Мировая история и социальный интеллект

VII

НАУЧНОЕ ПРИМЕНЕНИЕ И ПРАКТИЧЕСКОЕ

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНОГО ИНТЕЛЛЕКТА

(Разрешение дилеммы «базиса» и «надстройки» - Маркс против

Вебера; о необходимых условиях установления устойчивой демократии

и практической невозможности «четвертой волны демократизации»;

недостатки цивилизационной парадигмы)

ГЛАВА I

О СУЩНОСТИ И РАЗЛИЧИИ КУЛЬТУРНЫХ ЯВЛЕНИЙ

Как известно, в переводе с латинского слово «culture» означает

возделывание, воспитание, образование, почитание, развитие;

первоначально оно применялось преимущественно к процессу

обучения человека и в земледелии. Начало научного изучения и

разделения культур связано с именами основателей этнической

психологии Лацаруса и Штейнталя, Вундта, специалиста по

этногеографии Ратцеля, социального философа Спенсера, социологов

Дюркгейма, Тарда и Макса Вебера, который, в частности, считал, что

исследование культур – основная задача социологической науки.

Раздел I

Социальные проявления, которые являются культурными

явлениями

На сегодня в мире существует довольно большое число различных

трактовок термина «культура», что объясняется разнообразием целей,

методов и объектов изучения различных исследователей, а так же

особенностями национальных научных школ. К примеру, немецкие

ученые и философы под этим термином обыкновенно подразумевают

чрезвычайно широкий круг явлений – от духовной (религия, язык,

традиции и обычаи) до сугубо материальной (промышленные

технологии, продукты) сферы. Между тем, большинство определений

культуры, несомненно, гораздо ближе к более узкому, духовному,

социально-гуманитарному пониманию термина, в центре которого

находится человек, его интеллектуальное и социальное формирование,

проявляющееся во взаимоотношениях с другими людьми. Так,

например, американский культуролог Лоуренс Харрисон говорит:

“Следует признать, что слово «культура» довольно расплывчато и

многозначно, но если рассматривать те аспекты культуры, которые

влияют на экономическое, политическое и социальное поведение

народов, значение этого понятия делается более определенным.

Культура – это логически связанная система ценностей, установок и

институтов, влияющих на все аспекты личного и коллективного

поведения” (Харрисон; 1992).

Таким образом, можно утверждать, что область культурных явлений

довольно широка и охватывает взаимоотношения людей в кругу семьи,

между соседями, сослуживцами, друзьями, незнакомыми людьми на

улице, политическими сторонниками и оппонентами, поведение

должностных лиц, отношение к мигрантам и многое другое. Помимо

всего перечисленного в нее необходимо включить и поведение

определенных социальных групп по отношению к другим группам,

принадлежащим как той же самой нации, так и к другим нациям и

цивилизациям.

Однако далеко не все наблюдаемые в жизни акты социального

поведения являются по своей природе культурными явлениями. Но

только такие, которые характеризуются регулярностью повторения и

необычайной устойчивостью во времени – воспроизводятся в течение

жизни целого ряда поколений; поэтому культурные явления, как

правило, ассоциируются с такими понятиями как традиции и обычаи,

которые их порождают. Последние же, по большей части, - это

совокупность представлений, привычек и навыков общественной

деятельности, выступающих одними из регуляторов общественных

отношений в виде иногда передаваемых устно, иногда же письменно

закрепленных норм социального поведения индивидов. (У. Самнер в

понятие обычай включал культурно-обусловленные нормы поведения,

выделяя их из всей совокупности норм).

Между тем, обычаи и традиции не существуют сами по себе: они

интегрированные части целого ряда социальных систем; прежде всего,

морали, а кроме того религии, конституции, государственных и

муниципальных законодательных уложений и т.д. Следовательно,

обычаи и традиции – это наиболее устойчивые и неизменные части

этих систем.

Далее, у разных народов наблюдаемая совокупность культурных

явлений (феноменов) в той или иной степени уникальна;

соответственно обыкновенно выделяют множество национальных

культур. Культуры одних народов более близки, других же совсем

непохожи. Некоторые трактуют культуру, как сгусток общественно-

исторического опыта, почти механистическим и иррациональным

образом передаваемого из поколения в поколение, что в корне неверно.

Очевидно, что постоянство культурных явлений – гораздо более

сложный социальный феномен, ведь многие части и отдельные

элементы моральной системы нации претерпевают постоянные

изменения (то же самое можно сказать и в отношении

законодательства), а другие – почему-то нет. Помимо этого, очень

часто говорят о различиях в культуре Запада и Востока на протяжении

тысячелетий, когда прежние народы этих частей света уже давным-

давно, уйдя в небытие, растворились в истории, а им на смену пришли

новые со своим уникальным социально-историческим опытом.

Необходимо выяснить, почему происходит постоянное воспроизводство

одних и тех же социальных норм преимущественно этического порядка,

у того или иного народа, и почему эти нормы иногда столь различны, а

иногда столь похожи у некоторых населявших прежде и населяющих

ныне землю народов.

Результаты исследования культур чрезвычайно полезны историкам,

социологам, экономистам, политологам и психологам. Все они в той или

иной мере заняты исследованием культур, невзирая на то, что сегодня

существуют и специальные отрасли знания, занимающиеся почти

исключительно выявлением и описанием культурных особенностей

отдельных народов, в частности, этносоциология и социально-

культурная антропология.

Раздел I

О различиях культурных явлений у народов в эпоху

античности

Пожалуй, первыми кто дал нам описание культур различных народов

были античные историки и географы – Геродот, Полибий, Страбон,

Плиний и Тацит; наиболее важные и ценные свидетельства из всех

сохранившихся до наших дней источников мы находим в сочинениях

древнегреческого историка V века до н.э. Геродота и римского историка

конца I – начала II века Публия Корнелия Тацита. Первый из них

запечатлел нравы и традиции множества древних народов и, прежде

всего, двух крупнейших политических противников того времени,

ведших между собою войны – эллинов и персов; второй своим простым,

сжатым и изящным языком описал нравы и культуру наиболее опасных

врагов Римской Империи его времени – галльских и германских племен

на севере и парфян на востоке, а, помимо этого, нравы самих римлян и

беспокоящие его изменения последних от основания республики до

времен расцвета империи.

В своей знаменитой “Истории”, в числе прочего, Геродот отмечает

следующее. Персы сражались хорошо, только будучи под началом

одного человека и из-за страха перед ним были готовы показать свою

храбрость. За отрядами персов стояли их военаначальники с бичами,

ударами которых они подгоняли своих воинов вперед. Что только под

ударами бичей персидские войны могли напасть на численно

превосходящего их противника, предоставленные же сами себе, они

были не способны совершить ничего подобного (Книга VII. 103).

Рассказывает историю взятия города Вавилона персидским царем

Дарием; как перс по имени Зопир собственноручно изуродовал себя,

отрезав себе нос и уши, дабы тем самым проявить преданность царю и

помочь тому захватить наконец непреступный город: он пробрался в

осажденный город и, утверждая, что его покалечил царь, вошел в

доверие к его защитникам, а затем, во время очередного приступа,

открыв одни из городских ворот, предал их. Затем в награду за службу

Дарий оказывал ему великие почести, которых не удостаивался ни один

другой его подданный (Книга III. 154-158.).

На пиру персидский царь по традиции не мог отказать ни в одной

просьбе, какой бы она не была (по-видимому, для демонстрации своего

могущества и доброты). Кроме этого, у него в окружении были

чиновники, именуемые «око» и «уши»; они наблюдали и

контролировали окружение царя и то, что происходило во дворце (Книга

I. 114.). У царя был секретарь, через которого передавались просьбы и

поручения, и который по этой причине считался влиятельнейшим

человеком в государстве. Об отношении персов к другим народам

Геродот говорит: “Сами они, по их собственному мнению, во всех

отношениях далеко превосходят всех людей на свете, остальные же

люди, как они считают, обладают доблестью в зависимости от

отдаленности; людей, живущих далее всего от них, они считают

самыми негодными ”(Книга I. 134).

Помимо сведений о персидских царях греческий историк приводит

весьма интересные факты и о другом восточном деспоте, царе Мидии

Деиоке, и местном политическом устройстве. Этот царь запретил себя

лицезреть и все вопросы, просьбы или приказы передавались

посредством слуг. Руководствовался же он при этом следующими

соображениями: “Не видя его, они не будут завидовать или посягать на

его жизнь, но, как он думал, будут считать его высшим существом”.

“Когда он установил такие порядки и упрочил царскую власть, то строго

соблюдал законность. Жалобы подавались царю в письменном виде.

Слыша о каком-нибудь преступлении, он Деиок призывал к себе

виновников и наказывал их по заслугам. По всей стране у него были

соглядатаи и наушники” (Книга I. 99, 100).

Между тем, эллинские нравы и обычаи были во многом прямо

противоположны им. Лакедемоняне обыкновенно рвались в бой и очень

часто первыми нападали на численно превосходящие силы врага. Этой

же чертой обладало и римское войско, которое в отдельных случаях

без наличия приказа, а иногда и вопреки нему вступало в схватку с

противником; однажды, как рассказывает Саллюстий, “римский

полководец Авл Манлий Торкван во время галльской войны повелел

казнить своего сына за то, что тот, нарушив приказ, вступил в бой с

врагом” (О заговоре Катилины. 51).

Геродот сообщает, что при тирании афиняне не могли выиграть ни

одной войны, так как не хотели, чтобы все плоды победы достались

тирану, после же установления демократии стали вновь одерживать

победы; а у варваров, то есть персов, все наоборот: они жаждут

милостей от деспота и раздачи его даров (Книга V. 78). Рассказывает,

как персы предлагали некоторым грекам служить у них, показывая, как

их царь щедр и благодарен, но те им отвечали: они знают, что такое

быть рабом, но им не известна свобода и ее ценность (Книга VII. 135).

Кроме перечисленного, как хорошо известно, у афинян в отличие от

восточных народов, практиковалось всеобщее и открытое обсуждение

городских и военных дел, суды играли важную роль в общественной и

политической жизни, вследствие чего было развито риторическое

мастерство и искусство защиты.

В свою очередь, Тацит в своем произведении “О происхождении

германцев и местоположении Германии”, - которое, по-видимому, было

написано, частично, с целью сопоставить образ жизни и культуру

римлян времен принципата с нравами и обычаями многочисленных

германских народностей, - отмечает бедность жизни варваров, их

стремление выжать из земли все, что она может сама дать, а не

возделывать ее ежедневным и кропотливым трудом. Повествует о

всеохватывающей неорганизованности и многочисленных распрях в

среде германцев, о том, что им не хватает выдержки, дисциплины и

ответственности на поле боя. Описывает удивительное сочетание

анархического типа свободы, когда каждый стремится к только личным

эгоистическим интересам, презирая общественные, с одной стороны, и

неограниченную тиранию вождей, с другой. С его точки зрения именно

удивительной соединение своеволия и раболепия – основные черты

варварства.

В другом своем сочинении, знаменитых “Аналлах”, говоря о германских

племенах, Тацит замечает: “Ведь у варваров в ком больше дерзости,

тот и пользуется большим доверием и, когда поднимается народное

движение, берет верх над всеми другими” (Книга I. 57). Там же

отмечает несходство нравов римлян и, живущих на востоке, парфян,

проявляющееся, среди прочего, в том, что воспитанных в Риме по его

законам и обычаям отпрысков парфянских царей, которых римское

государство пыталось в собственных целях усадить на престол в

Парфии, местные жители не принимали по причине различия культур, в

результате чего те очень быстро теряли власть, оказываясь жертвой

смуты или дворцового переворота. Вот что Тацит сообщает об одном

таком ставленнике: “Его доступность, ласковость и доброжелательность

– добродетели неведомые у парфян, - были, на их взгляд, не более чем

пороками; и поскольку все это несходно было с их нравами, они питали

равную ненависть и к дурному, и к хорошему в нем” (Книга II. 2).

Что касается римских нравов, то Тацит, вслед за Саллюстием, был

обеспокоен и удручен ослаблением общественных добродетелей и

падением гражданского духа (так называемого, virtus), тем, что все

больше завоевывали умы жажда власти и денег, показное и

расточительное потребление. Однако даже в условиях падения нравов

и практически неограниченной власти принцепса сенатская оппозиция

продолжала играть определенную роль в жизни империи (например, в

части утверждения значительной части государственных расходов),

публичная политика не была под запретом, нарушение закона, как

правило, осуждалось, суды были относительно независимы, а

некоторые императоры стремились сохранить для государства древние

римские фамилии, оказавшиеся в тяжелом финансовом положении, за

счет помощи из казны.

Раздел I I

О различиях в более позднее время

Тацит был последним великим римским историком: последующие

поколения последних, по большей части, оставили нам лишь

жизнеописания Цезарей. После падения Западной Римской Империи

Европа погрузилась в средневековье и только с эпохой возрождения и

великих географических открытий, вызвавших взрывной рост торговых

связей и интенсификацию дипломатических отношений между

народами принадлежащими самым разным цивилизациям и культурам

(Хантингтон считает, что регулярные отношения между цивилизациями

начались после 1500 года), появляются новые интересные письменные

источники; их авторами преимущественно были дипломаты, военные и

торговые агенты. Тем временем, основными политическими

противниками западных держав, принадлежащих иным культурам,

становятся оттоманская и российская империи.

О быте, нравах и жизненных устоях жителей оттоманской империи и

природе ее политической системы подробно рассказывает польский

князь и великий посол в Турции Кшиштоф Збаражзкий. В числе прочего,

он сообщает следующее: в государстве процветает повсеместная

коррупция, в том числе в армии; очень слабо развит институт частной

собственности, прежде всего, на землю (почти вся она принадлежит

государству, то есть султану); неразвитость законодательства и

судебной системы. Далее отмечает, что турецкая монархия

существенным образом отличается от всех европейских монархий того

времени: хотя в Турции имеются разные сословия у них один государь,

перед которым все остальные – невольники. “Там происходят чудесные

превращения: из огородника, зверолова – сразу же в короли, монархи.

И вот уже вновь становится ничем, словно действующие лица в какой-

то комедии”. “Власть этого государя абсолютная, от него, как от земного

Бога, исходят добро и зло, порицание которых в душах человеческих

есть бесчестие и грех. Этот монарх – основа и опора всего. На все – его

воля. Без нее у невольников нет ни семьи, ни почета, ни

наследственного достояния. Поэтому никакие партии, никакие союзы не

образуются, ибо назавтра не сын, а султан унаследует твое имущество.

Такова судьба всех. Возвышение определяется не рождением, не

достоинствами” (К. Збаражский. О состоянии оттоманской империи и ее

войска; 1624).

Помимо этого отмечается, что между подданными нет прочной дружбы

и доверия, постоянные зависть и соперничество; уважением пользуется

только тот, кто на службе у султана, потеря должности подобна смерти,

отчего каждый стремится любыми средствами – вплоть до оговоров и

клеветы, стать ближе к монарху.

Что касается России, то имеющиеся исторические источники отмечают

следующее. Русские отличаются беспощадностью и жестокостью,

которые почти не относят к числу пороков, считая их дозволенными и

необходимыми (Рейтенфельдс; 1680); они предпочитают использовать

насилие, а не разум (Ульфельд; 1608). Кроме этого, для русских

характерны: смышленость и хитрость, склонность к обману и коварство.

“Что касается до верности слову, то русские большей частью считают

его почти ни по чем, как скоро могут что-нибудь выиграть обманом и

нарушить данное обещание” (Флетчер; 1591). В то же самое время

московиты о себе имеют самое высокое мнение, считая, что их страна и

образ жизни самые счастливые из всех, остальные же народы, по их

мнению, достойны презрения.

В отношении государственной службы, политического режима и прав

подданных сообщается, что русские чиновники отличаются чванством,

самомнением и склонны к произволу, а в достижении должностей не

ограничивают себя никакими правилами. Правление является

абсолютным до последней степени, не ограниченным никаким законом

или обычаем – все зависит от прихотей монарха; обычное приветствие

высшей знати царю: “я твой раб, возьми мою голову”. “Московия,

свергнувши иго татар, сделалось с этого времени значительным

государством, управляемым своими собственными князьями. И, как это

было у всех варварских народов, власть их была велика так, что они

обращались со своими подданными, как с рабами, располагая их

имуществом и жизнью, как им казалось лучше. Это-то и побудило

турецкого пашу выразиться, что его властитель и царь московский

самые неограниченные монархи. Действительно, власть их не имеет

предела, воля их считается законом, и как бы она не была противна

божеским и человеческим законам, она считается неизменною. Таким

образом, правление Московии не только монархическое, но даже

деспотическое или тираническое, потому что цари не только монархи,

но и высшие господа, и безусловные хозяева жизни и имущества своих

подданных” (Карлейль; 1665). В свою очередь, де Кюстин, посетивший

страну в девятнадцатом столетии, рассказывает историю одного

уволенного царем высокопоставленного русского чиновника. Тот после

своей отставке оказался как бы живым трупом: все его стали избегать,

не замечать, включая друзей и людей, которым он оказывал различные

услуги. Это необычайно поразило французского путешественника, ибо

резко контрастировало с совпавшей по времени отставкой королем

одного французского министра, который, почувствовав облегчение, был

чрезвычайно ей рад (см. де Кюстин. Россия в 1839 году).

Между тем, для европейской (западной) цивилизации аналогичного

периода были характерны такие культурные феномены, как осознание

себя преемницей античной культуры, разделение власти на духовную и

светскую, господство и уважение закона, наличие сильной и

независимой аристократии и элиты, социальный плюрализм и

индивидуализм.

Раздел IV

О современных культурологических исследованиях

Если во второй половине девятнадцатого столетия и в самом начале

двадцатого века культурологические исследования активно

развивались, прежде всего, в рамках этнической психологии,

антропологии и социологии, то позднее их интенсивность и

общественный интерес к ним заметно снизились, чему были свои

причины. Во-первых, на протяжении большей части двадцатого

столетия существовала сильная вера в могущество и всевластие

социальной инженерии, способной привести к общественному

прогрессу, невзирая ни на какие, в том числе и культурные преграды.

Во-вторых, политическая идеологической войны, когда мир был

поделен на два враждующих лагеря, каждый из которых несмотря ни на

что любой ценой старался его расширить, весьма мало способствовала

изучению культурных факторов. В-третьих, после краха и ужасающих

последствий нацизма, во многом основывающегося на рассово-

антропологической теории Гобино, сравнительный анализ культур если

и не был под запретом, то, как минимум, не приветствовался и даже

этически осуждался.

Однако в последние два десятилетия в мире произошло возрождение

интереса к природе и происхождению культурных различий у разных

народов вследствие, во-первых, многочисленных проблем

экономической и политической модернизации во множестве стран Азии,

Африки и Латинской Америки в 50-70-х годах. Во-вторых, вследствие

сложностей перехода нескольких десятков восточно-европейских и

азиатских стран, после краха коммунистической идеи и распада

социалистического лагеря в конце 80-х, от автократического

социализма к рыночно ориентированной экономике и либеральной

демократии, который осуществлялся крайне неравномерно и с разным

успехом. В-третьих, из-за возникшей потребности определить круг

потенциальных новых членов североатлантической системы

безопасности и Европейского Союза. Но самым главным фактором

стали усиливающиеся процессы глобализации – рост миграции,

расширения мировой торговли и обмена информацией, вызвавших

потребность в самоидентификации людей во всем мире.

Одними научное исследование культур проводилось с целью прояснить

влияние культурных факторов на политическое устройство (Липсет,

Патнэм), другими – с целью установить связь между культурой и

экономическим развитие (Харрисон, Фукуяма), третьими же двигало

стремление к изучению основных проблем глобальной политики и

осмысления будущего международных отношений (Хантингтон).

Так в отношении современной латиноамериканской культуры Лоуренс

Харрисон, во многом основываясь на богатом эмпирическом материале

собранным за долгие годы аргентинским публицистом Мариано

Грондоной, приводит следующий перечень выявленных ими фактов

социального поведения. Иерархическое восприятие общественной

жизни, склонность к авторитарному стилю управления и патернализму,

высокая концентрация власти, обеспечивающая подавление, царящих в

обществе, преступности и насилия, которая, в свою очередь, часто

используется как средство обогащения государственных служащих,

способствуя высокому уровню коррупции. Борьба за власть часто

воспринимается в качестве приоритетной жизненной цели (так

называемый, «мачизм»). Труд представляется людям в виде бремени и

проклятья, подрывающего полноценную и счастливую жизнь, а

богатство – в виде подлежащего распределению ограниченного

ресурса, который невозможно обрести честным и законным образом,

вследствие чего существует проблема легитимизации частной

собственности, над решением которой вот уже несколько десятилетий

безуспешно бьется известный перуанский экономист Эрнандо де Сото.

Экономическая конкуренция и новации воспринимаются как

угрожающая стабильности агрессия. Политическое инакомыслие

подавляется; в нем видят угрозу политической стабильности и

тщательно скрываемое желание обогатиться. Как итог всего

перечисленного: люди подозрительны, не склонны доверять друг другу

за пределами узкого семейного круга (низкий радиус доверия),

недоброжелательны, агрессивны и жестоки по отношению к чужим (см.

Л. Харрисон. Кто процветает? 1992).

В свою очередь, китайской (и некоторым другим азиатским) культуре

соответствуют: признание ценности власти, иерархия, подчиненность

личных прав и интересов коллективным, верховенство государства над

обществом и обществом над личностью (С. Хантингтон. Столкновение

цивилизаций и преобразование мирового порядка. Глава 9. 1996).

Трудовая деятельность не является самоценной, а мышление людей

характеризуется отвлеченностью и созерцательностью, что отмечал

еще Вебер. Для китайцев более важны личностные отношения, нежели

законы и письменные обязательства.

Если обратить внимание на особенности исламской культуры, то, по

мнению немецкого публициста Ральфа Джордано, ей присущи.

Отсутствие критического мышления, сама же критика воспринимается

как оскорбление (здесь уместно вспомнить недавние случаи убийств

мусульманскими эмигрантами пожилых людей в Германии и Голландии,

которые делали им мелкие замечания). Склонность винить в своих

неудачах окружающих, тотальное подчинение; неравенство полов,

патриархальность и безоговорочное следование религиозным

авторитетам. Хантигтон, со своей стороны, добавляет, что в исламском

мире исторически “преданность выказывалась племени, клану, семье,

но не государству” (Столкновение цивилизаций и преобразование

мирового порядка. Глава 7).

Латиноамериканская, китайская, исламская и некоторые другие

культуры существенным образом отличны от современной западной

ментальности, основополагающими чертами которой являются:

рационализация жизни, политическая лояльность и преданность к

государству, отсутствие жесткой иерархии. Наличие прав и свобод,

развитой и независимой судебной системы, публичная политика,

эгалитаризм. Терпимость к неопределенности и ориентация на

долговременные цели; признание ценности трудовой деятельности и

экономического успеха. Социально ответственное поведение и

развитые традиции благотворительности; индивидуализм и стремление

к самовыражению.

Размышления по поводу культурных феноменов

Естественно, представленное выше описание культур весьма

несовершенно: как в части временной и географической широты

(многие существовавшие ранее и нынешние культуры просто не вошли

в него), так и в части подробности и глубины описания отдельных

культур. Это просто не является задачей данного исследования. Для

его целей – выявления природы и основы социальных процессов

(движущих сил социальной истории), представленного здесь культурно-

антропологического материала вполне достаточно, по крайней мере,

для того, чтобы задаться целым рядом любопытных вопросов, осознать

их важность и попытаться затем, в ходе дальнейшего изложения,

ответить на них. Вопросы же эти таковы.

1. Почему отдельные элементы социальных систем, порождающие

культурные феномены у каждого народа, настолько устойчивы, что ни

время, ни беспрецедентный рост производительных сил последних

столетий не способны изменить их, хотя множество прочих частей тех

же самых систем трансформируются под влиянием этих факторов?

2. Почему вообще существуют и каковы происхождение и природа

дифференциации отдельных устойчивых элементов социальных

систем у различных народов?

3. И самое поразительное. Почему у ряда народов, принадлежащих

совершенно разным цивилизациям, проживающих в разном климате,

имеющих разную веру и в отдельных случаях даже различный ее тип

(политеизм или монотеизм), разрез глаз и цвет кожи мы часто

наблюдаем практически полное сходство некоторых культурных

аспектов, странным и загадочным образом вновь и вновь

появляющихся через сотни и даже тысячи лет в различных частях

света?

В подтверждении последнего можно привести множество

разнообразных примеров, известных из истории. В частности, как

отмечал Геродот, в V веке до н.э. у персов существовал обычай

подгонять отряды, охваченных страхом воинов, ударами бичей, что не

возможно было себе представить у спартанцев, афинян или римлян (по

крайней мере, в материнских частях, исключая союзников). Спустя

почти две тысячи лет подобные методы практиковались в турецкой

армии: так при штурме османами Константинополя в 1453 году

многоязычное нерегулярное войско подгоняли ударами плетей и

железных прутьев, шедшие позади специальные отряды. А совсем

недавно уже в двадцатом столетии русские в первую и вторую мировую

войну использовали для тех же целей особые «заградительные

отряды», расстреливающие самовольно отступающих (приказы

царского генерала Брусилова и коммунистического тирана Сталина).

Что не могло придти в голову не только американцам, британцам или

французам, но даже преступному фашистскому режиму, ибо такие

действия в отношении людей западной культуры привели бы не к

усилению войска, как в случаи с русскими, а к его ослаблению и полной

деморализации. Британский военный историк Кристофер Бишоп

замечает: “Дисциплинарные проблемы, однако, оставались

относительно редким явлением, по крайней мере, до 1945 года.

Советские комиссары могли гнать свои войска в бой, как скот, но

немецкие офицеры знали, что боевая эффективность требует

свободной воли солдат” (К. Бишоп. Немецкая пехота Второй мировой

войны).

Далее, как свидетельствует Геродот, афиняне, утратив гражданские

права и свободы, стали плохо сражаться и не могли выиграть ни одного

сражения. Нет никаких сомнений, что установление тирании сегодня

вызвало бы сходное разлагающее действие на большинство армий

западного мира.

Публичная политика была обычным делом в Афинах и Риме, а в наше

время вновь возродилась в Соединенных Штатах, в Европе и

некоторых других местах; между тем, бюрократия и деспотизм

существовали в Персии, затем в Византии, Османской и Российской

империях.

Макс Вебер считал, что «трудовая этика» и развитие капитализма на

Западе – порождение протестантизма; между тем, аналогичную

склонность к упорному и добросовестному труду мы находим и в

совершенно другой части света – в Японии (как известно, Роберт Белла

доказал сходство японской трудовой этики с трудовой этикой

кальвинизма).

Несомненно, все перечисленные совпадения не могут быть следствием

случайного стечения обстоятельств, а являются внешним проявлением

какого-то очень важного социального фактора, оказывающего

определяющее значение на ход всемирной истории (включая войны,

миграции и т.д.), но тщательно скрытого от наших глаз пестротой

исторических событий. Еще Эдвард Тейлор, знаменитый британский

антрополог конца 19-го – начала 20-го века, заметил удивительное

воскрешение тех же самых культурных артефактов: он считал, что

подобно животным и растениям обычаи и культурные феномены могут

мигрировать из одного географического района в другой, из одной

исторической эпохи в другую. Но как я докажу впоследствии в

большинстве случаев миграция обычаев по своей природе совершенно

не похожа на миграцию флоры и фауны, посредством переноса семян

или перемещения потомства, а имеет радикально иной характер. Ведь

совершенно очевидно, что между древними персами и русскими,

древними греками, современными американцами и японцами очень

мало общего во внешности и происхождении, а слепое копирование

чужих обычаев невозможно (в любом случае необходимо объяснить,

почему одни чужеродные обычаи и традиции перенимаются, а другие

отвергаются). Что поэтому происхождение сходных культурных явлений

в разных частях света и исторических эпохах, как правило, основано не

на заимствованиях, а имеет собственное органическое происхождение.

Как бы там ни было перечисленные вопросы столь важны, что от них

нельзя просто отмахнуться, каким бы сложным не было получение

ответов, ибо от этого зависит понимание принципов функционирования

сегодняшнего все более глобализующегося мира. И, надо отметить,

многие это осознают: “Вне зависимости от того, ведет противостояние

культур к конфликту или прогрессу и дальнейшей адаптации, сегодня

стало жизненно важным выработать более глубокое понимание в

отношении того, что делает различные культуры различными и что

составляет основу их формирования, - ибо проблемы глобальной

конкуренции, как политической, так и экономической, все чаще будут

формулироваться именно в терминах культуры” (Ф. Фукуяма. Доверие.

Социальные добродетели и путь к процветанию. Часть I. Глава I. 1995).

ГЛАВА I

СОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

Предваряя дальнейшее изложение, следует сказать несколько слов об

истории возникновения и научного употребления термина «социальный

интеллект». В 1920 году американский психолог Эдвард Торндайк

опубликовал небольшую статью под заголовком “Интеллект и его

использование”, в которой он выделил несколько видов человеческого

интеллекта – абстрактный, практический и социальный; последний из

них определялся Торндайком как способность действовать мудро в

межличностном общении. Спустя несколько десятилетий, в 60-х годах,

Гилфорд несколько расширил его классификации, а кроме этого были

осуществлены попытки измерить уровень социального интеллекта (в

частности, тесты Салливен). Таким образом, под аббревиатурой

«социальный интеллект» психологи, как правило, понимают

способность человека понимать поведение окружающих (их мотивы,

цели и задачи) и его умение взаимодействовать с другими людьми,

которыми конкретные личности, разумеется, наделены далеко не в

равной степени. По мнению психологов, социальный интеллект

индивида формируется в процессе его социализации под воздействием

культуры, образования, воспитания и множества других причин (Об

истории изучения социального интеллекта психологами см. Френк

Лэнди; 2005).

Что касается представителей прочих общественных дисциплин

(этологов, социальных психологов и философов), то употребление ими

термина «социальный интеллект» в настоящее время носит

произвольный и спорадический характер. В отдельных случаях под ним

подразумеваются: навыки социального взаимодействия индивидов,

способность общества решать важнейшие социальные проблемы

(голода, эпидемий, войн, экологии), разумность, целесообразность и

контроль происходящих социальных процессов, а иногда некое

«коллективное сознание» независящее от воли и сознания конкретного

индивида.

Раздел I

О социальном интеллекте

Существует достаточно много различных научных трактовок

человеческого интеллекта. В общем случае, под ним подразумевается

некая общая умственная способность, благодаря которой человек в

состоянии познавать окружающий мир, понимать суть вещей, делать

заключения, планировать свою деятельность, решать стоящие перед

ним проблемы, абстрактно мыслить, создавать и понимать сложные

идеи (см. Л. Готтфредсон. Мейнстрим науки о интеллекте. 1994).

Здесь, вероятно, следует особо отметить, что понятие интеллекта и его

научное использование довольно часто наталкиваются на разного рода

необоснованные возражения. Чтобы развенчать подобного рода

предубежденность, будет уместно процитировать Айзенка: “Интеллект

больше, чем какое-либо другое научное понятие в психологии оказался

объектом споров, критики и неприятия. Последние в значительной мере

носят философский характер и, таким образом, не особенно влияют на

работу экспериментатора. Часто декларируется, что интеллект – нечто

несущественное, и поэтому любые попытки его измерить

беспредметны. Однако говорить так – значит не понимать самой

природы науки. Мы вовсе не стремимся придать материальность и в

равной мере не утверждаем, что он «существует» в том же смысле, что

и любой объект нашего окружения. Интеллект – научное понятие, такое

же, как гравитация, эфир, электричество, химические связи, - все они не

«существуют» в этом смысле, что, однако, не делает их менее ценными

в качестве научных концепций” (Г. Айзенк. Понятие и определение

интеллекта. 1986).

Не подлежит сомнению, что интеллект человека может применяться им

для решения широкого круг жизненных задач: для обустройства

домашнего очага, разрешения поставленных перед ним руководством

профессиональных задач и многих других. Нас же здесь, естественно,

интересует его практическое употребление в сфере регулирования

социальных взаимоотношений между людьми. А так как подобного рода

отношения, как было уже сказано, регламентируются различного рода

социальными системами (моралью, законами, корпоративной этикой и

т.д.), то они, в сущности, суть порождение и отражение социального

интеллекта индивидов, образующих общество, чья деятельность

упорядочивается благодаря совокупности этих систем.

Далее, очевидно, что уровни социальных интеллектов конкретных

индивидов внутри того или иного сообщества (обыкновенно, нации)

несколько различаются, прежде всего, ввиду различия сфер их

профессиональной деятельности. Интеллектуальные способности,

скажем, сельскохозяйственных или промышленных рабочих, в среднем,

ниже, чем аналогичные способности у мелких коммерсантов, а у

последних, в свою очередь, ниже, нежели у лиц занятых юридической

практикой. Эти различия приводят к некоторым особенностям

социальных систем (нравственной и корпоративной этике)

свойственных конкретным социальным группам. Вместе с тем не

подлежит сомнению, что нравственные системы этих групп имеют

множество общих элементов, так как члены различных групп и

профессиональных сообществ, населяя одну страну и часто общаясь

меду собою (обмениваясь продуктами труда т.д.), неизбежно

вырабатывают общие правила проживания или, как сказал бы Ницше,

“общий язык добра и зла” (Ф. Ницше. Так говорил Заратустра).

Конечно, научное употребление любого термина, в том числе и

словосочетания «социальный интеллект» непосредственно зависит от

области и предмета исследования, а так же от конкретных задач

последнего. Ясно, что психологи преимущественно будут

акцентировать свое внимание на межличностных взаимоотношениях

индивидов и на психических особенностях личности, дающих той

преимущества или, напротив, отягощающих ее жизнь в обществе.

Между тем, в социальной философии и социологической науке

наиболее продуктивным будет именно описанное мною здесь

понимание данного термина – как способности создавать

разнообразные, писанные и негласные системы социальных норм и

правил, призванных упорядочить и облегчить жизнь индивидов, сделать

ее более безопасной и комфортной. Прочие же трактовки, время от

времени используемые в этих отраслях человеческого знания, такие как

способность общества решать наиболее насущные проблемы и

вызовы, качество и рациональность социальных процессов или

способность общества к усвоению и использованию имеющейся

совокупности знаний в целях его развития, по сути, более удаленные и

специфичные, а потому и неизбежно и более размытые отражения и

последствия деятельности социального интеллекта.

Предложенная мною трактовка социального интеллекта, как мы это

вскоре увидим, поможет объяснить и подробно описать механизм

воспроизводства отдельных особых культур. И, тем самым, во-первых,

прояснить природу и причины возникновения культурных феноменов у

конкретных народов. А, во-вторых, понять, почему сходные культурные

явления вновь и вновь через столетия и тысячелетия появляются в

разных частях мира у несвязанных общей историей и предками

народов, в то время как у других народов, имеющих общее

происхождение, со временем усиливается дифференциация культурной

и общественной жизни.

Раздел I

Об уровне социального интеллекта и его устойчивости во

времени и пространстве

Несомненно, как у живущих в прошлом, так и у нынешних народов

существуют значительные отличия в способности создавать разного

рода социальные системы, регламентирующие жизнь и социальное

поведение, как правило, довольно эгоистически настроенных

индивидуумов. Существует прямая связь между уровнем социального

интеллекта нации и качеством, сложность и рационализмом ее

социальных систем. Проще говоря, чем выше уровень социального

интеллекта, тем более развиты ее социальные системы и, наоборот,

чем он ниже, тем более примитивными, плохо структурированными,

более неопределенными (и, соответственно, менее эффективными),

регламентирующими социальную жизнь системами она будет обладать.

Если население какой-либо страны в своем большинстве имеет

ограниченный круг жизненных целей, что является обычным явлением

для жителей слаборазвитых стран (примитивизм потребностей); если

ее члены не способны посмотреть на себя глазами друг друга,

представить себя на месте другого, определить стратегию собственного

поведения, учитывая все многообразие альтернатив последнего; если

оно не понимает жизненных планов, помыслов и поступков

окружающих, иными словами, мало способно к социальному

воображению и мышлению, то: оно оказывается неспособным и

создавать совершенные и облегчающие жизнь социальные институты, к

примеру, морали. В обратном случае, когда население наделено всеми

перечисленными качествами, оно в состоянии создавать развитые и

адекватные социальной среде институты.

Взять ту же систему общественной морали. У наций с более высоким

уровнем социального интеллекта она будет характеризоваться такими

качествами, как охват большого количества людей, универсальностью

и многочисленностью норм и правил поведения. В свою очередь, у

наций обладающих низким уровнем социального интеллекта ее охват

будет гораздо ниже, а действие, скорее всего, будет распространяться

только на членов семьи или клана (явление, которое Эдвард Бэнфилд

окрестил «аморальный фамилизм»), а универсальность применения

норм будет крайне низкой (применение по желанию, по ситуации, что

можно назвать «избирательной моралью»).

Что касается причин, которые определяют постоянство или

устойчивость социального интеллекта нации во времени и

пространстве, то их всего две. Унификация социальных интеллектов

индивидуумов внутри одного поколения, вследствие необходимости

придерживаться одинаковых действующих в обществе регуляторных

систем. И передача конкретного уровня социального интеллекта от

одного поколения к последующему посредством качества и сложности

используемых и передаваемых в наследство социальных систем.

Связи с первой из них, здесь уместно вспомнить об одном интересном

персонаже древнегреческой мифологии – разбойнике по имени

Прокруст, который промышлял тем, что обманом заманивал в свой дом

встречавшихся ему на дороге людей, где затем укладывал их на свое

страшное ложе. Тех, кому оно было слишком коротко, он обрубал ноги;

тех, кому оно было напротив велико, вытягивал по его длине, причиняя

тяжкие страдания. Впоследствии выражение «прокрустово ложе» стало

весьма расхожим и означало подогнать что-либо или кого-либо под

известную мерку или стандарт, невзирая на все сложности и побочные

издержки. Так вот, общественная жизнь нации, регулируемая

множеством социальных норм, с точки зрения воздействия на

интеллект и психологию индивидуумов в значительной степени похожа

на упомянутое прокрустово ложе.

Чтобы быть принятым и успешным в любом обществе попадающий в

него и проживающий в нем человек должен принять господствующие в

нем нормы и правила. Эти правила совместного бытия требуют

наличия определенного уровня социального интеллекта, ибо их слепого

копирования недостаточно, ведь в жизни часто возникают

нестандартные ситуации, принятие решения в которых требует работы

мысли. По причине этого социальный интеллект даже взрослого

индивида, если его уровень недостаточен, будет, по мере возможности

и обстоятельств, развиваться и усовершенствоваться; в противном

случае, когда уровень социального интеллекта субъекта значительно

выше, он будет постепенно деградировать до необходимого уровня, так

как не будет регулярно востребован в практической жизни. (На самом

деле, высокий уровень социального интеллекта может быть даже

вреден и опасен для человека, и может привести к тому, что Бенедикт

Харман назвал термином «антисоциальное наказание»).

Однако, самый важный период унификации уровня социального

интеллекта нации – детство. Ведь преимущественно именно в этот

период происходит формирование человека и развитие его интеллекта

до известного уровня. Именно в эти годы, как привило, родители тесно

общаются со своим ребенком, передавая тому начальные знания о

добре и зле, дурном и хорошем и обучая его основным правилам

социального поведения, объясняя их смысл и показывая их на примере

собственного поведения между собою и прочими людьми.

Помимо передачи социального интеллекта во времени, он может в

отдельных случаях распространяться и в пространстве вместе с

переносящим его в результате миграции населением. Так нынешние

жители Австралии, Новой Зеландии, Соединенных Штатов и Канады в

значительной мере сохранили высокий уровень социального

интеллекта населения Соединенного Королевства и других

западноевропейских народов. Здесь важно отметить, что значительная

часть первых эмигрантов не отличалась образованность и

нравственностью, а состояла скорее из лиц совершивших преступления

и бежавших от тюрьмы или виселицы и прочих асоциальных

элементов. Например, заселение района реки Миссисипи,

осуществляемое одноименной французской компанией,

преимущественно, заключалось в том, что ее агенты вылавливали на

улицах Парижа проституток, бродяг и нищих, которых затем с согласия

властей насильственно, под крики, стоны и плач, сажали на корабли

компании и отправляли в Новый Свет. Но, что важно, все эти люди,

несмотря на их прежние наклонности и недостойный образ жизни, были

европейцами и обладали одним неоспоримым преимуществом –

высоким уровнем общественного интеллекта, который они

использовали для регламентации социальной жизни на новом месте, а

затем передали его своим детям и внукам; в результате в истории

появилось несколько свободных, богатых и процветающих стран. И

можно не сомневаться: если бы эти территории были заселены

китайскими мандаринами или русскими аристократами, то они не

достигли бы и половины того, чем обладают и гордятся ныне.

В свое время британский экономист Альфред Маршалл отмечал, что

разрушенные в войнах города и разоренные страны очень быстро

восстанавливают свое благосостояние, и основная причина этого в

сохранении научного и технологического знания, позволяющего быстро

восстанавливать прежний уровень материального благополучия.

Действие социального интеллекта в чем-то похоже. Если предположить,

что группа индивидов с развитым социальным интеллектом полностью

теряет социальную память, не помнит ни традиций, ни обычаев, ни

прочих социальных норм, то она, благодаря сохранившемуся уровню

социального интеллекта довольно быстро вновь выработает те же

самые правила, хотя это и потребует некоторых усилий.

Итак, подводя итоги только что изложенному, мы можем заключить.

Социальные системы каждой нации, следовать которым принуждаются

отдельные индивиды, являются особого рода передаточным

механизмом, в результате работы которого уровень социального

интеллекта нации длительное время остается постоянным во времени

и пространстве, передаваясь по цепочке от одного поколения к

последующему. Чтобы успешно действовать в сообществе, человеку

жизненно необходимо понимать правила и нормы его

функционирования, таким образом, качество, сложность и

универсальность их задает (преимущественно, в молодом возрасте)

планку социального интеллекта индивидуума, а, следовательно, и его

способность создавать в последующем регламентирующие

общественную жизнь социальные системы.

Воспроизводство культур и появление сходных культурных феноменов

Выявленный только что механизм передачи уровня социального

интеллекта нации от одного поколения к другому, в сущности, есть ключ

к ответу на поставленные в предыдущей главе вопросы. К разгадке

причин возникновения определенных культурных явлений; сути

процесса воспроизводства культур; и объяснению того, почему одни и

те же самые культурные феномены самым непостижимым и часто

неожиданным образом возникают у совершенно разных народов,

живших на разных континентах в самые разные времена.

В свое время известный французский культуролог Леви-Стросс отмечал

универсальность структуры мышления у людей самых различных рас –

от дикаря до человека постиндустриального общества. Человеческий

интеллект вообще и социальный интеллект в частности по своей

природе универсальны (как универсальны операционные процессы

самого первого и самого новейшего и современного компьютера);

различия существуют лишь на качественном уровне – в уровне

развития.

Вследствие того, что социальный интеллект универсален, способность

индивидуумов создавать качественные и сложные системы морали и

законодательства не зависит ни от разреза глаз, ни от цвета кожи, глаз

или волос, ни от господствующей религии или чего иного. Люди самых

разных народов, при наличии у них сходного уровня социального

интеллекта, будут неизбежно создавать регламентирующие

общественную жизнь социальные системы с длинным перечнем общих

элементов. Элементов, которые, в свою очередь, определяют

преобладающие в обществе стили поведения, господствующие идеалы,

жизненные цели, приоритеты и смыслы, навыки мышления и ценности,

воплощающиеся не только в образе социального поведения, но и в

материальных и духовных произведениях культуры – в литературе,

музыке, архитектуре, живописи и скульптуре, то есть во всем том, что

обыкновенно понимается под термином «культура» в широком смысле.

Таким образом, универсальность социального интеллекта при сходных

уровнях последнего создает похожие элементы социальных систем, а

они уже непосредственно приводят к универсализму культурных

феноменов. При низком уровне социального интеллекта неспособность

индивидуумов создавать качественные, универсальные и

справедливые социальные нормы и правила практически

автоматически приводит к политическому деспотизму, отделению

власти от народа, пресмыкательству и заискиванию перед правителем,

от воли которого зависит если и не все, то очень многое, что,

собственно, и наблюдалось у персов в V веке до н.э., турок-османов и

русских в XVI столетии. В сущности, в отсутствии развитой этической и

прочих систем единственный способ регламентации общественной

жизни – господство и подчинение. С другой стороны, при относительно

высоком уровне социального мышления способность народов творить

универсальные и справедливые социальные системы приводила к

публичной политике, развитой судебной системе, свободе слова и

плюрализму мнений, которые характерны как для Афин времен

Перикла, Римской Республики, так и для современного западного мира.

Кроме этого, описанный здесь механизм передачи социального

интеллекта от одного поколения народа к его последующим поколениям

приводит к долговременной устойчивости некоторых частей его

нравственных и законодательных систем (обычаев и традиций),

способствуя сохранению преобладающих жизненных целей и смыслов,

идеалов и, тем самым, обеспечивая воспроизводство его культуры.

Раздел I I

О трансформации отдельных элементов моральной системы

при постоянном уровне социального интеллекта

Когда я говорю о том, что известный уровень социального интеллекта

во всех случаях неизбежно порождает определенные элементы

моральной системы и соответствующие им типы культурных явлений,

то я вовсе не утверждаю, якобы этические системы народов

совершенно не подвержены каким-либо переменам под влиянием

общественно-исторических условий. В том числе: научного прогресса,

экономического развития и усовершенствования политической системы.

На сегодняшний день в научной (культурология, социология и

психология) и философской литературе существует явный дуализм в

объяснении происхождения отдельных элементов моральных систем.

Предполагается, что часть из них (постоянная) в виде традиций и

обычаев механически по инерции передается последующим

поколениям посредством общения, приобретения привычек,

осмысленного или безотчетного подражания, другая же часть

(переменная) элементы которой могут заменяться по мере изменений

социальной среды, условий хозяйствования и жизни. Бесспорно, такой

причинный дуализм – показатель теоретической слабости

перечисленных дисциплин в этом важном вопросе. На мой взгляд, это

положение вещей очень сильно напоминает период разложения теории

ценности классической школы, когда меновая ценность одних

(свободно воспроизводимых) благ определялась затраченным на их

производство трудом, а других (например, произведений искусства,

редких вин) в основном спросом на них. Что, в конечном счете, привело

к маржиналистской революции, теория ценности которой объясняла

ценность всей совокупности благ на основе единого принципа –

предельной полезности.

В самом конце 19-го столетия Габриэль Тард утверждал, что в основе

передачи норм социального поведения (традиций и обычаев) лежит

принцип подражания; само подражание может быть как вполне

осознанным и желаемым самим субъектом, так и слепым,

иррациональным, основанном на инстинктивном копировании

поведения окружающих. В свою очередь, в начале 20-го столетия

основатель американского институализма Торстен Веблен считал, что

различные правила и стереотипы поведения – это “привычный образ

мышления, который имеет тенденцию продлевать свое существование

неопределенно долго”. В конце 20-х, начале 30-х годов в культурологии

выделилось особое научное направление «культура-и-личность», в

центре которого оказалась воспроизводящая культуру личность; а

американский культуролог Херсковиц выделил и изучал два

качественно отличных процесса – социализацию, как обретение

навыков жизни в обществе, и энкультурацию, как процесс вовлечения

индивида в конкретную культуру с ее традициями и нормами

поведения.

В последние десятилетия продолжает господствовать мнение, согласно

которому большинство социальных норм принимаются индивидами в

силу привычки или подражания (в частности, такого взгляда

придерживались и Хантингтон и Фукуяма). Здесь, вероятно, будет

уместно отметить, что гносеологически подобный взгляд основывается

на принципе знаменитой локковской «чистой доски» (tabula rasa) и

основах когнитивной психологии, то есть отрицает наличие у субъектов

врожденных идей, предполагая, что социальное сознание, ценности и

поведение – продукты деятельности ума (в виде совокупности опытных

знаний и чувственных восприятий социального мира). Соответственно,

единственной альтернативой такому пониманию причин постоянства

традиций, отдельных социальных норм и правил является бихевиоризм

и его наследники (этология), считающие их проявлением врожденного

знания, как это делает, к примеру, американский социобиолог Эдвард

Уилсон (хотя возможность приобретения инстинктов они не отрицают).

Но как бы там ни было с гносеологической точки зрения, вопрос, почему

отдельные элементы системы морали, регламентирующие социальную

жизнь и именуемые традициями и обычаями, оказываются чрезвычайно

устойчивы, хотя другие, лишенные этого свойства, подвержены

разрушительному влиянию времени, по-прежнему остается. Например,

за последние десятилетия в западном мире горизонтальный

индивидуализм, плюрализм мнений, стремление открыто выражать

свою позицию, уважение к решениям судебной власти и государству

остались нормой социального поведения. Между тем, широкая

вовлеченность женщин в экономическую жизнь привела к увеличению

их заработков, большей социальной независимости, одним из

результатов чего стал рост числа неполных семей, а матери-одиночки

теперь не подвергаются тому нравственному порицанию, как раньше;

нетрадиционная сексуальная ориентация перестала открыто

осуждаться, так как ученые и общество пришли к мнению, что процент

таких людей во все времена относительно стабилен и невелик и не

следует дискриминировать и осложнять жизнь людям; по мере роста

благосостояния люди голосуют за увеличение государственных

социальных гарантий, пособий по безработице, расширение

медицинского страхования, к чему еще в середине прошлого века в

Америке относились крайне негативно.

Я не собираюсь отрицать того очевидного факта, что обучение или

слепое подражание часто наблюдаются в социальной жизни и

посредством них люди усваивают важнейшие нормы социального

поведения; особенно это справедливо, разумеется, применительно к

детям и молодым людям, которым требуются авторитеты и примеры

поведения. Но подобные примеры можно найти не только в

общественной жизни: покупающий удобрения фермер использует их

согласно инструкции, проектировщики зданий не рассуждают над

истинностью законов Ньютона, а ученые, исследующие какую-либо

проблему, обыкновенно действуют на основе господствующей

парадигмы, используя ее метод и инструментарий. Очевидно, что все

дело в отсутствии компетенции, общественном разделении труда и

ответственности. Однако это совершенно не означает того, что

индустрия удобрений и наука не совершенствуются, а предшествующие

результаты не подвергаются критическому осмыслению. (На самом

деле, как отмечал когда-то Томас Гоббс, критике мысли подвергаются

даже тайны веры, которые с его точки зрения необходимо как горькие

пилюли глотать целиком, если же их подвергнуть критике языка, то их

придется выплюнуть).

Соответственно, то же самое наблюдается и в общественной жизни;

критическое осмысление социальной действительности, как правило,

это удел в прошлом старейшин племени, царей и философов (Солон,

Ликург, Платон, пифагорейцы и т.д.), а ныне общественных деятелей,

просветителей, писателей и гражданских активистов.

Возможно, наиболее стабильные и устойчивые во времени нормы

социального поведения (традиции) и в меньше степени подвержены

влиянию критического разума, чем прочие, но это вовсе не означает их

механического перехода от поколения к поколению. В сущности, вопрос

заключается в том, почему они достаточно регулярно критически

анализируются, но не пересматриваются или их пересмотренные

модификации отторгаются обществом, в то время как другие –

пересматриваются и заменяются.

Причина этого в том, что – как мы уже коснулись этого при

рассмотрении устойчивости культурных феноменов, – уровень

социального интеллекта нации, передаваясь от поколения к поколению

посредством качества и сложности этической системы, чрезвычайно

устойчив во времени. И, соответственно, как бы усердно не

подвергались критическому осмыслению существующие традиции и

обычаи замена последних, представляя собою в некотором смысле

«сизифов труд», обречена на провал. В то время как другие, менее

значимые и основополагающие элементы моральной системы, в ходе

экономического и политического развития отбрасываются и

замещаются новыми, более современными (происходит адаптация

системы к социально-экономическим условиям). При этом качество и

структурная сложность системы в целом остается на прежнем уровне.

Раздел IV

Социальный капитал

Сегодня общепризнанно, что культура оказывает существенное

влияние практически на все сферы общественной жизни –

экономическое благосостояние, политическое устройство, уровень

преступности, процент разводов и т.д. Еще в самом начале 20-го века

Макс Вебер опубликовал самое известное свое произведение –

“Протестантская этика и дух капитализма”, в котором он утверждает,

что протестантизм способствует появлению у его последователей ряда

качеств (стремление посвящать работе большую часть дня,

бережливость и рационализм) благоприятствующих экономическому

развитию и процветанию. В другой своей работе “Протестантские секты

и дух капитализма” он говорит, что еще одним последствием

протестантизма стала исключительная способность его приверженцев

образовывать сплоченные коллективы, характеризуемые высокой

степенью доверия между их членами. Чуть позже уже упоминаемый

ранее Веблен отмечал, что экономическое развитие зависит от

специфики культурных инстинктов, преобладающих в человеческом

поведении. По его мнению, если люди руководствуются желанием

хорошо делать свою работу, заботятся об общественном благе и

обладает тягой к новым знаниям, то, при прочих равных, такое

общество окажется более процветающим, по сравнению с тем, в

котором в поведении его членов преобладают агрессия и желание

прославиться.

Примерно в тоже время американский экономист Ирвинг Фишер

предложил именовать капиталом все, что позволяет генерировать

поток доходов в течение определенного периода времени; естественно,

согласно такому широкому пониманию капитала последний уже не мог

рассматриваться исключительно в привычных чисто экономических

категориях (в виде участков земли, предприятий, денежных средств и

т.д.). Спустя несколько десятилетий его коллега Гарри Беккер,

известный своим стремлением применять методы и инструментарий

экономической теории (принцип максимизации, концепцию

альтернативных издержек и т.д.) к самым разным сферам социальной

жизни, ввел в научное обращение термин «человеческий капитал» (см.

Г. Беккер. Человеческий капитал. 1964). Тем самым Беккер, по сути,

открыл «ящик Пандоры»: увлечение обществоведами понятием

капитал очень быстро привело к появлению целой серии новых

терминов (культурный капитал, символический капитал, социальный

капитал, языковой, религиозный, юридический и некоторым другим).

Так известный французский социолог Пьер Бурдье предложил понятие

«символический капитал» под которым он подразумевал

специфический социальный ресурс – доверие, благодаря которому

отдельные индивиды и их группы могут передать какие-либо блага друг

другу, будучи уверенными в возращении их ценности: например,

передача денег в займы или оказание услуги в надежде на ответную

услугу в будущем (см. П. Бурдье. Практический смысл. 1980). Однако

феномен доверия между индивидуумами или группами таковых

получил наиболее широкое научное употребление в термине

«социальный капитал» в трактовке американского социолога Джеймса

Коулмена, согласно которой он обозначает потенциал взаимного

доверия и взаимопомощи, представленных в виде социальных норм и

правил, формирующих обязательства и ожидания (см. Дж. Коулмен.

Социальный капитал в создании человеческого капитала. 1988).

Одна из самых лучших и, что не менее важно, здравых и ясных

концепций доверия и социального капитала в их органической связи с

культурой представлена в книге Френсиса Фукуямы “Доверие:

Социальные добродетели и путь к процветанию”, изданной в 1995 году.

Сначала я очень кратко изложу его взгляды на эти вопросы, а затем

укажу на достоинства и недостатки его концепции.

Итак, с точки зрения Фукуямы “Доверие – это возникающее у членов

сообщества ожидание того, что другие его члены будут вести себя

более или менее предсказуемо, честно и с вниманием к нуждам

окружающих, в согласии с некоторыми общими нормами” (Часть I.

Глава 3). Далее, “Социальный капитал – это определенный потенциал

общества или его части, возникающий как результат наличия доверия

между его членами” (там же). По его мнению, чем выше у

составляющих общество индивидуумов и социальных групп стремление

быть честными, милосердными к окружающим, осознавать и учитывать

в своих действиях общественные интересы, а не руководствоваться в

принятии решений только эгоизмом, тем выше будет и уровень

социального капитала.

В отношении того, как социальный капитал возникает и поддерживает

свое общественное бытие, Фукуяма утверждает следующее:

“социальный капитал отличается от других форм человеческого

капитала тем, что обычно он создается и передается посредством

культурных механизмов – таких, как религия, традиция, обычай” (там

же). Иными словами, уровень доверия и социального капитала

проявляет себя, прежде всего, в конкретных религиозных догмах и

моральном кодексе: “Главным институализированным источником

культурно обусловленного поведения выступают исторические религии

и этические системы” (Часть I. Глава 4).

Что очень важно, он считает, что культура по своей сути

иррациональна, то есть религиозные и нравственные системы

передаются просто в силу привычки в процессе элементарной

адаптации: в кругу семьи, друзей, в школе. Это свое мнение он

подкрепляет цитатой из Аристотеля: “повторение одинаковых поступков

образует соответствующие нравственные устои” (Аристотель.

Никомахова этика. Книга II. 2). Кроме этого, в пользу того, что культура

продиктована привычкой приводит примеры китайцев, пользующихся

по традиции палочками для еды, а не вилками и ножами, и

иррационального индуистского поклонения коровам, численность

которых равняется половине населения Индии и затраты на

содержание которых не приносят ему никакой выгоды.

Что касается объяснения высокого уровня доверия характерного для

протестантских стран, то он вслед за Вебером заявляет, что он возник

не как результат рационального выбора, в как результат религиозного

языка. Первоначально протестанты рассматривали напряженный труд

и нестяжательство, как способ почитания бога, а впоследствии это

привело к честности, бережливости и исключительной способности

образовывать сплоченные коллективы (профессиональные союзы,

родительские комитеты, благотворительные организации, клубы по

интересам и иные добровольно самовозникающие ассоциации).

К несомненным достоинствам его концепции социального капитала

можно отнести. Во-первых, то, что он, следуя за Коулменом,

совершенно верно рассматривает общественный капитал как особый

тип человеческого капитала в виде получаемого индивидом в ходе его

энкультурации (вовлечения в конкретную культурную среду) этического

навыка, благодаря которому тот способен понимать поведение

окружающих и сам действовать в согласии с их ожиданиями. Во-вторых,

Фукуяма абсолютно правильно отмечает, что уровень социального

капитала проявляется, в первую очередь, в способности индивидуумов

создавать добровольные (без какого-либо содействия со стороны

государства) гражданские объединения для самых различных целей,

что способствует экономическому процветанию и установлению

устойчивой демократии. (Сетевой подход, в основе которого лежат

экономические, информационные и прочие связи между образующими

социальные сети индивидами вносит меньшую ясность в понимание

этих вопросов, хотя он более продуктивен в ряде других – например,

установлено, что люди с обширными социальными связями гораздо

меньше страдают психологическими расстройствами и в целом дольше

живут).

В-третьих, немалым достоинством его работы, о котором я еще не

упоминал, является то, что он убедительно опровергает широко

укоренившееся заблуждение якобы Япония и США – это два очень

разных мира: японцы по своей природе коллективисты и

государственники, а американцы – индивидуалисты, всячески

стремящиеся ограничить полномочия правительства. Что в

действительности и одни и другие легко создают гражданские

ассоциации, склонны демонстрировать свою набожность, лояльность

государству, а не только семье. Что в обеих странах в экономике

господствуют крупные современного типа корпорации, а не мелкие и

средние семейные фирмы или государственные предприятия.

В итоге получается, что далекая и загадочная Япония по своей

социально-экономической структуре гораздо ближе к США и Германии,

нежели к Китаю, Тайваню или Гонг-Гонгу, а Германия и США ближе к

Японии, чем к Франции, Италии и другим католическим странам Южной

Европы (Часть I. Глава 3, 6). И объясняется это множество общих для

американцев и японцев черт исключительно высоким уровнем доверия

и социального капитала свойственного представителям этих культур.

То, что Фукуяма связывает индивидуальное поведение с культурой, а

ту, в свою очередь, с этической системой – это, бесспорно, очень

правильно; но его точка зрения согласно которой “и по своему существу

и по своему бытованию культура есть нечто нерациональное”, нечто

передаваемое и приобретаемое в силу привычки глубоко ошибочно. Он

банально упускает их виду то обстоятельство, что этические системы

имеют как культурно обусловленные нормы (постоянная часть), так и

переходящие, подверженные изменениям в ходе социально-

исторического процесса (переменная). Вследствие этого он,

естественно, не понимает перманентность процесса критического

осмысления этического кодекса и описанный много ранее механизм

культурного воспроизводства. В то время как приводимые им в качестве

доказательства его тезиса примеры иррационального по сути

употребления китайцами пищи с помощью специальных палочек и

бесполезного содержания индусами огромного поголовья коров не

могут быть приняты: я не отрицаю того факта, что в силу ряда

психологических причин – желания иметь что-то общее со своими

предками (палочки и коровы – своеобразные знаки и символы

призванные продемонстрировать преемственность поколений, кстати,

часто чисто внешне, выхолащивая внутреннюю суть старых традиций

или же самоидентифицировать себя с определенным сообществом) –

могут приобретать ценность вне практического, или утилитарного,

смысла и, не соответствуя настоящим социально-историческим

условиям, продолжать свое существование; но следует понимать, по

определению, ограниченность круга подобных явлений, а так же то, что

последний выбирается среди таких вещей, которые не затрагивают

важнейшие регулятивные нормы социального поведения, к которым как

раз и относится культурная (постоянная) часть регламентирующих

поведение индивидов социальных систем.

В результате всего сказанного, Фукуяма, осознав детерминированность

экономической и политической системы уровнем социального капитала,

не смог самостоятельно и верно объяснить, какие причины определяют

этот уровень. Поэтому он и обращается к веберовской концепции

религиозного детерминизма, которая совершенно никак не может

помочь понять причину сходного уровня социального капитала в

Японии, Германии и США, вместо того чтобы инициировать поиск такой

причины, которая одновременно определяет как уровень социального

капитала, так и религиозный свод, и этический кодекс. Впрочем, в

своем следовании за Вебером Фукуяма вовсе не одинок; к примеру,

еще ранее Сеймур Мартин Липсет утверждал, что большинство

стабильных демократий находится среди богатых и благополучных

протестантских стран (см. С. Липсет. Политик. 1960).

В действительности уровень общественного капитала прямо

пропорционален уровню социального интеллекта. Чем выше у

индивидов способность, абстрактно мысля, создавать универсальные

нормы совместного бытия, тем более сложными, качественными и

справедливыми будут эти нормы. Соответственно, тем более

монолитным и цельным, скрепленным взаимными обязательствами и

правами окажется их сообщество; более сложными и

всепроникающими социальными связями и социальными сетями оно

будет охвачено. Тем больше в нем будет добровольных ассоциаций и

крупных промышленных корпораций; больше социально ответственного

поведения и число благотворительных организаций, политических

свобод и личностного самовыражения. И, соответственно, меньше

окажется дистанция между властью и гражданами.

И, наоборот, чем ниже окажутся указанные способности: тем более

дефрагментированной, разбитой на, преследующие свои эгоистические

цели, семьи, кланы и группировки окажется нация. Тем выше будет

ксенофобия, национализм, власть будет почитаться надежным и

легитимным источником личного обогащения, а крупная частная

собственность нелегитимной. Законы и суды будут вызывать

недоверие. Будет обилие политического популизма и мало гражданских

объединений, а те которые будут существовать, окажутся продажными

(классический пример – позорная сделка лидеров бразильских

профсоюзов с правительством в 60-х годах, когда руководителям

раздали денежные кредиты и они, предав своих членов, прекратили

процесс объединения своих организаций). Тем больше будет

недоверия к полиции и политическим партиям, а доверием будет

пользоваться, вероятно, только церковь.

Раздел V

О причинах изменения уровня социального интеллекта (и,

соответственно, общественного капитала)

В завершении темы социального интеллекта необходимо сказать хотя

бы несколько слов о причинах вызывающих дифференциацию его

уровня у различных народов прошлого, настоящего и будущего.

На сегодняшний день изучением изменения человеческого интеллекта

в ходе эволюции и под воздействием контекста общественно-

исторических условий занимается особая научная дисциплина –

сравнительная психология; хотя, конечно, попытки исследовать этот

вопрос предпринимались и ранее. И здесь, прежде всего, следует

упомянуть книгу французского дипломата середины 19-го столетия

(одно время личного секретаря де Токвиля) Жозефа Гобино “Опыт о

неравенстве человеческих рас”, которую, правда гораздо позднее, сидя

в тюрьме, тщательно изучал главный преступник 20-го столетия

Адольф Гитлер. Будучи основателем так называемого расово-

антропологического подхода в изучении социальных явлений, Гобино

выделял белую, желтую и черную расы, которые якобы

характеризуются постоянством физических и духовных черт, главная из

которых – интеллект. По его мнению, высшей расой является белая

раса, ее представители отличаются высоким уровнем интеллекта и

развитой культурой, благодаря своему генетическому превосходству

над представителями других рас, смешиваясь с которыми первые

утрачивают «чистоту крови» и свое интеллектуальное, духовное и

экономическое превосходство.

Кроме идеологов нацизма последователями его теории иногда были и

вполне респектабельные и уважаемые ученые, например, Густав Лебон

и Фридрих Ратцель; последний утверждал, что кровосмешение

европейских поселенцев с местными жителями (индейцами) в Мексике

и Перу приводило к тому, что последние с каждым очередным притоком

крови все более и более в интеллектуальном и духовном аспекте

приближаются к европейцам. (Справедливости ради стоит заметить,

что сам Гобино даже не догадывался о том, что его теория будет

положена в основу фашисткой идеологии; его целью было обосновать

превосходство голубой аристократической крови в политических делах

и государственном управлении).

Отголоски теории Гобино можно найти: в псевдонаучных концепциях

Ляпужа и Аммона о превосходстве представителей длинноголовой

арийской расы; в теории расовой предрасположенности Ломброзо

(последователем которого был гарвардский профессор Э. Хутон),

утверждающей, что расовые типы различаются в плане умственных и

эмоциональных качеств, вследствие особенностей их физической

организации и происхождения, и это проявляется, в том числе, в том,

что сужденных и находящихся в тюрьмах афроамериканцев в четверо

больше, чем белых. Позднее стали появляться разнообразные

концепции генетического детерминизма, утверждающие, что многие

психические и социальные явления – последствия этнических

смешений (дрейфа генов).

Невозможно отрицать, что частота тех или иных генов встречающаяся у

разных рас или этнических групп – весьма эффективный научный

инструмент в руках антропологов пытающихся восстановить

историческую картину возникновения и географического перемещения

народов. Например, что предшественники северо-американских

индейцев попали на континент через Аляску, что предки нынешних

жителей японских островов, скорее всего, пришли туда их Кореи, и что

современные баски генетически очень сильно отличаются от всех

остальных жителей Европы. Однако, процессы ассимиляции и

социально-экономические факты красноречиво и убедительно

доказывают нам, что генетический фактор не является определяющим

в плане социального прогресса, политических свобод, экономического

развития и безопасности.

Массовая миграция двадцатого века, обусловленная глобализацией,

чередой этнического насилия, серией военных конфликтов и бедностью

вполне доказала, что часто азиаты, арабы, африканцы и

южноамериканцы перебираясь в расчете на сытую и безопасную жизнь

на Запад испытывают определенные проблемы с культурной

адаптацией. Однако если они живут на новом месте не замкнутой

общиной, то их дети часто сливаются с местным населением, и они уже

не слепо копируют социальное поведение коренных жителей, как это

делали их родители, но их социальный интеллект способен понимать

его, а значит, они уже оказываются способны к позитивному

критическому осмыслению этих норм и могут предлагать ценные

рекомендации по изменению их переменных частей. И, наоборот,

западные люди волей судьбы заброшенные в разные части света

оставляют потомство социальный интеллект которого упускается до

привычного для тех мест уровня.

Помимо этого, против расово-антропологического теории и

генетического детерминизма говорит, то что уровень социального

интеллекта нации, как я уже доказал многочисленными общественно-

историческими фактами, и, соответственно, уровень демократизации и

богатства не зависит ни от цвета кожи, ни от разреза глаз, ни от цвета

волос, ни от формы головы. Поэтому и утверждения некоторых

криминологов,

дескать,

афроамериканцы

генетически

предрасположены к совершению преступлений в большей степени по

сравнении с белыми чрезвычайно сомнительно: вероятнее всего, что

приведенная выше статистика говорит лишь о различиях в социально-

экономическом положении черных и белых и различии культурной

среды, в которой воспитываются их дети.

Между тем, не следует думать, что я полностью отвергаю влияние

генетического фактора на уровень социального интеллекта. Ведь

подобно тому, как Левкипп, Демокрит, Эпикур или Пьер Гассенди и

другие имели представления об атомах задолго до научного

доказательства их существования, так и о существовании

генетического или кровного фактора люди догадывались задолго до

открытия генов. Например, Тит Ливий повествует о препятствиях,

которые в V веке до н.э. патриции, опасаясь за чистоту своей крови,

чинили принятию закона разрешающего браки между ними и плебеями

(см. Т. Ливий. История Рима. Книга IV. 1). Я просто имею в виду, что

подавляющее большинство населения земного шара, возможно, за

исключением самых отсталых племен Тропической Африки, Амазонии и

Крайнего Севера, не настолько сильно генетически различно, чтобы

этот фактор оказывал первостепенное влияние на уровень социального

интеллекта и капитала, соответственно. Дело в том, что хотя индивиды

с высоким уровнем социального интеллекта, проживающие в развитых

странах, сегодня обладают большими способностями к абстрактному

мышлению необходимому для понимания действующих социальных

норм, однако эти способности оказывают ничтожно малое воздействие

на гены их потомков. Ибо, для того чтобы эти способности оказали в

ходе эволюции на них ощутимое влияние, нужны тысячи или, скорее

всего, десятки тысяч лет. Ничто не свидетельствует о том, что

нынешние жители запада генетически более предрасположены к

высокому уровню социального интеллекта, нежели в прошлом жители

лидийского царства, древние греки, карфагеняне или римляне.

Поэтому вероятнее всего повышение уровня социального интеллекта

членов племени или народности производило по причине внезапно

встающего перед ними вызова, требующего психического (умственного)

напряжения, позволяющего перестроить господствующие социальные

отношения и нормы поведения для адекватного и эффективного ответа.

Вызовом могли быть: во-первых, угроза завоевания, для

предотвращения которой народность резко объединялась,

устанавливая новые регуляторные нормы социальной жизни,

повышающие доверие и социальный капитал. Во-вторых, голод и

нависшая угроза вымирания, требующие объединения и

рациональности использования ограниченных продовольственных

ресурсов. В-третьих, похолодание климата, наводнение или

вынужденная миграция, со всей сложность обустройства на новом

месте в незнакомой среде. Во всех этих случаях резкое изменение

исторических условий существования племени, союза племен или

народности приводило к необходимости коренного пересмотра

действующих социальных норм и правил в течение одного или двух

поколений, к их усложнению и большей универсальности. Новые, более

сложные нормы требовали и более высокого уровня интеллекта и

служили его передаточным механизмом, о работе которого было

рассказано выше.

Кроме вызова для повышения уровня социального интеллекта, по всей

видимости, были необходимы некоторые сопутствующие условия,

например, возможно, наличие животных, которых можно приучить и

способных содействовать в обработке земли. (Известно, что в Южной

Америке до пришествия европейцев из крупных животных были только

ламы, а в Северной Америке местная популяция лошадей вымерла за

несколько тысяч лет до открытия Нового Света).

То, что повышение уровня социального интеллекта в результате

психического напряжения вероятнее всего было ответом на некий,

угрожающий существования сообщества, вызов, подтверждается и

тем, что психологи очень часто под интеллектом понимают способность

разрешать новые ранее неизвестные жизненные задачи.

Необходимость выживания – мотив, ответ на вызов – приоритетная

задача, разрешение которой абсолютно необходимо, в то время как

готового и привычного ответа на которую нет в наличии. Только такие

насущные и сложные задачи и их разрешение способны поднять

социальный интеллект племени, народности или нации на новый, более

высокий уровень.

Что касается важной роли вызовов и ответа на них в формировании

социально-исторических процессов, то она была отмечена, в частности,

известным британским цивилизационным историком Арнольдом

Тойнби. Он полагал, что развитие и существование крупных сообществ

(цивилизаций) определяется способностью (или отсутствием таковой)

ее элиты найти адекватный ответ на серьезный вызов природного мира

или человеческой среды. Тойнби правильно отмечает ключевую роль

фактора вызова в жизни человеческий сообществ; однако он, как я это

покажу позднее, не понимает причины образования цивилизаций и

чрезмерно преувеличивает роль элиты в социальных процессах (что,

правда, характерно и для многих других, например, Хайека и Ортеги-И-

Гассета). На мой взгляд, совершенно очевидно, что элиты не могут

изменять уровни социального интеллекта и капитала, от которых

зависит процветание. Ибо они порождение масс, которые неверно

представлять, как нетворческое большинство, так как они участвуют в

создании и функционировании нравственной системы (наиболее

важной из всех регуляторных систем), этой плоти и крови

общественной жизни.

Однако наиболее значимый период времени в определении будущего

уровня социального интеллекта – это период становления народности.

Когда в силу исторических причин – завоевания или миграции – на

территорию проживания некой народности прибывают представители

другой в таком числе, что они не способны ни ассимилировать местное

население, тем самым, изменить его уровень социального интеллекта

до уровня своего, ни сами раствориться в нем, его культуре и нравах.

Причем предсказать заранее исход такого смешения, - будет ли

уровень социального интеллекта новой народности усредненным

уровнем социального интеллекта образующих его общностей или

принципиально иным, - по всей видимости, не представляется

возможным. Самые великие народы образовывались самым

неожиданным образом – вот, что говорит Саллюстий о зарождении

римского народа. “Город Рим, насколько мне известно, основали и

вначале населяли троянцы, которые, бежав под водительством Энея из

своей страны, скитались с места на место, а с ними и аборигены, дикие

племена, не знавшие ни законов, ни государственной власти,

свободные и никем не управляемые. Когда они объединились в

пределах городских стен, то они хотя и были неодинакового

происхождения, говорили на разных языках, жили каждый по своим

обычаям, все слились воедино с легкостью, какую трудно себе

представить: так в короткое время разнородная, и притом бродячая,

толпа благодаря согласию стала гражданской общиной” (О заговоре

Катилины. 6).

Это еще раз подтверждает, что социальный прогресс –

многофакторный процесс, о котором нам на сегодня известно очень

немногое. Поэтому данный раздел будет уместнее всего закончить

следующими словами Дарвина: “Прогресс зависит, по-видимому, от

стечения многих благоприятных обстоятельств, и этот комплекс

слишком сложен, чтобы можно было проследить его составные части в

отдельности” (Ч. Дарвин. Происхождение человека. Часть первая.

Глава V. 1872).

ГЛАВА I I

СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗДЕРЖКИ, НОРМЫ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

В этой главе будет рассказано: о социальных издержках, возникающих

при обмене между индивидами разного рода ценностных благ

(товарами, информацией, и т.д.). О том, что регламентирующие

общественную деятельность социальные нормы и правила имеют

целью снижение таких издержек, а сущность и природа политической

деятельности отдельных индивидуумов, разнообразных социальных

групп заключается в создании и последующей трансформации,

содержащих такие нормы, социальных систем.

Глава I

Социальные издержки

Как правило, люди живут в тесном контакте с другими людьми – этого

требует как продолжение рода, так и желание жить в более

благоприятных условиях, которых невозможно добиться без

регулярного взаимодействия с окружающими в самых различных

сферах. Сфер человеческой деятельности, в которых субъекты

совершают обмен множество: экономика, безопасность, образование и

т.д. Еще больше существует типов обмена (трансакций). Среди них

денежный обмен товаров и услуг (покупки и продажи),

неопосредствованный деньгами обмен услугами (например, помощь

между соседями), соглашение о линии поведения по отношении к

третьим лицам, обмен экономической информацией (разговоры о

ценах, качестве товаров и услуг), обмен бытовой информацией,

информацией о правилах и законах и многое другое. Собственно,

такого рода обмены – эссенция социальной жизни, и именно они

определяют экзистенцию социума.

В свою очередь, субъектами обмена могут выступать частные лица,

созданные ими добровольные ассоциации, коммерческие фирмы,

политические партии и даже государства (между государством, с одной

стороны, и физическими и юридическими лицами, с другой, происходит

обмен налогов на ряд услуг, прежде всего, обеспечения безопасности).

Причем обмен может осуществляться как между двумя участниками,

например, розничным торговцем и покупателем, государством и

налогоплательщиком, так и между большим числом участников с любой

из сторон. Например, когда две политические партии создают коалицию

и заключают соглашение с третьей, или когда несколько компаний

заключают соглашение с профсоюзом о заработной плате и

продолжительности рабочего дня.

Но каждый акт обмена, безразлично к сфере, типу и осуществляющим

его субъектам, для каждой из сторон всегда сопряжен с определенными

издержками, обусловленными возможностью обмана – из чисто

корыстных побуждений, ненависти или просто в силу вредности

характера – со стороны другой. Сюда можно включить случаи

предоставления некачественного товара, отказ оплачивать полученный

ранее товар, задержки выплаты заработной платы, сокрытие доходов и

уход от налогов, лжесвидетельство и многое другое.

Издержки обмена, обусловленные такого рода асоциальным

поведением, можно назвать социальными издержками. Как правило,

они заключаются в сборе информации о поведении будущего партнера

в прошлом, его репутации, о наличии у него необходимого товара или

квалификации для оказания услуги, его платежеспособности, расходах

на проведение переговоров и заключении договора, а также возможных

судебных издержках в случае неисполнения последнего.

Наиболее широко изучены и описаны социальные издержки в

экономической сфере – так называемые, трансакционные издержки.

Упоминание об издержках сопровождающих обмен экономическими

благами встречается уже в “Основаниях” Карла Менгера, вышедших в

1871 году. Однако, настоящий прорыв в описании и анализе влияния

издержек обмена на хозяйственную жизнь произошел в 30-х годах

двадцатого столетия в ряде работ представителей институциональной

школы в экономической теории. Так американский экономист Дж.

Коммонс считал, что по причине редкости экономических ресурсов у

хозяйствующих субъектов возникают конфликты по поводу их

использования, которые потенциально могут выродиться во всеобщее

насилие и привести к огромному экономическому и социальному

ущербу, а единственное действенное средство против этого –

юридически обязывающее соглашение в виде письменного договора

(см. Дж. Коммонс. Институциональная экономическая теория. 1934). Дж.

М. Кларк анализировал процесс сбора информации, которая

необходима для осуществления успешного и выгодного обмена,

который всегда требует определенных издержек, связанный с ее

сбором и оценкой. В свою очередь, Рональд Коуз исследовал влияние

трансакционных издержек на хозяйственную структуру: им было

доказано, что создание крупных вертикально-интегрированных

компаний определяется стремлением снизить издержки обмена со

своими контрагентами посредством приобретения или слияния с

последними (см. Р. Коуз. Природа фирмы. 1938). Оливер Уильямсон

называл трансакционные издержки – издержками оппортунистического,

то есть нечестного, поведения; а Кеннет Эрроу утверждал, что

трансакционные издержки в экономике подобны трению в физике.

Между тем, как я уже сказал об этом, издержки обмена (социальные

издержки) являются неотъемлемым атрибутом взаимодействия

субъектов не только в экономической, но и во всех других сферах

социальной деятельности, пронизывая всю общественную жизнь.

Слишком высокие социальные издержки препятствуют взаимодействию

субъектов, ограничивая его, сковывают их деятельность и, фактически,

разрушают общество, дефрагментируя и разъедая его подобно

ржавчине. И так как природа человека неизменна и эгоистична, то

единственное противоядие и действенное средство спасения от

неминуемой гибели и распада для ограничения роста социальных

издержек – это установление социальных норм и формирование

эффективных регуляторных социальных систем (морального кодекса,

уголовного права, отлаженной и неподкупной судебной системы),

препятствующих обману и карающих за него. Таким образом,

социальные издержки являются первопричиной возникновения и

основным фактором эволюции указанных общественных систем

(институтов).

Раздел I

Социальные системы (институты)

Сам термин «социальный институт» произошел от латинского слова

«институция» (institution) переводимого как обычай, наставление,

указание, порядок. К социальным институтам можно причислять любые

регуляторные социальные системы – мораль, религию, законы, цель

которых унифицировать общественное поведение взаимодействующих

между собою субъектов и снизить социальные издержки.

Вообще, социологи обыкновенно вслед за Эмилем Дюркгеймом

определяют социальные институты, как механизмы или фабрики по

воспроизводству общественных практик и отношений. Однако,

очевидно, что это не совсем точной определение: ведь, как это хорошо

известно, современные социальные институты трансформируются –

одни этические нормы перестают действовать, появляются новые, одни

законодательные акты отменяются, другие принимаются; вследствие

этого одни социальные практики и отношения уходят в небытие, а

другие приходят им на смену (процесс институализации). Поэтому

лучше говорить о социальных институтах не как о механизмах

воспроизводства таковых, а как о фабриках по их унификации.

Кроме того, социологи часто употребляют термин «социальный

институт» не только по отношению к отдельным регламентирующим

общественное поведение субъектов системам, но и к таким

социальным феноменам как семья, государство, политические партии и

прочим; возможно, в последнем случае для избегания смысловой

путаницы лучше употреблять термин «социальная организация» или

какой-либо иной.

Естественно, чтобы социальные институты исправно функционировали,

необходимы социальные инструменты для поддержания

институционального порядка; такими инструментами, в частности,

являются системы поощрений, стимулирующие определенные типы

социального поведения, и системы наказания, репрессирующие за

другие. Поощрениями могут служить похвала, готовность к

сотрудничеству и доверие или, изредка, материальное вознаграждение;

в свою очередь, средствами наказания могут быть порицание,

осуждение, изоляция, штрафы, тюремный срок, а иногда и смертная

казнь.

Социальные институты своего рода общественные гормоны,

регулирующие важнейшие социальные процессы нации – рождаемость,

производство материальных и духовных благ, безопасность и здоровье

индивидов и т.д. Подобно тому, как гормоны в человеческом организме

управляют важнейшими процессами его функционирования – ростом,

весом, расщеплением пищи и другими.

Как я уже указывал, вероятно, наиболее важным социальным

институтом является этическая система, и вот почему. Во-первых, она

гораздо более универсальна, нежели, скажем, профессиональная

этика, например, клятва Гиппократа или адвокатская тайна; ведь

последняя не освобождает врачей и адвокатов от необходимости

следовать этическому кодексу нации. В свою очередь, государственные

законы и правительственные акты не могут быть легитимны и,

соответственно, действенны и долговечны, если они нарушают

основополагающие элементы нравственной системы или не

соответствуют той.

Что касается религиозных догм, к примеру, содержащихся в

Пятикнижии (Моисееве законе) десяти христиано-иудейских заповедей

запрещающих убийство, кражу, лжесвидетельство, зависть,

предписывающих заботится о родителях, то они, несомненно, слишком

абстрактны, так как не конкретизируют в отличие от нравственной

системы, в каких именно обстоятельствах субъект должен их

придерживаться. Ведь, понятно, что убийство сограждан и врага на

поле битвы – совершенно разные вещи, и вряд ли в мире найдется хоть

один человек полностью следующий им на протяжении всей своей

жизни, возможно, за исключением небольшого числа самых явных

фанатиков. Впрочем, невзирая на это, религиозные системы все же

играют важную роль в регламентации общественного поведения

индивидов во всех нестандартных и непредвиденных жизненных

обстоятельствах, которые по этой причине не охватывает

традиционный этический кодекс.

В заключении стоит отметить, что социальные институты, управляя

общественным поведением совокупности индивидов, принуждают

каждого субъекта следовать им, возлагают на него обязанности, но

одновременно, возлагая последние и на других, даруют ему и права,

которые, в сущности, есть обратная сторона обязанностей. Поэтому

субъекты обладают моральными и государственными правами, а если

субъект – само государство, то возникает международное право.

Чем выше социальный интеллект нации, тем более развиты и

совершенны (институализированы) будут его общественные институты,

тем меньше будут трения в работе социального организма (социальные

издержки) в виде распространения лжи, дачи ложных показаний,

фальсификации товаров и подделок торговых марок, краж, захвата

собственности, насилия и убийств, и тем выше будет уровень доверия и

социального капитала, более единым, свободным и процветающим

окажется народ.

Раздел I I

Природа и сущность политической деятельности

Как известно, по мнению Аристотеля, человек – общественное, а значит

и политическое животное. Действительно, как это сейчас будет

показано, каждый человек в той или иной мере на протяжении всей

своей жизни вовлечен в политику: и как творящий ее субъект, и как

объект политической деятельности других людей. Существовать в

обществе и быть вне политики настолько же вероятно, насколько

реалистично пребывая на земле не испытывать ее притяжения.

Только что было установлено, что социальные институты (прежде

всего, мораль и законы) – это важнейшие, регламентирующие

взаимодействие отдельных субъектов (индивидов, их ассоциаций,

групп, фирм, отдельных государственных органов), социальные

системы. Для эффективной работы по снижению социальных издержек

в различных сферах общественной деятельности таких институтов

существует система поощрений и наказаний. Таким образом, с одной

стороны, условия жизни индивида – его доходы, общественный статут,

карьерный рост и т.д. – напрямую зависят от отдельных положений

этих институтов, а, с другой стороны, ему чрезвычайно трудно

использовать себе во благо только даруемые ими права (например,

безопасность жизни и собственности), уклоняясь от своих обязанностей

(главным образом, уплаты налогов). Соответственно, наиболее

рациональный тип поведения субъекта – это принять существующие

правила общественного проживания, пытаясь тем или иным образом

принять участие в их установлении или пересмотре в соответствии с

собственными эгоистическими интересами – именно в этом и

заключается сущность политики и природа всякой политической

деятельности.

Например, в соответствии со своими частными интересами

сексуальные меньшинства требуют от сограждан нравственного

признания их личной жизни, а от властей – возможностей законного

заключения однополых браков и официального усыновления детей.

Они пытаются посредством политической деятельности изменить как

моральный кодекс, так и государственное право. Причем без изменения

первого невозможно добиться прочного и легитимного изменения

второго. Поэтому не случайно, что греческая и римская (классическая)

политическая философия связывали нравственное развитие и

политическое развитие, а в английских университетах долгое время

политическая наука изучалась на факультетах нравственной

философии, как неотъемлемая часть последней.

То, что сущность и природа политической деятельности заключаются в

борьбе за сохранение или трансформацию действующих регуляторных

систем (морали и законов) подтверждается тем, что в центре

политической философии нового времени (в сочинениях Бодена,

Гроция, Руссо, Гегеля и других) каждый раз оказывалось право –

моральное, естественное, божественное или государственное. Ни

одному людскому сообществу a priori не известно о справедливых и

наилучших социальных нормах, правилах общежития и законах;

социальные философы, стремящиеся определить идеальные системы

морали, права и государственного устройства, не могут придти к

общему мнению. Поэтому единственным возможным инструментом

установления и изменения социальных институтов является

политическая деятельность в виде политической борьбы частных

эгоистических интересов и, прежде всего, стремления к безопасности,

здоровью и собственности. Таким образом, политическая деятельность

– есть средство собирания рассеянного в головах множества людей

социального знания и опыта, необходимых для создания действенных и

адекватных регулирующих взаимоотношения субъектов общественных

систем (институтов). На подобии того, как в экономической жизни

система рыночных цен, регулирующая важнейшие аспекты последней

(распределение ресурсов по отраслям, размеры производства и сбыта

товаров) представляет собою результат сбора распыленной в головах

бесчисленного множества хозяйствующих субъектов экономической

информации. О чем писали в своих произведениях в 16-ом столетии

некоторые испанские схоласты саламанской школы, в 18-ом Тюрго, а в

20-ом фон Хайек.

Для повышения эффективности политической деятельности субъекты

создают специальные инструменты, например, политические партии,

осуществляют отбор представителей, проводят агитацию, создают

коалиции и т.д. Конечно, одни субъекты политической деятельности

более точно оценивают политическую обстановку и перспективы, их

инструменты и методы более эффективны, и они лучше других

отстаивают свои интересы в процессе трансформации общественных

систем. Но как бы то ни было получаемые при этом в результате

столкновения эгоистических интересов продукты – мораль и закон, как

правило, гораздо лучше соответствуют общественным интересам, чем

если бы их единолично установил какой-либо государственный деятель

или философ.

Далее, если моральная система для своего создания, своей

трансформации и обеспечивающей ее работоспособность системы

поощрений и санкций не требует значительных расходов и

специальных учреждений, то создание, изменение и жизнеспособность