призвана была нанести ощутимый удар по позициям сандинистов.

Казалось, все было готово. Люди Чипа ждали только сигнала, чтобы начать мощную акцию в прессе против сандинистов, как вдруг Бальтодано был арестован сотрудниками службы государственной безопасности Никарагуа.

Самое неприятное случилось 16 января. Конференц-зал был полон. Усиленная охрана, свет юпитеров, включенные магнитофоны журналистов. В президиуме — министр внутренних дел Борхе и начальник Управления госбезопасности Никарагуа Серна. Было прямо заявлено, что ряд дипломатов и военных из стран Центральной и Латинской Америки замешаны в подготовке планов саботажа стратегических предприятий Никарагуа и это лишь часть крупного международного заговора против революции.

Сначала, помнится, все воспринималось как обычный пропагандистский прием сандинистов. Но вскоре ситуация взорвалась: ввели «команданте Ромуло». Да, самого Уильяма Бальтодано. А на него была сделана, пожалуй, самая крупная ставка во всей серии тайных операций ЦРУ.

Вирджил болезненно поморщился, потер лоб. Что он должен теперь писать в отчете и для УМС, и для Лэнгли? Какие еще «выводы» и «рекомендации»! Он откинулся в кресле, цедя сквозь зубы кисловатый сок с крошками льда. Что он может т е п е р ь написать?!

«Великий заговорщик» в притихшем зале перечислял имена, адреса, суммы. Среди руководителей заговора он назвал и лидера никарагуанского демократического движения Альфонсо Робело, и главу Социал-демократической партии Вильфредо Монтальвана, и Висенте Раппаччиолли, и братьев Фернандо и Эдмундо Чаморро, руководивших Никарагуанским демократическим союзом и Революционными вооруженными силами Никарагуа. Он говорил, как и когда получал деньги и оружие, как ездил в Штаты, Венесуэлу, Аргентину, Колумбию, Чили и Гондурас. Рассказывал о встречах в генштабе вооруженных сил Аргентины с генералом Бали и его адъютантом полковником Марио Давинко, просившим «сдвинуть дело с места» и передавшим доллары на нужды «общего дела». Сообщал о получении оружия, принадлежавшего специальным силам безопасности Гондураса, о создании на юге этой страны тренировочных лагерей для бывших гвардейцев Сомосы и об американских инструкторах. Он признался во всем, этот «команданте Ромуло»: и в подготовке покушений, и в организации диверсий на предприятиях стратегического значения. Не забыл ничего. В том числе и встречи в Майами с сотрудниками Белого дома.

Вирджил вспомнил, как он втянул голову в плечи и, словно нашкодивший ребенок, спрятался за чью-то широкую спину, когда Бальтодано стал всматриваться в зал, ожидая вопросов журналистов. Чипу казалось, что «команданте» вот-вот поманит его пальцем и брякнет в микрофон: «А вот и мистер Чип из ЦРУ. Он тоже был в Майами. Здравствуйте, мистер Чип!»

Оказывается, Бальтодано засекли уже на въезде в страну сотрудники никарагуанской службы иммиграции. С этого момента за ним велось постоянное наблюдение. Значит, им все известно. Даже то, в чем пока не признался «команданте». «А следовательно, и обо мне», — подумал тревожно Чип. Надо убираться. Как там сказал их министр внутренних дел? Трое из четверых разоблаченных дипломатов будут выдворены из страны, а четвертый будет отбывать тюремное заключение в Никарагуа.

«Боже, заткни четвертому уста», — подумал про себя Чип в гостинице и поднял телефонную трубку.

— К вашим услугам, господин э-э…

— Шварц. Закажите билет на ближайший рейс.

— Куда изволите?

— Я сказал, на ближайший…

— Самый первый будет в Майами.

— Пусть так!

— А на чью фамилию, простите…

— На мою, черт возьми, — Шварц!

— О’кей, — ответила девица и, как показалось Чипу, издевательски хихикнула.

…ИЗ КОЛОНОК СТЕРЕОМАГНИТОФОНА откуда-то сзади плыли завывания незнакомого ансамбля.

— Что за музыка? — спросил Чип.

— А-а, проснулся? «Машина времени», — ответил Маккормик, — русский ансамбль. Кстати, весьма восприимчивый к нашей моде. Вот где их надо брать, Вирджил… Это моя истина.

Машина проскочила на красный свет, едва не задев затормозившие «Жигули». Милиционер на перекрестке тактично отвернулся, а водитель многозначительно покрутил пальцем у своего виска.

— Спустись на дорогу, Дик, — усмехнулся Чип. — Иначе вдвоем будем искать истину в кювете.

Показались многоэтажные дома, множество пешеходов.

— Москва, — сказал Дик и сбавил скорость. Чуть-чуть.

Вирджил смотрел. Вот она, думал он, страна, которую он практически не знал и с которой косвенно, а порой и непосредственно были связаны все его существование, вся его работа и жизнь. Теперь уже совсем одинокого человека, подумал он, без Джудит. Без этого взбалмошного, вечно искавшего какую-то свою правду, спорившего с ним и все же самого дорогого и любимого человечка…

От услуг посольства он отказался, остановившись в гостинице. Чип вовсе не нуждался в чьих-то советах. Как, собственно, и в контроле за его действиями. Он не хотел сразу же попадать «под колпак» местной резидентуры и ее добровольных или специально приставленных «гидов». Ему нужны были полная свобода и простор.

Никакого неудобства не испытывал он и перед старым приятелем, который старательно пытался затащить его к себе на квартиру. Бог его знает, насколько Маккормик известен русской контрразведке. Что касается Чипа, он лично не хотел здесь «светиться». Особенно если учесть, что под занавес своего пребывания в Москве ему надлежало выполнить ряд поручений Оперативного управления. Ни к чему было Дику знать о деталях давно готовившейся поездки.

Он вовсе не кривил душой перед Маккормиком, когда говорил о главной цели приезда. Как напутствовал его Уик, надо было снаружи посмотреть, каков старт у «Истины», что нужно подправить. Чарльз был крайне заинтересован в том, чтобы выяснить, насколько плотно или, скорее, почему так вовсе не плотно задействованы на проект УМС возможности всех американских ведомств, собранных под «крышами» посольства, представительств, банков и фирм, корреспондентских и прочих бюро. Как постоянно повторял Уик, нужно мыслить широко. На одних и тех же тезисах далеко не уедешь, сколько ни перелицовывай их. Нужны новые инъекции идей, замыслов, соображений. Как и в любом бизнесе, впрочем.

Заочно Чипу состав его будущих собеседников был, пожалуй, известен. Еще в штаб-квартире он пролистал немало досье, встречая иногда с удовлетворением знакомые лица. На них-то, собственно, он и рассчитывал. Особенно, впрочем, на журналистов. Уже сам статус делал их самыми осведомленными источниками и позволял без особых трудностей участвовать в акциях, вовсе не журналистских. Поди докажи, что они интересуются тем или иным не для профессиональных, корреспондентских нужд! К тому же у этих парней, наверное, весьма солидные и компетентные источники информации. Решив на первый случай ограничиться ими, Вирджил после легкого ленча и душа взялся за телефон. О его приезде, оказывается, уже знали.

— Нам сообщили о вас коллеги из Ай-эй-кей, — ответили ему в конторе Эй-ай-си.

— Конкурирующая «фирма» оказалась более осведомленной?

— Редкий и прискорбный случай, мистер Чип. Оставьте ваш телефон. Я передам его Лиз, как только она появится.

Чип подошел к окну и застыл от неожиданности и изумления: перед ним, буквально в двух шагах, раскинулась щемящая душу красота. Лучи полуденного солнца заливали купола собора, отчего он переливался золотом: и мшистая старина Блаженного, и темно-красный кирпич древних стен, в рубиновые звезды на башнях, и серая брусчатка в еще поблескивающих лужицах, и красный флаг — все казалось Чипу чем-то нереальным.

Сквозь ворота башни на довольно приличной скорости прошел черный лимузин.

«Надо же, совсем рядом», — подумал Чип. Но тут раздался звонок.

— Вирджил? Неужели? Какими судьбами? Это Лиз Уолкотт. Ха! Ты в каком номере? Я сейчас буду!

Она ворвалась, словно вихрь. Кинулась ему на шею.

— В свои тридцать ты вполне энергична, — пошутил Чип, слегка отстраняя ее.

Уолкотт закатила глаза и захлопала ресницами. Растерянная, застенчивая девушка.

Чип обнял ее за талию и, слегка толкнув, усадил ее в кресло. Лиз закинула ногу за ногу и стала раскачивать небрежно почищенной туфлей-лодочкой.

«Действительно не меняется, — подумал Чип. — Модна, эффектна, но неряшлива, как и в Нью-Йорке».

Короткая стрижка, чуть припухшие веки, нос картошкой плюс обезоруживающая улыбка, пропорциональные формы и неплохие актерские данные — все это делало Лиз «своим парнем». С ней всегда было просто. Даже тогда, в первый раз, когда перед ее поездкой в СССР по долгу службы Чип обучал журналистку азам разведывательной работы.

Знала ли она, что это он, Вирджил, сначала не советовал посылать ее в Москву: как журналист легковесна, на серьезный анализ не способна. Своим назначением сюда Уолкотт была обязана лишь сносному знанию русского языка да, пожалуй, заступничеству вице-президента Эй-ай-си Боба Кюстина, на чье особое покровительство Лиз намекали многие. По крайней мере, после встречи шефа с Кюстином тот пробурчал Чипу: «Пусть оформляют…»

А вскоре ему сообщили, что Лиз делает неплохую карьеру в Москве, заменив Джима Нимауэра. Как узнал позднее Чип, Джим ради нее бросил жену и детей. А кончилось тем, что с расстроенным здоровьем и растрепанными нервами Джим возвратился в Штаты, где был уволен из Эй-ай-си.

Доходили до Вашингтона глухие слухи о бурных романах Лиз с посольскими респектабельными отцами семейств, из-за чего над ее головой не раз собирались тучи. Но ее прикрывала «фирма», с которой ссориться никто не хотел. Сам Маккормик, к удивлению Чипа, отозвался о ней, по его меркам, вполне прилично: «У этой торпеды при мягких бедрах жесткие локти и медный лоб». Выглядело как комплимент. Вирджил знал Лиз немного лучше. Он был наслышан, что она безбожно перевирает фельетоны из советских газет, выдает мешанину неточностей, примитивизма и грубых преувеличений, восполняя поверхностность легким плагиатом из книги «Русские» Хедрика Смита. Что касается Лиз, сама по себе она иногда вполне здраво оценивает происходящее, но еще прекраснее представляет, чего от нее ждут в Нью-Йорке.

Эта сторона жизни Лиз мало беспокоила Чипа. В его департаменте ей отводилась другая роль. Как говорили там, «игра под дурачка» отлично прикрывает дела поважнее. А здесь Лиз была, по отзывам ее местных кураторов, незаменима. «Свой парень», этакая хохотушка с белозубой улыбкой, любящая «настоящее веселье», она, как и Ширли Смит, которую послали секретаршей политического отдела американского посольства в Рим, числилась в досье Управления разведывательных операций достаточно способным специалистом по части «сексуальных провокаций».

— Тебе привет от Майкла Фоуни, — сказал Чип.

— Ха! Помнит еще! Пусть приезжает сюда туристом, если его пустят! — громко захохотала Уолкотт. — А может и не приезжать. Без него проживем.

— Если не секрет? — полюбопытствовал на правах старого друга Чип.

— Тебе можно. Ну, скажем, Джон, Кевин, Билл. Славные парни! Да и в командировку кое-кто приезжает.

Лиз, как всегда, была откровенно беззастенчива.

— А как с замужеством? Что с бизнесменом?

Она нахмурилась.

— А-а… Ну его! — махнула рукой и взяла из пачки сигарету.

Чип промолчал. Он знал, что у Лиз репутация с душком и на серьезный брачный контракт ей рассчитывать не приходится. А поскольку и сам он, и его департамент играли в этом не последнюю роль, Чип предпочел сменить пластинку.

— Говорят, у тебя трудности с источниками информации?

— Ерунда! Все, что нужно для Эй-ай-си, с успехом компенсируют Центральный и Дорогомиловский рынки, где меня знают почти все продавцы капусты. Там принимают меня за свою. Очень любят. Плевать.

— И ты плюешь?

— Тебя, наверное, интересуют другие источники? — спросила серьезно Уолкотт. Хохотушки больше не было. Взгляд Лиз был холоден. — Пойдем отсюда, поболтаем. Ты угощаешь.

«Вольво» с корреспондентским номером лихо развернулся и на приличной скорости рванулся в тесные проулки, а вскоре выскочил на Кутузовский.

— Слушай, Вирджил, — резко обернулась Уолкотт, отчего пепел сигареты упал на юбку. Лиз смахнула его, оставив густой серый след. — Мне не нравится, что мне начинают навязывать чужой бизнес?

— Например?

— Ты, а позднее и Майкл говорили, что моя миссия состоит прежде всего в передаче литературы. Она исправно поступает из «Ящика «М» нашего посольства, я ее неплохо здесь реализую по своим каналам. Но меня стали гонять по каким-то районам области, на какие-то новостройки. Заставляют делать снимки: ориентиры, подходы, бетонные столбики, туалеты, кирпичи и прочую дребедень, которая там валяется. Это может плохо кончиться. Ты гарантировал мне абсолютную безопасность, когда мы беседовали в Нью-Йорке. А эти тайники и прочее — разве нет кого другого?

— Я поговорю с парнями, — успокаивал Чип.

— Думаю, мой русский язык — уже хорошо для них, — не унималась Лиз. — Меня здесь принимают за прибалтийку, и я растворяюсь в толпе.

— Все уладится, — повторил Чип.

«Вольво» подкатил к гастроному под «Украиной». Лиз сунула Чипу мягкую кожаную сумку. Тот непонимающе посмотрел на нее. Лиз подмигнула:

— Возьмем выпить и заглянем ко мне. Там обсудим.

«Сопротивляться бессмысленно», — подумал Чип. К тому же впереди оставались целые две недели на его в общем-то несложные дела.

Жизнь, однако, внесла коррективы. И весьма существенные. На другой день вечером Уолкотт, превысив, как всегда, разрешенную в Москве скорость, совершила наезд со смертельным исходом на молодую пару в конце Мичуринского проспекта.

Началось дело, стоившее немало нервов. Власти заявили Уолкотт и официальным американским представителям, что до окончания разбирательства она покинуть Москву не сможет.

Неизвестность удручала. По мнению юрисконсульта ЦРУ, с которым в экстренном порядке связался Чип, власти вправе были возбудить против Лиз уголовное дело и привлечь ее к ответственности на общих основаниях в соответствии со статьями Уголовного кодекса. «Думаю, волноваться, впрочем, особенно не стоит, — сказал юрист. — Дело обычное, житейское, и при некоторых дипломатических усилиях можно было бы ограничиться, скажем, выплатой родственникам солидной компенсации».

Однако, как сознавал Чип, из Лэнгли все это виделось не совсем так, как из Москвы. Лиз была в стрессе, закатывала истерики. Она, пожалуй, готова была пойти на что угодно, лишь бы замять дело. Границы этого «что угодно» серьезно беспокоили местного резидента. Что, если Уолкотт «вывалит» властям все, с чем ей приходилось сталкиваться здесь при выполнении вовсе не журналистских функций? К Чипу прислушивались внимательно, однако в расчет не принимали: интересы управления требовали экстренных мер. «Прокола» допустить никто не хотел.

Приставленный к Уолкотт врач и «друзья» управления пытались снять негативные эмоции, однако вскоре расписались в собственном бессилии. По их мнению, Лиз находилась на грани саморазоблачения. Она в минуты душевного расстройства уже порывалась пойти в милицию и признаться «во всем», чтобы спастись от судебного преследования, которое, по ее мнению, поставило бы крест на ее журналистской карьере, стоившей ей немало сил.

После консультации и обмена мнениями на достаточно высоком уровне приняли решение попытаться под каким-либо предлогом, а лучше всего внезапно, незаметно вывезти Уолкотт в Штаты. К операции резидентуры привлекли трех надежных дипломатов с их женами. Купили несколько авиабилетов, и вскоре Лиз с эскортом соотечественников на нескольких машинах, как говорили, для суматохи, уехала в Шереметьево.

Но все приготовления оказались напрасными: в аэропорту уже на регистрации Лиз предложили сдать билет, поскольку решением властей выезд из страны временно не рекомендован. Остальным ее спутникам Аэрофлот любезно предлагал свои услуги, от которых пришлось отказаться. Ситуация была не из приятных.

По решению центра программу Чипа пришлось менять. Ему центр поручил Лиз. Изменение заданий Вирджил воспринял без огорчений, решив, что за многие годы напряженной и честной службы в ЦРУ он вполне заслужил небольшой вынужденный отдых и теперь-то сможет посмотреть Москву по-настоящему. Однако и эти надежды полностью не сбылись: новое происшествие доставило новые хлопоты. Как было объявлено в МИДе, за грубое нарушение статуса иностранного журналиста был лишен аккредитации при отделе печати корреспондент журнала «Старуик» Косовски. За «нежурналистское» поведение. Один из тех, на кого в департаменте Чипа возлагалось немало надежд.

Русские располагали неопровержимыми доказательствами, что Косовски во время поездки в Вологду, обменявшись визитными карточками с редактором газеты «Северный край», в дальнейшем при сборе информации выдавал себя всем за советского журналиста, оперируя визиткой редактора.

Когда Вирджил узнал детали, он не скрывал своего раздражения:

— Это же откровенное головотяпство! Чему его только учили?

— Ничего страшного, — успокаивал его Маккормик. — Подумаешь, Косовски! Свет на нем клином сошелся, что ли? Не он, так другой. Сейчас от них отбоя нет. Мы снова у прессы в фаворе. И с каких это пор ты стал считать патроны?

— Но ведь придется искать нового человека с польским происхождением, знанием языка, полуславянина. В списке приоритетов эта тема номер один.

Маккормик прекрасно знал о приоритетах. Его не надо было учить. Он недавно ездил из Москвы в ПНР по указанию из Лэнгли. Не один. Как говорилось в задании центра, им предстояло оказать помощь местной резидентуре ЦРУ в событиях, инспирированных разведкой. Ехали в Варшаву под предлогом соревнований по теннису. В их «команде» оказалось 29 «спортсменов». Хромых и убогих вроде бы не было, но отдельные лысые толстяки и неуклюжие увальни определенно компрометировали «спортивную команду». А «этот инспектор» из центра еще будет ему твердить про какого-то там Косовски!

— Могу предложить замену хоть завтра, — сказал Маккормик. — Стоит только свистнуть. Деньги, старик, и в Африке деньги.

— Если бы решали мы, а не «редакция»! После провала Эдди, тоже из «Старуик», наши отношения слегка похолодали. Они не любят, когда мы пачкаем их мундир. Это уже второй «флэп»[18] для журнала. Скажи, это была твоя идея, чтобы он выдал себя за редактора советской газеты? — спросил Вирджил Маккормика.

Тот помялся и отхлебнул кофе.

— Не совсем. Скажем так: это был пробный шар. Посмотреть, как они прореагируют и нельзя ли будет в дальнейшем прибегать к такому методу.

— Но случай с Косовски выходит за рамки общепринятого. В нашем мире такое поведение тоже вряд ли понравилось бы властям. Представь себе, что ты взял фальшивое удостоверение, пришел на фирму «Мерседес-Бенц» и сказал: «Здравствуйте, я от филиала вашей фирмы из Гватемалы и хочу посмотреть, как у вас дела». Надо понимать, где находишься. В «банановой республике», возможно, все и сошло бы, но не здесь. Бананы тут никогда не росли. Наивно было полагать, что они не узнают.

— Я же говорю тебе, — упорствовал Маккормик, — что это был пробный шар.

— А как теперь ты будешь смотреть ему в глава?

— И не намерен!

— Это жестоко, Дик. Ведь судьба журналиста, да просто человека, который нам верил…

— Нам здесь не до сантиментов, — перебил Дик. — Надо делать дело. Пусть каждый выкручивается сам! Ты не читал наш «Кантри плэн»? Там такой объем работы, что и вздохнуть некогда. И то надо, и другое. Помимо чистой разведки теперь приходится возиться с весьма несимпатичной аудиторией. Это, скорее, ваши пропагандистские заботы.

— Это наши заботы, дружище, общие заботы. Любая щель. Пусть даже поросшая плесенью. Гнушаться не приходится.

Зазвонил телефон. Вирджила и Дика приглашали на совещание группы «Кантри тим». Чип прекрасно знал: такие группы есть в каждой стране, где существуют американские представительства. В них входят наряду с высокопоставленными дипломатами сотрудники ЦРУ, военные атташе и представители УМС. Это «мозговой центр», вся деятельность которого регулируется «Планом для страны» — «Кантри плэн». Стратегический план «психологической войны», в котором подробно перечислены главные и иные цели — создание определенной обстановки или усиление тенденций, а также объекты воздействия — группы и категории населения, наиболее эффективные для данных условий, приемы и методы ведения этой тайной войны. Тайные операции — гвоздь плана.

Как оказалось, на этот раз группу беспокоили последние инциденты. Совещание проходило бурно, «чистые» упрекали «нечистых» в провалах, которые осложняют обстановку, отвлекают от других важных дел и ложатся пятном на репутацию всего корпуса. Люди начинают сомневаться в намерениях сотрудников представительств. Есть уже масса сигналов о том, что отдельные источники информации, ранее доверительно делившиеся различными сведениями, стали избегать встреч и с американскими дипломатами и журналистами.

Коллеги Чипа чувствовали себя неуютно. Маккормик сопел и изредка огрызался, что еще больше накаляло обстановку. Чип понимал, что нужен был громоотвод.

— Бомбы стали рваться слишком близко, — воспользовался он одной из пауз. — Наверное, следовало бы постараться найти ту скрытую нить, которая связывает все эти инциденты воедино. Не станем делить людей на «наших» и «ваших». Все они наши и делают одно дело. Странно только одно: после небольшого перерыва снова мины рвутся под ногами людей, несущих двойную нагрузку.

— Ваши остолопы сами лезут на мины, — бросил кто-то.

Чип не стал реагировать. Спокойным, ровным голосом он развивал свою мысль. Закончил же тем, что, сославшись на свой, как он выразился, «скромный опыт», он склонен полагать, что происходит утечка информации.

— Слишком подозрительно, когда все снаряды попадают в цель, — резюмировал он, вызвав бурю возмущения, сдерживаемую разве что лишь дипломатическим этикетом.

Ни к каким выводам группа на этот раз не пришла.

— Лихо ты ввернул, — похвалил его Маккормик, когда они покинули представительство. И каким-то заискивающим тоном спросил: — И чего они действительно суют нос не в свои дела?

«Вот мы и квиты», — подумал Чип, а вслух сказал:

— Это сейчас в моде — борьба с утечкой информации. В Белом доме только об этом, пожалуй, и говорят, кивая на конгресс. Учись, пока я жив.

— Но Косовски действительно стал много болтать, — добавил Дик. — Кто его дергал за язык, когда в интервью для Си-би-эс он вдруг растрепал, что в журналистской практике американские корреспонденты здесь широко используют методы разведывательных служб?

— Во-первых, это секрет полишинеля, — возразил Чип. — Не он первый. А во-вторых, все это к лучшему для нас. После таких признаний труднее будет отличать журналистскую деятельность от наших дел.

Вечером его забрал к себе Маккормик. Чипу было интересно познакомиться, как он говорил, с жилищными условиями и планировкой квартир в России.

Холостяцкая квартира Маккормика, как ни странно, хранила следы заботливой женской руки. Если не считать небрежно брошенных на кресло джинсов, пустых пивных банок среди деловых бумаг, все остальное было в относительном порядке. Хотя уже три месяца Ноэль с сыном и дочкой отдыхала у брата в предместье Парижа.

Как сказал Дик, она всегда в это время убегает из Москвы. От цветения одуванчиков, от которых вечно страдает сильными приступами аллергии. Такое бывало с ней и в Штатах, когда рядом с их домом начинала цвести амброзия.

Дик изредка переговаривался с ней и дочкой по телефону, аккуратно оплачивая счета и складывая их стопкой до приезда супруги в качестве финансового отчета.

Узнав о приезде Вирджила, Ноэль наказала Дику обязательно вручить ему коробку его любимых гаванских сигар. Она спрятала их от мужа в одну из многочисленных кухонных банок, когда Дика впервые прихватил приступ стенокардии.

— Извини, — сказал Дик, вручая Чипу сувенир, — я тут немного пограбил. Но ты ведь не выдашь?

— Старые друзья не предают, — успокоил его Чип, оглядываясь вокруг.

Дик с нескрываемой гордостью демонстрировал приятелю русские иконы, шкатулки, огромные матрешки, самовары.

— Все это русская старина. Основательная, добротная. Кое-что из «Березки». Кое-что с рук. С иконами, правда, приходится осторожничать. Это у них национальное достояние. Но, видишь, не утерпел. Не устоял перед соблазном. Семнадцатый век.

Чип одобрительно кивнул, хотя слабо разбирался в этом. Его главной страстью были книги, а их у Дика почти не было видно. Блестел хрусталь, пестрели ковры. Богато, но немного безвкусно.

— А здесь ведомство Ноэль. — Дик провел Чипа на кухню.

Среди немытых тарелок, крошек и фужеров с недопитым шампанским — чувствовалось, что пили с утра, перед работой, как эликсир с похмелья, — Чип увидел толстую книгу. Смахнув кусок ветчины с суперобложки, он полистал ее.

— Это «Спайк» Арно де Борчгрейва и Роберта Мосса, — пояснил Дик. — Думал, пригодится в качестве пособия. Оказалось, так себе. Чечетка на барабане. Читал?

Вирджил усмехнулся:

— На титуле можно было бы поставить и третье имя — мое.

— Извини, не знал. Но ты серьезно?

— Серьезно, только серьезно, ничего, кроме серьезного, — пробубнил Чип, положа руку на толстую, словно библия, книгу. Он небрежно бросил ее снова на кухонный стол и безразличным тоном добавил: — Кое-что почти слово в слово скопировано с моих тезисов. Только они в фаворе, а я — в тени. Ты думаешь, хотя бы пригласили на ленч? Черта с Два!

— Заботились о твоем здоровье, — сказал Дик.

Он прихватил с собой пару банок сока, фужеры и направился в холл.

— Если говорить откровенно, я не сторонник таких акций. Упражняться, кто кого больнее ударит? За каждой такой акцией следует ответная. А, собственно, что здесь странного? Разведка необходима и нам и им. Каждый вправе страховать себя от неожиданностей. Мы хотим знать, что готовят нам русские, они — что задумали мы. Казалось бы, парадоксально, однако чем надежнее и добросовестнее разведка, тем крепче взаимное доверие и предсказуемее политика. Я подчеркиваю — чем добросовестнее…

Он налил сок, бросил туда крошки льда и удобно устроился в кресле. Чип с интересом следил за его рассуждениями.

— К сожалению, — сказал он, — интересы дела иногда требуют смещения акцентов. Ты знаешь, мы не раз прибегали к этому и, как правило, добивались нужного эффекта.

— А кто знает, Вирджил, где он, этот нужный эффект? — спросил Дик. — Недавно был в отпуске, побывал в своем департаменте. Я не узнал своих сводок. Вроде бы фактура та же, а выводы совсем иные. Мои выводы там подправляет какой-то молоденький прыщ из Гарварда. «Всего одна фраза», — сказал он мне. Но какая! В анализе внешнеполитических и военно-стратегических концепций русских я здесь писал, что, видимо, основой всей их политики и практики все же остается мир. Так вот, подводя черту, этот хлыщ дописывает следующее: «Тем не менее русские отказались от концепции гарантированного взаимного уничтожения и в настоящее время придерживаются теории возможности победы в ядерной войне». Спрашиваю его, как он родил этот перл. «Наша информация не ограничивается сведениями только нашей одной точки». И весь разговор. Хотел было устроить скандал, да коллеги удержали. Незадолго до этого из «фирмы» с треском выставили беднягу Хитера, который протестовал против исправления его оценок и подстройки их под интересы других ведомств. А незадолго до него за те же грехи они выгнали Лихти. Помнишь Лихти?

— Еще как! — Чип проштудировал в свое время всю историю «падения» Лихти…

…Бывший сотрудник Центрального разведывательного управления Филипп Лихти заявил, что администрация Джонсона и ЦРУ в 1965 году сфабриковали «доказательства» того, что война во Вьетнаме продолжается за счет поставок оружия из-за рубежа, чтобы подготовить почву для американского вмешательства.

В самом начале своей карьеры в ЦРУ, продолжавшейся 15 лет, Лихти нечаянно натолкнулся на документы, где в деталях описывались планы составления таких фальшивок.

В одном из документов, которые, как утверждает Лихти, он видел в начале 60-х годов, излагался план операции, в ходе которой предполагалось погрузить большое количество оружия, произведенного в странах коммунистического блока и собранного на складах ЦРУ, на судно, напоминающее вьетнамские суда каботажного плавания. Затем следовало инсценировать сражение о целью потопить судно на мелководье и показать западным журналистам захваченное оружие в качестве доказательства того, что Вьетнам получает помощь из-за рубежа.

В другом документе излагался план проведения чрезвычайно сложной операции, в ходе которой намечалось отпечатать в больших количествах почтовые марки с изображением вьетнамцев, сбивающих вертолет американской армии. По словам Лихти, выполнение этой задачи требовало высокой степени профессионализма. Он утверждает, что как раз профессионализм, требующийся для того, чтобы напечатать эту марку в несколько цветов, должен был, по замыслу авторов этой операции, указывать на то, что она отпечатана в Северном Вьетнаме, ибо южновьетнамские партизаны этого сделать не смогли бы из-за отсутствия необходимой техники.

Он сообщил, что ЦРУ напечатало целые листы таких марок, затем на них были нанесены вьетнамские штемпели, и эти марки были разосланы с почтой по всему миру. «ЦРУ позаботилось о том, чтобы они попали в руки журналистов», — категорично объявил он.

Если показания Лихти соответствуют действительности, то ЦРУ при помощи этой операции удалось одержать «крупную пропагандистскую победу». Увеличенное во много раз цветное изображение этой «северовьетнамской марки» появилось на обложке номера журнала «Лайф» от 26 февраля 1965 года — всего за два дня до того, как администрация Джонсона опубликовала свою «белую книгу» о вооруженной борьбе во Вьетнаме, озаглавленную «Агрессия с Севера». Лихти утверждает, что в досье, которое он видел, было несколько листов таких марок и что все они были отпечатаны «в типографиях ЦРУ».

В той же «белой книге» администрации Джонсона немало места уделялось и описанию инцидента 16 февраля 1965 года, когда «совсем недалеко от берега у побережья провинции Фуен в Южном Вьетнаме было обнаружено тщательно замаскированное и поставленное на якорь… подозрительное судно».

По поступившим сообщениям, это грузовое судно было «потоплено на мелководье» якобы после нападения южновьетнамских сил. Сообщалось, что на борту этого судна оказалось, по меньшей мере, 100 тонн военного снаряжения, причем «почти все оно было произведено в странах коммунистического блока, в основном в коммунистическом Китае и Чехословакии, а также в Северном Вьетнаме». В «белой книге» отмечалось, что «представители свободной прессы выезжали для осмотра потопленного северовьетнамского судна и осматривали его груз».

По словам Лихти, он, естественно, не мог представить документы, о которых идет речь и которые он, как утверждает, видел более 15 лет назад. Однако планом предусматривалась организация целого ряда таких акций, и описанный в «белой книге» инцидент был как раз одной из инсценировок. «Все детали полностью совпадают», — сказал он.

Когда представителю ЦРУ Дейлу Питерсону задали вопрос, верны ли утверждения Лихти, он сказал: «У нас не принято комментировать подобные утверждения»… «Больше всего меня поразил план, — говорил он Лихти, — изъять со складов тонны оружия, произведенного в коммунистических странах, купить судно, похожее на вьетнамское, инсценировать бой, потопить его на мелководье, а затем продемонстрировать журналистам». Все это оружие было приобретено различными путями и может быть использовано для того, чтобы инсценировать причастность практически любой страны к любым событиям, подкинув это оружие на место событий.

Проведение операции с потопленным судном дало, по словам Лихти, прекрасную возможность «доказать», что в Северный Вьетнам поступает оружие из многих стран.

Предполагалось, что эта операция даст «факты» в подтверждение того, что все происходившее во Вьетнаме инспирировалось, поддерживалось и направлялось из-за рубежа. Хотя в этих документах «не было указано, что эта операция должна была представить основания для начала отправки войск во Вьетнам, в конце концов выяснилось, что именно для этого она и проводилась», — утверждал Лихти.

По его словам, сначала он не решался открыто выступить с рассказом об этом случае, однако затем все же решил сделать это, так как то, «что происходит сейчас в Сальвадоре, сильно мне напоминает те действия ЦРУ по подготовке почвы для крупномасштабного вмешательства США во Вьетнаме, которым я был свидетелем».

Лихти против его желания уволили из ЦРУ…

— МОЖНО ПОДУМАТЬ, ЧТО ТЫ первый год женат и для тебя адюльтер — страх божий, — сказал Чип.

— Вовсе нет. Разведка, как и журналистика, — вторая древнейшая профессия. После проституции. Но в свое время я прошел школу старика Гарримана. Посол был вовсе не красным и даже не розовым. Но стоял за честность. И перед собой, и перед нацией. Интересы корпораций не должны превалировать над интересами всей нации. Ведь я же здесь вкалываю не на деньги «Бечтел» или «Боинг». Мне платит нация. Так почему же я должен работать на тех, кто вслед за президентом врывается в Белый дом и расхватывает теплые местечки? Я должен делать для них липу, а они будут на этом набивать себе мошну. У меня, к сожалению, долларов от этого не прибавляется.

— Ты намекни, они тебе прибавят, Дик.

— Я не хочу играть в их игры. Договориться до того, что Америке нужен триумф в ядерной войне хотя бы на развалинах цивилизации и что поэтому она должна ее начать?! Теоретически рассуждать, конечно, можно. А как это видится им практически? У меня растут сын и дочь. Тебе проще — ты один.

«Лучше бы он не трогал этого», — подумал Чип, болезненно хмурясь. В круговерти московских событий он вроде бы стал забывать о том, что стряслось дома. Не то чтобы забывать. Просто боль немного утихла. Хотя не покидало какое-то гнетущее чувство вины перед Джудит. Ее нет. Нет и того, кто пырнул ножом. Как просто все получилось! Но ее письмо, последнее письмо… Оно не давало ему покоя.

— Принеси мне что-нибудь покрепче сока, — сказал он внезапно Дику.

Тот осекся на полуслове, с удивлением посмотрел на Чипа, поднялся и вышел. Вернулся с бокалами виски…

— Ты извини, я не подумал, — виновато сказал Дик.

— Не будем об этом. Можно же раз в десять лет выпить.

— Давай кончим треп и включим телевизор.

— Отчего же? Время еще терпит. — Он вяло улыбнулся. — Так на чем у нас застопорило?

— Я говорил, что идея о возможности победы в ядерной войне провозглашена и усиленно протаскивается людьми сугубо гражданскими. Этими перлами, пайпсами, греями… Да кто они такие? Хотя бы Перл?

— Руководитель штата помощников сенатора Генри Джексона, разве нет?

— Сейчас. А откуда он взялся? Уж я-то знаю. Он пошел в гору, когда в средней школе в Беверли-Хилз познакомился с дочерью богатого калифорнийца Волстеттера. А ты знаешь калифорнийскую мафию.

— Она сейчас на виду.

— Тот же Волстеттер, его приятель Поль Нитце, который был заместителем министра обороны. И не сказать, чтобы Перл был особенно ловок или искушен в политике. Он был и остался поразительным невеждой в технических вопросах по стратегическим вооружениям. Тем не менее именно он и его банда начали нынешний «крестовый поход» против всего, что с таким трудом было создано. Как же так? А где же светлые головы?

— Видишь ли, Перл процветал в вакууме, оставшемся после «Уотергейта». Ты прав, мы недавно столкнулись с тем, что в стране почти не осталось толковых специалистов по Советскому Союзу. На серьезные должности и в госдепартаменте и у нас пришлось назначать недоучек. Первым забил тревогу Гарриман, сейчас создан его фонд. Будем надеяться, что появятся вновь корифеи.

— А пока они появятся, не заведут ли нас пайпсы в тупик?

— И что тебе дался Пайпс? Вполне милый человек.

— Пока не заходит речь о Советском Союзе. Тут он несет несусветную чушь.

— Он один из немногих пока специалистов по России.

— Вот именно: царской России. Обедневший польский эмигрант, уехавший в Америку в возрасте пятнадцати лет, он до сих пор живет представлениями девятнадцатого века. И тем не менее вместе с такими же, как он, «оракулами» заправляет нынче делами, формирует нашу политику. Бедная Америка! Польский эмигрант в Совете национальной безопасности США угрожает Советскому Союзу, что если он не изменит свою систему, то ему придется воевать. Словно главнокомандующий! А третий из той же банды? Полуангличанин? Переехал к нам на постоянное жительство с Гудзона, а теперь и член генерального консультативного комитета, группы неправительственных специалистов по контролю над вооружениями и ядерному оружию. Он утверждает, что в полномасштабной ядерной войне, которая, по всей вероятности, разразится, президент должен иметь возможность не просто закончить войну, но и выиграть ее.

— Он за неимением собственных концепций просто полирует многие старые безумные идеи, — сказал Чип. — Слава богу, не все они получаются такими уж гладкими. Думаю, что в Пентагоне их не совсем разделяют.

— Я понимаю, Вирджил, идет большая игра.

— Да, чтобы разорить Россию, впутать в долги, а затем диктовать условия.

— Ты прав. Действительно, видимо, у нас не осталось толковых специалистов по России. Да эти русские последние, штаны снимут, а не уступят. Вот из чего мы должны исходить. Я твержу об этом в каждом отчете. Неужели там не слышат? Или этот прыщ в департаменте оценок перекраивает все на свой лад?

— А другое ведь сейчас не пройдет. Другое никому не нужно.

— От таких разговоров можно заработать седину и язву желудка. Ведь это лоббисты катастрофы! Я не хочу в их команду, старик!

— Ты уже в ней. И ничего тут не поделаешь, Дик, музыку пока заказывают они. Плясать приходится всем. А нам в первую очередь. Ты ведь не захочешь оказаться на панели? Или у тебя уже такой солидный капитал, что можешь послать их куда следует и удалиться на покой?

— Какое там! Вшивый чиновник из высокооплачиваемой интеллигенции.

— Так что неси безропотно крест свой. И не очень-то высовывайся из форточки. Голову отхватят. Сейчас в Лэнгли трубят походные трубы, а дезертиров морально расстреливают на месте.

— Я об этом догадываюсь. — Маккормик приблизился к Чипу и заглянул ему прямо в глаза: — Могу на тебя надеяться? Ты ведь представляешь, что это значит, когда рядом нет никого, кому ты мог бы открыть душу? Мы же с тобой старые вояки. Я просто думаю, что происходит, куда мы катимся? Черт с ним, я буду катиться со всеми. Знать бы только — куда.

— Признаться, — сказал Чип, — не ожидал увидеть тебя в роли философа. Мы всегда о тобой были там, где жарче всего. Не ради же путешествий. И снова полезешь в драку, если придется.

— Конечно, полезу. Драки я не боюсь. Я стал бояться исхода драки. Как в той заварухе.

— Вьетнамский синдром? Не можешь избавиться?

— Это точка отсчета. Я больше не хочу поражений. Я буду играть только наверняка.

Раздался бой часов в соседней комнате.

«Половина первого, — определил для себя Чип. — Как говорится, дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?» Он был не прочь еще поболтать с Диком, но тот засуетился, «Ждет кого-то», — подумал Чип. И напрямую спросил:

— Я мешаю?

— Собственно, нет. Комнат много.

— Кто-то из наших?

— О, это пройденный этап. Нет, так, одна дама… Мать-одиночка. Из весьма приличной семьи.

— Один из твоих источников информации?

— Не брезгуем. Может, завтра что-нибудь накропаю о процессах и тенденциях среди здешней молодежи. Так сказать, и волки сыты, и…

— Привет овечке! — Вирджил шутя ткнул Дика большим пальцем в бок и шагнул к двери.

Дик, как у них было принято уже давно, выпятил грудь и взял под воображаемый козырек.

— ЛИЗ, ВЕЛИКИЙ ЗНАТОК русского языка, просвети полного невежду. — Паясничая, Чип исполнил низкий поклон и ударился лбом о «торпедо» ее красного «вольво».

— Не сломай машину, твердолобый. В чем дело?

Чип потер ушибленный лоб и уже без ужимок продолжил:

— Есть какая-то русская пословица, где упоминается Киев. Как она звучит и что означает?

— Запомнишь? «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Что значит две разные вещи, которые не имеют никакого отношения друг к другу, но которые твой собеседник упорно пытается склеить вместе. Улавливаешь? «В Сан-Франциско Тихий океан, а в Вашингтоне директор Уик».

— Ты меня расстроила. Я хотел использовать пословицу в ином контексте.

— Только не плачь, мы уже подъехали к пресс-центру, а там появляться с заплаканным лицом неуместно. Милиция нас не поймет…

— Ну ты, как старожил, меня проведешь.

Лиз за два метра до входа заготовила свою обворожительную улыбку, и, когда Вирджил, пропуская ее вперед, с подчеркнутой галантностью распахнул стеклянную дверь, она кокетливо покрутила своим аккредитационным удостоверением перед лицом молоденького милиционера. Тот подождал, пока вращение прекратится, и, как показалось Чипу, тоже доброжелательно улыбнулся.

— Это мой гость из Америки, — еще раз скокетничала Лиз, но страж порядка уже потерял к ним всяческий интерес.

Сняв плащи в холле, они прошли мимо доски объявлений. Чип скользнул по анонсу брифинга, который состоялся днем, объявлению о предстоящей поездке за город на уикенд и о фильме, который уже начался.

— Надо было приехать пораньше, — сказал он своей спутнице. — Все это весьма любопытно…

Поднявшись по небольшой мраморной лестнице, он уверенно зашагал к лифту.

— О нет! — остановила его Лиз.

Вирджил осмотрелся вокруг. Еще одна мраморная лестница вела куда-то вверх. Слева в просторной нише скучала сотрудница «Интуриста», как понял он из афишки. У входа в другой зал стояли закрытые крышками телетайпы.

— Там конференц-зал. — Лиз показала пальцем себе за плечо. — Пресс-конференции, брифинги, просмотры фильмов.

Чип еще раз оглядел холл, прошел к столикам, где лежали брошюры на иностранных языках, взял одну, другую, полистал и положил на место.

По светлому мрамору они прошагали пару лестничных пролетов наверх и очутились в длинном полутемном коридоре, в конце которого сиял рекламой и бутылками напитков бар. Элегантные парни, один постарше, другой помоложе, чистые, ухоженные, молодая женщина с мягкой улыбкой и теплым взглядом, казалось, давно уже их ожидали. Гости еще не успели выбрать один из многих пустующих столиков, как рядом оказался бармен постарше. Слегка склонив голову набок, он ждал, что ему скажут.

Объяснения с ним Лиз взяла на себя, и вскоре апельсиновый сок, кофе, бутерброды и орешки — для Чипа, запотевший бокал водки с лимонным соком — для Лиз уже стояли на низком столике. Бармен исчез.

— Хорошая школа, — отметил Чип, разглядывая бар.

Что-то показывали по цветному телевизору, но звука не было слышно: в полумраке бара среди горящих и оплывших невообразимыми стеариновыми сталактитами свечей торжествовал «легкий рок».

— Здесь уютно. Можно поговорить. Никто не станет к тебе приставать с комплиментами, как это у них принято в Доме журналистов. Мы туда почти не ходим.

— Официальная установка?

— Считай, что так.

— Выходит, вы сами избегаете общения, а затем жалуетесь на недостаток информации?

— А что нам остается делать? Если уж говорить честно, между нами, здесь не все так, как мы пишем. Скажем, отдел печати… Действует в строгом соответствии с Хельсинским заключительным актом. Они искренне пытаются нам помочь и в представлении информации, и в облегчении нашей работы, в решении даже бытовых проблем. По-человечески идут навстречу, но ты ведь знаешь, что наш госдеп и посольство иного мнения. Да бог с ними! Это их проблемы. Скажи-ка лучше, что будет дальше? Какова погода на завтра?

— А что с тобой может быть? Времена меняются. Уже изменились. Раньше твой вынужденный отъезд из Москвы стоил бы тебе новых хлопот. А теперь ты можешь смело утверждать, будто это не ты совершила наезд, а это тебе учинили провокацию, послав под колеса твоей машины тех несчастных. Сейчас, — Чип сделал особый акцент на этом слове, — сейчас тебе поверят и будут жалеть. Потому что хотят верить всему, что говорится «про этих русских».

— А наши дела? — уточнила Лиз.

— Тебя ведь за руку не поймали, — успокоил Чип. — Раньше они с вами не церемонились. Вспомни старых «боевых слонов», которые провалились здесь на шпионаже.

— Ну да! — возразила Лиз. — Они теперь просто «вычисляют», кто есть кто, и человек собирает чемоданы.

— Ваше счастье! Все тихо, спокойно. А мы в УМС можем «отмывать» вас и обвинять русских в провокациях. Вам же лучше.

— Наверное, — согласилась Лиз, но тут же возразила: — А Пайпер и Уитни, которых повели здесь на суд за клевету? Это же крах всей карьеры. Кто возьмет к себе на работу профессионала с клеймом клеветника?

— Эти двое сами вляпались в эту историю. Это их проблемы.

— Как будто не ваши!

— Наши проблемы, дорогая, в прошлом. Когда вы на всех углах трезвонили о нашей «редакции»…

— Ты имеешь в виду «общую редакцию»? — перебила Лиз.

— Ее. Последние президентские директивы по ней и закон об ответственности за «утечку» информации в прессу немного вас обуздали. Теперь вы сами будете бегать к нам за материалами, девочка. И с удовольствием и благодарностью печатаете все, что нам заблагорассудится. Мы теперь прочно уселись в одну лодку. Нам вместе плыть.

— Считай, что я уже приплыла. Ты ведь знаешь, с каким трудом я прорывалась в Москву на место шефа бюро. Я, баба! Правда, не без вашей помощи, как и многие другие здесь, которые корчат из себя гениев, а тоже становятся на четвереньки и лают, стоит вам щелкнуть пальцами.

— Много колкостей, Лиз. Тебе не идет.

— Как я там вписываюсь в ваши планы, Вирджил?

— Все так же, моя дорогая Лиз. Все так же. Но оставим, пришли соседи. — Чип кивнул на трех молодых парней, что сели за соседний столик с коктейлями.

— Ты прав, это мои «старшие братья» сверху, — показала она глазами в потолок. — Скроемся от них в ресторан.

Был еще сок. Было шампанское. Были, уже в ресторане, пельмени в чесночном соусе. Были разговоры. Просто так. О том о сем. Чип провожал Лиз в Штаты. Ее дело удалось замять.

Незадолго до закрытия ресторане они покинули пресс-центр.

— Хорошо здесь, — сказал Чип. — Тихо, уютно, сытно…

Уже в машине его осенило: надо будет включить в отчет иск против Пайпера и Уитни за клевету, о чем говорила Лиз. Не значит ли, что русские намерены активно использовать свои законы? А что, если они применят к кому-нибудь из наших людей свой параграф о пропаганде войны? Чип поежился. Он знал, что по советским законам она жестоко карается. Знал он и то, что по ряду тайных операций ЦРУ, которые он должен проталкивать под прикрытием УМС, не один и не два журналиста, значащиеся в бухгалтерии «редакции», призваны заниматься только тем, чтобы в воздухе все гуще пахло «советской угрозой». Эти люди проходили у них как «ночная стража». Немного по-библейски, как считал Чип, но тем лучше. Для простофиль, которых надо пугать.

«Додумаем завтра», — сказал себе Чип, узнав огни Калининского проспекта и огромный светящийся глобус.

— Нет-нет, Лиз. Давай в «Россию», — сказал он решительно. Мне надо еще поработать. А в аэропорт я тебя провожу. О’кей.

ПРИВАТНАЯ ВСТРЕЧА друзей, как назвал ее Дик, началась где-то в четвертом часу пополудни. На квартире одного из американских корреспондентов, на днях уезжавшего в отпуск в Штаты.

Накануне вместе с Маккормиком Чип тщательно отобрал кандидатуры приглашенных. Решили, что на встрече будут не только «свои люди». И не только «маститые», которые и сами знают, что и как им писать. Договорились, что будет лучше «для маскировки», если придут даже те, кто, не скрывая, симпатизирует Советам.

Считалось, что будут просто проводы коллеги, хотя приглашенные уже знали, что состоится нечто вроде инструктивного совещания или своего рода закрытого брифинга с участием высокопоставленного сотрудника УМС. Такие встречи «только в своем кругу» нередко проводятся в посольстве. На этот раз, однако, решили, что будет гораздо удобнее придать ей видимость частной встречи, поскольку приглашались два западных немца, два француза и скандинавы. Короче, лишь избранный круг. Главным образом те, кто задает тон в местном корпусе иностранной прессы.

Как и предполагалось, приехали все, кого хотел видеть Чип. Ему предоставили и еще несколько человек, фамилии которых он так и не запомнил.

Подали аперитив, сдобные домашние пирожки и кофе. Обстановка была непринужденной, гости распоряжались собой по своему усмотрению. Чип присматривался к ним, прислушиваясь к комментариям хозяйки дома.

Она знала многое и, судя по ее мимолетным фразам, не очень-то жаловала тех, кто собрался под ее крышей на правах самых близких друзей. По ней выходило, что вон тот слегка лысеющий парень в очках с какой-то славянской фамилией не очень утруждает себя верной службой собственной редакции, за что коллеги частенько косо посматривают на него, хотя и помалкивают.

Здесь, в Москве, тараторила хозяйка, не принято называть вещи своими именами, чтобы не портить отношений, ибо только господу богу известно, кто есть кто в этом котле и что есть что. Думаешь, новичок, чей-нибудь протеже, силою неведомых обстоятельств вскарабкавшийся на вершину журналистского олимпа, а глянешь позднее — фигура, оказывается, весьма колоритная в табели о рангах и, что крайне обидно, весьма влиятельная, когда речь заходит о чьей-нибудь карьере или о принятии решений по поводу различных житейских ситуаций, нет-нет да и приключающихся в милом семействе.

— Говорят, — продолжала хозяйка, — что он вхож в дома многих русских, начиная от тех, кого называют адептами древней русской старины, и кончая поклонниками самого современного стиля, столь часто меняющими свои симпатии, что за переменами в их семейной жизни уследить практически невозможно. Есть там даже какой-то князь, невесть каким чудом уцелевший в здешних условиях. Он так и представляется иностранным корреспондентам: князь такой-то.

Словом, парень этот весьма своеобразный, — не умолкала хозяйка. — Его публикаций о здешней творческой интеллигенции или популярных кумирах местной публики, пожалуй, никто не читал. Но, что касается самых последних советских сплетен, он может заменить любой дисплей с мощным блоком памяти.

А вот другой, слегка рыжеватый, — любезно просвещала Чипа хозяйка, — весьма импозантный и важный мистер, из тех, глядя на которых невольно подумываешь о величии социологической науки и глубоком проникновении в тайны этого мира. И тем не менее — пустышка, верхогляд. Правда, весьма трудолюбивый, со страшной скоростью делает деньги. Представляет здесь респектабельную газету. Его там публикуют не часто, да и то, что печатают — преимущественно скандальная хроника. Но мастер интриг. А стоит включить радио, только и слышно, что ссылки на него. Куда только не рассылает он свои опусы, и газета, как ни странно, никаких претензий к нему не имеет.

«Вообще, — думал Чип, — если верить этой осведомленной мадам, то во всем корпусе журналистов из Штатов найдется разве что два-три серьезных, вдумчивых корреспондента, не очень-то якшающихся с остальной братней и уверенно делающих свое дело».

— В наших кругах их тоже не очень-то жалуют, — объяснила ему хозяйка. — Одним своим видом они — немой укор остальным. Еще надо подумать, на кого они работают.

«А на кого работаешь ты, я-то уж знаю наверняка», — снова подумал Чип, но вежливо и с заметной долей признательности поблагодарил хозяйку, тактично напомнив, что остальные тоже рассчитывают на ее внимание и уже косо поглядывают на него. Не дай бог, побьют, если он не отпустит от себя столь очаровательное создание.

Подошел Дик, понимающе ухмыляясь:

— Ну что? Уже напичкан сведениями?

— Любопытно, но утомительно.

— Лучший мой источник информации обо всем, что происходит в корпусе журналистов. Я знаю о каждом, как он делает свои деньги, что ест и с кем спит. Однако нам пора. Того и гляди, напьются, и каши тогда не сваришь.

Компания действительно уже бурлила, взрываясь хохотом.

— Господа! — повысил голос Маккормик, и все на мгновение смолкли. — Я вновь представляю вам мистера Вирджила Чипа из УМС, близкого друга Чарльза Уика. Он любезно согласился уделить нам некоторое время, а если потребуется, то и ответить на ваши вопросы. Хочу при этом напомнить, что наша встреча носит частный характер, поэтому прошу никаких ссылок на мистера Чипа — ни как на ответственного чиновника УМС, ни как на дипломатическое лицо! Он очень будет вам признателен за ваши критические замечания и конструктивные предложения по проекту УМС.

— Начнем с того, что меня зовут просто Вирджил. Мы в своем кругу. Я, правда, несколько робею среди корифеев нашей журналистики, но рассчитываю на снисходительность и заинтересованное участие.

Все одобрительно зашумели.

— Ну! — воскликнул малый в очках. — Значит, можно ожидать, что мы не будем прибегать к оговоркам и умолчаниям, которые так любит пресс-секретарь Белого дома? Сначала — в чем суть проекта. Меня зовут Том.

— Браво, Том! Можно подумать, что Дик Маккормик специально просил вас задать именно этот вопрос, поскольку совершенно случайно ответ у меня заранее готов, как на брифингах президента!

Раздался взрыв хохота. Все прекрасно понимали, о чем речь: президенту во время пресс-конференций успевают задать вопросы только те журналисты, ответы для которых ему уже подготовлены пресс-службой Белого дома или другими ведомствами.

— О проекте многое уже известно. Но это всего лишь часть работы УМС. Мы пропускаем всю советскую пропаганду сквозь сито и пытаемся выделить самое существенное и потенциально взрывоопасное для нас, о чем своевременно предупреждаем всех и даем этому свою официальную оценку.

— Говорят, ваши предупреждения устаревают, — вмешался рыжеватый.

— То есть?

— Объясню. Но прошу понять меня правильно. Я вовсе не хочу сказать, что вы делаете пустое дело, — поправился он. — Я подумал о другом: о замкнутом круге…

— Простите?

— Я поясню. Мы готовим регулярные обзоры — о чем пишет советская печать. У нас их обычно забирают Дик и его команда из посольства. Они там делают сводную выжимку из наших обзоров и отправляют ее вам в Штаты. Там вы вставляете свои вводные слова и обороты, ставите эмблему УМС на титульном листе и рассылаете. Да и нам в Москву тоже. Красиво. А красиво жить не запретишь.

Увидев, что Вирджил что-то хочет сказать, он не дал ему раскрыть рта и торопливо закончил:

— Мы, конечно, все это аккуратно подшиваем у себя. Спору нет, когда-нибудь пригодится. Но все это стоит, видимо, немалых денег? Согласно последним данным, ваш годовой бюджет исчисляется в четыреста двадцать шесть миллионов долларов. Это из кармана налогоплательщиков. Только не вычисляйте, чтобы их не расстроить, ваш кпд.

— Сумма, которую вы называете, идет не только на «Истину», у нас больше двухсот культурных и информационных центров в ста двадцати шести странах плюс «Голос Америки». Плюс ежегодные семинары для «третьих» стран. Плюс стажировки для молодых иностранных ученых, которые в будущем могут занять высокие посты в своих государствах. Только фонд Хэмфри, обеспечивающий стажировку в нашем духе, съедает четыре с половиной миллиона. Три миллиона уходит на распространение книг. Надо к тому же подкармливать и тех, кто несет наши идеи в свои средства массовой информации. А готовые материалы, очерки, программы телевидения и радио, которые мы направляем тем, кто формирует общественное мнение у себя? В одной из стран, например, мы проводим еженедельную программу с участием политологов. Бесплатно они делать это не станут. Приходится каждого из них по окончании передачи снабжать конвертом со стодолларовыми купюрами. Так сказать, на транспортные расходы. Однако основную сумму пожирает информация, направленная на кризисные районы…

— Кстати, Вирджил, — перебил его англичанин, — с передачами на кризисные районы тоже не мешало бы подумать. От этого зависит репутация и престиж вашего радио.

— Думать о чем?

— В феврале восьмидесятого мой коллега Роберт Фикс из «Таймс» был в Кабуле. Он слушал в гостинице «Голос Америки», когда диктор сообщил, что в тот самый момент в центре города ведутся ожесточенные бои. Боб с балкона прекрасно видел это место. Не было ни дыма, ни огня, ни автоматной трескотни, ни взрывов. В форте Бела Хиссар было абсолютно спокойно. Единственный афганский солдат сидел и пил чай. Боб Фикс тогда позвонил в Лондон и сказал, что «Голос Америки» передает чепуху, если не сказать большего.

— А в июне того же года, — подал голос молчавший до сих пор западный немец, — ваше радио, а за ним и Би-би-си передали, будто один из афганских лидеров убит в перестрелке на заседании Революционного совета. Наш парень из гамбургского «Конкрет» через три дня брал у него интервью. У живого и невредимого.

— Это случается не только с нами, — парировал Чип. Вспомните недавнюю историю с «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Она опубликовала заведомую фальшивку своего стрингера, который будто бы участвовал в одном из боевых рейдов «красных кхмеров». Оказалось, что он все это выдумал, не выезжая из Испании.

«Лучше бы он об этом молчал», — подумал Маккормик, но ничего сказать не успел, ибо вмешался корреспондент.

— А мне казалось, что это тоже ваша работа на кризисные районы. По крайней мере, стрингер, которому наши ребята устроили допрос с пристрастием, упорно молчит о том, кто его надоумил состряпать этот материал.

— Не будем считаться, — сказал Чип, — но, если говорить честно, доверие к прессе падает повсеместно. Уж, конечно, вовсе не мы заставляли Джанет Кук из «Вашингтон пост» придумывать ее «эмоциональный репортаж» о восьмилетнем наркомане, за что она получила премию Пулитцера. Наркомана не было — премия была.

— Что и говорить, — поддержал Вирджила рыжеватый. — Если в фильме «Вся королевская рать» нас показывали героями, то недавно я посмотрел другую ленту — «Без злого умысла». Нас уже выставляют людьми беспощадными и безответственными.

— Наверное, в этом тоже был «злой умысел русских», проникших в Голливуд, — с нескрываемой насмешкой буркнул француз. — Но об этом в ваших предупреждениях о советской пропаганде ничего не говорится.

Чип чувствовал себя не в своей тарелке. Он видел, что люди, вроде бы с интересом воспринявшие его появление, почему-то встретили его призывы в штыки. Многие уже вовсе не участвовали в беседе, сгрудились возле бара. Чип вышел на кухню попросить у хозяйки еще чашечку кофе.

В коридоре его поймал парень в очках.

— Не обижайтесь, мистер Чип, — тихо сказал он ему. — Критическое восприятие любого проекта — это прерогатива свободной прессы. Парни не очень любят, когда на них так явно давит одно из правительственных ведомств. Они сопротивляются, хотя будут делать все так, как от них требуется. Уж мы-то с вами это знаем.

— Насколько я понял, Вирджил, вашему проекту более всего необходима не столько официальная информация, доступная всем, сколько приватные сведения, в том числе слухи, инсинуации в местном обществе, просто сплетни и анекдоты, — спросил Чипа один из американцев, когда тот вернулся в комнату. — Уж тут-то вопросов, пожалуй, нет. На брифингах в посольстве нам ясно дают понять, что достаточно только ссылки на «иностранных наблюдателей в СССР», а еще лучше на какого-нибудь продавца сосисок, и можно выдавать любую абракадабру. Так сказать, полная свобода действий с подстройкой под анонимный источник…

— Это те симптомы, по которым можно судить о назревающих тенденциях и прогнозировать их развитие, — ответил за него Дик, — кто сам тянется к вам как к представителям свободной прессы.

— Конечно! — подхватил Чип. — Скажем, внезапный звонок, просьба о встрече…

Все мгновенно оживились.

— Звонят, просят… К нам в «Нью-Йорк таймс» бывает, что звонят, особенно те, кто в конфликте с властями или желает эмигрировать. И попробуй им отказать, объяснив, что это не входит в миссию корреспондента. Начнется такое! Любо-дорого послушать русскую матерщину, но не в таких же объемах?..

— Я уже знаю всех зверушек в часах на театре кукол. И они меня — тоже. Звонящие к нам предпочитают почему-то встречаться только там. Словно мы тоже марионетки из этого театра, — перебил немец.

— А главное, — продолжал американец, — мы здорово рискуем. Не раз случалось, что вызывал на встречу какой-нибудь сумасшедший, одержимый идефиксом. Однажды меня буквально терроризировала одна мисс, научная сотрудница. Она изобрела способ забеременеть по телефону. А поскольку ее научное открытие в Союзе не патентуют, конечно же из-за интриг, она хотела во что бы то ни стало передать через меня свою идею на Запад. За существенное, естественно, вознаграждение. Я хотел было закончить разговор, чтобы она не забеременела от меня…

Смех остановил рассказчика. Когда снова стихло, кто-то спросил:

— И как вы выкрутились, мистер гинеколог?

— Единственно, что я мог сделать, так это адресовать ее к моим коллегам в Ассошиэйтед Пресс. Она поверила, что идея их обязательно заинтересует, ибо они исключительно на этом специализируются…

В новой волне хохота он закончил:

— Сейчас я с удовольствием наблюдаю, как она терроризирует моих конкурентов.

Чип понял, что серьезного разговора не получится. Каждый, как сказал Дик, выпендривался перед коллегами.

Два-три часа они еще оставались здесь, хотя Чип понимал, что попусту теряет время.

Когда они с Маккормиком спускались в лифте, Чип спросил Дика, где он видел того малого в очках. Лицо было знакомо.

— Наверное, на «ферме»…

— В Кэмп-Пири? — переспросил Чип. — Надо же!

Он вспомнил фразу, которую ему шепнул в коридоре этот малый. О прерогативе свободной прессы, ее сопротивлении давлению правительственных ведомств и готовности тем не менее сделать все так, как от нее требуют.

Этот малый, подумал Чип, слово в слово повторил его ключевую мысль из лекции, которую он три года тому назад читал оперативным сотрудникам ЦРУ в школе переподготовки близ Уильямсбурга, в штате Вирджиния, известной под кодовым названием «ферма».

«Быстро же он освоился, этот теленок, — подумал Вирджил. — Уже бодается, как настоящий породистый бычок, вскормленный на газетно-журнальной ниве. И выросший у хорошего «фермера»…»

МАККОРМИК с удивлением перечитал краткий и пока непонятный ему текст телеграммы из штаб-квартиры. Она пришла почему-то за подписью Роберта Гамбино, начальника Управления безопасности ЦРУ.

Дик покрутил телеграмму в руках, словно от этого на обратной стороне мог появиться какой-то скрытый текст с пояснениями, недоуменно фыркнул и вложил телеграмму в папку неотложных дел.

Первое, о чем подумалось, так это о планах Чипа, который хотел по окончании срочной командировки в Москве взять хотя бы недельный отпуск и побывать в Сан-Франциско у журналиста, на которого работала Джудит. А теперь вместо этого ему предстоит забираться в Индию. Приказ будет ему не по душе.

«Значит, недовольство затронет его, — думал Дик, а ему не хотелось, чтобы старая дружба омрачалась пусть даже такими мелочами. — Но объявлять о принятом решении все-таки придется», — поморщился Маккормик.

Но почему Чипом интересуется Гамбино? Дику внезапно стало не по себе. Управление безопасности не было в особой чести у зарубежных сотрудников разведки, но его откровенно побаивались. Стоит тому вдруг заподозрить кого-то, и можно ставить крест на карьере. Хребет, правда, не переломают, но нервы потреплют. Сам не будешь ведать, откуда вдруг навалилось столько несчастий и неприятностей. Доказывать, что ты не верблюд. Бедняга Вирджил, и помочь-то ему нечем.

Дик вдруг насторожился. Снова достал телеграмму, перечитал. Адресована лично ему. Все это слишком конфиденциально, подумал Маккормик; он понимал, что между строк скрыто нечто серьезное. Шеф не стал бы выходить напрямую. Все бы шло обычным общим каналом.

Эта странная гибель Джудит. И вообще, как он не понял, что Чип порядком изменился. Из распахнутого парня, каким его знал Дик, получилось нечто застегнутое на все пуговицы. Даже в общении с ним. И не пьет. Как теперь представлялось Дику, в высказываниях Чипа здесь тоже была какая-то раздвоенность.

«Сам тоже хорош! — разозлился он на себя. — «Старый приятель», «дружище», «старина»… Растрепался, разоткровенничался… Некому, видите ли, душу излить. Вот и вылил. Ушат на себя. Начнут теперь его таскать — меня не пожалеет. Первым назовет, чтобы отмыться. Да еще прибавит кое-что от себя. Так сказать, по старой дружбе… Надо что-то придумать», — решил Маккормик.

Два дня у него ушло на оформление документов. И когда уже билет на имя Чипа был у него в руках, Маккормик поздно вечером позвонил Вирджилу в номер гостиницы.

— Слушай, — расстроенным голосом произнес он, — есть указание тебе срочно вылететь в Дели.

— Чего-чего?

— В Дели, говорю.

— Что я там потерял?

— С той же миссией от УМС. Остальное — на месте.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Билет уже у меня. Все формальности согласованы. Можешь зайти к ним в консульство, поставят визу. Что-нибудь тебе в дорогу купить? Сувениры, матрешку!

— Все верно, за дурную весть всегда наказывали гонца.

— Извини, дружище, я не хотел.

— Чего уж там, я понимаю.

Положив трубку, Дик с раздражением бросил:

— Тоже мне, Чайльд Гарольд нашелся!

Он открыл сейф, достал личный шифроблокнот и, немного повертев в руках авторучку, стал писать:

Дик внимательно перечитал написанное. Хотел было вычеркнуть последнюю фразу, но передумал. Ничего, стенограмму он подготовит. Игра стоит свеч.

В тот день, когда он провожал Чипа в аэропорт, дружески балагурил, всучив ему все же коробку с матрешками, телеграмма ушла в Лэнгли.

САМОЛЕТ ПОДНЯЛСЯ в воздух. Дик с облегчением вздохнул и привычной дорогой направился в бар. Тот случай, когда страхование жизни исключительно добровольное. И заказал сок.

Чип открыл глаза, когда самолет уже начал заходить на посадку. Состояние, в котором он пребывал, было трудно назвать сном, скорее всего — забытье. Пребывая в дремоте, подсознательно он продолжал фиксировать движения пассажиров и стюардессы по салону, отдельные обрывки фраз, чей-то смех. Равнодушно отметил, как ему показалось, неестественный восторг канадца, изумленного видом гималайских вершин. Он впал в дремоту, из которой его вывел глубокий вираж самолета.

Трудно было вообразить, глядя сверху на скопление одноэтажных, казалось, глинобитных строений, что это столица древней, сказочной Индии… Легкий толчок, в реверсивном режиме взревели двигатели, притормаживая лайнер.

Вчера, прощаясь с ним в Шереметьево, Дик заметил:

— В Дели о твоем приезде знают и в посольстве, и в представительстве УМС. Встретят тебя как турецкого пашу или как самого Дж. Ф. К.[19]

— Не возражаю, — отреагировал Чип. — Только без Ли Харви Освальда.

Дик имел в виду сердечность, с которой встречали за границей Джона Кеннеди, а получился мрачный каламбур. И позже, вплоть до сухого, почти официального рукопожатия у стойки таможни, оба хранили неловкое молчание. Чип полагал, что он брякнул какую-то бестактность, обидев Дика, который, видимо, немало сделал, чтобы его миссия в Индии была яркой и, главное, недолгой. Дик был смущен и поставлен в тупик этой репликой. У него возникло подозрение, что Чип начинает догадываться об операции, которую какой-то зубоскал в Лэнгли окрестил «Челночный веер». Так они и расстались.

У стойки иммиграционной службы Чип сразу выделил американца, который явно кого-то ожидал. Его глаза бегло переходили с одного входившего пассажира на другого. Можно было держать пари один против тысячи, что встречают его. Действительно: их глаза встретились, лицо американца у стойки дрогнуло, то ли в кивке, то ли в поклоне, губы сжались в подобие улыбки, и он быстрым, уверенным шагом пошел навстречу Чипу.

«Профессионал!» — отметил уважительно Вирджил и тоже улыбнулся встречавшему.

РОБЕРТ МАКЛАФЛИН, советник представительства УМС по связи с общественностью, перспективный сотрудник делийской резидентуры ЦРУ, плохо спал в ту ночь. Не помогало и снотворное. Не потому, что он боялся проспать и не успеть к самолету, которым прибывала важная птица из штаб-квартиры УМС. Его беспокоило другое: он так и не определил, какой тон избрать в отношениях с этой «птицей». Когда телетайпистка принесла телеграмму, извещающую о приезде некоего Вирджила Чипа, Роберту все было понятно: руководство из Вашингтона инспектирует работу периферии. Но затем началось непонятное.

Утром срочно вызвали в посольство. Посол Бэрнс в течение часа убеждал Маклафлина в «чрезвычайной важности миссии мистера Чипа», необходимости не только показать работу, но и «условия, в которых мы здесь живем», страну в целом. И закончил монолог фразой: «Чем дольше у нас пробудет мистер Чип, тем лучше для нас и для Вашингтона. Вам понятно?» Роберт сделал вид, что ему все понятно.

«Второй звонок» прозвучал в кабинете у резидента ЦРУ Бертрама Дана, который без околичностей сообщил Маклафлину: на него возложена ответственность за успех «миссии мистера Чипа». Эта миссия имеет не только (Роберт понял, что не столько) пропагандистский характер, сколько контрразведывательный. Речь, мол, идет о разоблачении «крота» — глубоко законспирированного агента противника в штаб-квартире ЦРУ.

Анализируя эти две беседы, Роберт понял, что, с одной стороны, посол, видимо, не в курсе истинных целей «миссии мистера Чипа», но догадывается о ее исключительном характере. С другой стороны, шеф намекнул о выявлении внедренного агента русских. Интересно: то ли Чип приедет, чтобы внести ясность и извлечь «крота» из норы, то ли мистера Чипа сослали подальше от Вашингтона, в Индию, чтобы и здесь, и в округе Колумбия одновременно провести оперативно-следственные мероприятия, которые поставили бы на мистере Чипе крест?

«А что, если он из ФБР?» — подумал Маклафлин, подъезжая к перекрестку на Гургаон-роуд. Он так и не решил эту головоломку, когда быстрым и уверенным шагом пошел навстречу Чипу.

Формальности ограничивались тем, что Маклафлин коротко бросил таможеннику: «Этот господин со мной» и индиец незамедлительно кивнул. «Шевроле» покинул пределы аэропорта и покатил в город. После суеты и гама аэровокзала Чип, откинувшись на заднем сиденье, отдыхал. Роберт молча вел машину.

«Изысканный костюм, крепкая шея, уверенность в себе, коммуникабельность — типичный парень из Вест-Пойнта»[20], — подумал Вирджил.

— Ты, пожалуй, не спал из-за меня всю ночь? — бросил он, чтобы нарушить молчание.

— Почему? — мгновенно среагировал Роберт. — Ах да, я нередко бываю здесь по утрам, чтобы выдать звонок своим людям из автомата. В городе чертовски мало телефонов: лишь на заправочных станциях, в ресторанах да отелях. Начинаешь звонить, так обязательно подходит «бой», официант, либо швейцар с длинными ушами. Вот и поработай в этой стране.

— Да, это не старая добрая Европа, одно слово — Азия.

— Что и говорить. С агентами встречаться и то негде: пяток отелей с приличными ресторанами, пара клубов — и все. Тут своя специфика — приходится больше работать в открытую: в резиденциях на приемах, в культурных центрах, Американской библиотеке. Или уезжаем за город, там есть хорошие гостиничные коттеджи. А ночью поедешь тайник изымать, лезешь рукой в какую-нибудь щель и думаешь, а вдруг там змея, скорпион или еще какая-либо гадость, не дай бог!

— Слышал я эти байки, — оборвал его Чип, — лихорадка, проказа, змеи, которые плюют ядом на пятьдесят метров. Стоит нам уехать за границу, как мы начинаем плакаться, преувеличивать трудности бытия, чтобы подчеркнуть свою собственную значимость. Не так ли?

Роберт хмыкнул вместо ответа, решая, отвечать ли на резкость резкостью. Промолчал, но потом не выдержал:

— Нет. Посмотри на эти улицы, на движение: тут и велосипедисты, и моторикши, и пешеходы с замедленной реакцией, а в старом Дели еще и священные коровы, которые почему-то любят отдыхать именно на проезжей части. Попробуй тут оторваться от наблюдения.

— А что, индийцы «работают» за вами?

— Конечно, и притом весьма недурно. Выезжаешь ночью — за тобой пристраиваются огоньки авто, сделал два-три круга — не отстают. Тогда сходишь с маршрута, заезжаешь к кому-либо из коллег или в «Оберой». Только облюбуешь тихую улочку для встреч, смотришь — через неделю там уже сидит какой-то индиец — торговец тремя бананами. Только найдешь удобный проезд, на котором легко выявить наблюдение, как в следующий раз наткнешься там на глубокий ров либо вкопанные столбы — не проехать. В общем, не дают скучать.

— Куда мы едем?

В голосе Чипа Маклафлин почувствовал официальные нотки и сухо ответил:

— Господин посол ждет вас, сэр.

И «шевроле» бесшумно вкатил на территорию посольства.

Посол Бэрнс был сама любезность. Крепкое рукопожатие, широкий жест, приглашающий к столу, подчеркнутое внимание и готовность выслушать гостя из Вашингтона.

— Мистер Чип, я приветствую вас на этом островке американской территории. Располагайтесь. Мы в общих чертах извещены о вашей миссии и готовы оказать вам полное содействие. Надеюсь, пребывание в этом жарком климате, в этой еще развивающейся стране оставит у вас хорошие впечатления. Сейчас приятный период года, не жарко, на рынке обилие восточных плодов. В общем, чем могу служить?

«Его распирает любопытство, — подумал Вирджил, — с чем и зачем я прибыл в Дели, но он не знает, как к этому подступиться. Что ж, не будем играть в прятки».

— Господин посол, насколько я понял в Вашингтоне, цель моей поездки — ознакомиться на местах с тем, как реализуются мероприятия известного вам «Проекта «Истина», насколько в этом плане эффективна деятельность представительства УМС, какие имеются проблемы, если они имеются, падают ли материалы нашего агентства на благодатную почву, в частности в Индии, что следует предпринять для более глубокого проникновения в сердца и умы индийцев.

— Понятно, мистер Чип. Вопрос, безусловно, важный: в наш ядерный век Америка не может позволить кому-то господствовать и в области идеологии. Наступательный характер данного проекта весьма актуален, и можете передать в Вашингтоне, мы понимаем ответственность задач, возложенных президентом Рейганом на нас. Сделаем все, что будет в наших силах. Эту битву с русскими в области идеологии мы должны выиграть. Мы полагаем…

«Если его не перебить, он так и не остановится», — подумал Вирджил.

— Господин посол, насколько обстановка в стране способствует нашей деятельности?

— Видите ли, обстановка меняется в благоприятную сторону. Эксперимент моего предшественника, Роберта Гохина, с Джаната парти не оправдал наших надежд. Сейчас у власти вновь Индира Ганди, страна берет заем у Международного валютного фонда, что накладывает на нее определенные обязательства и, если хотите, ограничения. Соответственно наши позиции, несомненно, укрепляются. Теперь, прежде чем что-то предпринять против нас, власти должны трижды подумать, чтобы не усугублять свое и без того сложное финансовое положение. Так что ваша миссия проходит в благоприятной обстановке.

— Я полагаю… — Вирджил чуть помедлил, — что пяти дней будет достаточно для ознакомления с обстановкой в Американском центре.

— Мистер Чип, вы меня обижаете. Быть моим гостем и в день приезда думать об отъезде? Нет, мы вас так просто не отпустим. Во-первых, знакомство с Дели, затем поездка в Бомбей, Мадрас и Калькутту. Когда еще доведется там побывать? К тому же вы должны уехать отсюда с большим багажом, ведь это экзотическая страна…

— О покупках я как-то не задумывался.

— Я имел в виду другой багаж: идеи, предложения, оценки и мнения, которые будут по достоинству оценены в Вашингтоне. Давайте вопрос о дате вашего отъезда оставим открытым. А когда вы скажете, как Фауст: «Мгновение — остановись!» — так мы тотчас доставим вас к ближайшему самолету. Идет?

— Согласен. — Чип пока не видел альтернативы.

— Вот и хорошо. — Посол встал. — Все вопросы решайте с Робертом Маклафлином. Умная голова. И не забудьте: сегодня вечером в своей резиденции я даю прием в вашу честь.

Бэрнс какое-то время смотрел на закрывшуюся за Чипом дверь, потом вызвал помощника и продиктовал короткую телеграмму, которую просил зашифровать личным кодом: «Человек здесь. Порядок. Бэрнс».

БЕРТРАМ ДАН, РЕЗИДЕНТ ЦРУ в Дели и по совместительству атташе политического отдела посольства, смотрел на лежащие перед ним шифротелеграммы. За тридцать лет работы в ЦРУ он многое повидал и ко многому привык. В разведку он попал сразу же после окончания университета в Западной Вирджинии. Мало что он понимал в сложных интригах и перипетиях заграничной службы, когда получил первое назначение в Пакистан как сотрудник Тренировочного центра армии США. Затем Непал, операции по переброске оружия в Тибет, вербовка китайцев. Все шло как нельзя лучше, как вдруг непальцы попросили, чтобы он, Бертрам, без шума покинул пределы горного королевства. Работал в Афганистане, Индии, Эфиопии. Становился мудрее, хитрее, увереннее в себе. И вот теперь он уже резидент в Дели. В переездах как-то незаметно подросли дочь и сыновья, сам уже отпраздновал пятидесятилетие.

Кто-то из сверстников процветает в бизнесе, другие подались в политику, а примерно треть сошла с дистанции, ушла, как говорится, в мир иной, а он, как вечный странник, верен своей тропе. Бертрам поймал себя на мысли, что говорит о себе в третьем лице. «Первые признаки старости», — подумал он.

Дан еще раз пробежал глазами телеграммы с грифом «Космик» — высшая степень секретности, не полагаясь по привычке на то, что написано в них, а постигая смысл междустрочий. То, что телеграммы были подписаны шефом внешней контрразведки ЦРУ, уже настораживало, хотя тексты депеш на первый взгляд казались весьма рутинными. В первой шеф извещал, что прибудет его доверенное лицо — Вирджил Чип, сотрудник УМС по прикрытию, и просил оказать содействие его миссии. Во второй — Дан понимающе усмехнулся — содержались призывы беречь жизнь В. Чипа, которой угрожало, казалось, все: от климатических условий до экстремистов, от автомобильных катастроф до несчастного случая на охоте. Поэтому Дану предписывалось лично контролировать все шаги, действия, намерения Чипа и держать в курсе Вашингтон. В третьей указывалось: после успешного завершения «миссии мистера Чипа» ему надлежало вылететь в Пакистан, а Бертраму лично проследить за отбытием высокого гостя. Но Чип должен был узнать об этом в день отлета.

Дан откинулся в кресле, открыл коробочку тонизирующих таблеток «Окаса», которые, если верить индийцам, не только сохраняют, но и повышают энергию. Он принял за правило дважды в сутки принимать покрытые серебром таблетки.

— Берт, — голос Маклафлина в трубке звучал очень громко, — мистер Чип ждет аудиенции.

— Хорошо, заходите оба минут через пять.

Дан собрал телеграммы в папку и расчистил стол.

— Мистер Чип, — начал он, медленно подбирая слова, — я разделяю мнение Бэрнса о важности вашей миссии. Здесь мы с пониманием встретили новый проект президента Рейгана и уже кое-что сделали — может быть, мало, но судить не нам, а вам. «Проект «Истина», как мы здесь понимаем, это атака на русских на фронте, где они успешно сражаются. Пропагандистская шумиха меня интересует меньше всего. От вас я жду рекомендаций, советов и предложений, — естественно, после того, как вы ознакомитесь с состоянием дел. В битве за умы людей, в частности индийцев, мы пока в обороне. Русские пока нас переигрывают.

Другая сторона дела… — Дан выдержал короткую паузу, подчеркивая важность того, что он намерен изложить, — нам нужна помощь в реализации некоторых разработок. И вообще, хорошо бы посмотреть свежим взглядом на механику наших действий. Если надо — поправить нас, подсказать лучшие варианты исполнения. С вашим опытом работы…

— Послушайте, Дан, — вырвалось у Вирджила, — об этом в Вашингтоне не было и речи. Откуда у меня полномочия лезть в вашу кухню? Советы, предложения — вы сами здесь спецы. Что может посоветовать человек, впервые прибывший в страну, да и то всего на неделю? Спасибо на добром слове, но откровенно говоря, у меня нет желания копаться в грязном белье или судить ваших подопечных. И не просите.

— Это не моя просьба, — спокойно ответил Бертрам, открыл папку и протянул Вирджилу первую телеграмму: — Убедитесь сами.

Чип, пробегая глазами текст депеши, машинально спросил:

— А что в двух остальных?

— Разное, — сухо ответил резидент и захлопнул папку.

— Хорошо. Считайте меня в своем распоряжении.

— Ну нет. Я не могу вам приказывать. Скажем так: мы — коллеги. И вместе будем разгребать авгиевы конюшни. Идет?

— С чего начнем?

— Об этом мы еще успеем поговорить. Вам сейчас надо отдохнуть с дороги, а вечером — прошу ко мне. Андрэ сгорает от нетерпения увидеть важного гостя из Вашингтона и немного посплетничать.

— Бэрнс уже ангажировал мистера Чипа на вечер, — заметил Маклафлин.

— Разве? — Дан очень натурально изумился. — Ну что ж, тогда встретимся у этого важного и болтливого павиана. А вообще, Чип, мы считаем своим долгом показать вам Индию. Интересная страна. А ведь когда-то Черчилль предлагал марокканскому королю обменять ее на один только город Марракеш. Я не был в Марракеше, но, зная Индию, посоветовал бы никогда не менять ее даже на рай небесный. Прав был Джавахарлал Неру, когда на реплику, что Индия, мол, бедная страна, ответил: «Индия — богатая страна, это индийский народ беден». И не спешите вы в этот заваленный официальными бумажками Вашингтон. Успеете. После Индии я работал в Эфиопии и, знаете, скучал по Дели. Посмотрите Дели, побывайте в Бомбее…

— Потом в Мадрасе и Калькутте… — прервал монолог Дана Вирджил.

— Бэрнс уже советовал Чипу побывать там, — среагировал Маклафлин.

— Да-да, хорошо, я не прощаюсь. До вечера. До вечера, Чип, — повторил он. — Вы останетесь довольны этой поездкой… Да и в Вашингтоне тоже, — закончил он фразу, когда собеседники были уже за дверью.

Потом вызвал главного шифровальщика и продиктовал короткую телеграмму:

ЧИПА ПОСЕЛИЛИ В ОТЕЛЕ «Оберой». «Чудесная кухня, отличный бассейн, — рассказывал ему Маклафлин, — номера с кондиционерами, фешенебельный район, отличное обслуживание, прекрасные магазины». Два дня назад, обсуждая с резидентом варианты, куда поселить Вирджила, они перебрали все приличные отели и остановились на «Оберое». Роберт предложил «Ашоку» или «Маурию», поближе к посольству. «А кто нам обеспечит контроль его номера?» — спросил резидент. Возразить было нечего. Установить подслушивающие устройства мог только один человек. Им был менеджер отеля «Оберой» Рей. Ранее он служил в бюро по регистрации иностранцев, тогда-то на него и вышли американцы. Рей считался ценным агентом и обычно был на связи у резидентов. Потом индийцы, видимо, что-то узнали (об этом в Лэнгли докладывать не стали), и Рей лишился тепленького местечка в бюро.

Когда же он всплыл в качестве менеджера «Обероя», возникло подозрение: не является ли он двойным агентом? А если так, то на кого он больше работает? Бывший резидент Муллиган решил, что отказываться от услуг Рея все же нельзя. Дан был в курсе событий, считал Рея подставкой, но, имея за плечами «добро» Муллигана, продолжал встречаться с менеджером, полагая, что в случае каких-либо осложнений он всегда сможет подставить под удар своего предшественника.

По пути в отель Роберт предложил Чипу немного посмотреть столицу. Они проехали по Саут-авеню мимо резиденций парламентариев, обогнули президентский дворец, выскочили к зданию индийского парламента, затем на Радж патх к зданию Верховного суда Индии и по Матхура-роуд подъехали к «Оберою».

— Ты показываешь мне город или проверяешься? — нарушил молчание Вирджил. Роберт определенно ему нравился.

— Я еще не решил. А ты как думаешь? — поддержал шутку Маклафлин.

— Так ведь для индийцев я темная лошадка. Это шеф вас так приучил?

— Бертрам толковый парень. Нет, не потому, что он шеф. Под ним ходить можно. Требовательный, жесткий, когда надо, но и милосердный, когда можно. Заядлый охотник. Он тебя обязательно позовет пострелять уток на озерах Харианы или в заповедник, тут, недалеко от Гургаонома. Поохотиться на павлинов. Охота на них, правда, запрещена, но Дану все нипочем. Азарт! Однажды возвращается он домой с двумя павлинами в багажнике, и вдруг в какой-то деревне бдительные индийцы перегораживают ему дорогу, окружают машину, требуют открыть багажник и показать, не везет ли он тушки этих благородных птичек.

— Что же, Дан не мог проскочить мимо? Не стали же бы они лезть ему под колеса?

— Стали бы, и еще как стали бы. — Роберт обернулся к Вирджилу. — Вера у индийцев такая, что, умирая, они действительно уходят в лучший мир. У них нет страха перед смертью. Для нас это — символ небытия, для них смерть — освобождение от бремени бытия, переход в светлый мир, без забот и огорчений.

— Так как же Дан выкрутился?

— Как всегда — блестяще. Сначала он поразил их великолепным знанием хинди. Потом стал рассказывать какую-то древнеиндийскую притчу, из которой следовало, что жителям деревни надлежало сменить гнев на рассудительность, ибо первое застилает глаза, а второе несет успокоение души. Спустя полчаса, когда он сам предложил собравшимся открыть багажник, чтобы те убедились в чистоте его намерений, селяне наотрез отказались и пожелали шефу счастливой дороги.

— Опять байки.

— Почему? Бертрам сам рассказывал. Кстати, вот и отель «Оберой», оазис уюта, покоя, отдохновения и прочая, и прочая.

— Тебе бы работать в рекламном агентстве — мигом стал бы миллионером, ну а меня бы взял в менеджеры по связи с общественностью.

— Ну если бы за тебя поручился сам президент, тогда бы подумал.

— Тщеславие тебя погубит, Маклафлин.

Оба рассмеялись.

Номер, как и весь отель, Чипу понравился: чисто, прохладно, уютно и роскошно. Оставшись один, Вирджил подошел к окну. Внизу голубой чашей плескался бассейн. Постояльцы лежали в шезлонгах, плавали в изумрудной воде, потягивали прохладительные напитки под тентом. «Клуб здоровья», — прочитал Вирджил на стеклянных дверях.

«Хорошие парни, — подумал он о Роберте и Бертраме. — Устроить такой рай — чем не Багамы? Поработаю с ними в одной упряжке, дней десять, пожалуй, это займет. Тем более что Лэнгли просит».

За спиной Чипа раздалось легкое покашливание. Чип обернулся.

— Мистер Чип, от имени администрации отеля позвольте приветствовать вас. Каждый наш гость — это не просто клиент, а друг «Обероя», мы стараемся предупредить его каждый шаг, угадать и удовлетворить даже его капризы. Моя фамилия Рей, я здешний управляющий.

Худощавая фигура, уверенность в себе, деловитость, открытое лицо, тонкие, ухоженные усики — все выдавало в индийце военного.

— Генерал в отставке?

— О нет, что вы, сэр! Выше майора не поднялся. Проклятая язва.

— Штабист?

— Почти, сэр. Интендантская служба. Это, сэр, как каста. Интендантом родился, интендантом и помрешь. Дети и внуки — все по одной тропе… Доволен ли сэр номером, обстановкой, видом из окна? Может быть, сменить цвет покрывала или принести дополнительное одеяло, плед? Ночью, сэр, весьма прохладно.

— Благодарю вас, все хорошо, Хотел бы поплескаться в вашем изумрудном озере.

— Сэр, это в основном привилегия членов Клуба здоровья. Взнос всего две тысячи рупий, зато бассейн, сауна, эвкалиптовые ванны, массаж, занятия йогой. Но для гостя из Вашингтона сделаем исключение. Бассейном можете пользоваться по разовым билетам, а за другие услуги придется платить отдельно. Получается несколько накладно, но в этой жизни за все приходится платить. — Менеджер уже продвигался к выходу. — Прошу прощения, мистер Чип, оставлю на столе свою визитную карточку. Если что нужно, звоните прямо мне. Надеюсь, вы останетесь довольны днями, проведенными у нас. — И он так же бесшумно, как вошел, выскользнул из номера.

У себя в офисе Рей достал маленькое зеркальце, ножницы и начал подправлять усики. Телефонный звонок оторвал его от любимого дела.

— Да, Лал?

— Бэби занял шезлонг и нырнул в бассейн.

— Хорошо, Лал, продолжай наблюдение. — Рей опустил и вновь поднял телефонную трубку: — Бертрам? Бэби плещется, как дельфин. Часа два у нас есть в распоряжении. Может быть, посмотрим вещички?

— Не надо, Рей. Это мы оставим на вечер, когда Бэби будет на приеме у посла. Сейчас меня интересует его записная книжка. Постарайся ее найти. Минут через двадцать буду в «Оберое». У тебя в офисе быстро переснимем все его адреса и телефоны.

— Бертрам, я жду тебя.

Рей с сожалением спрятал в стол зеркальце и ножницы, сказал самому себе: «Пора» — и поднялся в номер Чипа.

СМЕРКАЛОСЬ, КОГДА МАКЛАФЛИН подвез Чипа к резиденции посла. Среди людей, толпившихся на площадке, выделялись индийцы в причудливых дхоти, степенные матроны в сари, которые, пожалуй, из всех присутствующих только и чувствовали себя действительно в гостях. Они то стояли в одиночестве, ожидая, что кто-то к ним подойдет и заговорит, то переходили от одной группы собеседников к другой, пытаясь уловить суть беседы и вставить в разговор что-то свое. Не находя поддержки у стоявших, они брели дальше, описывая круги по лужайке.

— Чип, дорогой, заставляете себя ждать. — Бэрнс был явно в приподнятом настроении. Подхватив Вирджила под руку, посол устремился к собравшимся: — Господа, позвольте представить вам нашего дорогого и высокого гостя и моего личного друга, мистера Вирджила Чипа, ответственного сотрудника УМС.

Улей на минуту прервал жужжание, все повернулись в сторону приезжего — скорее всего, из чувства такта, нежели подлинного любопытства, затем жужжание продолжилось.

— Чип, — Бэрнс доверительно наклонился к Вирджилу, — здесь ты можешь получить первые отзывы на «Проект «Истина». Я тебя представлю сейчас нашим индийским друзьям… Мистер Чип — мистер Сабхарвал.

— Пран Сабхарвал, корреспондент «Балтимор сан». Я так рад встрече с вами, сэр.

— Приятно познакомиться.

— А вот наш старый, верный друг. Мистер Моди — мистер Чип.

— Господин Чип, — Моди дожевывал цыпленка, — если ваша пропагандистская машина так мощно работает во всем мире, представляю, какой мощный заряд вы обрушиваете на бедных американцев.

— УМС не занимается пропагандой внутри США, сэр.

— А-а-а… — Моди склонился над блюдом, выбирая лакомый кусочек.

— Мистер Чип — мистер Саркар.

— Чанчал Саркар, Институт прессы. Приятно с вами познакомиться.

— Рад этой возможности.

Мелькали имена, рукопожатия, лица. Вирджилу надоела церемония «посвящения».

— Господин посол позволит гостю не умереть от жажды? Стакан апельсинового сока был бы очень к месту. — Чип увлек Бэрнса к краю лужайки, где стоял Маклафлин в компании двух мужчин.

— Послушайте, Маклафлин, — посол изобразил на лице недоумение, — что-то я не вижу вашего шефа? Где Бертрам задерживается? Это ведь демонстрация неуважения не только ко мне, но и к мистеру Чипу.

— Сэр, он должен прибыть с минуты на минуту. Служебные дела.

— Знаю я ваши дела. Все вы ловеласы во главе со своим шефом. Чип, оставляю вас в компании этих приятнейших джентльменов. — И Бэрнс, ловко лавируя между гостями, вернулся к своей жене.

— Какая кошка пробежала между Бэрнсом и Даном? — спросил Чип.

— У Бертрама в Эфиопии был большой роман с одной американкой, Джудит Чизхольм, — ответил Роберт. — Послу стало об этом известно, и он не преминул «потоптать» Дана в какой-то беседе. Бертрам узнал об этом и с тех пор он терпеть не может «этого болтливого павиана».

Последние слова Маклафлин произнес, подражая голосу Дана, и все дружно расхохотались.

— Вирджил, я тебе не представил наших коллег. Роберт Стема, советник по научно-техническим вопросам, Теодор Риккарди, советник по культуре. Мы с Робертом ведем работу среди индийских журналистов: я — в комитете по поддержанию связей с журналистами северо-восточных районов Индии, а Теодор работает на будущее — изучает студентов университета, которые потом станут журналистами. В таком тандеме…

— Давайте завтра поговорим о работе. Побеседовать мне хотелось бы с каждым в отдельности. А сейчас ведь просто есть хочется!

Теодор остановил проходившего мимо слугу с большим подносом, на котором горкой возвышались румяные пирожки и кебабы.

— Ты знаешь, Вирджил, — Риккарди ел один пирожок, держа наготове второй, — мы находимся в изумительной стране — в смысле питания. Индусы напрочь отказываются есть говядину: корова — священное животное, а мусульмане даже под дулом пистолета не станут есть свинину — «грязное животное». Вот и приходится нам, грешным, заполнять этот вакуум.

— Да еще так усердно.

— А что, приготовлено недурно.

— Кажется, Бертрам прикатил.

Действительно, к лужайке приближался Дан с женой. За ними шел управляющий отелем «Оберой».

«Вот как, — отметил про себя Чип, — значит, этот «интендант» — агент Дана. Как я об этом раньше не подумал? Любопытно, что же их могло долго задерживать?

Дан выглядел хмурым и недовольным. Полчаса назад он отправил телеграмму в Лэнгли:

— Чип, позволь тебе представить мою прекрасную леди, самая красивая женщина во всей американской колонии в Дели. Андрэ, это наш гость, мистер Чип.

— Рад познакомиться с вами, миссис Дан.

— Для меня это большая честь. Бертрам так много о вас рассказывал. Как там, в Вашингтоне, что нового? Просто сгораю от любопытства.

— Я уже месяц, как из столицы. То отпуск, то вдруг эта поездка. Сначала Москва, теперь Дели.

— Бертрам, дорогой, — Андрэ взяла Чипа под руку, — я хотела бы увести гостя из этого стада топчущихся слонов к нам в особняк. Вирджил, вы не против?

— Успеешь, дорогая, обаять мистера Чипа. Завтра мы его принимаем у нас. Ты же знаешь, этот болтливый павиан может обидеться. Кстати, Чип, он тебя уже, наверное, со всеми перезнакомил?

— Да, с десятком журналистов, и все они мне кажутся на одно лицо.

— Это поначалу. Сейчас я тебя познакомлю с Джагат Мехтой. — Дан повел Чипа в дальний угол лужайки. — Бывший секретарь по иностранным делам индийского МИД. Что ты скажешь: иметь на связи такого человека? Второе лицо после министра иностранных дел! А?

— Высший пилотаж, Дан.

— Вот именно. Сколько лет мы не только знали, что замышляли в Дели, но и могли через него как-то влиять на внешнюю политику страны! С этим человеком стоит поговорить о вашем «Проекте «Истина». К его мнению прислушивались даже в Вашингтоне.

— Почему же он оставил свой пост?

— Интриги, мой друг. Но мы его не бросили в беде. Наградили премией Вудро Вильсона, пригласили в США выступить с лекциями. Писал он там какой-то реферат: «Взаимозависимость в расколотом мире: роль Индии». Что-то вроде этого. Сейчас он в Дели. Прислали сюда по моей просьбе. Поможет нам установить контакты со своими друзьями. Они, как правило, люди, занимающие ключевые посты. Вот а он… Мистер Мехта, позвольте вам представить моего друга и нашего дорогого гостя мистера Чипа.

— Джагат Мехта. Как поживаете, сэр?

— Спасибо. Как вы?

— Представляю, сэр, как вам все, наверное, кажется здесь странным после Вашингтона.

— Дорогие друзья, я вас оставлю, а то моя Андрэ уже надула губки. — Бертрам похлопал Чипа по плечу и ушел.

— Мистер Мехта, цель моей миссии — «Проект «Истина». Хотелось бы услышать мнение компетентных людей об идее в целом, о сильных и слабых сторонах проекта.

— Мистер Чип, постараюсь быть в вами откровенным. Насчет замысла не берусь судить. Но что касается исполнения — тут, мне кажется, полная противоположность замыслу. Я имел шанс ознакомиться с первыми выпусками бюллетеня «Внимание, советская пропаганда». В них слово в слово излагаются тезисы пропаганды русских, а ваши вводные слова «как они считают», «как они полагают», «по их мнению» совсем не меняют смысла изложенного. Если раньше русские распространяли свои издания за рубежом через АПН, то теперь им в этом помогает УМС. Не так ли?

Чип поперхнулся пирожком и закашлялся.

— Посмотрите завтра утром эти бюллетени, и вы, я думаю, согласитесь с моей точкой зрения. Всего доброго.

Чип долго еще откашливался…

В ОСОБНЯК УМС НА КАСТУРБА Ганди марг Чипа доставил Маклафлин. Роберт приехал в отель к восьми, разбудил Вирджила, и они вместе позавтракали. По дороге Чип рассеянно смотрел в окно автомобиля и молчал. Во дворе Американского центра их встречали Роберт Стема и Теодор Риккарди. Заняв кресло Маклафлина, Вирджил спросил как можно беззаботнее:

— Так чем вы здесь занимаетесь? Введите меня в курс дела, пожалуйста.

— Работа под «крышей» УМС дает нам хорошую возможность заводить связи среди индийских политических деятелей и местных журналистов, — начал Маклафлин. — Я возглавляю созданный нами комитет по поддержанию связей с журналистами северо-восточных районов страны. В состав комитета входят и наши надежные агенты, такие, как Пран Сабхарвал. Каждому из них мы ежемесячно выплачиваем по четыре тысячи рупий, а они добросовестно отрабатывают эти деньги: поставляют информацию и посещают редакции газет, дают наводки на перспективных журналистов и сами публикуют статьи с выпадами против русских. В общем, надежные ребята.

— Мы с Маклафлином, — подхватил Риккарди, — бываем в университетах, на факультетах журналистики, где пытаемся заводить контакты в студенческой среде, работаем «на перспективу». Что касается оплаты услуг индийских журналистов, то практикуем и более скрытые формы поощрения: финансируем через местных бизнесменов, партнеров американских фирм. А иногда скупаем часть тиража или берем на себя бесплатную рассылку изданий.

— Сейчас мы сократили число приглашений индийским журналистам на поездки в США и тщательнее отбираем возможных кандидатов, — воспользовался паузой Роберт Стена. — Хватит с нас того случая с Наиром.

— Что за случай?

— Тогда пригласили главного редактора «Мат рубхуми» Васудивана Наира побывать в Америке по программе международных визитов. И этот журналист вместо слов благодарности тиснул в своем еженедельнике серию очерков с критикой американского образа жизни. Да потом еще издал очерки отдельной книгой. Сейчас мы делаем ставку на закрепление старых, проверенных контактов и каналов влияния в индийской прессе. С некоторыми вы, Чип, уже встречались, например с Чанчалом Саркаром из Института прессы. С ним приятно работать.

— Можно прямо сказать, Чип, — не без гордости заметил Маклафлин, — у нас есть определенное влияние в гавотах «Амрита базар патрика», «Стейтсмен», «Хинду», «Экономик таймс» и «Хиндустан стандард». Это мощные рычаги. Такие люди, как Редди и Бхатачария, — наш передовой отряд, рейнджеры в индийской печати.

— Ну куда тебя понесло, Роберт? — Вирджил рассмеялся. — Опять гонишь рекламу? На кого же больше работают эти умники: на «фирму» или на УМС?

— Не будь щепетильным, Чип. Мы и так и эдак входим в разведывательное сообщество США, а этим журналистам все равно, на кого работать, лишь бы платили исправно. Наши частые гости в УМС, поверь, никогда не спрашивают, чьи это рупии — УМС или ЦРУ? Их даже успокаивает это неведение.

— Мистер Чип, — подхватил Риккарди, — вот вам маленький пример. Мы боролись с влиянием левой прессы в стране. Маклафлин, по своей природной скромности, об этом умалчивает, но это была действительно битва. Руководители Национального союза журналистов Индии сделали по нашей просьбе все возможное, чтобы на выборах президента федерации левый журналист Рагхаван из «Блитца» провалился. Президентом Индийской федерации журналистов стал Рао.

— Да, Вирджил, это были беспокойные дни, — изрек Маклафлин. — Близок к нам президент Национального союза журналистов Капил Варма. Кстати, его старшего брата, Пракаша Чандру, активно используют наши делийские коллеги из английской разведки. Но Пракаш не брезгует перехватить сотню рупий и у нас. В общем, братья стригут купоны.

— Расширяем и контакты в ученом мире, — заметил Стема.

— Сейчас мы вновь пытаемся оживить финансовую поддержку ряда газет и журналов, — заметил Риккарди, — помогаем начинать новые издания, пропагандирующие наши идеалы и образ жизни. Уже есть договоренность с Силверой об издании при содействии УМС журнала «Ньюс мэг», который будет выходить раз в две недели…

— Это все хорошо, но не забывайте о конспирации. Ведь УМС по статусу категорически запрещено заниматься финансированием пропагандистских акций других стран. — Чип покрутил на столе пепельницу. — А как поставлен учет всех контактов? Нет ли дубляжа? Известны ли все те, кто пытается доить и нас, и англичан?

— В посольстве налажена система учета «чистых» дипломатов и сотрудников нашей «фирмы». Учету подлежат как личные контакты, так и переписка с ними, факты посещения ими протокольных мероприятий нашего посольства; регистрируются также местные граждане, которым мы направляем информационные бюллетени, книги и различные поздравления.

— Это правда, Чип, — Риккарди чуть подался вперед, — что там, в Вашингтоне, вновь собираются нашу «крышу» назвать ЮСИА?

— Да. — Вирджил закурил. — Уж слишком часто путают УМС с ЦРУ, а в ряде стран УМС считают компанией по продаже телефонов. Уже в этом году мы должны сменить вывеску, заменить бланки. Теперь о «Проекте «Истина». — Чип встал из-за стола, подошел к окну. — Все вы, я полагаю, хорошо изучили ориентировку УМС «Американо-советские отношения в глобальном контексте». Это наша программа действий. Но для нас, сотрудников «фирмы», этого недостаточно. Мы должны предугадывать ходы русских, выявлять их специальные акции и оказывать противодействие. Именно на это вы должны ориентировать своих «рейнджеров» в индийской печати. Надо поссорить индийцев с русскими, добиться того, чтобы Индия почувствовала себя щепкой в мировом океане, единственное спасение для которой — прибиться к берегу, где ее встретит струя свободы.

Чип отошел от окна, хотел сесть за стол, но передумал.

— На этом мы закончим. Больше настойчивости и изобретательности. У меня еще будет время познакомиться о вашими друзьями, вместе обсудим наши дальнейшие шаги. Маклафлин, у тебя должны быть последние экземпляры брошюр «Внимание, советская пропаганда». Я хотел бы дочитать их в отеле. Спасибо, завтра верну. Поедем в отель, Роберт, выпьем по чашечке кофе.

— Я подброшу тебя до «Обероя», Чип, и поеду в посольство. Бертрам просил заглянуть.

В номере Чип принял душ и, завернувшись в простыню, прилег на кровать. Разбросал по полу бюллетени УМС и наугад взял один из них.

«Неужели этот индиец прав?» — подумал он вслух, вспоминая разговор с Джагатом Мехтой, и начал придирчиво читать все подряд.

«Иронический тон действительно не спасает положения, это же чистые тезисы пропаганды русских. Черт знает что! Будет тема для разговора в Вашингтоне…»

В дверь вкрадчиво постучали.

— Входите.

Высокий индиец робко протиснулся в дверь и нерешительно остановился у входа.

— Сэр, меня зовут Свами Харинам Сингх, я хиромант, мой офис на втором этаже гостиницы. Предсказываю будущее, раскрываю тайны настоящего и обозреваю прошлое. Каждый гость «Обероя» считает за честь побывать у меня. Триста рупий — это ж ведь совсем недорого. Вот смотрите, сэр, я пишу число на листочке и положу его под подушку. Дайте вашу руку… Так, теперь назовите любую цифру до десяти… Семь? Хорошо. Посмотрите, что там, под подушкой.

— Семь.

— Ну вот видите, сэр.

— Ладно, уговорил. — Чипа начинал забавлять, да и удивлять этот «пророк». — Только одно условие: я запишу твои предсказания на магнитофон. Если лет через сто не сбудется, найду на втором этаже и дам прослушать, чтобы ты вспомнил, как дурачил голову за триста рупий.

— Сэр не верит, — грустно констатировал Свами Сингх. — Давайте я еще раз запишу другую цифру на листочке и…

— Хватит с меня твоих фокусов. Ты получишь свои триста рупий. — Вирджил включил портативный кассетный магнитофон. — Я готов, рассказывай сказки.

— Сэр, я не привык работать с магнитофоном. Он мне мешает. Пятьсот рупий, пожалуй, помогут мне преодолеть страх перед современной техникой.

— Согласен.

— Хорошо, сэр. Дайте вашу правую руку.

— А почему не левую?

— Линии левой руки показывают, сэр, что вам надлежит в жизни от рождения, говоря научным языком, что заложено в генах, то есть ваши возможности и способности. А линии правой руки отражают, как вы в бренной жизни реализуете эти способности и возможности… Сэр, у вас прекрасная рука! Линия жизни и ума исходят из одной точки, значит, вы человек уравновешенный, мудрый, вам не грозят нервные болезни. Посмотрите, какая четкая линия здоровья, бог вас не обделил им. Согните кисть, вот так, прекрасно, бог вам гарантирует девяносто лет пребывания на этом свете. Бугорок Венеры свидетельствует, что сэр неравнодушен к слабому полу, но линия сердца не заканчивается вилкой, значит, сэр холост или вдовец. Давайте посмотрим ребро ладони… Так и есть. Сэр не женат, детей не имеет, и, боюсь, ему так и не предстоит создать свой семейный очаг. Кисть у вас широкая, лопаткой, значит, сэр весьма трудолюбив, отдает всего себя любимому делу. Разрешите ваш большой палец?.. Так, верхняя фаланга длиннее нижней, значит, сэр человек волевой, в поступках им руководит разум, а не сердце, не так ли?

— Пожалуй.

— Линия судьбы, сэр, у вас неровная, — видимо, нелегко было идти по жизни. Сэр часто переезжал, бывал в других странах, подвергался риску, не жалел себя… Но что это? Скорпион терзает ваше сердце. У вас на сердце боль, большие переживания, хотя вы и скрываете их. То, чего вы не можете понять, к чему не можете найти ключ, не знаете, с чего начать. И эти мысли, подобно скорпиону, терзают ваше сердце.

— Этот рисунок похож скорее на паука, чем на скорпиона.

— Как видите, паук опутал не только ваше сердце, но и затронул линию судьбы. Видимо, это какая-то личная трагедия. Что же это может быть?

— Гибель сестры, единственного близкого мне человека. Убийство нелепое, загадочное. Что об этом говорят линии, господин ясновидец?

— Теперь мне все понятно. Вы поссорились или повздорили со своей сестрой. Потом ее вдруг не стало, и вы клянете себя за то, что, быть может, явились причиной ее гибели. Ваше сердце полно сострадания, и оно в поиске, пытается найти тех, кто оборвал жизнь близкого вам человека. Но кто-то вам мешает.

— Это правда, я хотел бы найти, Кого — не знаю пока. Но мой служебный долг пока не позволяет… Знаете, дела. Но вернусь в Штаты…

— Сэр, я могу сказать, кто вам мешает и кто вам поможет в этом нелегком деле. На этой ладони я вижу буквы «Ц», «Ф». Они работают против вас, а вот буквы «М» и «Т» — ваши союзники. Однако сейчас не лучшее время что-либо предпринимать. Видите линию, вырастающую из линии судьбы? Значит, будьте осторожны: ваш поиск может погубить карьеру, а то и жизнь. И еще обратите внимание на этот разрыв на линии жизни. Он означает смерть.

— Мистика какая-то. Я не вижу на ладони никаких букв. Откуда вы взяли? Разрыв есть…

— Давайте оставим этот вопрос, я и так сказал вам больше, чем хотел.

— Хорошо, а когда наступит благоприятный момент для моих поисков?

— Сэр, я мысленно провожу дугу от линии, которая вырастает из линии судьбы к линии жизни. Одну минуточку… Так, это ваша поездка, видимо, связана с высокими обязанностями: видите, линия приближается к развилке, что означает… Только после окончания вашей служебной миссии небо открывает для вас широкие возможности ответить на зов крови и покарать преступника. Только после этого. Надо набраться терпения, сосредоточиться на вашей работе, выполнить ее до конца, чтобы, сняв бремя ответственности, спокойно и рассудительно сосредоточиться на поисках…

Когда за хиромантом закрылась дверь, Чип еще долго рассматривал свою ладонь. Сплошная мистика. Он перемотал кассету и включил магнитофон. «Сэр, я не привык работать с магнитофоном. Он мне мешает», — раздался бархатный голос хироманта.

«Завтра утром послушаю на свежую голову все до конца», — решил Чип и нажал клавишу «Стоп».

Свами Сингх, спустившись по лестнице в вестибюль отеля, направился в телефонную будку:

— Бертрам? Это я. Все прошло нормально. Бэби спел свою историю, как соловей. Я скоро лопну от избытка информации.

— Ты скорее лопнешь, старый шарлатан, от избытка пива. Возьми сейчас же такси. Через двадцать минут я буду в отеле «Кларидж». Там поговорим.

— Послушай, этот тип записал нашу беседу на магнитофон. Невозможно было отвертеться. Я бы не хотел, чтоб в случае чего…

— Надеюсь, ты наказал его за это рупий на двести?

— За кого ты меня принимаешь?

— Ладно. Быстрее лети в «Кларидж», а то действительно лопнешь по дороге от избытка информации. — Дан положил трубку, поморщился, как будто выпил английской соли.

Свами Харинама Сингха он получил «в наследство» от Муллигана, тот — от своего предшественника Вильяма Гримсли, а тот — от своего… Уже больше десяти лет Сингх был агентом делийской резидентуры ЦРУ. Хиромант ловко входил в доверие ко многим людям, вытягивая из них те или иные сведения: биографические данные, материальное положение, сильные и слабые стороны, увлечения и все остальное, что давало американцам ключ к личности человека, который их интересовал. Дан считал его шарлатаном, проходимцем, но хиромант приносил пользу, и с ним приходилось считаться.

Он снова взялся за телефон:

— Рей? Дан. У Бэби есть магнитофон.

— Помню. Дешевый кассетник и одна пленка. И диктофон «Филипс».

— Надо, чтобы кассета с пленкой исчезла навсегда. «Филипс» не трогай.

— Подозрительно будет. Бэби не дурак. Лучше, если пропадут магнитофон с пленкой. Администрация принесет извинения, возместим стоимость, уволим дежурную по этажу или горничную — и инцидент исчерпан.

— Пленка должна завтра лежать у меня на столе. Понял?

— А что делать с кассетником? Один мой знакомый из Патны…

— Ладно, сделай приятное себе и «знакомому из Патны», но пленка чтоб была.

— Понял, Бертрам. Ты щедр, как кувейтский шейх. До завтра.

Вечером Дан подписал очередную телеграмму:

БЕРТРАМ ПРИГЛАСИЛ на коктейль только своих. Здесь Чип познакомился с заместителем резидента Уильямом Дугласом и ведущими «полевыми игроками»: Джоном Бендером, Фрэнсисом Шафером и Абдулахом Салемом.

Напористая Андрэ каждому нашла дело:

— Джон, выдвинь столик на середину, так…

…Вирджил, там на серванте большие стаканы для виски…

…Бертрам, дорогой, где кубики льда?..

…Фрэнсис, принесите содовую… Бутылки в холодильнике…

…Абдулах, наливайте скорее. Всех, я полагаю, мучает жажда…

Вскоре каждый почувствовал себя раскованно, и завязалась беседа.

— Бертрам, — начал Чип, — почему ты не пригласил сюда «этого болтливого павиана»?

Удар в цель. Публика дружно загоготала.

— Обойдется, хватит ему протокольных мероприятий.

— Парни, а все-таки мы здесь плохо работаем с фирмами и дельцами, — заметил Роберт Стема, — это же непочатый край.

— Ты так считаешь? — Дана задело за живое. — Ты забываешь, приятель, про офисы «Транс уорлд эйрлайнс», «Пан Америкэн», «Ферст нэшнл сити бэнк», «Бэнк оф Америка»… Да мало ли еще солидных контор, где сидят наши ребята из «глубокого прикрытия». Кто мало работает, так это ты.

— Бертрам прав. — Бендер вновь наполнил свой стакан. — Возьмем, к примеру, местные филиалы фирмы Ай-би-эм. Многие индийские служащие имеют либо родственников, либо друзей в политических или правительственных кругах. Других, собственно, в Ай-би-эм и не берем.

Чип понимал: весь этот разговор проигрывается специально для него, чтоб при случае доложил «наверху», как ребята потеют в тропиках.

— Что ни говорите, а такого расторопного малого, как Клаус Шурман, еще надо поискать. Немцы работают основательно, педантично и легко. Я бы рекомендовал нашим начинающим сотрудникам учиться у него — высший класс, не так ли? — Последние слова Бертрам адресовал Стеме.

— Это местный Джеймс Бонд? — Вирджил отложил в сторону сочный плод манго.

— Наши коллеги из западногерманской БНД дали нам в аренду этого шустряка. — Бертрам, видимо, не очень хотел откровенничать. — «Крыша» у него железная — председатель Индо-западногерманской торговой палаты. Связей — миллион. Мы его используем в основном против русских. Изворотлив, умен, пронырлив, любому в душу залезет. Но с русскими пока у него ничего не получается.

— Мы здесь стараемся их «достать» с другой стороны, — вновь оживился Салем, — пытаемся натравить на них местных афганских эмигрантов. Лидер афганской колонии в Дели Таркундер — наш человек. Создали с его помощью конторы — «Друзья Афганистана» и «Граждане за демократию». То, смотришь, листовки расклеят или разбросают, то демонстрацию у посольства русских устроят. Беспокойные ребята.

— Парни, пока Андрэ вышла… — Бендер с видом заговорщика придвинулся к Чипу. — Поражают меня святоши эти. На публике — просто ангелы, а встретишься с ними тет-а-тет, хлебнут виски и — подавай им девочку: «Вы все можете, вы богатые, неужто для верного друга нельзя купить девочку на ночь?» Приходится, чтобы не испортить отношений, посылать ему «подружку» в постель. Да помоложе, да погорячее! Наутро каждый из них утверждает, что у него и в мыслях дурного не было.

Маклафлин тоже хотел добавить что-то пикантное, но тут вошла Андрэ.

— Приумолкли? Понятно. Прямо как мальчишки. Посмотрели бы на свои лысины да смерили бы талию, если удастся…

— Андрэ, милая, это у меня комок нервов. — Бертрам провел рукой по животу.

— Скажи об этом посольскому врачу.

Все дружно рассмеялись и начали прощаться.

— Я провожу тебя, — сказала Андрэ Чипу.

Во дворике она на секунду прильнула к Чипу. Дан у ворот прощался с гостями.

— Бертрам, милый, дай мне ключи от машины, я подброшу нашего дорогого гостя к «Оберою». И не спорь, тебе нельзя. Ты сильно нагрузился. А мне после вашей прокуренной комнаты пара галлонов кислорода просто необходима. Вот так. Через час вернусь, хорошо, милый?

— Только нигде не задерживайся. Уже поздно, — без особого энтузиазма ответил Дан и поплелся к дому.

Машина недолго ехала по ночным улицам. Андрэ притормозила и обняла Чипа:

— Вирджил, вспомни студенческие годы. Посмотри, какое широкое заднее сиденье и вокруг никого, совсем никого.

Чип поцеловал ее.

— Я давно уже не студент, а владелец шикарного номера в «Оберое», и в номере «никого, совсем никого», — передразнил он ее. — Поедем!

«Оберой» встречал их огнями. В ресторане продолжалось веселье, стоял гомон, играл оркестр, на Чипа и Андрэ никто не обратил внимания. Чип взял у бармена бутылку джина, банку сока, пачку сигарет, и они с Андрэ поднялись в номер…

…Телефон вновь оторвал Рея от любимого занятия. Он со вздохом отложил зеркальце и поднял трубку:

— Да, Лал. Ты еще не спишь?

— Сэр, Бэби прошел к себе с какой-то девочкой.

— Ты не ошибся?

— Нет, сэр, пять минут назад. Леди бывала здесь раньше, кажется, в обществе мистера Дана.

— Это очень интересно. Хорошо, Лал, отбой до утра. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, сэр.

Рей включил подслушивающее устройство номера Чипа и нажал кнопку магнитофона. В динамике послышался голос Андрэ: «Милый…»

Рей узнал голос. Он прошелся по кабинету, потирая руки: «Прекрасно, эта запись будет стоить Бертраму не одну тысячу рупий».

— Бертрам? Доброе утро. Это Рей. Не правда ли, прекрасное утро?

— Доброе утро, Рей. Что это тебя на лирику потянуло?

— Как там наш Бэби?

— Вчера Бэби хватил лишнего. Андрэ повезла его в «Оберой». Так он, представляешь, умудрился заснуть в машине, и бедной девочке ничего не оставалось, как утюжить улицы ночного города, пока этот тип не проснулся…

— И долго она его так катала?

— Андрэ вернулась где-то после трех и сейчас отсыпается. Ну да ладно, что у тебя нового?

— Есть одна интересная запись… Весьма интересная, касается нашего Бэби.

— Хорошо, лети в «Кларидж», я захвачу с собой магнитофон.

— Я бы предпочел отель «Амбассадор» — для разнообразия.

— До встречи.

В душном номере, окнами выходящем на Кхан-маркет, они пробыли уже час. Дан второй раз прокручивал пленку. Рей с отсутствующим видом смотрел в окно. После того, как включили магнитофон, они не произнесли ни слова… Бертрам, сгорбившись, уставился в пол. Ему почему-то вспомнился случай, который произошел с Коксом, сотрудником резидентуры под «крышей» географического атташе посольства в Дели. Случай давний, уже из разряда легенд, но передавался он из уст в уста. Бедняга Кокс однажды вернулся из командировки и застал жену в постели со своим агентом Бхаллой. «У меня украли все, — жаловался Кокс коллегам, — но главное — гордость и достоинство». Да, гордость и достоинство. Ведь этот Рей в душе смеется над ним. Андрэ, конечно, отплатила за его любовную интрижку в Эфиопии с Чизхольм. Эту пленку можно уничтожить, а как быть с центральным контрольным подслушивающим постом в посольстве? Операторы наверняка записали шепот любовников. Дойдет до «болтливого павиана». Тому только дай за что зацепиться. Нет, Чип, тебе придется дорого заплатить. Бертрам у тебя в долгу.

— Итак, Рей, сколько ты хочешь за эту пленку и молчание?

— Всего пять тысяч, сэр. Это сущий мизер.

— И чтоб ни одна душа… Ты понял? Ни одного намека, особенно в присутствии Андрэ.

— А что с Бэби? Шалунишку стоило бы наказать…

— Накажем, Рей… Гордость и достоинство…

— Что?

— Это я так.

В посольстве Дан позвонил дежурному центрального подслушивающего пункта и потребовал принести ему кассету ночной смены. Спустившись вниз, в отдел оперативной техники, Бертрам включил мощный магнит переменного тока и, вращая в его поле кассету, стер все записи. Через полчаса он уже отчитывал дежурного смены за то, что операторы, видимо, забыли ночью включить магнитофоны в режим записи и на кассете нет ни слова.

— Вы понимаете, что это значит? — распекал он бледного дежурного. — Саботаж, срыв задания! Вы будете строго наказаны. Сегодня же я доложу в Лэнгли. Вы мне в Дели больше не нужны. Идите.

Убитый горем дежурный ушел. Дан вспомнил, что сегодня не принял таблетку «Окасы» и полез в карман.

ЧИП ПРОСНУЛСЯ в хорошем настроении. Бодрящее купание в бассейне, великолепный кофе, залитое солнцем утро — день обещал быть удачным.

«Самое время заняться изучением города, — подумал он. — Часа за три можно исколесить всю столицу на машине, приглядеть проверочный маршрут. Раз уж Дан решил его привлечь к работе с ценными источниками, надо готовиться всерьез. Попросить у него машину? Опять начнутся нравоучения о конспирации, не нужно, мол, афишировать свою связь с посольством».

Взгляд его упал на лежащую на столе визитную карточку управляющего отелем.

— Мистер Рей?

— Да, мистер Чип, отель «Оберой» и лично Рей в вашей распоряжении. Что могу сделать для вас?

— Сегодня чудесный день, я бы хотел пару часов поездить по городу на автомашине. Это возможно?

— К сожалению, мистер Чип, все мои водители в разгоне. Сами понимаете, хлопотное это дело — содержать отель высшей категории. А без водителя… Не забывайте, сэр, ведь у нас левостороннее движение, и движение ужасное.

— Мне нужна машина, Рей, на два-три часа. У меня есть права, и в услугах шофера я не нуждаюсь. Так как?

— Сэра устроит японская «тойота де люкс седан» модели семьдесят четвертого года, но в хорошем состоянии?.. Хорошо, через полчаса машина будет стоять у главного входа в отель. Желаю вам приятной поездки.

— Спасибо, Рей, я вам весьма благодарен.

— Администрация отеля всегда к вашим услугам, сэр.

Положив трубку, Рей взглянул в зеркальце, прошелся пальцами по усикам и вызвал Лала:

— Лал, твой лимузин уже готов? Бэби решил совершить турне по городу.

— Да, сэр, машина в порядке. Обычный набор: винты на дисках передних колес держатся на двух витках, гидроусилитель тормозов течет, и еще пара «подарков» для Бэби.

— Гони ее тихонько к главному входу. Поедешь следом на мотороллере, не прячься. С места будущего происшествия — срочно мне по телефону. Действуй.

Рей достал из стола ножницы и расческу, затем повесил на входной ручке табличку «Не беспокоить» — предстояло долгое ожидание.

Поколебавшись, снял телефонную трубку:

— Бертрам? Бэби выехал в город. Да, один. Все, как договорились. Лал следует за ним. Конечно, сразу же позвоню.

Чип выехал на Матхура-роуд. Он решил для начала повторить путь, которым они с Маклафлином добирались от посольства к отелю. Зрительная память его никогда не подводила. Правда, сказывалось правостороннее расположение руля и рычаг переключения передач был на рулевой колонке, но Вирджил надеялся, что быстро освоится.

«Где-то здесь должен быть поворот налево. Видимо, я его проскочил. Ладно, поеду до ближайшего разворота».

Впереди показалась железнодорожная эстакада, за ней справа виднелись здания газетных издательств.

«Индийская «Флит-стрит», — подумал он. — Кстати, этот индиец в черной чалме и на мотороллере увязался за мной где-то возле отеля. Проверим…» Чип свернул в ближайший переулок. Зеленый мотороллер не отставал.

«Зря стараешься, парень», — сказал ему мысленно Чип и повернул налево. Движение здесь было интенсивнее: грузовые и легковые машины, велосипедисты, те же мотороллеры. Он подъехал к зданию страховой компании, вновь повернул направо. Тут скопились подводы с бананами, и проехать было просто невозможно.

«Видимо, я попал в старый город», — подумал Вирджил.

«Отель «Президент» — замаячила впереди реклама. Поток машин вновь вынес его на «Флит-стрит». Широкая магистраль позволила прибавить скорость.

Все остальное произошло мгновенно, хотя Чипу показалось кадром рапидной съемки. Вот он смотрит в зеркало заднего вида, не преследует ли его индиец в черной чалме. Переводит взгляд вперед, на перекресток. Там громадный зеленый автобус, кажется, слишком медленно поворачивает налево, так медленно, а Чип уже у перекрестка. Он резко бьет ногой по тормозной педали, и она легко проваливается до пола. Вирджил вновь нажимает на тормозную педаль — машина не останавливается. Чип замечает, как с задней подножки автобуса лихо соскакивает молодой индиец, видимо студент. Вот его лицо с широко раскрытыми глазами у самого радиатора, такое бледное на зеленом фойе автобуса. Крик, глухой удар, хруст стекла — и ночь…

— Рей, это Лал.

— Ну?

— Бэби врезался в автобус, бампером сшиб какого-то студента, машина в гармошку…

— Где это? Как Бэби? Говори быстрей!

— Здесь, рядом, возле твоей бывшей работы. Бэби не шевелится, народ пытается через заднюю дверцу вытащить его из машины. Боюсь, Бэби ушел от нас. Что делать, сэр?

— Проследи, в какой госпиталь доставят Бэби и студента. Полиция уже там?

— Да, сэр, инспектор Шарма.

— Хорошо. Узнаешь — и сразу в отель.

Рей постучал костяшками пальцев по столу, повертел в руках магнитофон, совсем недавно принадлежавший Чипу. Управляющий спрятал его в стол и только тогда позвонил Дану:

— Я выезжаю в «Кларидж».

— Как Бэби?

— При встрече.

Вечером Дан отправил телеграмму в Лэнгли. Пять вариантов текста он забраковал. Шестой, на котором он остановился, выглядел так:

В ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ ЧИП инстинктивно съехал вниз по сиденью автомашины, и это спасло ему жизнь. Его два раза тряхнуло. Первый раз, когда «тойота» врезалась в автобус, и второй — когда машину развернуло и хвост автобуса ударил в задний бампер.

Очнулся Чип от резкого, неприятного запаха карболки. Серые стены, потолок, люди, капельница, чья-то нога, подвешенная на растяжку, — кажется, его нога. За окном вечер. Слабость, головокружение, жажда.

— Пить, — прошептал Чип.

Над ним склонилось белое пятно, которое вскоре обрело четкие очертания. Врач.

— Док, — прошептал Вирджил, — пить.

— Бог мой, он пришел в себя. Вы меня слышите, видите, мистер Чип? Я — доктор Сахней. Слава богу, кризис миновал. Вам немножко не по себе, тяжело, подташнивает? Ничего, все пройдет, считайте, что выкарабкались, убежали от старухи с косой.

— Где я?

— Отделение «Скорой помощи». Я сейчас же сообщу в ваше посольство, его превосходительство Бэрнс и мистер Дан меня просто замучили звонками. Пойду их обрадую.

— Док, уже вечер?

— Для вас, мой друг, четырнадцатый вечер в этих стенах. Сравнительно легко отделались. А теперь — покой, отдых и никаких «пить». Строгий режим. До завтра. Обход у меня в десять. Спите.

Чип закрыл глаза и погрузился в сон.

Через неделю к нему пустили первых посетителей.

— Выздоравливай, дружочек, поправляйся. Все будет хорошо, — Бэрнс без всякой на то надобности поправил край простыни, — и помни, что ты находишься под защитой американского флага.

— Привет, Вирджил. — Бертрам присел на стул. — Чертовски сожалеем. Нелепый случай. Но ты выглядишь просто превосходно. Ни о чем не думай, я все улажу. Мы с тобой еще махнем на охоту на озера в Хариану, уток там не счесть, места дикие. Ты представляешь, однажды возвращаюсь с трофеями домой и только утром обнаруживаю, что потерял на охоте часы. Где, как — не помню. Приезжаю через две недели на то же озеро, у куста, где стоял на «номере», а на земле преспокойненько лежат мои часы. Безлюдные места! И Андрэ поедет с нами. Да, милая?

— Конечно, Вирджил. — Андрэ заметно нервничала. — Док говорит, что через две недели ты сможешь танцевать. Приглашаю на первый танец, идет?

— Как там, Бертрам, жизнь?

— Парни бегают, работают. Спрашивают о тебе, переживают за тебя. «Редакция» просит докладывать о твоем здоровье. У «заместителей главного» — на контроле. Так что ты сейчас знаменитость.

— Я не об этом. Как там студент? Что с ним? Обошлось?

— Не волнуйся, все в порядке. Отделался синяками.

Вечером заглянул Роберт Маклафлин:

— Старикашка, рад за тебя, все позади. Выкарабкивайся. Главное — жить, и к черту все остальное. Остальное утрясется.

— Рекламируешь жизнь? Ты прав.

— Я не об этом. Там, за дверью, сидит полицейский. Ты понимаешь, что находишься под арестом? Тот студент… Он был убит на месте. Ты размазал его по автобусу. Вот в чем истина, Вирджил.

— Как! Бертрам сказал…

— Бертрам многого тебе не сказал, да и не скажет. Вирджил, я верю в тебя и доверяю тебе. Хотел бы открыть тебе другую истину. Прости меня, Чип, но лучше, чтобы дальше ты шел с открытыми глазами, ибо это будут, видимо, самые трудные годы твоей жизни…

— Не понимаю, Боб, о чем ты?

— Дай мне слово, что никогда, никому… Это я хочу сказать только потому…

— Я не торговец, Боб.

— Вирджил, кто-то в штаб-квартире считает тебя «кротом», или кому-то там выгодно представить тебя в этом качестве… Представляешь? Ты свой и вроде бы чужой, ты — один, и все — против тебя. Один, представляешь? И Бэрнс, и Дан пытаются скрыть от тебя эту истину, и в то же время каждый добавляет к ней своего. Вокруг тебя пустота. Иллюзии… Не верь людям, которые вдруг оказываются рядом с тобой…

— И даже тебе?

— И даже мне. Я — винтик в этой махине и должен жить и действовать, как предписано.

— А я? Спасибо, Роберт. Можешь быть спокойным, эта «истина» умрет во мне. Видимо, господь бог избрал для меня столь тяжкий крест, который я пронесу до конца своей жизни. Доказывать кому-то, что я не «крот», глупо. Роберт, оставь меня одного, я должен подумать. Спасибо, дружище. Никакого разговора между нами не было, ты ничего не говорил, и я ничего не слышал. На этом и стой, даже если тебя будут проверять на детекторе лжи.

Чип остался один.

«Итак, одно убийство потянуло за собой другое. Не зря предупреждает нас Библия: «Не убий ближнего своего». Как все в мире шатко, непрочно! Прилетаю в Дели ответственным чиновником УМС с широкими полномочиями, а вот теперь — убийца, арестант, обвиняемый. Здесь же встречали «крота» и относились как к «кроту», а все остальное — спектакль. Бэрнс, Дан, Маклафлин, Риккарди, Стема, Рей — это статисты на подмостках жизни, уже сыгравшие свою партию. Интересно, кто в Вашингтоне пустил слух про «крота»? В УМС или в ЦРУ? УМС против Чипа или ЦРУ против Чипа? Тот хиромант сказал, что против меня работают буквы «Ф» и «Ц», — значит, ФБР и ЦРУ против одного Чипа. Слишком много против одного. А помогут Чипу, дай вспомнить, ага, буквы «М» и «Т». Это, пожалуй, Маклафлин, а «Т» — надо подумать и найти…»

Через неделю Чипа привезли в посольство. Бэрнс, сославшись на занятость, не принял его. Дан сухо объяснил ситуацию: студент погиб, идет следствие. Чипу надо срочно покинуть страну. Лэнгли предлагает поездку в Исламабад, есть возможность отдохнуть в курортном местечке Марри, а затем продолжить свою миссию по линии УМС. Специальные инструкции для Чипа уже были направлены штаб-квартирой в исламабадскую резидентуру ЦРУ.

— Жаль, мистер Чип, что так все получилось. — Дан смотрел куда-то в сторону. — Хотелось, чтобы вы не забывали дней, проведенных в Дели, и нас, ваших самых искренних друзей.

— Конечно, Бертрам, это были весьма приятные дни. Я мог бы попрощаться с коллегами?

— Нет времени, Вирджил, самолет уже ждет вас в аэропорту. Я провожу вас.

По дороге они не проронили ни слова. Им нечего было сказать друг другу. Бертрам успешно закончил операцию «Челночный веер», понеся потери в лице Андрэ.

Они прошли к трапу самолета. Бертрам произносил какие-то слова прощания, пытался даже изобразить улыбку, но Чип не слушал его. Оглядывая строения аэропорта, Вирджил мысленно прощался с городом, в котором оставались Андрэ, Маклафлин и в котором он познал горькую истину своего бытия.

— Пока, Бертрам, — сказал он сухо и стал медленно подниматься по трапу.

Вновь в иллюминаторе стали видны глинобитные строения, затем самолет сделал глубокий вираж, город пропал из вида, как будто его и не было.

«А может быть, всего этого ничего и не было, — подумал Чип. — Мир иллюзий, как сказал бы Маклафлин».

Бертрам сразу вернулся в посольство. Дежурный клерк сообщил, что его срочно вызывает к себе посол.

— Заходите, мистер Дан. Ну как, проводили? — Бэрнс был подчеркнуто официален. — Опять у вас прокол. Нельзя же так топорно работать. Вы же знаете, насколько деликатны отношения между Дели и Вашингтоном. Не представляю, как вам удастся на этот раз выкрутиться.

— Что случилось, господин посол, могу я знать?

— Меня вызывали в МИД. Попросили потихоньку, без шума, убрать из Дели вашего Бендера, Шафера и Салема, обещали не предавать этот случай огласке в печати. Я вам не завидую, мистер Дан. Идите.

В своем кабинете Дан понял, что судьба посылала ему хорошую возможность. Раз в Лэнгли верят в существование «крота», значит, «крот» и послужил причиной выдворения сотрудников резидентуры ЦРУ. Отличная идея.

Телеграмму он писал, взвешивая каждое слово:

ГОВАРД ХАРТ, РЕЗИДЕНТ ЦРУ в Пакистане, считал себя баловнем судьбы. Детство провел на экзотических Филиппинах, где учился и жил в епископальной школе. Блестяще окончил Аризонский университет, где его завербовали на службу с ЦРУ. В 1967 году Харт успешно прошел спецподготовку по выживаемости в условиях джунглей, был отмечен начальством и год спустя стал полноправным сотрудником «фирмы».

Первая командировка в Калькутту под «крышей» вице-консула. Принял на связь ценного агента. В Дели и Лэнгли были довольны отчетами Говарда и в 1970 году перевели его в Дели под «крышу» экономической секции посольства.

Здесь Харту вновь повезло: он завербовал оператора телекса из министерства обороны Индии. Тот, правда, сам искал встречи с американцами: хотел поправить материальное положение, но это уже детали, которые необязательно было сообщать в штаб-квартиру. Харт открыл, таким образом, дверь к некоторым военным секретам страны — удача, которой мог бы похвастаться далеко не каждый его коллега. Даже провал с оператором прошел для Харта безболезненно: индийца срочно направили в Гаухати. Это даже и провалом не назовешь, а временной потерей связи с ценным источником. А как ему повезло в Тегеране, когда судьба распорядилась так, что он покинул страну за три недели до захвата заложников! Прекрасная семья: милая Сусан, урожденная Ньюбург, из семьи шведских эмигрантов, и два крепыша — «бойскаута», как в шутку называл Говард малышей. Что ни говори, а жизнь складывается превосходно.

Вот и сейчас, с прибытием мистера Вирджила Чипа, открывается хорошая возможность показать себя в выгодном свете. «Горячая точка», афганские события, особое внимание руководства в Лэнгли…

«Этот парень, видимо, пользуется расположением у Кейси, — подумал Харт, — если он разрешил ему провести две недели в Марри за счет «фирмы». Тут, правда, какие-то намеки насчет «крота», но меня этим не удавишь. В штаб-квартире все с ума посходили, все ищут «крота», и каждому так хочется стать героем. Неужели их так ничему не научил пример с беднягой Лессардом?»

Этот трагичный случай произошел еще при прежнем президенте в Исламабаде, Джоне Джозефе Рейгане. Был у него прекрасный заместитель, Роберт Лессард, который вез на себе весь груз проблем, связанных с афганской эмиграцией в Пакистане. Вначале в ЦРУ обратили внимание на его польское происхождение, докопались до тетушки в Польше, потом до троюродных братьев, проживающих в России, о существовании которых Лессард «скрыл», потому что, видимо, и не знал. Дальше — больше. Охотничий азарт затмил трезвый анализ: наконец-таки нашелся этот неуловимый «крот»! В июне 1980 года Лессард заканчивает командировку, возвращается в Лэнгли, где уже его поджидают истомившиеся «борзые» (так Харт в кругу друзей называл людей Роберта Гамбино). Перекрестные допросы, детектор лжи, травля, уговоры. Полгода продержался Лессард, доказывая, что он не «крот» и даже не верблюд, но потом не выдержал. До посольства дошли слухи, что ранним утром его нашли на пороге собственного дома. Рука еще держала дымящийся браунинг, а струйка крови сбегала по ступенькам из разбитого виска.

«Борзые» в ЦРУ после этого поостыли, но, видимо, им до сих пор не терпится найти новую жертву.

— Мистер Харт, мистер Чип уже здесь. — Секретарша застыла в дверях.

Не обращая внимания на ее осуждающий взгляд, Говард закурил очередную сигарету. Еще вчера секретарша добросовестно инспектировала его пепельницу, после чего сообщила Харту: он достиг рекорда — 90 сигарет в день! Харт обещал исправиться. Но это было вчера.

— Хорошо, пусть зайдет. Минут через пятнадцать попросите заглянуть Мартина Купера…

…— Мистер Чип, рад с вами познакомиться. Садитесь и рассказывайте, что вас привело в эту страну, чем могу быть полезным вам. Вкратце я информирован, но, знаете, в телеграммах многого не скажешь. Лаконичность, эзопов язык.

— Собственно, мой бизнес — «Проект «Истина»: как филиалы УМС справляются с пропагандой проекта, как им помогают наши резидентуры.

— Ясно, мистер Чип. Сфера ваших интересов — Равалпинди, где размещается Американский центр, а также Лахор, Карачи, Пешавар, где есть отделения УМС. Имею указание, мистер Чип, внести коррективы в программу вашей миссии. Прежде всего вам надлежит две недели провести на чудесном местном курорте Марри: горный воздух, комфорт, прекрасное обслуживание — все это вам не повредит.

— Я бы хотел приступить к делу, мистер Харт, а отпуск возьму в Штатах.

— Мистер Чип, сам Кейси дает вам такую прекрасную возможность подышать горным воздухом. Неразумно отказываться, Да и мы с вами никаких дел иметь и не собираемся, пока вы не истопчете все склоны в Марри. За это время мы подготовим вам хорошие отчеты Американского центра, организуем поездку в Пешавар: сами посмотрите, как живут эти моджахеды. Побываете на афганской границе, как в свое время Бжезинский. Все сделаем, но только после Марри. Идет?.. Да, Мартин, заходи. Познакомьтесь, это мой заместитель Мартин Купер, а это наш дорогой гость, мистер Вирджил Чип. Мартин, завтра поедешь с мистером Чипом в Марри и позаботишься, чтобы его хорошо устроили. А сегодня вечером я и моя Сусан приглашаем вас на коктейль. Посмотрите мою коллекцию безделушек из меди и бронзы — это моя слабость. До вечера, господа, не прощаюсь.

«Все повторяется, как в Дели, — подумал Чип, — один почерк».

…На приеме Чип был рассеян. Сусан Харт говорила и говорила… О лошадях, конной выездке, о том, как трудно женщине в этой стране заниматься всерьез конным спортом, когда есть два «бойскаута» и еще этот дымящий паровоз — Харт… Присутствующие сотрудники резидентуры уже изрядно выпили, и шел общий галдеж, когда никто никого не слушает, но каждый хочет сказать что-то свое, что считает главным. До Чипа, покорно сидевшего рядом с Сусан, долетели обрывки фраз:

— Нет, парни, что ни говори, а Пакистан — это искусственный ребенок, не имеющий перспективы…

— …страна находится в состоянии перманентного политического кризиса…

— …местные амиры, мауляны и мианы[21] не знают ислама, — уверял всех директор программ УМС в Пакистане Салахаддин Ахмад, — их знания поверхностны, как у школьников. Достаточно побеседовать с любым членом Совета по исламской идеологии, чтобы убедиться в этом…

— …а мусульманские вожди? Маулана Маудуди, основатель Джамаат[22]…

— …выживший из ума старик…

— …что вы скажете об амире Джамаата Туафиле Мохаммаде? Он известен только потому, что состоит в родстве с самим Генералом…

— …ведь одни лидеры получают от нас рупии из фонда нашего Института пакистанских исследований только наличными, — балагурил Купер, — а другие не возражают против чека, ха-ха-ха…

«О чем это они? — думал Чип, осматривая пьяную компанию. — Кто они? Друзья этой страны? Сторонние наблюдатели? Напичканы слухами, разговорами на местном базаре, а считают себя знатоками страны, вершителями ее политических судеб, как будто перед ними не народ, который тоже имеет право на счастье, а рулетка в казино Лас-Вегаса».

— Как в УМС смотрят на наши материалы отсюда? — обратился к Вирджилу Купер. — Наш Ахмед старается вовсю.

— Оцениваются положительно, — вяло ответил Чип. — Главное, что вы здесь имеете хорошие источники по афганским делам. В нашу прессу идут первоклассные материалы.

— «Источники», «первоклассные материалы»?! Нет, вы слышите? — Купер смеялся от души. — Все журналисты Америки стряпают свои информашки, не отходя от рабочего стола. Звонят в Нью-Йорк Баширу Зикриа, лидеру афганских организаций, — он там вроде диспетчера. Тот дает одна «весьма секретный» телефончик… Сейчас, подождите. — Купер порылся в записной книжке. — Ага, семьсот шестьдесят три — тридцать восемь, это телефон руководителя штаба афганских повстанцев в Пешаваре Саида Гайлани. Короткий телефонный разговор. Тот же Андерсон кричит в трубку: Саид, нужно то-то и то-то и пересказывает текст «болванки». Афганец подтверждает «информацию», называет «свидетелей», и читатели уже в экстазе, Отлаженный механизм! По такой же схеме пронырливый Гайлани снабжал нашего Дона Разера «конфиденциальной информацией» для его нашумевшей радиопередачи «Внутри Афганистана». Вот вам и «источники», и суть «первоклассных материалов».

Чип попытался вспомнить, откуда ему известно имя Башира Зикриа. И вспомнил плюгавенького афганца в неряшливом офисе дома № 161, на авеню Форт-Вашингтон в Нью-Йорке. Беседуя с посетителями, Зикриа все время боязливо оглядывался, нервничал и каждого слезно умолял держать его имя в тайне, ибо в Кабуле у него остались многочисленные родственники и он опасается за их судьбу. «Не боец», — подумал тогда о нем Чип.

— Мартин! — Говард Харт нахмурился. — Умерь свой пыл.

— А сейчас, — пришла на помощь Сусан, — танцевать!

Вирджил, сославшись на усталость и предстоящую поездку в Марри, стал прощаться. Ему действительно хотелось остаться одному.

ДВЕ НЕДЕЛИ, ПРОВЕДЕННЫЕ ЧИПОМ в горном курортном городишке, сказались благодатно. Он загорел, прошла меланхолия, случившееся с ним в Дели казалось таким далеким, как будто это был сон. Дурной сон, наваждение.

В воскресенье с утра появился Леон Каан из резидентуры.

— Привет баловням судьбы! — закричал он еще из машины.

— Категорический привет!

— Шеф ждет вас, мистер Чип. Завтра предстоит поездка в Пешавар. Харт будет лично сопровождать вас, заодно в решит сам кое-какие свои проблемы.

За поворотом, когда скрылись крыши коттеджей Марри, Чип спросил:

— Ну как там, в Пешаваре? Бои, перестрелки, ночные патрули?

— Пешавар — город тыловой. Не зря там отсиживаются моуланы, лидеры моджахедов, а те, кто для них таскает каштаны из огня, торчат на горных перевалах Северо-Западной пограничной провинции и Белуджистана.

— Я слышал, что у них плохо с оружием.

— Мистер Чип, и вы тоже верите журналистам? У них сегодня есть все, от автоматических винтовок с оптическим прицелом, тяжелых пулеметов, пушек до противотанковых и противосамолетных ракет. Все эти байки насчет «топоров», мечей и охотничьих ружей вышли из нашего отдела специальных операций. Исключительно для прессы.

— Техника наша?

— Это одна из главнейших задач, да и заслуг нашей резидентуры, В Белом доме принимают деликатные решения, исполнение которых доверяют деликатным людям. Вот мы и поддерживаем моджахедов всем, чем можем. Плюс Египет, плюс Китай, плюс некоторые нефтедобывающие страны Персидского залива. Моуланы всегда при деньгах.

— А местные власти?

— Тут ситуация посложнее. Исламабад вроде бы придерживается политики «строгого нейтралитета» к афганским повстанцам. В этом плане Генерала можно и понять. Около трех миллионов афганских беженцев — это тяжелое бремя для пакистанской экономики, от которого, как от аппендицита, чем быстрее избавиться, тем лучше.

— Деликатное дело.

— Еще бы! Но тут у шефа есть расторопный малый, из «глубокого прикрытия». Он сидит под «крышей» Американской международной школы в Исламабаде. Вы его, наверное, встретите в Пешаваре. Зовут его Клегг. Шеф, наверное, на встречу с ним едет. Так вот, малый уже полтора года служит «оружейником-поставщиком» у моджахедов. Спокойно получает в исламабадском аэропорту ящики с «книгами» и переправляет их в Пешавар, а оттуда — в провинцию Кунар. Дело поставил на коммерческую основу: я вам пистолеты-пулеметы, а вы — деньги на бочку. После каждой сделки Клегг привозит в резидентуру когда пять, когда десять миллионов рупий. Часть берет комиссионных, часть — в фонд резидентуры, так сказать, плата за риск, а большая часть перекачивается через Лэнгли в наши оружейные компании на закупку очередной партии «книг». Филигранная работа.

— Первая такого рода и размаха со времени окончания гражданской войны в Анголе.

— Что?

— Это реклама вашим операциям из «Нью-Йорк таймс». По-моему, я ничего не перепутал.

— А-а… С прессой наши парни из отдела специальных операций обошлись по-умному. Чтобы сохранить в секрете операцию, они дали утечку в печать. Кто-то поверил в столь явную истину и не напечатал, кто поверил — напечатал как рутинное дело, потом тут же забыл и перекинулся на другие темы. В течение нескольких месяцев об утечке и забыли. Тогда и развернули операцию в полном масштабе с миллионным оборотом. Мистер Чип, здесь тонкая политическая игра. Большая игра. Впрочем, Вирджил, — Каан вдруг перешел на «ты», — это что же, проверка моих знаний политических проблем?

— Что ты, Леон! Просто я не специалист по вашему региону. Это не моя чашка кофе. А ты, я вижу, спец, и мне очень интересно.

— Спасибо за комплимент. Здесь действительно большая политика. Насколько я понимаю, мы не хотим, чтобы русские ушли из Афганистана, и не хотим, чтобы в Кабул пришли моджахеды. Поэтому нам выгодно, чтобы повстанцы существовали, нервировали русских, но не достигали победы. Ибо, приди моджахеды к власти в Кабуле, как потом они будут относиться к нам, еще неизвестно. Возьмите Иран…

— Вот в чем истина. Тяжелую цену платят афганские повстанцы за свои иллюзии. Выходит, мы их предали с самого начала. Да, сложная у вас политика, у «азиатов».

— Это правда, мистер Чип, одно слово — Азия… Вот мы и въезжаем в столицу.

«Иллюзии, иллюзии, — подумал Чип. — Все живут в мире иллюзий. Это сказал Маклафлин. Предатель предает предателя, чтобы самому быть потом преданным…»

Показались ворота посольства, и машина подкатила к центральному входу.

Вечером Харт давал прием, но Вирджил, сославшись на предстоящее утром путешествие, через полчаса исчез из шумного общества, состоявшего в основном из пакистанцев в военной форме.

ДОРОГУ ОТ ИСЛАМАБАДА до Пешавара они покрыли за два с половиной часа. Выехали пораньше, с первыми лучами солнца. Харт был за рулем и охотно давал пояснения, как заправский гид:

— Обрати внимание: на горе торчит шпиль — памятник английскому генералу. А вот здесь, слева, на дорогу выходит так называемый Большой слоновый путь… Это поворот на Таксилу — город, где родился Будда, — считается святым местом… Въезжаем в город Хасанабдал. Видишь, слева очень красивое большое здание из красного кирпича, а перед ним раскидистые чинары? Это известный в стране военный офицерский колледж… Сейчас будем проезжать поворот на местечко Вах. Там у пакистанцев единственный в стране завод стрелкового оружия…

— Говард, давай потолкуем. — Чип перебил щебетание Харта. — Что ты сам думаешь о «Проекте «Истина» и о том, как он вписывается в местную обстановку?

— Только как частное лицо? Идет?

— Да, мне нужны нестандартные оценки. Чарльз Уик их очень уважает.

— Ну тогда… — Харт немного помедлил, собираясь с мыслями, — ваш проект — это чистый блеф. Вы претенциозно назвали его «Истина», а истины сказать и не можете, иначе все тогда полетит черт знает куда.

— Поясни, Говард, пожалуйста.

— Вспомни всю чепуху, что вы пишете про Пакистан, Иран, Афганистан, то пугаете русскими танками, то угрозой иранским нефтепроводам, то идеализируете моджахедов — «священное воинство» афганских беженцев. Истина, к сожалению, Чип, заключается не в этом.

— А в чем? Когда это ты успел стать красным или, быть может, только порозовел?

— Чип, сейчас я выступаю как частное лицо, заметь это. А оба мы с тобой в одной лодке, и нас уже не перекрасишь. Но истина, повторяю, сущность для меня не в этом. Все ваши люди из УМС — это роботы, умеющие говорить то, что в них заложено программой, и вот по всему шарику ваши роботы кричат: агрессия, оккупация, повстанцы, борцы за свободу, свобода, демократия. Это все так и все правильно. А вот о такой стороне вопроса, как опиум, вы притворно умалчиваете.

— Не понимаю, при чем здесь опиум? Проблема гораздо шире — политическая!

— Согласен. Все это так. Но ты, наверное, знаешь, что Афганистан входил в так называемый «опиумный перекресток» — вместе с Пакистаном, Ираном и Турцией. Афганский опиум наилучшего качества, он содержит от восемнадцати до двадцати процентов морфия. И для любого моджахеда понятие «свобода» — представь — это синоним свободного выращивания, сбора, свободной доставки и беспрепятственной продажи урожая опиума. Лишен он этой возможности, — значит, посягнули на его свободу. Во времена правления шаха и до известных афганских событий нынешние моджахеды производили в год около ста тонн опиума, который нелегальными каналами расползался от Калифорнии до штатов Новой Англии. Тысяча наркоманов, сотни подростков, доставленных в морг, искалеченные судьбы, разводы, страдания. Русские вошли в Афганистан, и, представь себе, сразу резко упало производство опиума, который отравлял жизнь американцам. Так что же, мы хотим вновь вернуться к временам, когда сто тонн опиума в год будут обрушиваться на нас? У меня растут два сына, и мне очень не хочется, чтобы они узнали что такое ЛСД, героин, опиум и прочее. В этом плане стоит спросить, кто же на самом деле представляет реальную угрозу для жизни американцев: русские в Афганистане или, наоборот, — моджахеды, если они войдут в Кабул?

— Говард, откровенно говоря, я никогда не задумывался над этим, но это частная проблема, мелочь в глобальном контексте.

— Может быть. Но многие не задумываются или просто закрывают глаза на эту истину. Ради конфронтации с русскими, чтобы держать повстанцев под ружьем, мы стали прямо помогать моджахедам реализовывать их опиум: эвакуировали все посты Агентства по контролю за распространением наркотиков. Наша «фирма» предоставляет опиумным торговцам транспортные средства, вплоть до военных судов. ЦРУ провалил попытки конгресса взять под строгий контроль наши операции с опиумом, и результат налицо: количество опиума, нелегально провезенного в США из стран «опиумного перекрестка», неожиданно выросло с семисот тонн опиума до тысячи шестисот тонн! Представляешь? Получается, что афганские эмигранты торгуют героином в целях финансирования своей военной машины. Деньги, вырученные от реализации опиума, идут на приобретение оружия.

— Какова же, по-твоему, роль «Проекта «Истина» в этом бизнесе?

— Въезжаем в город Атток, обрати внимание — справа от дороги красивая белая мечеть, на которой верующие развешивают многоцветные лоскутики. Не правда ли красивое зрелище? Слева от нас «Аттока рест хауз» — отель… Проезжаем мимо Аттокского форта. Сейчас в нем размещается большой военный гарнизон. Здесь в свое время Бхутто судил офицеров ВВС, которые, как он считал, готовили против него заговор. Обрати внимание на этот мост через реку Кабул. По мосту проходит граница штата Пенджаб, далее пойдет Северо-Западная пограничная провинция. Сейчас ты увидишь место слияния мутных вод Кабула с голубыми водами Инда.

Впереди показались полицейский пост и шлагбаум.

— Здесь ловят контрабанду. Проверяют в основном грузовики, а легковые пропускают беспрепятственно. — Харт продолжал исполнять обязанности гида.

— Говард, я же спросил тебя?

— Поставил бы ты вопросы прямо: если афганские моджахеды — это контрабандисты опиумом, которые растлевают Америку, то стоит ли нам их поддерживать? Для чего мы поставляем оружие афганским беженцам? Зачем мы убрали посты Агентства по контролю за распространением наркотиков в этом регионе? Да мало ли еще других вопросов можно было бы поставить, если мы хотим называться «Истиной», истиной в первой инстанции. — Харт начал притормаживать. — Тут есть местечко для отдыха, давай разомнем ноги.

Дальше потянулся безликий ландшафт, иногда только мелькали палаточные лагеря афганских беженцев. «Город Наутахра», — прочитал Чип на указателе. Безобразно грязная дорога неожиданно сменилась отличным асфальтом. Порядок царил во всем: крупная надпись на каждом здании, там пакгауз, здесь — столовая. На центральной площади городка они увидели регулировщика, первого за всю дорогу. Он лихо дал «зеленый свет» Харту и на всякий случай отдал честь. За городом асфальт сразу исчез.

«Почему мне ни разу такое не приходило в голову? — подумал Чип. — Ведь Говард по-своему прав. Иногда мы в своих планах видим лишь одну сторону дела, а если копнуть поглубже, поневоле задумаешься, чего же в них больше — пользы или вреда… Выходит, мы сами копаем себе яму. И только потому, что везде и во всем видим «происки русских». Живем в мире иллюзий? Выходит, строим козни против самих же себя. И упиваемся своей хитростью. Ах, какие мы умные и динамичные! А ведь я мог бы понять все это уже давно. Еще тогда, в Мексике…»

МАЛЕНЬКАЯ ПРИБРЕЖНАЯ ДЕРЕВУШКА, где была назначена тогда встреча, приютилась на берегу Тихого океана, ближе к заливу Тегусигальпа, милях в ста от курортного Акапулько.

Чип добрался туда к ночи. На машине страховой компании, за рулем которой был сам Гендерсон. Лишних не брали, чтобы не расширять круг осведомленных. Дело было весьма тонкое и щепетильное, и любая «утечка» грозила крупным скандалом. Выбор пал на Гендерсона вовсе не потому, что он сидел в Мехико под «глубоким прикрытием», числясь советником страховой компании. Таких в Мексике и сейчас немало. Гендерсон был весьма опытным сотрудником ЦРУ и весьма осведомленным человеком. Поговаривали, правда, что тот не чист на руку и постарается на этом деле сорвать куш и для себя, но в конце концов в Лэнгли решили, что «Париж стоит обедни» и не большая уж это беда, если Гендерсон немного поживится.

Гендерсон, с которым Чип встретился в мексиканской столице, был в полной уверенности, что службе безопасности Мексики до Вирджила нет дела. Но Чип все же настоял на предосторожностях.

Полдня они провели в курортном Акапулько, изображая из себя праздных гуляк. Благо, денег у Чипа было достаточно. И лишь к вечеру, неоднократно останавливаясь и проверяясь в пути, отправились вдоль побережья к Пуэрто-Эскондидо.

Гендерсон оказался прав. Никто к ним интереса не проявлял, и потому он не отказывал себе в удовольствии ворчать на Чипа за бездарно потерянные деньги, которыми он всегда измерял свое время.

В деревушке, где в это позднее время уже не было ни души, парень с фонариком остановил на въезде машину, перебросился парой фраз с Гендерсоном и попросил мигнуть фарами. В ответ где-то в полумиле замигал второй фонарь.

— Туда и езжайте, — сказал парень и, захлопнув дверцу машины, исчез в темноте.

В доме, к которому их привели огоньки, уже ждали.

— Кто из вас мистер Майкл? — спросил мужчина и, когда Чип назвал себя, пожал ему руку, затем Гендерсону, и пригласил к столу перекусить с дороги.

— Я — Эрнан, — сказал он позднее, разливая «текилу»[23]. — Две недели назад меня предупредили, чтобы я был здесь. Я пришел. Вы мне нужны. Я вам тоже. Начнем с этого…

По принципу «лишь то, что необходимо знать», железному правилу разведки, Чипа ознакомили в Лэнгли с делами Эрнана. Он знал, что работу с ним ЦРУ начало уже через год после того, как Эрнан набрал банду в триста головорезов, с которой стал потрошить владельцев плантаций опиумного мака, уничтожая посевы. Себя он не обделял, всегда обладая достаточным запасом наркотиков, которые шли в обмен на деньги и оружие. Все это доставлялось ему особыми курьерами и по маршрутам, которых никто, кроме него самого да двух-трех человек в Лэнгли, не знал. Операция по обмену в каждом случае оговаривалась отдельно. На этот раз ее должен был проделать Чип.

Времени у Эрнана было немного. К утру он должен был исчезнуть из деревни. В его отряде после многих схваток с правительственными войсками оставалось не более двухсот человек. Поэтому торг начали сразу же. Собственно, споров не было: условия диктовал Чип, а 50 тысяч долларов в «атташе-кейсе» с цифровым замком, которые он передал Эрнану «от друзей с Севера», сделали того весьма покладистым. К рассвету все было оговорено: и очередной маршрут доставки оружия, и пароли, и суммы денег, необходимые «повстанцам». Но оставалась вторая часть задания, о которой даже Гендерсон знать был не должен. Тот же прекрасно чувствовал возможность поживиться, однако вершить свои дела при Чипе не хотел; выжидая удобный момент, он не отходил от него ни на шаг.

— Пожалуй, можно и в обратный путь, — сказал Чип. Взяв у охранника Эрнана большой сверток с марихуаной и героином, он с пониманием подмигнул Гендерсону: — Дайка ключ от багажника. Схожу пока припрячу…

Он дал Гендерсону пятнадцать минут и, когда тот, удовлетворенный, видимо, сделкой, с распухшими карманами появился в сопровождении Эрнана у машины, взял главаря под локоть:

— Прогуляемся вдвоем на берег.

Полагая, наверное, что Чип тоже намерен не упускать свою возможность, и отвечая по-джентльменски услугой за услугу, Гендерсон открыл капот машины и стал заботливо ковыряться в моторе, насвистывая себе под нос.

Отойдя на достаточное расстояние, Чип сказал Эрнану:

— Твои друзья с Севера недовольны, что ты забрался так далеко и перестал беспокоить власти. Они боятся, что, если и дальше так будет продолжаться, им не за что тебе будет платить.

— Они гоняются за мной, как койоты. Я теряю своих людей. Нет медикаментов, автоматов. Вы сплавляете мне всякое чужое старье. Почему не пришлете свое оружие, американское? — Эрнан нахмурился.

— Зачем оставлять следы? Если власти поймут, что это мы, они перекроют нам дороги, а ты останешься совсем без помощи. Пусть лучше думают, что твои революционеры получают все из Никарагуа, Кубы и Сальвадора. Отношение Вашингтона к Мехико не следует ставить под сомнение. А автоматы ты получишь другим рейсом. Позднее.

— Вот когда получу, тогда и вылезу из каньона.

— Твои друзья просили передать, — жестко сказал Чип, — что они одни, а таких, как «революционер Эрнан в Мексике», может найтись немало… Так что подумай…

На рассвете они покинули деревушку и утром снова гуляли по Акапулько. Гендерсон на этот раз расходы оплачивал сам…

— СЕЙЧАС ПРОЕХАЛИ поворот на город Рисампур. — Харт опять стал экскурсоводом. — Туда въезд ограничен: академия ВВС. А вот и Пешаварский форт, там, слева на холме. Неподалеку мост и железнодорожный вокзал. Собственно говоря, мы уже прибыли в Пешавар. Здесь размещен штаб ВВС Пакистана — на территории военной базы, с которой взлетал Пауэрс. Тот самый, кого русские сбили над Уралом. Четыре достопримечательности: дом губернатора, Пешаварский университет, отличная больница в местный краеведческий музей. Рекомендую заглянуть.

— Сколько я должен гиду-эрудиту?

— Два пива, сэр! — Харт рассмеялся.

Машина действительно незаметно оказалась в Пешаваре. Город, без упоминания которого не обходилась ни одна речь обитателей Белого дома или Капитолия, оказался заштатным старым городишкой: одна улица, петлей охватывающая облезлые строения.

Харт остановил машину у отеля. «Хайбер интерконтиненталь», — красовалось на фасаде.

— Приехали, Чип. Это наше пристанище. Лучший отель. Правда, несколько дорогой, больше пятисот рупий в сутки, но зато обслуживание, чистота — и никаких чаевых. Для пакистанца, мусульманина это — оскорбление.

Заполняя карточку приезжего, Чип заметил на стойке у администратора пачку «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост».

— Свежие газеты?

— О нет, сэр, получаем с некоторым опозданием.

— Разрешите посмотреть — целую вечность не читал газет.

— Пожалуйста, сэр.

— Говард, я бы подремал с часок.

— Какие вопросы! В два часа встречаемся за ленчем в ресторане. Пиво за тобой.

— Ну!

В номере Чип развязал галстук и прилег на кровать. Взял в руки газету… Он нашел. Нашел сразу же то, что искал:

Тот, кто мог бы помочь ему, этот загадочный «Т» — Тронски, вежливый парень Гарри, уже никогда ничего не скажет. Остался Розендейл. Пора! Сказать Харту? Не стоит, помешает только или блокирует аэропорт.

Чип вышел из отеля. Он еще при въезде заметил стоянку такси.

— В Исламабад, — сказал Чип тихо.

Водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида и понимающе резко рванул машину с места.

«Хватит, — сказал себе Чип. — Пора отправляться в путь за своей истиной…»

Приехав в Исламабад, Чип остановил такси за квартал до посольства. Был вечер, и Чип передал пакет для отправки дипломатической почтой дежурному — под предлогом того, что остальные уже ушли. Это был его последний отчет, который он писал несколько часов. Даже не столько писал, сколько редактировал и переписывал. У Чипа была тренированная память, которая не подвела его и на этот раз. Все три составленных им отчета были написаны в одном канцелярском стиле, сухом и лаконичном, но они ни в коей мере не повторяли друг друга.

По поводу Москвы он резюмировал:

Дважды употребив слово «пока», Чип старался «самортизировать» резкие оценки деятельности УМС, которые он вынужден был привести в начале отчета. «Пока не пользуется» и «пока не входит в круг их интересов» звучало достаточно оптимистично.

Чип за время короткой командировки в Дели так и не понял, реально ли выполнение вариантов «б» и «в», но другого предложить не мог. Варианты были испробованы неоднократно и действительно в пятидесяти случаях из ста давали желаемый УМС успех.

Завершив свой последний отчет из Пакистана вопросительным знаком, Чип понял, что работу он выполнил. Он собрал необходимые позитивные оценки, пусть не так уж и много. Оценки отрицательные Чип относил прежде всего на счет неприязни, которую традиционно испытывали журналисты и дипломаты к УМС, и еще конкретнее — к наезжим ревизорам из конторы «личного друга президента»…

— Дипломатическая почта уйдет сегодня вечером, мистер Чип, — сообщил ему дежурный по посольству.

— Хорошо. Если меня будут спрашивать, скажите, что я возвращаюсь в Пешавар. Я покинул общество моего друга Харта, чтобы поскорее завершить свою миссию. — И вышел.

Все, что Вирджил Чип усилием воли и при поддержке слабых транквилизаторов перекладывал «на потом», настигло его, как только он устроился на скамейке возле своей исламабадской гостиницы.

Прерванный отпуск — известие об убийстве Джудит от Александра Ситона…

Слежка блондинки-стюардессы и «хвост» в Канзас-Сити…

Письмо, написанное сестрой незадолго до смерти…

Срочная командировка в Москву и «конвоирование» в Дели и Исламабад…

Что дальше?

Для того, чтобы «просчитать» ситуацию, ему хватило десяти минут. Он сидел на лавочке согнувшись и смотрел в землю.

Блондинка-стюардесса — это не ЦРУ. Это «галоши» из ФБР, но кто дал им команду?

«Хвост» в Канзас-Сити, о котором он ни словом не обмолвился О’Брайену, — непонятно: либо те, либо другие.

С О’Брайеном, по крайней мере, все чисто. Впрочем, его помощь была просто добрым участием, и с таким же успехом он мог работать и в конторе по продаже недвижимости — профессия дела не меняла.

В Москве он прошел «чистеньким», благо, что у него оказался там друг. Дели? Куда хуже! В Исламабаде тоже все в порядке.

Да, но есть еще письмо. Из него многое понятно. Многое, кроме одного: кто же убил Джудит? Он не найдет убийцу и даже не будет пытаться его искать. Сам Чип ничего поделать не сможет. Разве что побеседовать с Кевином Розендейлом, у которого Джудит работала. Сразу из Канзас-Сити он хотел лететь к нему, в Сан-Франциско. Но вылетел в Вашингтон, а потом в Москву.

Ему надо выбираться из Исламабада. Чип чувствовал, что о его дальнейшем маршруте могут позаботиться «сверху», и тогда он не сможет «поменять билет».

Ему надо было улетать. Тихо, чисто и не мешкая.

Он встал, подошел к бровке тротуара, и первое же такси через минуту остановилось на взмах его руки. Чип даже не повернулся к гостинице, остававшейся позади в сотне метров, у входа которой стоял целый хвост таких же свободных такси.

— Куда, сэр?

— Аэропорт.

— Побыстрее?

— Не надо, я не спешу.

Расплатившись, Чип неспешно вошел в здание аэровокзала. Париж, Лондон, Мадрид, Рим, Токио — ему все равно. Просто Токио было бы удобнее. Через Тихий океан и — сразу в Сан-Франциско.

Париж — вылет через два часа. Лондон — посадка продолжается. Вылет в Мадрид — вечером. Рим — откладывается. Самолет на Токио покинул взлетную дорожку исламабадского аэропорта полчаса назад…

— Мистер Чип, вы бежите от нас?

Чип повернулся как можно медленнее и увидел человека в форме генерала пакистанской армии.

— Мистер Чип, вчера на приеме вы обещали пробыть у нас еще недельку, и вот?..

Было ли это искренней досадой или скрытой издевкой, Чип не понял, хотя всегда прекрасно чувствовал все оттенки речи собеседника. Всегда, но не сейчас.

— Да, так получилось… — «Служебные дела» не пройдут, понял Чип. — Не хотел говорить, но у меня погибла сестра…

— Господин Чип…

— Спасибо за сочувствие. И я хотел вылететь в Токио, а оттуда в Сан-Франциско.

Чип уже приходил в себя.

— Мистер Чип, я хотел сказать, что ваша сестра погибла уже давно. — Генерал теперь смотрел на него жестко, так же, как сверлил бы взглядом провинившегося подчиненного. — Как вы сами понимаете, это не мое дело. Совсем не мое. Мне очень жаль…

— Еще раз спасибо за соболезнования.

— Мне очень шаль, что самолет на Токио давно улетел. Впрочем, я лечу именно туда. Что может армия без авиации?

— У вас свой самолет?

— Не собственный, понятно. Маленькая «Чессна». Но очень уютная и надежная. Разве что без стюардессы. Вы ведь никак не можете, чтобы вам не предложили, обед на пластмассовом подносе?

— Могу. Сколько стоит одно место?

— Любое место на выбор — пять.

— Пять…

— Пять тысяч американских долларов, я хотел сказать. Вы, надеюсь, еще не привыкли считать пакистанскими рупиями? Вот я всю свою сознательную жизнь оценивал окружающие меня предметы в американских долларах.

— Чек в отделение «Чейз Манхэттен бэнк» — я заполню, когда мы будем заходить на посадку в Токио.

— Чек лучше заполнить сейчас, во время посадки может начаться болтанка. Я сказал пять тысяч. А ваш багаж?

— Он при мне.

Генерал понимающе усмехнулся:

— Извините, я должен был произнести «восемь».

Чип вытащил чековую книжку в черном чехле, быстро заполнил зеленый бланк и вырвал его:

— Восемь.

…Когда они взлетели, генерал, не глядя в лицо Чипу, произнес:

— Не обижайтесь. Я ведь везу контрабанду, а это очень дорого.

— Я не сомневался, — зло ответил Чип.

— Я везу вас, дорогой друг. Когда мне доложили, что посольство хочет придержать вас в Пакистане и затем отправить в Лондон, я ничего не мог понять. Вы занимаете высокий пост, исправно служите и числитесь на хорошем счету. Вы не в опале — и вдруг вас хотят сослать дальше? Когда вы сказали про сестру — я сообразил. Вы похоронили ее, только не поняли, почему она умерла… Теперь рветесь в Штаты, а вас хотят подержать на расстоянии…

— Откуда?.. — Чип схватил генерала за рукав. — Откуда вы знаете?

— Мой друг, я забыл сказать, что я генерал — генерал пакистанской разведки. И меня исправно учили ваши люди. Как вы считаете, научили?

— Да, — тихо сказал Чип и обмяк, выпустив рукав генеральского мундира.

Генерал пожал плечами:

— Я пойду в кабину пилота — страсть, как люблю управлять самолетом.

Чип прикурил сигарету от окурка, рассыпав при этом пепел на брюки.

«Я встречусь с Кевином Розендейлом. Что в этом такого? После этого прилечу в Вашингтон и покаюсь: да, я сделал все, что мне было приказано, сделал хорошо. Но я все же человек. Человек, у которого убили сестру и которому только-только дали ее похоронить перед тем, как отправить в длительную командировку. Что, некого было послать? Да, у меня есть опыт, умение слушать и запоминать мысли собеседника. У меня есть еще и работа, другая работа — ведь я же никогда не уходил из Лэнгли, разве сменил «крышу»… Что происходит? Что?.. Кто объяснит? Уик?.. Объяснит, почему за мной следили, отсылали подальше… Будет смеяться и предложит пойти к врачу… Мои ребята в Лэнгли?.. Никто ничего не скажет… Меня проверяют? За что? За Никарагуа?.. За неудачи в Москве?.. За… за Джудит?!»

Самолет нырнул в воздушную яму, и Чип потерял сознание.

— Вы лежали возле кресла, — услышал он голос генерала. — Вам плохо?

— Все нормально, — с трудом выговорил Чип. — Случайность. Я только недавно из больницы.

— Вы скверно выглядите, — всматриваясь в лицо Чипа, произнес генерал. — Гораздо хуже, чем во время нашей встречи в аэропорту. Вам дать успокоительное?

— Да… — Чип полез в задний карман брюк за носовым платком.

— Не доставайте чековой книжки. Лекарство бесплатно, — отрезал генерал. — Вот, проглотите и заснете. Чтобы было быстрее, посчитайте овечек, когда закроете глаза.

— Командир, а сколько «почты» мы берем в Таиланде?! — крикнул пилот из кабины.

— Пятьдесят килограммов. — Генерал посмотрел на Чипа и добавил: — Да, друг мой, раз уж мы везем одну контрабанду, то возьмем и другую. На этот раз героин.

— Вы за ним и летели…

— А вы, мистер Чип, думали иначе? — Генерал швырнул ему на колени плед с соседнего кресла. — Накрывайтесь и спите. Одна овечка, две овечки…

— «Джуди»! — закричал пилот.

— Что?! — Чип вскочил на ноги.

— Еще раз — спите! — Генерал толкнул его в кресло. — На летном жаргоне «Джуди» это значит «Вижу цель». Пилот увидел площадку, где нас ждут. Не дергайтесь, особенно когда мы приземлимся.

Генерал пошел в кабину и надел протянутые пилотом наушники.

— «Джуди», «Джуди»! Говорит «Летающая сковородка»! — произнес он в микрофон и выключил его, ожидая ответа.

Ответ, видимо, был коротким. Сняв наушники, он хлопнул пилота по плечу:

— Шлепаемся.

И обернулся в салон: в кресле спал бледный человек с густой синевой под глазами. Рядом с ним валялась связка ключей, пачка сигарет и какой-то конверт — все вывалилось, когда Чип потерял сознание и его выбросило из кресла.

Генерал нагнулся и взял конверт. Вытащил сложенный пополам листок бумаги и прочел. Положил письмо обратно и бросил его на пол:

— Ты ничего не понимаешь, стопроцентный патриот. Ты боишься понимать.

Чип зашевелился во сне, и генерал вновь удалился в кабину…

…— Сколько было овечек?

— Много, — не открывая глаз, ответил Чип. — Но только не овечек. С закрытыми глазами легче считать, вот я и прикинул: один грамм героина по нынешним ценам в Штатах тянет на шестьсот девяносто пять долларов, центы «туда-сюда» считать не будем. А вы взяли пятьдесят килограммов, итого — три с лишним миллиона. Не слишком ли круто?

— А я по простоте душевной думал, что овечек пересчитывать приятнее. — Когда генерал изобразил улыбку, уши его шевельнулись. Он сел в кресло рядом с Чипом: — Да разве в деньгах счастье? Не буду, не умею философствовать. Пример из жизни: пока вы спали, я услышал по радио интереснейшую передачу. В Лос-Анджелесе взяли за участие в сделке по продаже героина богатого человека. Более чем богатого — он владелец автомобильной компании. Джон де Лорен, не знаете такого?

— Вообще-то надо, чтобы я удивился, потому что моя машина называется «де лорен». Но сегодня, генерал, вы удивили меня гораздо больше. — Окончательно проснувшись, Чип увидел конверт, лежащий на полу: — Это когда я потерял сознание и упал…

Чип нагнулся за конвертом, потом взял ключи и засунул их в карман. Из пачки «Бенсон и Хеджес» он вытащил сигарету.

— Вы, мистер Чип, уже совсем пришли в себя. У вас фантастическая способность восстанавливать свои силы и, видимо, душевное равновесие. Завидую. Это хорошо, потому что скоро мы будем в Токио и скажем друг другу «прощай». И чем быстрее, тем лучше, памятуя случай с вашим де Лореном.

Казалось, Чип не слушал генерала, потому что неожиданно произнес:

— Ну и что вы скажете?..

— Интересное письмо, — спокойно ответил Чипу его собеседник. — Знаете, чем меня радовали американские журналисты? Сегодня они разоблачают ЦРУ, ФБР, Пентагон, конгресс, Белый дом и даже мафию. Посмотришь — ведь камня на камне не оставят. Повнимательнее посмотришь — все на месте. И журналисты, и ваши святыни. А новостью номер один уже становятся похождения бывшей жены бывшего конгрессмена из Вашингтона. Дева-великомученица, проповедница непорочного зачатия Рита Дженретт. Десять цветных фотографий в «Плейбое» и симпатичный рассказ, как конгрессмен-супруг нежно полюбил ее прямо на ступенях Капитолия.

Чип поморщился:

— Наша печать демонстрирует свою свободу. Не всегда удачно.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь и на вашу свободу не покушаюсь. Я радуюсь за американских журналистов — вместе с вами, разумеется. Извините, но мне придется быть грубым: а что, письмо вашей сестры точно так же напечатают, как и дневник Дженретт? Или, может, его уже напечатали?

— Джудит… Она заблуждалась. — Чип с трудом выискивал самые нейтральные слова, чтобы не осквернять память сестры.

— Она была права, мистер Чип. — В голосе генерала послышались нотки человека, привыкшего к тому, что он — истина в последней инстанции. — Только я не вижу ничего зазорного в ее письме. Работали на ЦРУ? Так надо. Так было нужно и будет нужно. А вы сами работаете в УМС? И только в УМС? Ну, смелее, смелее, какая-то Рита Дженретт не побоялась раздеться перед объективом. Скажите: «Да, я работаю исключительно в УМС», — и я отпущу вам все грехи. Но не поверю.

— Я сегодня не исповедуюсь, да и вы не прихватили епитрахиль, — хрипло произнес Чип. — Извините, я устал.

Ему опять повезло, потому что пилот крикнул: «Начинаем снижаться!»

— У меня есть повод удалиться, но прежде чем уйти, хочу сообщить: за час до нашего отлета из Исламабада в том же аэропорту взяли Клегга. Он вез оружие — вы его знаете? Ну наверняка слышали о нем. Его, понятно, отпустят, это глупость нашей таможни. Но кто ее навел? Вот ведь вопрос. Случаем, не в курсе? — Не дожидаясь ответа, генерал ушел в кабину, оставив Чипа прильнувшим к иллюминатору.

«Токио. — Чип расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил узел галстука. — Токио. И потом Сан-Франциско».

ВИРДЖИЛ ЧИП стоял перед дверью, на которой была прибита скромная по размерам табличка: «Кевин Дж. Розендейл, журналист». Прошла минута после его звонка, прежде чем Чип услышал, как кто-то подошел к двери. Дверь открылась, и на пороге показался лысый мужчина лет тридцати, с круглыми очками на кругленьком лице. На нем была помятая ковбойка сиреневого цвета и, без единого пятнышка, белые джинсы. На ногах — шлепанцы.

— Меня зовут Вирджил Чип, здравствуйте. Вы — Кевин Розендейл?

Хозяин квартиры шмыгнул носом:

— Да-да, заходите… Кевин — это я, мистер…

— Нет, Вирджил.

— Вирджил, я ждал, что ты придешь, даже звонил тебе в Вашингтон. Там сказали, что ты в командировке.

— Меня отозвали, Кевин. Я хотел поговорить.

— Вирджил, проходи, проходи. Сюда, здесь мой кабинет.

Кабинет Розендейла оказался большой комнатой о пропорционально большим столом, заваленным бумагами. Еще одним украшением был шкаф с торчавшими из него папками. Остальная мебель состояла из стула и двух кресел.

— Как всегда, бедлам, Вирджил. Извини, пожалуйста. Ты знаешь, что такое бедлам? В пятнадцатом веке в Лондоне был приют для лунатиков, названный именем Святой Марии Бетлихемской. Бетлихем стал «бедламом»… Я чту традиции наших прародителей. — Розендейл тараторил, подтаскивая стул к креслу, где уселся Чип, и поставил на стул пепельницу. — Бедлам…

Чип молчал.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, Вирджил. Все, что я могу, я расскажу.

Чип отрицательно покачал головой:

— Нет, я спрошу тебя о другом. Я ведь уже похоронил сестру, и мне не нужны святочные истории о том, какой хорошей она была при жизни. Это я знаю лучше тебя, поверь.

— Тогда я не…

— Объясню. Мне вручили письмо Джудит, написанное за несколько часов до смерти, причем она пишет, что ее, вероятно, убьют.

— О боже!

— Она написала, что, работая у тебя, познакомилась с несколькими журналистами, которые трудятся на ЦРУ. Не со слепыми щенятами, а с теми, кто не сегодня-завтра начнет кусаться. Это правда?

— Вирджил, это правда. Поверь, мне грустно, что я называю их своими коллегами. ЦРУ обеспечивает им карьеру, она заранее запрограммирована, разве что не вложена в компьютер. Студент — начинающий журналист — звезда первой величины. Ты ведь знаешь. Однако какой позор! Все, что происходит в журналистике, определяют не способности человека, а его желание или нежелание сотрудничать с ЦРУ. Чего говорить! В прошлом году в Лэнгли практически во всеуслышание уведомили: они будут приглашать на брифинги журналистов из тех, кто едет на работу за рубеж и готов потом «отдать долг»…

Розендейл смотрел на Чипа в надежде, что тот прервет его, но гость молчал.

— Да, я ничего не знаю, но ведь слепым надо быть, чтобы не заметить. Ты знаком с Андерсоном, считающим себя «совестью журналистики».

— Джеком Андерсоном? Нет.

— Я собрал большое досье на него. Интересует?

Немного помедлив, Чип кивнул. Розендейла надо было успокоить. Пусть думает, что его занимает рассказ об Андерсоне.

Розендейл выхватил из шкафа толстую папку и, боясь, что его могут перебить, начал:

— Здесь все свежатина, лезть глубже я не буду. Только вот одна заметка из «Таймс» за семьдесят пятый год. Джека Андерсона хотели отравить. И ты знаешь кто? ЦРУ. За его правдоискательство. Смотри, как все чисто сделано: то они решили смазать ядом руль его автомобиля, то подсыпать яд в лекарство, которое он принимает… Самое смешное в том, что они потом придумали подсыпать ему «снадобье» в коктейль. Тут-то и выяснилось, мол, что Андерсон не берет в рот спиртного. Отлично! Кретины, да? Не знали, что он не пьет, хотя знали о нем все! Как ты думаешь, Вирджил, кто надоумил «Таймс» напечатать такую липу? Ах, какой он чистый, «разгребатель грязи»! Но только «грязи», подбрасываемой из Лэнгли. Ну а сам Джек был «потрясен», узнав, что его собираются отравить по приказу администрации. Ты ведь знаешь, что все сработало: сколько газет и журналов во всем мире потом цитировали Андерсона, он ведь уже не просто разгребал грязь лопатой, а работал на экскаваторе…

Ерунда! В восемьдесят первом году Джек прекрасно инспирировал «ливийский заговор». Слушай: весной того года появляется, конечно же в «Вашингтон пост», статья за подписью Джека: «ЦРУ хочет убрать Муаммара Каддафи. Остановите ЦРУ!» На следующий день — еще статья. Сразу же опровержение Лэнгли: мы даже не знаем, где находится Ливия. Для чего? О чем речь? Кто? Куда? А восьмого октября Джек сообщает в «Нью-Йорк пост», что Каддафи, по сведениям Агентства национальной безопасности, планирует убийство Рональда Рейгана. Вот так вот! И даже отправил к нам группу террористов. Тринадцатого октября Джек в «Вашингтон пост»: «Ливийский диктатор наметил себе высокую жертву — Рональда Рейгана. Он признался в этом в беседе по телефону с эфиопским диктатором Менгисту Хайле Мариамом в августе». Пятого ноября ливийцы сообщили — наши готовят военные маневры вблизи ливийских границ и нападение на Ливию. Можно оправдать свои действия, разве нет?

Андерсон сказал «а», до конца алфавита дошли все остальные: Майк Гетлер, Джеймс Маккарти… Но Эй-би-си сделала телеинтервью с Каддафи — в декабре. Ты помнишь?

— Не очень, а что?

— Я записал его на пленку, дам тебе послушать, а пока пойду сварю кофе. А выпить?

— Я давно решил быть как Джек Андерсон. Если ты настаиваешь, я послушаю интервью и буду готов пересказать его тебе, хотя не вижу в этом большого смысла. Тебе надо собраться с мыслями? — Тон Чипа был жестким.

Розендейл опешил:

— Какими мыслями?

— Кофе — это хорошо, — куда мягче ответил Чип, и Розендейл мгновенно выскочил на кухню.

Чип включил магнитофон. Розендейлу нужна передышка, пусть успокоится.

— БЛАГОДАРЮ ВАС, ПОЛКОВНИК, за то, что вы пригласили нас сюда. Думаю, вам отлично известно, что говорят о вас в Соединенных Штатах. Правительство утверждает, что в его распоряжении имеются материалы, подтверждающие, что вы посылали в США лиц со специальным заданием убить президента Рейгана и других высокопоставленных лиц. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Нас крайне удивляет это известие, и мы видим в нем один из элементов террористической политики администрации Рейгана, направленной против нас. У нас уже нет терпения выслушивать подобные обвинения. Если у американской администрации имеются какие-то доказательства, мы хотели бы увидеть их, чтобы узнать, что это за люди, которые за нашей спиной, за спиной ливийского народа задумали подобное преступление. Мы против убийства кого-либо! С другой стороны, мы готовы сражаться против американских войск, посягающих на наши границы, потому что Америка захватывает нашу, арабскую, землю. Но не в нашем характере кого-либо убивать. Это не наш стиль. Это стиль Америки. Это она готова убить меня, отравить меня. Попытки в подобном духе предпринимались американской администрацией уже неоднократно.

— Вы хотите сказать, полковник, что американцы на самом деле пытались убить вас?

— Да, я уверен в этом. Весь мир уверен в этом. Это правда, и это обернулось проблемой для американского правительства, для ЦРУ.

— Полковник Каддафи, если сообщения о ливийском заговоре против президента США не соответствуют истине, почему, по-вашему, Соединенные Штаты выдвигают против вас подобные обвинения?

— Потому что мы отказываемся склонить голову перед Америкой, отказываемся подчиниться господству Америки, стать ее рабами. Мы хотим быть свободной, неприсоединившейся страной. Америке не по нутру такие люди вообще. Америка хочет обеспечить себе господство над всем миром и всех людей делит либо на врагов Америки, либо на своих рабов, а мы отказываемся быть рабами. Я считаю, что за многими обвинениями против нас кроется сионистская пропаганда. Америка прислушивается к сообщениям из любого источника, если они направлены против ливийского народа. Пусть же США предъявят доказательства — если они у них есть, — мы хотим видеть людей, которые замышляют убить Рейгана. Мы хотим знать, кто их послал. Выяснить это обязаны все.

— Господин полковник, вы уже несколько раз раньше говорили мне, что заинтересованы в установлении нормальных отношений с Соединенными Штатами, и все же эти отношения продолжают ухудшаться. Чем это объясняется?

— Да, мы по-прежнему заинтересованы в том, чтобы иметь хорошие отношения и с Соединенными Штатами, и со всеми другими странами мира. Но Америка отказывается от нормализации отношений.

— Готовы ли вы нормализовать дипломатические отношения?

— Да, мы готовы установить нормальные отношения с Америкой, как и со всеми другими странами мира.

— Готовы ли вы начать переговоры с Соединенными Штатами, разговаривать с американскими должностными лицами?

— Мы готовы обсудить с ними любой вопрос.

— Не встревожили ли вас совместные американо-египетские маневры, военные учения в Египте, которые состоялись недавно?

— Конечно, это насторожило все арабские народы. Мы рассматриваем их не как учения, а как подготовку к агрессии против арабских государств.

— Как вы думаете, почему, по-вашему, Соединенные Штаты оказывают на вас такой нажим?

— Чего тут думать? Это всем ясно! Они с каждым днем становятся наглее в военном, экономическом, психологическом плане — это политика терроризма, направленная против нас. Но мы сыты по горло этой террористической политикой. Мы дадим ей отпор. Все народы, сталкивающиеся с нажимом, с терроризмом США в странах арабского мира, дадут ей отпор.

— Очень хорошо, сэр, но как все это изменить? Как улучшить отношения между вашей страной и Соединенными Штатами?

— Вряд ли мы сможем что-либо изменить, пока американский народ не избавится от Рейгана.

— Значит, вы предлагаете американскому народу избавиться от него, избавиться от Рейгана, но избавиться мирным путем, с помощью выборов? Вы ведь не имеете в виду, что его следует убить?

— Нет, я не имею в виду убийство. Это не мое дело. Я говорю в политическом плане.

— Несмотря на натянутые отношения между нашими странами, в Соединенных Штатах живут и учатся сотни ливийских студентов. Собираетесь ли вы отозвать их домой?

— То, что они находятся там, только свидетельствует о нашей доброй воле в отношении Америки. К сожалению, ЦРУ оказывает на них нажим, пытаясь завербовать часть их в качестве своих агентов. ЦРУ удалось завербовать около тридцати ливийских студентов в Америке, и некоторые фальсифицированные сведения исходят от них.

— Вы хотите сказать, что некоторые ливийские студенты стали агентами США?

— Да, мы уверены в этом.

— Если бы вы могли сейчас поговорить с президентом Рейганом, что бы вы ему сказали?

— Я вынужден был бы сказать ему: в чем дело? Почему вы проводите террористическую политику против нас, против народа Ливии? Мы — маленькая страна, которая хочет быть свободной, неприсоединившейся, заняться своим развитием. Но США ополчились на нас.

— Итак, вы ждете, чтобы правительство США дало вам доказательство существования заговора с целью убийства президента Рейгана, чтобы в свою очередь доказать, что такого заговора со стороны Ливии не существует?

— Мы готовы ознакомиться с результатами расследования, изучить доказательства, потому что мы уверены, что не посылали никого для убийства Рейгана или кого-либо еще. Мы хотим разоблачить эту большую ложь. И в конце концов, я хочу снова подчеркнуть то, что я уже говорил выше, а именно: нам, как стране, как гражданам, надоела террористическая политика, направленная против нас, и мы должны принять свои меры…»

Магнитофон замолчал, и Чип, посмотрев на часы, остановил ленту. Розендейл тут же крикнул из кухни:

— Иду!

Чашки с кофе он поставил на тот же стул, и Чип профессионально отметил: от него уже «несет». «И хорошо, пусть расслабится…»

— В интервью ведь все понятно. — Розендейл тараторил еще быстрее и путаннее, вновь уткнувшись в раскрытую папку. — Но ведь в декабре появились сведения о пяти, потом десяти террористах, уже разгуливающих по стране. Дело дошло до совещаний в Белом доме, обсуждения карательных мер и интервью с Рейганом. Он лихо отбрил репортеров, сказав, что ничего и никого не боится… Джек уже подкинул новую идею — покушавшийся на президента Хинкли стрелял по указанию иранских террористов, которые, как и ливийские… И так далее.

Я не знаю, кто пишет им сценарии в Лэнгли, но писать они умеют. Ведь только в январе директор ФБР Вебстер облегчил свою совесть, сообщив, что бюро никогда не подтверждало сведений о террористах. Июль — январь. Хватит, чтобы вытереть об Ливию ноги?.. Джек прекрасен, он честен. Через несколько дней после Вебстера пишет статью, где говорит: да, мол, была вероятность заговора. Мол, кто-то что-то слышал… Я не я, и собака не моя. Лихо! ЦРУ просчиталось, пусть соображает лучше…

— Ну и что? Что ты мне хочешь сказать? — Чип пожал плечами.

— А только то, что сказал. И еще: в самом конце января президент во время пресс-конференции вновь рассуждает о террористах… Мало? Сегодня он пишет о Ливане. В марте, когда союзники готовили нападение, Джек сообщил, что в Южном Ливане состоялся съезд международных террористов. Ну конечно, заправляли всем палестинцы…

«Самое время», — решил Чип. И вежливо спросил:

— Я не совсем понимаю тебя. Я пришел поговорить о сестре, а не об Андерсоне.

— Но ведь ты спросил меня о ЦРУ и журналистах, вот поэтому я и решил… И еще. Для справки. Кто такой Джек? Свой путь к вершинам журналистики он начал у Дрю Пирсона, которого еще президент Франклин Рузвельт называл «хроническим лгуном». После двадцати лет практики у этого дезинформатора Андерсон занял пост своего шефа и сразу же оболгал тогдашнего помощника президента Рамсфельда, который позднее стал министром обороны. Он обвинил его в расхищении государственных пособий. Рамсфельд тогда был на мушке у ЦРУ. Но не вышло. Когда Джека уличили во лжи, он публично покаялся и признал, что это была фальшивка. Так он избежал суда. Через три года он опять униженно просил прощения за вранье. На этот раз уже у сенатора Иглтона, которого так же беззастенчиво оболгал. Случайно? Черта с два! В мае семьдесят четвертого года бывший директор ЦРУ Колби в специальном письме благодарил Джека от имени разведки за «недавнее сотрудничество». Вот весь твой Андерсон. Чего тогда считать мелких сошек?

— Ты так ставишь вопрос? Мало гнева и презрения, Кевин, в твоей инаугурационной речи.

— Что? — Розендейл, подносивший чашку ко рту, дернулся и залил свои белоснежные брюки. — Вирджил, я просто устал доказывать всем одно и то же. Если бы в Лэнгли выдавали каждому «своему» журналисту по одному только цветочку в знак благодарности, Вашингтон и Нью-Йорк давно превратились бы в клумбы. Не считая того, что корзины с цветами пришлось бы под благовидным предлогом в большом количестве отправлять за границу.

— Прекрасный образ. — Чип говорил совершенно серьезно. — Зачем он пропадает зря? Возьми и напиши, не носи кукиш в кармане. Журналистская братия присосалась хуже пиявок к нашей разведке, чтобы разжиреть от славы и денег. ЦРУ обойдется и без вас!

— Вирджил…

— Я не за тем пришел к тебе. Еще раз объясню: мне нужно знать, кто убил мою сестру? Не как убил и не как ты носил траур. За что ее убили? За то, что она знала о твоих дружках?

— Что ты! Разве тебе не сказали, что этот убийца был наркоманом?

— Тупо! Убил наркоман, который тут же решил покончить с собой? Его совесть замучила, Кевин? И погибшего инспектора тоже? Ты ведь все знаешь? О собранной Джудит информации известно было только тебе. Только с тобой одним она делилась своим сокровенным — считала тебя единомышленником! С кем делился ты?! Будущие андерсоны решили, что еще не время афишировать их фантастическую осведомленность? Ну, что?

— Вирджил, мне нечего сказать! — Оказывается, крик у Розендейла был очень пронзительным.

— Кто они? В письме только инициалы! — Чип вскочил на ноги и наклонился над хозяином квартиры.

— Вирджил, я журналист либеральных взглядов, я никогда бы…

— Ты Хокни! По долгу службы ты сегодня делаешь карьеру на либеральных заметульках, потом выбьешься в когорту всесильных критиканов и заменишь Андерсона… Ты уже видишь себя на его месте? Зачем мы в Лэнгли берем на прокорм такую мразь!

— Мы? Вирджил…

От резкого удара Розендейл свалился на пол лицом вниз. Кресло грохнулось на него.

Когда он поднял лицо, Чип увидел кровь, струившуюся из нижней губы Розендейла. Не вытирая ее, Розендейл четко и медленно произнес:

— Так ты хочешь узнать, кто убил великого борца за справедливость, твою истеричную сестру, любознательную Джудит? Мы! Ты искал убийцу? Не там, сходи в Лэнгли, спроси исполнителей.

Чипа начало трясти.

— Ходи по коридорам и ори: «Кто убил сестру сотрудника ЦРУ за то, что она собрала компрометирующую ЦРУ информацию?! Кто?..»

Чип ринулся к двери. Его догнал крик:

— Ты ищешь истину?! Тогда лучше посмотри в зеркало!!! Провал в Мозамбике, в Никарагуа! Наших парней высылают из Дели! Клегг арестован! Кто виноват? Ты! Ты! Ты — «крот»!

ВИРДЖИЛ ЧИП СТОЯЛ у подъезда, откуда он выскочил, чуть не сбив привратника. Привратник теперь смотрел через окно на странного человека в отлично сшитом костюме. Человек озирался по сторонам и пытался что-то достать из кармана. Наконец вытащил сигареты и тут же уронил пачку… Закрыл лицо руками, зашатался и упал навзничь.

«Надо вызвать «скорую», — прикинул привратник, еще раз посмотрев на элегантно одетого человека, валявшегося у ступенек, и пошел звонить.

Еще одним человеком в доме, который набирал телефонный номер в этот момент, оказался Кевин Розендейл. Дождавшись, пока на другом конце провода ответили, он произнес:

— Говорит Лохматый! Он был и ушел. Абсолютно невменяем, на грани припадка. Действия непредсказуемы.

После этого отправился в ванную комнату, чтобы смыть кровь с лица. Он снял рубашку и долго смотрел на себя в зеркало…

«Скорая помощь» подъехала к дому через десять минут. Вирджил Чип все так же безжизненно лежал на земле, а привратник, давно уже потерявший интерес к происшествиям любого сорта и усвоивший первейшую заповедь благоразумного человека — «не вмешиваться», равнодушно созерцал его через стекло.

Одновременно с каретой «скорой» у подъезда остановился темно-синий «блейзер», автомобиль повышенной проходимости с толстыми, как у грузовика, колесами.

Из «скорой» вылезли санитары с медицинскими сумками и подошли к Чипу. Пока один, пожилой, измерял давление, второй, что помоложе, ловко достал шприц, наполнил его и сделал укол в вену. Тот, который закончил измерять давление, что-то сказал, и его партнер по бригаде еще раз наполнил шприц. Процедура повторилась.

Привратник заметил, что водитель и пассажир «блейзера» с интересом следят за происходящим. Увидев, что водитель вытащил откуда-то микрофон и поднес его ко рту, привратник быстро ретировался со своего наблюдательного пункта, и все дальнейшее происходило без его пассивного участия.

Один из санитаров подтащил к Чипу свернутые носилки. Вдвоем они развернули их и принялись укладывать тело.

Человек, сидевший за рулем «блейзера», спрятал микрофон и подтолкнул своего спутника. Тот выскочил из машины и подлетел к санитарам, прежде чем они успели сделать первый шаг с носилками.

— Что вы кололи ему?

— Героин. — Санитар постарше, несший носилки спереди, попытался обойти долговязого парня в джинсовом костюме.

— Я спрашиваю вас серьезно. Я…

— А я серьезно отвечаю вам, сэр: не мешайте, человеку очень и очень плохо, надо спешить.

— Подождите. — Долговязый вытащил из кармана джинсовой куртки удостоверение и показал первому санитару. — Что вы ему кололи?

— Первый укол — камфара, второй — седуксен, давление у него «в небесах». Что вы хотели еще знать, сэр?

— Больше ничего. Несите его в ту машину. — И парень кивнул на «блейзер». — Машина большая, он поместится на заднем сиденье.

— Думаю, — извиняющимся тоном произнес санитар, — что его перво-наперво надо показать врачу. Мы же не врачи, мы подмастерья. А если он у вас умрет?

— Мы как раз и повезем его в больницу. Давайте быстрее.

— Сэр, мы не знаем, где ваша больница. Может, мы положим его в «скорую» и поедем за вами? Так будет надежнее.

— Хорошо, что вы не знаете. Плохо, что хотите узнать. — Порыв ветра отогнул левую полу джинсовой куртки, и санитар увидел на плече у парня тонкий ремешок, который шел под мышку.

— Пошли. — Санитар развернул носилки в сторону «блейзера».

Когда Чипа, не подававшего признаков жизни, положили плашмя на заднее сиденье и закрыли дверь, первый санитар, вместо того чтобы идти к карете «скорой», решил поинтересоваться, как выглядит «вездеход» сзади.

— Можешь не смотреть. — Долговязый уже сидел на переднем сиденье и произнес это через открытое окно. — Номер штата Флорида. Разве мы не похожи на уроженцев Майами?

«Блейзер» неспешно отъехал от тротуара и на первом же перекрестке повернул направо.

— Что он тебе сказал? Откуда он? — наконец-то выговорил второй санитар, делавший Чипу уколы.

— Он — директор психиатрической больницы, а это их пациент.

— Тимоти, а зачем ты осматривал машину?

— Она мне очень понравилась, такую нечасто встретишь.

— Точно, Тимоти. Вот если я когда накоплю…

Тот, которого называли Тимоти, резко повернулся:

— Давай лучше молчать. Во-первых, это был ложный вызов. Человек просто надрался, как свинья, и решил отдохнуть на асфальте. Во-вторых, нас будет спрашивать шофер, и мы ответим ему то же самое и добавим: случайно проезжали его друзья на машине твоей мечты и подобрали его. «Ха-ха-ха! С кем не бывает, простите его…» Мы простили и уехали.

— Но ведь ты говорил о психиатрической больнице. Парень разве не псих? Зря я колол ему седуксен?

— У него нервный кризис, и он вовсе не псих. Пока… Я надеюсь, что ты ничего не понял и будешь молчать.

— Я и вправду ничего не понял, Тимоти.

В КРОШЕЧНОМ КАБИНЕТЕ, одна из стен которого была окном в операционную, сидели двое. Оба в голубых халатах. На толстеньком мужчине, время от времени наблюдавшем за медсестрами в операционной, халат был застегнут на все пуговицы. Его долговязый собеседник не утруждал себя — просто накинул халат на потертый джинсовый костюм.

— Вам не впервой, док. Мы хотели, чтобы вы опробовали на нем препарат «Истина», который развязывает язык, но посоветовались и решили, что уже все знаем. Чего он нам еще там скажет? Но другим он не должен говорить ничего, правильно, док?

— После лоботомии он, — «док» повернулся и посмотрел на человека, лежащего на операционном столе, — будет чистым листом бумаги. Он будет счастлив и начнет писать свою биографию сначала.

— Вы лирик, док! — Парень захихикал. — Куда уж нам, оперативникам!

«Док» был явно польщен столь неуклюжей лестью.

— Я осчастливил многих людей, которые обращались к вам в Лэнгли с просьбой позволить им начать жить сначала, и лоботомия для меня проще удаления аппендицита.

Парень было заржал, но, встретив осуждающий взгляд «дока», тут же затих.

На интеркоме мигнула лампочка. «Док» нажал клавишу.

— Профессор, все готово, можно начинать.

— Иду. Но сначала принесите мне костюм.

— Хорошо.

Через минуту в кабинет без стука вошла медсестра с небольшой сумкой.

— Поставьте здесь. И начинайте анестезию.

Когда медсестра вышла, долговязый раскрыл сумку.

— Сигареты… зажигалка… ключи… мелочь… носовой платок… расческа… желтый фломастер-маркер… «Паркер»… А вот здесь — бумажник.

Он достал его из сумки и раскрыл:

— Паспорт, кредитная карточка «Дайнерс клаб», карточка «Америкэн экспресс», водительское удостоверение… Так. Письмо. Деньги… Сколько тут? Сотен пять, наверное…

— Мне пора. — «Док» встал с кресла.

— Погодите, самое интересное! Удостоверение Управления по международным связям!

Собеседник долговязого пожал плечами:

— Ничего интересного не вижу. Он начинает новую жизнь, и ему не нужен ни один из этих документов.

— А вот этот, док, тем более. Он просто недействителен, потому что УМС вновь переименовали в ЮСИА!

— Есть много недействительных документов. Хотите, напрягу память? «Ни одно учреждение в системе разведывательных органов не должно организовывать, заключать контрактов или само проводить научные исследования, связанные с проведением экспериментов на людях, за исключением тех случаев, когда они действуют в соответствии с указаниями, сделанными министерством здравоохранения и социальных служб. Согласие человека, на котором проводятся опыты, должно быть документально оформлено, как того требуют эти указания».

— Вы голова, док, поверьте! Заверяю вас. Но у нас все в порядке. Во-первых, мы проводим не какие-то опыты, а давно отработанную операцию. Во-вторых, человек, который на операционном столе, молчит, а разве это не знак согласия?..

— Я в этом не сомневался. Кстати, где наш «новый человек» начнет свою биографию?

— Здесь же, в Сан-Франциско. Туристы на Рыбачьей пристани любят чудаков: музыкантов, художников… И сумасшедших.

— До свидания. Мне действительно пора. — Не протягивая собеседнику руки, «док» вышел из кабинета.

— МИСТЕР ЧИП! МИСТЕР ЧИП! — Рыжий подросток мчался с пирса навстречу медленно бредущему мужчине. — Мистер Чип, вы что, не слышите?

Когда мальчишка подбежал к мужчине шагов на десять, тот поднял глаза на него и улыбнулся. Мальчишка попятился.

— Мистер Чип, вы не узнаете? Рыжий Джерри, которому вы спасли десять долларов? Я вам обещал апельсиновый сок при следующей встрече, сейчас я сбегаю в магазин, подождите!.. — Джерри говорил все тише и тише, конец фразы он произнес еле слышным шепотом. — Что с вами, мистер Чип? Вы больны?

Мужчина улыбнулся и заговорил:

— Вас зовут Вирджил Чип, юноша? Я рад познакомиться. Меня зовут… Забыл. А, вспомнил.

Он посмотрел на лацкан своего пиджака. Джерри увидел два жетона-значка, приколотых один над другим. На верхнем было написано «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско», а на втором — «Награда чертовски хорошему парню».

— Я — чертовски хороший парень. Очень рад видеть вас, мистер Чип. — И шагнул навстречу Джерри.

Рыбаки, ловившие крабов на пирсе, оглянулись, услышав крики, и увидели, как рыжий подросток рванулся прочь с пирса.

Вытаскивая сетку с запутавшимся в ней крабом, рыбак обратился к соседу:

— Хороший парень, этот Джерри. Сколько уже лет сидит здесь рядом с нами и зарабатывает для семьи этой дурацкой ловлей. Жалко, если с ним что-то случилось.

— Да, — ответил сосед, сделав маленький глоток из банки с пивом, — Джерри — умница. Ты знаешь, чего он мне вчера сказал? Хочу, говорит, стать известным журналистом, когда вырасту, таким же, как… Вот незадача, дождь пошел, а у меня нет зонта!

АЛЕКСАНДР СИТОН СТОЯЛ у телекса Ассошиэйтед Пресс, который точно так же, как и стол, был обязательным набором в его кабинете в ЮСИА. С большой скоростью, но очень грамотно, телекс гнал «пустышки».

Ситон посмотрел в окно и не увидел там, как всегда, ничего интересного. Вновь взял телексную ленту. Начали передавать погоду:

Ситон решил дождаться конца сообщения и сорвать длинный и никому не нужный кусок ленты, уже выползшей из телекса. Наконец сводка кончилась. Телекс отбил:

Ситон оторвал ленту и швырнул ее в мусорную корзину.