Мировая история и социальный интеллект

известной и популярной из них в последние десятилетия была

иерархия потребностей созданная американским психологом

Абрахамом Маслоу. Согласно ей самыми важными потребностями,

которые человек стремится удовлетворить в первую очередь, являются

утоление жажды и получение пищи. Чуть менее важной и сильной

оказывается стремление к безопасности (чувству защищенности).

Далее следуют желание чувствовать общность с другими людьми,

потребность в любви, уважении и некоторые другие (см. А. Маслоу.

Мотивация и личность. 1954).

Хотя вполне вероятно, что невозможно создать некую универсальную

градацию человеческих вожделений, которая бы охватывала все

народы и имела бы вневременной характер, тем не менее, по крайней

мере, можно утверждать следующее. Для большинства людей во всех

странах и во все времена было чрезвычайно важно экономическое

(материальное) благосостояние, позволяющее удовлетворять

потребности в питье, еде, одежде и крове. Кроме этого, люди стремятся

жить в безопасности, когда их жизни и добросовестно приобретенному

имуществу ничего не угрожает. А еще они хотят дышать чистым

воздухом, не ощущать притеснений со стороны власть предержащих,

чувствовать общность с другими людьми и гордиться совместными

успехами, ощущать справедливость распределения богатств в

обществе и легитимность политического устройства.

Как мы видим, эти потребности представлены в виде перечня

экономических и социальных благ. Причем, как правило, их достижение

взаимосвязано: с одной стороны, экономическое процветание помогает

снизить преступность, контролировать и устранять выявленные

загрязнения окружающей среды, а с другой стороны, ощущение

справедливости распределения богатств, легитимность режима и

законопослушные чиновники способствуют инвестициям и увеличению

потребления материальных благ. В связи со всем изложенным, и

принимая во внимание естественное желание индивидуумов

максимально удовлетворять собственные потребности, можно заявить,

что каждое общество (группа индивидов) стремится достичь максимума

удовлетворения своих социально-экономических потребностей.

В предыдущей главе было показано, что целью установления

государственных законов, определяющих обязанности и дарующих

права, - это снижение социальных издержек, расширяющее

удовлетворение совокупности индивидуальных потребностей. Между

тем, очевидно, что от конкретной формы государственного правления

(монархия, республика) или политического режима (среди которых

различные формы автократии и демократия) напрямую зависит

законодательная база и, соответственно, удовлетворение потребностей

населения. Далее, как это было доказано ранее, две нации с

существенно различным уровнем социального интеллекта будут иметь

совершенно разные (я бы даже сказал противоположные) культурные

ценности, нравственные системы и уровень социального капитала.

Вследствие этого, социально-экономический максимум у каждой из этих

наций будет достигнут при различных политических режимах –

например, при авторитаризме и демократии, которые и будут для них

политически оптимальными формами правления. Иначе и быть не

может: ведь моральная система – наиболее важный и

всеохватывающий регуляторный социальный институт, от которого

зависит как легитимность политической формы правления, так и ее

социально-экономическая эффективность, то есть способность снижать

социальные издержки в самых различных сферах человеческой

деятельности и, тем самым, способствовать удовлетворению

разнородных потребностей населения.

Если представить себе нацию с низким уровнем социального

интеллекта и, следовательно, неразвитой и примитивной моральной

системой и практически полным отсутствием социального капитала, то

поведения населения будет характеризоваться недоверием, эгоизмом,

желанием отнять собственность у чужих, высоким уровнем

преступности и коррупции. В таком обществе установление

демократического режима с широким спектром прав и свобод приведет

только к продажности средств массовой информации, повсеместной

коррупции чиновников и судей, к незаконным захватам земли,

недвижимости и прочей собственности, к отсутствию инвестиций и

росту социального неравенства. При замене же его на авторитарный

политический режим, страх и жестокость правителя смогут частично

восполнить слабости этической системы и общественного мнения.

Соответственно, коррупция уменьшится, повсеместные захваты

собственности и иные преступления сократятся и будут доступны

только диктатору и его ближайшему окружению, инвестиции и

благосостояния населения повысятся.

В описанном обществе авторитаризм – единственная форма правления

способная существенно снизить социальные издержки; авторитарный

лидер подчиняет себе все сферы общественной жизни, подобно тому,

как вертикально-интегрированные компании в целях снижения

трансакционных издержек оппортунистического поведения поставщиков

сырья и розничных сетей скупают или насильственно поглощают

последние.

В свою очередь народы обладающие высоким уровнем социального

интеллекта, развитой этической системой и значительным запасом

социального капитала, для которых характерны плюрализм мнений,

уважение к государству, законам и частной собственности при

авторитарном образе управления испытывают психологический

дискомфорт, потенциальная (пусть даже и мнимая) угроза своеволия и

безнаказанности властей заставляет нервничать частных инвесторов,

что в итоге ограничивает экономическую и социальную активность

населения. В то время как демократическое устройство, будучи

единственно легитимной с этической точки зрения формой правления,

высвобождает энергию населения, столь необходимую для

процветания.

Рассмотренный здесь социальный закон, согласно которому

политический оптимум определяется социально-экономическим

максимумом, не очевиден только в силу постоянный пертурбаций

происходящих в социально-экономической системе того или иного

общества. Здесь и изменения производительных сил вследствие

научного прогресса, перемены основных направлений в движении

потоков мирового капитала, последствия экономических кризисов, войн

и миграций, смены идеологий и политического вмешательства извне.

Все они вызывают известные отклонения от состояния равновесия

социально-экономической системы, в котором наиболее отчетливо

можно зафиксировать указанную закономерность.

И если бы технологии и ресурсы всех обществ были постоянны, не

происходило бы миграций, не появлялись новые идеологии и не было

бы иностранного вмешательства стран во внутреннюю политику друг

друга, тогда социально-экономические системы всех стран пришли бы к

своему равновесному состоянию и их политические системы были бы

прямым отражением их социально-экономического максимума.

Совсем недавно эмир Дубая Мохаммед ибн Рашид аль-Мактум, в

сущности, высказал (правда, несколько упрощенно) описанную здесь

закономерность в следующих словах: “Экономика – лошадь, политика –

телега. Они должны занимать надлежащие места – экономика должна

идти впереди лошади, а не наоборот”.

ГЛАВА V

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА

Раздел I

Международное право

После всего спектра рассмотренных до настоящего времени

теоретических вопросов, теперь мы может полноценно

проанализировать международную политику, в которой источником

политической активности, субъектами прав и обязанностей, выступают

целые государства. В последние несколько столетий в мире постоянно

расширяется международный обмен практически во всех сферах

человеческой деятельности. Научный прогресс увеличивает

производительные силы человечества и усиливает потребность в

международном разделении труда и экономической кооперации.

Развитие и совершенствование военной техники, в том числе создание

оружия массового уничтожения, требуют интенсификации военных

контактов и заключения множества соглашений в сфере безопасности.

Развитие транспорта в двадцатом столетии привело к взрывному росту

числа людей перемещающихся из одной страны в другую (туризм и

иммиграция). Угроза загрязнения планеты, в результате промышленной

деятельности, и потенциальная угроза изменения климата вызвали

интенсификацию контактов в сфере защиты окружающей среды.

Развитие средств массовой информации – прежде всего, спутникового

телевидения и Интернета, привело к невиданной интенсификации

информационного обмена. Для обозначения совокупности

перечисленных явлений используется термин «глобализация».

Естественно, что, как и в случае обмена товарами, услугами и

информацией внутри отдельного государства, во всех перечисленных

сферах международных отношений имеются те или иные виды

социальных издержек, препятствующих обмену. Например, внезапное

и своевольное установление запретительных пошлин на ввоз товаров,

национализация иностранных компаний, создание ядерного оружия и

его контроль преступными по своей сути режимами, срывы

договоренностей по контролю над вооружениями, угроза безопасности

туристов, целенаправленная дискриминация населения чужой страны,

не возврат выставочных экспонатов и множество других. Чтобы

расширить сотрудничество к выгоде каждого отдельного государства

необходимо снизить такого рода социальные издержки; сделать это

возможно только создавая глобальные социальные институты

(международное право).

Между тем, в сегодняшних политических реалиях, в первую очередь,

окрепшим национальным самосознанием даже самых малочисленных и

беднейших народностей, создание подобий прежних персидской,

римской, британской или французской империй абсолютно невозможно.

В свою очередь, регламентация взаимоотношений между

государствами на основе международного права чрезвычайно

затруднена, вызванной различиями в уровнях интеллекта населяющих

планету наций, дифференциацией этических систем последних,

которые по этой причине очень часто имеют весьма мало сходных

(общих) элементов (норм и положений), в то время, как нам уже

известно, государственные законы и, следовательно, и международное

право не могут быть установлены, прочны и действенны, если они не

легитимны с точки зрения моральных устоев подчиняющихся им

народов. Именно по этой причине мировое сообщество часто не может

договориться по целому ряды жизненно важных вопросов: в частности,

нации с низким уровнем социального интеллекта, в которых отсутствует

обезличенное (рассеянное) доверие между не принадлежащими одной

семье или клану людьми и где, соответственно, люди крайне

мнительны и подозрительны по отношению друг к другу, регулярно

препятствуют нациям с высоким уровнем доверия и социального

капитала проводить более активную политику в отношении стран с

репрессивными режимами, убивающими политических оппонентов и

угрожающих безопасности соседей и мировой безопасности в целом.

Сложности в установлении и последующем поддержании

работоспособности норм международного права присутствуют и в

вопросах торговли оружием, распространения технологий двойного

назначения, при обсуждении проблемы глобального потепления и

рядом других. Можно с уверенностью утверждать, что значительная

дифференциация социальных интеллектов, этических систем и

социального капитала отдельных наций препятствует установлению

развернутого и всеохватывающего международного правового порядка.

Тем не менее, потребность в снижении социальных издержек

заставляет государства создавать множество самых разных

международных организаций, призванных, путем выработки норм

международного права, регламентировать социальный обмен в области

безопасности, торговли, культуры, контроля миграции: в их числе

Организация Объединенных Наций, Всемирная торговая организация,

Международный арбитраж.

Другим способом регламентации международных отношений является

создание региональных объединений: экономических союзов, военных

блоков; к такого рода объединениям относятся Европейский Союз,

Южно-американский общий рынок (Меркосур), экономические союзы и

военные альянсы, возникшие на постсоветском пространстве.

Входящие в такие союзы страны обыкновенно расположены в одном

географическом районе и, в подавляющем большинстве случаев,

имеют схожие этические системы, что позволяет им чаще и быстрее

достигать конкретных договоренностей в самых разных сферах

человеческой деятельности.

Что касается двухсторонних международных соглашений, то в

экономической сфере последние могут относительно легко заключаться

между самыми разными странами – все зависит от величины

ожидаемых выгод. В то же самое время тесное и долгосрочное военное

сотрудничество между странами с очень различными уровнями

социального интеллекта и моральными системами практически

исключено – слишком высок будет уровень взаимного недоверия и

подозрительности. Кроме этого, помимо степени дифференциации

социального интеллекта на возможность тесного сотрудничества между

государствами в сфере безопасности оказывает влияние и их общий

(абсолютный) уровень. Так две страны с относительно высоким

уровнем социального интеллекта могут иметь более доверительные,

углубленные и всеохватывающие договорные отношения, нежели пара

стран с гораздо более низким уровнем социального интеллекта при

более полном совпадении уровней последнего. Ведь более высокий

уровень общественного интеллекта позволяет создавать более

абстрактные и развитые регуляторные системы, как внутри нации, так и

на международной арене.

Раздел I

Концепция «демократизации» и доктрина «прав человека»

В последние несколько десятилетий западные страны и, прежде всего,

Соединенные Штаты и ряд западноевропейских государств в основу

своей международной деятельности положили концепцию

«демократизации» и доктрину «прав человека»; используя свою

экономическую, военную и политическую мощь они пытаются всеми

силами повсеместно (за редкими исключениями вроде монархий

Персидского Залива) способствовать установлению во всех странах

мира демократической формы правления и соблюдения важнейших

прав человека (обеспечения свободы слова, собраний, справедливого

правосудия и т.д.). Придумано множество способов реализации

подобной политики – от предоставления политического убежища и

финансировании оппозиции через сеть неправительственных

организаций, вплоть до введения санкций и прямого военного

вторжения в целях свержения автократического режима. И так как

описанное поведение западных держав и противостояние ему со

стороны целого ряда азиатских, африканских и латиноамериканских

стран, в сущности, составляют квинтэссенцию современной мировой

политики, то вполне естественно будет попытаться понять его скрытые

причины.

Однажды американский политолог Майкл Дойл решил выяснить,

насколько часто демократические страны воюют друг с другом. И, с

удивлением, обнаружил: за последние сто лет либеральные

демократии не воевали между собою ни разу. Впоследствии

выявленная им закономерность легла в основу так называемой «теории

демократического мира», которой ныне придерживается подавляющее

большинство западных политиков. Вот, что, в частности, весьма

откровенно недавно заявил американский президент Джордж Буш-

младший: “Причиной, по которой я так сильно ратую за демократию,

является то, что демократии не вступают в войну друг с другом. Я верю

в то, что наш путь на Ближнем и Среднем Востоке – это

распространение демократии”. И надо сказать, слова не расходятся с

делом: только за последнее десятилетие при той или иной степени

поддержки (от молчаливого одобрения действий оппозиции по

свержению режима до прямой военной интервенции), были свергнуты

многолетние диктаторы и автократы в Ираке, Египте, Тунисе, Йемене и

Ливии, пошатнулись позиции авторитарных правителей Сирии и

России.

Помимо стремления к безопасности, политику Запада по

демократизации остального мира нередко объясняют и другими

мотивами. Совсем недавно франко-канадский философ и политолог

Жан-Батист Вильмер написал книгу под названием “Война во имя

человечности: убить или оставить умирать”, в которой он скрупулезно

анализирует сегодняшнюю политику Запада по демократизации мира,

ее правовые и моральные основания. В ней он утверждает, что

политика по демократизации на Ближнем Востоке обусловлена

эгоистичным интересами, в том числе, стремлением Запада к

энергетической безопасности – желанием избежать риска

энергетического шантажа в виде прекращения нефтяных поставок, а не

желанием защитить недовольное и взбунтовавшееся население от

расправы тирана. Углубляясь в историю, Вильмер доказывает на

конкретных примерах, что гуманитарные основания вмешательства

(защита населения) вовсе не изобретение последнего времени.

Имеются свидетельства, что еще 4000 лет назад в Древнем Китае

местные князья, стремясь к гегемонии, совершали, используя

гуманитарную риторику, интервенции практически по нынешнему

сценарию: критика творимых тираном бесчинств, возмущение, призывы

угнетаемых придти им на помощь и вторжение войск.

Когда часть угнетаемого тираном населения просит о помощи из

заграницы, то всегда существует известный конфликт между

патриотизмом, с одной стороны, и ненавистью к порочному строю, с

другой; между любовью к родине и любовью к добру и справедливости.

Этот конфликт (правда, несколько в ином свете) отмечался

классической политической философией, например, Аристотелем. Вот

что говорит об этом Лео Штраус: “В языке классической метафизике

родина, или нация, есть материя. Тогда как строй форма. Классики

придерживались того взгляда, что форма по достоинству выше

материи. Можно назвать этот взгляд «идеализмом». Практическое

значение этого идеализма заключено в том, что благо по своему

достоинству выше собственного или что наилучший строй важнее, чем

родина” (Л. Штраус. Что такое политическая философия. 1959).

Но наиболее фундаментальное политическое основание будущих

гуманитарных интервенций получило в политических теориях нового

времени, которые определяли легитимность политического режима

исходя из концепций «естественного права», «естественного закона»,

«общественного договора» и доктрины «неотчуждаемых прав

человека». Универсальность естественных прав во времени и

пространстве напрямую ведет к радикальному универсализму

легитимности соответствующих им политическому режиму и,

соответственно, нелегитимности всех прочих (хотя некоторые,

например, Бентам считали эти концепции и доктрины

бессодержательными риторическими метафорами).

На мой взгляд, все приведенные только что основания осуществления

Западом гуманитарных интервенций и политики «демократизации»

весьма поверхностны и неубедительны. «Теория демократического

мира», согласно которой либеральные демократии не воюют межу

собой – это, по сути лишь выявленная эмпирическая закономерность,

не имеющая под собою должного теоретического обоснования.

Действительно, в сущности, очень часто диктатура – это безопасность

за чужой счет; в глобальном мире всякий тиран – незваный и опасный

гость в вашем доме, но почему они появляются? Почему доктрина прав

человека не действует в огромном множестве стран?

Как я показал ранее, выбор нацией конкретного политического режима

в долгосрочной перспективе определяется социально-экономическим

максимумом и не зависит от воли отдельного лица или политической

группировки. При этом, как правило, в странах с низким уровнем

социального интеллекта населения этот максимум соответствует одной

из форм автократии, а в странах с высоким уровнем социального

интеллекта – демократическому правлению. При чем, что важно,

вместе с тем различные уровни социального интеллекта одновременно

порождают столь же различные этические системы; а, как мы уже

знаем, при высокой степени дифференциации этических систем

народов социальные издержки их сотрудничества по широкому спектру

вопросов будут велики, а взаимоотношения в различных сферах

деятельности – ненадежны и ограничены. Таким образом, в сущности,

за политикой демократизации и защиты прав человека скрывается,

часто неосознанное, стремление западных стран трансформировать

этическую систему не-западных народов в целях обеспечения

собственной военной и энергетической безопасности и расширения

связей с ними в экономической и других сферах.

Однако, как нам известно, самая главная (постоянная) часть этических

систем народов, от которой зависит воспроизводство культурных

феноменов, в том числе, отношения к власти и т.д., чрезвычайно

устойчива во времени благодаря механизму воспроизводства культуры.

Поэтому политика по демократизации очень часто терпит крах – после

свержения, ухода или смерти диктатора следуют демократические

выборы, приносящие политический хаос и нищету, после чего вновь

появляется очередной посланный свыше и захватывающий власть

«спаситель народа».

То, что истинной причиной политики демократизации является

стремление модифицировать общественные институты для снижения

социальных издержек, подтверждается историческими фактами,

свидетельствующими, что и на западные народы оказывается

аналогичное воздействие. Известно, что персы регулярно укрывали у

себя изгнанных из Эллады тиранов и пытались вновь усадить их на

престол против воли эллинов. Персидские цари за оказанные им услуги

назначали служивших у них эллинов тиранами на завоеванных и

подконтрольных им греческих землях. В свою очередь, взятия Афин

персидский царь восстановил там тиранию писсистратидов (см.

Геродот. История. Книга VIII). По сути, тем же самым занимались и

русские цари на протяжении большей части девятнадцатого века,

препятствуя распространению в Европе парламентаризма, всячески

поддерживая самодержавие и наиболее реакционные политические

круги, утверждая, что демократия чрезвычайно вредная и опасная

форма правления.

При таком понимании причин происхождения политики по

демократизации и распространению прав человека все становится на

свои места, расставляя разнородные (особые) элементы

международной политической деятельности по отдельным полкам на

стеллаже, где размещается вся совокупность последних. Одни

элементы (усилия) направлены на установление и трансформацию

норм международного права, в то время как другие – на модификацию

других регуляторных систем – морали и законодательства прочих

стран.

Раздел I I

Влияние мировой политики на социально-экономические

максимумы

Как было установлено в четвертой главе при отсутствии внешнего

политического влияния на какое-либо государство при прежнем уровне

ресурсов, научных знаний и ценностей населения всякие пертурбации,

сопровождающие поиск политического оптимума и социально-

политического максимума рано или поздно прекратятся – социальная

система придет в состояние равновесия. Однако, очевидно, что

внешнеполитическое влияние иностранных держав, к примеру,

посредством политики по демократизации и соблюдения прав человека,

по крайней мере, в целом ряде стран третьего мира (На Ближнем

Востоке, в Азии и Африке), будет воздействовать на их политическое

устройство и нравственные системы, препятствуя им достигнуть

максимума своего социально-экономического развития (который там,

как правило, соответствует одной из форм автократии). Западные

державы, часто говоря языком санкций, вынуждают власти таких стран

устанавливать демократическое и либеральное законодательство,

прекратить оказывать давление на прессу и оппозицию, отменить

смертную казнь, улучшить условия содержания заключенных,

пропагандировать среди населения эгалитаризм, справедливость и

толерантность. Хотя в некоторых случаях лидеры отсталой страны

сами, убежденные успехами развиты государств запада, добровольно

проводят в жизнь многое из перечисленного, как это было, скажем, в

России после краха коммунистической автаркии.

К требованиям по демократизации очень часто добавляются и

рекомендации экономического характера, выдвигаемые,

контролируемыми США и Европейским Союзом, Мировым банком и

Международным валютным фондом, когда странам третьего мира

требуется финансовая помощь в виде государственных займов, а

экономическая ситуация в стране не позволяет занять деньги по

приемлемой ставке на открытом рынке. Обыкновенно, получение

кредита обуславливается выполнением стандартного неоклассического

пакета мер: снижения инфляции, сокращения бюджетного дефицита,

приватизации государственных предприятий, отказа от регулирования

рыночных цен и курса национальной валюты, снижения пошлин и

открытия национального рынка.

Результатом внешнего вмешательства в политику, экономику и этику,

как правило, оказываются: политический хаос и безвластие, развал

приватизированных предприятий и рост безработицы, рост

преступности и насилия, вызванного религиозными или этническими

конфликтами, а в отдельных случаях гражданская война, голод и

эпидемии. Все перечисленное в особенности касается исламского мира

и восточной части посткоммунистического пространства.

Вот что говорят некоторые уважаемые на Западе представители

исламского мира: “Запад подрывает наш потенциал к развитию и

вторгается в нашу жизнь, ввозя продукты своего промышленного

производства, фильмы. Он та сила, которая ломает нас, наши рынки,

контролирует наши природные ресурсы, наши инициативы и наши

потенциальные возможности”. “Основной итог, - как сформулировал

шейх Гануши, - состоит в том, что наше общество базируется на

ценностях отличных от тех, которые лежат в основе Запада. Египетский

правительственный чиновник: американцы заявились сюда и хотят,

чтобы мы стали как они. А сами ничего не понимают в нашей культуре”

(цит. по С. Хантингтон. Столкновение цивилизаций. 1996). Мусульмане

рассматривают западную культуру как материалистическую, порочную,

упадническую и аморальную, преисполненную греховных соблазнов.

Говорят, что на Западе не следуют никакой религии даже ложной –

«Безбожный Запад». Индивидуализм – «источник все бедствий» (см.

Фатима Мернисси. Ислам и демократия).

Одной из ответных реакций исламского общества на западное влияние

во второй половине двадцатого столетия стало, так называемое,

«исламское возрождение». О его причинах историк цивилизаций

Уильям Макнил пишет: “Чаще всего повторное утверждение ислама, в

какой бы конкретной сектантской форме оно не проявлялось, означает

отрицание европейского и американского влияния на местное

общество, политику и мораль”.

Все сказанное об исламских странах абсолютно точно отображает

ситуацию в сегодняшней посткоммунистической и авторитарной России,

которая в почти десятилетие слепо следовала рекомендациям

валютного фонда, американкой администрации и казначейства,

результатом чего стала социально-экономическая деградации всех

сфер жизни – от здравоохранения до обороны. Либеральная

демократия для русских оказалась сродни действию «огненной воды»

на поведение и образ жизни индейцев или эскимосов. Сегодня высшие

духовные лица в России открыто обвиняют Запад в безбожии,

грехопадении и связях с сатаной, а ее политические лидеры,

испытывая ненависть к свободе и прочим западным ценностям,

прославляя патернализм, пытаются всячески оскорбить и унизить

Соединенные Штаты.

И в этом нет ничего удивительного; как уже отмечалось, нации с

относительно низким уровнем социального интеллекта, примитивной

системой морали и с малым радиусом доверия не могут благополучно

развиваться в условиях демократии и свободного рынка. Демократия у

них приводит не к правовому государству, а бесконечной борьбе кланов

и группировок за собственность, за возможность обогатится за счет

казны – действие абсолютно легитимное с точки зрения морали и

культуры населения – повсеместной лжи и клевете в средствах

массовой информации, повсеместной продажи должностей и коррупции

в судах и т.д. В свою очередь, следование неоклассическим

экономическим рецептам приводит к деградации и закрытию

крупнейших предприятий, из которых новые собственники стараются

выжать максимум прибыли, не инвестируя ни цента, и уничтожению

целых отраслей. Ибо в глазах большинства населения крупная частная

собственность не может быть обретена вполне законным и честным

путем, а потому изначально нелегитимна и, соответственно, в любой

момент может быть принудительно национализирована или отобрана,

после прихода к власти очередной политической группировки.

Многие политологи признают, что демократия иногда может иметь

негативные последствия. Так Лари Даймон отмечает, что демократия

может позволять извлекать выгоду одним за счет других и, тем самым,

вызывать социальные конфликты и общественное напряжение, а так же

подорвать авторитет и стабильность власти (см. Л. Даймонд. Три

парадокса демократии. 1990). Однако, все сказанное гораздо более

справедливо в отношении беднейших государств, стран с низким

уровнем социального интеллекта и общественного капитала. Чтобы

понять, почему это так, следует ненадолго погрузиться в историю.

В средневековье, в эпоху Возрождения и век Просвещения вплоть до

американской войны за независимость (1775-1783) и французской

революции (1789-1794), практически во всем мире – и в Азии, и в

Европе – легитимной формой гражданского правления была монархия,

а поддержание общественного порядка, основывалось на страхе перед

монархом и гневом бога. Впоследствии, особенно, это касается 19-го

столетия, ускорился рост общественных производительных сил,

основывающийся на экспоненциальном росте научного знания.

Вызванные ими изменения условий жизни (урбанизация и т.д.),

появления новых потребностей и ценностей и подрыв веры в Бога, по

причине научного прогресса, привели к кардинальной перестройки

переменной части этический системы западных народов: страх перед

богом сменился страхом перед, возникшим благодаря росту городского

населения и развитию средств информации, общественным мнением.

Еще Джефферсон, Франклин и Линкольн считали, что свобода требует

веры в Бога, то есть общественный договор не был рационально

самоподдерживающимся, а требовал божественную награду и

наказание. Сегодня же верховный суд США решил, что в школах нельзя

употреблять термин «вера в бога», так как это может оскорбить

атеистов (см. Ф. Фукуяма. Конец истории и последний человек. 1992).

Общественный и научный прогресс во второй половине 19-го века

гораздо сильнее ударил по авторитету церкви, нежели критика

Коперника, Бруно и Галилея признанной в средневековье католицизмом

геоцентрической системы мира Аристотеля-Птолемея, приведшая на

костер двух последних. Это осознавал и наблюдал создатель теории

«естественного отбора» знаменитый Чарльз Дарвин; он прекрасно

понимал: что концепция естественного отбора подрывала идею Бога,

который, как утверждалось церковью, своей мудростью создал порядок

в природе; что утрата веры в Бога приводит к тому, что человек

стремится к поступкам вызывающим общественное одобрение;

отмечает происходившую на протяжении второй половины его жизни

замену веры в Бога рационализмом (см. Ч. Дарвин. Воспоминания о

развитии моего ума и характера).

Меду тем, во многих частях мира в 20-ом столетии пропаганда

западной демократии, увлечение социальной инженерией и новыми

идеологиями делегитимизировали классическую форму автократии –

монархизм. Однако установить устойчивую демократию, даже при

помощи Запада, местным элитам и населению не удалось. В итоге

сегодня там очень часто в результате народного недовольства власть

захватывает какой-нибудь харизматичный лидер или полковник,

который в отсутствии пожизненного, свойственного только монархии,

права на власть всячески подавляет своих политических оппонентов,

прессу и население. Делая это до тех пор, пока не умирает

естественной смертью или не будет низложен в результате массовых

беспорядков, после которых, через некоторое время, ему на смену

придет сходного типа правитель.

В странах с низким уровне социального интеллекта и, как следствие,

недостатком социального капитала, общественное мнение, без

которого невозможна устойчивая демократия, слабо и неспособно

подменить собою страх перед Богом и деспотом. Их утрата, по

западным рекомендациям, каждый раз приводит к смутам и периодам

нестабильности, а бесчисленные бессмысленные и самонадеянные

попытки изменить постоянную (культурную) часть нравственной

системы – к социальной аномии (полному распаду общественных

связей).

Недавно американские социологи проводили одно интересное

исследование, в ходе которого выяснили, что атеисты и их дети не

менее нравственны и добропорядочны, чем их верующие сограждане.

Но на Востоке, в виду низкого уровня доверия и клановости,

нравственное отношение к посторонним людям – нонсенс, а

действенная защита человека и его имущества от людей их других

кланов там – угроза мести, страх перед деспотом и Аллахом. Западная

культура индивидуализма и атеизма, попадающая на Восток

посредством фильмов, Интернета и телевидения, разлагает местное

общество, и тут уместно будет привести слова Тацита, сказанные им о

политике Римской Империи в отношении местного (кельтского)

населения Британских островов в I веке: “И то, что было ступенью к

порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными,

образованностью и просвещенностью” (Агрикола. 22). Вообще,

концепция по демократизации и доктрина прав человека, за всем их

гуманизмом – на редкость универсальное и эффективное

внешнеполитическое средство: если на территории геополитического

противника удается установить устойчивый демократический режим, то

уменьшаются социальные издержки взаимоотношений между странами;

если этого не получается достигнуть, тогда соперник окажется истощен,

ослаблен и не способен противостоять Западу.

ГЛАВА VI

“КОНЕЦ ИСТОРИИ” ФРЕНСИСА ФУКУЯМЫ И

“СТОЛКНОВЕНЕИ ЦИВИЛИЗАЦИЙ” СЭМЮЭЛЯ ХАНТИНГТОНА

Со времени окончания «холодной войны» между двумя крупнейшими

геополитическими державами второй половины 20-го столетия,

Советским Союзом и Соединенными Штатами, в самом конце 80-х

годов, в основе которой лежало противостояние идеологий

(проповедуемого первыми автократического типа социализма и

придерживающихся вторыми либеральной демократии), были

предложены две завоевавшие немалую популярность теоретические

модели. Обе они были призваны предсказать будущие социальные

изменения в разных странах и регионах мира, а также основные

тенденции мировой политики будущего. Первая из них – модель «конца

истории», основывающаяся на концепции «последнего человека», по

сути, предусматривала расширение зоны устойчивой либеральной

демократии; вторая – модель «столкновения цивилизаций»,

базирующаяся на старой концепции «мира цивилизаций»,

представляла мир в виде обособленных культурных зон с

многочисленными, продолжительными и ожесточенными конфликтами

на их периферии. Ниже последовательно подробным образом

изложены обе теории и представлены разнообразные возражения в

отношении прогностической силы последних.

Раздел I

Конец истории и последний человек

Первоначально теория конца истории была изложена Фукуямой в

вызвавшей широкий мировой резонанс небольшой статье,

напечатанной в одном из американских журналов в 1989 году. В ней он

отмечает, что в двадцатом веке мир был охвачен идеологическим

противостоянием: либеральная демократия сначала боролась с

абсолютизмом, затем с коммунизмом и фашизмом (как, впрочем, и они

между собой и с первым). Однако конец века, по его мнению,

характеризовался неоспоримой победой экономического и

политического либерализма: “То, чему мы, вероятно, свидетели, - не

просто конец холодной войны или очередного периода послевоенной

истории, но конец истории как таковой, завершения идеологической

эволюции человечества и универсализации западной либеральной

демократии как окончательной формы правления. Это не означает, что

в дальнейшем никаких событий происходить не будет – ведь

либерализм победил пока только в сфере идей, сознания; в реальном,

материальном мире до победы еще далеко. Однако имеются

серьезные основания считать, что именно этот, идеальный мир и

определит в конечном счете мир материальный” (Ф. Фукуяма. Конец

истории? 1989).

Чтобы понять, почему это произошло, Фукуяма переходит к

рассмотрению природы происходящих в истории изменений. Для него,

как и для Гегеля, движущие силы истории существуют, прежде всего, в

сфере человеческого сознания; поведение человека в материальном

мире (и, соответственно, вся человеческая история) всякий раз

определяется состоянием его сознания, которое, как правило,

принимает форму религии, культурных традиций и моральных обычаев.

Следовательно, он нещадно критикует, во-первых, Маркса,

перевернувшего отношение между реальным и идеальным и

поместившего религию, искусство и мораль в подчиненное

(детерминированное) положение от материального способа

производства, используя при этом Макса Вебера, доказывающего на

примере развития капитализма, что производство – не «базис», а

«надстройка», имеющая корни в религии и культуре. И, во-вторых,

школу материалистического детерминизма «Уолл-стрит Джорнэл»,

упускающей из виду культурные факторы и всецело объясняющей

благосостояние наций наличием свободной рыночной системы и

политической стабильности, а так же утверждающей, что либеральная

экономика неизбежно порождает либеральную (демократическую)

политику.

Впрочем, Фукуяма в определенной степени признает значение

материальных факторов: в частности, он утверждает, что

“материальное изобилие в развитых либеральных экономиках и на их

основе – бесконечно разнообразная культура потребления, видимо,

питают и поддерживают либерализм в политической сфере” (Раздел II).

Иными словами, хоть экономическое развитие и не определяет сферы

идеологии и политики, как это предполагала «теория модернизации»,

но способствует устойчивости установленной благодаря эволюции

сознания либеральной демократии в той или иной стране, не позволяя

той сорваться обратно в пропасть абсолютизма, коммунизма или

фашизма.

В свою очередь, основа, существующих в сознании, движущих сил

истории – общественные противоречия. Диалектическая природа

общественно-исторического процесса заключается в том, что

человечество всякий раз, разрешая существующие социальные

противоречия, свойственные конкретной форме государственного

устройства и общественного бытия, последовательно переходит к

другим более современным формам, которые, правда, имеют

собственные противоречия, требующие своего разрешения. Так в

условиях рабовладельческого общества существовало противоречие

между господином и рабом, в условиях феодализма отсутствовало

равенство прав, период промышленного капитализма ознаменовался

противостоянием труда и капитала, которое, правда, было отвергнуто

историей. Однако в определенный момент времени история достигает

своей кульминации, - когда побеждает окончательная, разумная форма

общества и государства, которыми являются либеральная демократия

и общечеловеческое государство, в котором разрешены все

противоречия и утолены все потребности (см. Раздел I).

В подтверждение этого утверждения Фукуяма самым тщательным

образом ищет какую бы то ни было реальную универсальную

идеологическую альтернативу либеральной демократии – и не находит

таковой. По его мнению, “как жизнеспособная идеология фашизм был

сокрушен Второй мировой войной”; он обещая бесконечные конфликты

и в конечном счете военное поражение лишился всякой

привлекательности на уровне сознания. Что касается другого, более

серьезного, идеологического вызова – коммунизма, то Фукуяма

заявляет, что “классовый вопрос успешно решен Западом”: это не

означает, что, скажем, в Соединенных Штатах нет богатых и бедных,

однако, корни имущественного неравенства не в правовой и

социальной структуре современного общества, а скорее в

дифференциации культурных и социальных характеристик

составляющих его групп (см. Раздел III). Это, а так же неэффективность

социалистических экономик по всему миру снижают привлекательность

коммунизма.

Правда, помимо фашизма и коммунизма, у либеральной демократии ,

по мнению Фукуямы, имеются еще два менее опасных соперника –

религия и национализм. Однако альтернатива в виде теократического

государства сегодня существует только в исламском мире и

малопривлекательная для немусульман, поэтому трудно представить,

чтобы она получила какое-либо широкое распространение. В свою

очередь, национализм порождается этническими конфликтами, которые

вполне можно разрешить в рамках либеральной демократии; кроме

этого, национализм, сам по себе, обыкновенно сводится к стремлению

обрести независимость от какой-либо группы или народности, он не

имеет собственной социально-экономической доктрины, вследствие

чего совместим с перечисленными выше идеологиями.

В завершении статьи Фукуяма опровергает мнение, что идеология –

лишь прикрытие для великодержавных интересов, которые и являются

часто истинным источником конфликтов между нациями; что конфликты

органически присущи международной системе, поэтому чтобы оценить

их перспективы нужно смотреть на форму системы (является они

биполярной или многополярной), а не на идеологическую сущность

режимов. Он убежден, что после окончательного краха коммунизма в

Советском Союзе и Китае мир не вернется к империалистической

политике девятнадцатого столетия – Германия и Франция не

возобновят прежнее противостояние, а на границе между

Соединенными Штатами и Канадой не будут воздвигнуты укрепления,

ибо имперская политика и территориальные захваты, по крайней мере

в западном мире, более нелегитимны (см. Раздел IV).

Спустя несколько лет Френсис Фукуяма развил и уточнил

первоначально представленную в статье идею конца истории в своей

книге “Конец истории и последний человек”, впервые опубликованной в

1992 году. В самом начале книги Фукуяма обозначает ее цель и

окончательный итог следующим образом: “Хотя данная книга

наполнена последними мировыми событиями, тема ее возвращает нас

к очень старому вопросу: действительно ли в конце двадцатого

столетия имеет смысл опять говорить о логически последовательной

Истории человечества, которая в конечном счете приведет большую

часть человечества к либеральной демократии? Ответ, к которому я

пришел, утвердительный по двум различным причинам. Одна из них

относится к экономике, другая – к тому, что называется «борьбой за

признание»” (Ф. Фукуяма. Конец истории и последний человек. Вместо

предисловия. 1992).

Для Фукуямы принципиально важно не просто открытие исторического

закона, по которому эволюционирует идеологическое сознание и форма

общественно-политического устройства запанного мира, но именно

создание универсальной истории человечества, охватывающей все

народы и континенты; задачу которую ранее пытались решить Гегель и

Маркс. По его мнению, универсализм, направление и

последовательность истории придает наука. Знание по своей природе

кумулятивно, вследствие чего оно создает определенную

последовательность исторических трансформаций. Во-первых, научные

открытия позволяют, осуществившему их народу, создавать более

современные виды вооружений и диктовать свои условия другим, те же

в ответ так же вынуждены заниматься наукой и развитием

промышленности (так называемая, «оборонная модернизация»); кроме

этого, для безопасности необходимы: сильная центральная власть,

которая разрывает прежние социальные связи – религиозные и

семейные, а так же создание массовой армии, которое способствует

расширению прав среди населения. Во-вторых, наука способствует

экономическому развитию, разделению труда и, порождающую

экономическую мобильность, урбанизацию, в результате чего

появляются новые формы бюрократии и новые социальные

организации – министерства, частные корпорации, профсоюзы (Часть

вторая. 6). Что важно: последовательное развитие истории невозможно

обратить вспять (как того когда-то при жизни желал Руссо, а сегодня

наиболее радикально настроенные пацифисты и экологи). Так как, с

одной стороны, развитие науки определяется неустранимым желанием

людей потреблять экономические блага и жить в безопасности, а с

другой – невозможно запретить или утратить открытый Бэконом и

Декартом научный метод, который даже при потере значительного

массива знаний позволит восстановить последний (Часть вторая. 6) .

Таким образом, научные открытия, передовые технологии и

рациональная организация труда гомогенизируют мир (Часть вторая.

10). И если вдруг остановится процесс экономической гомогенизации,

разрушающий старые социальные связи и культуру, то окажется под

угрозой и гомогенизация мира (Часть четвертая. 22)

Однако развития науки и технологии, придающих истории

универсальность и направленность, недостаточно: ведь технологически

развитое капиталистическое общество может быть и недемократичным,

например, Япония времен Мэйдзи, имперская Германия или

сегодняшние Сингапур и Таиланд. Экономическая трактовка неполна и

неудовлетворительна; она не способна объяснить, почему люди

становятся приверженцами демократии. По этой причине Фукуяма

переключает свое внимание на человека, пытаясь отыскать причины

исторических изменений (эволюции идеологий и общественно-

исторических форм правления) в его природе. Он погружается в

политическую философию прошлого и анализирует прежние концепции

человека и их связь с теориями правления.

У Гоббса человек прежде всего стремится к удовлетворению своих

потребностей в пище и крове, а так же самосохранении, а иногда

гордости и тщеславия, которыми он готов пожертвовать ради первых.

Сходного мнения придерживался и Локк, который, правда, к первичным

потребностям – потребности в еде, крыше над головой и безопасности

– добавлял и страсть к накопительству разнообразных экономических

благ. Фукуяма отказывается от такого взгляда на человеческую

природу, солидаризуясь с Платоном и Гегелем. Первый из них в своей

“Республике” отмечал, что у человеческой души есть три части:

желающая, разумная и третья, которую он назвал «тимосом»

(духовностью); последняя заключается в оценке предметов, принципов,

людей, а так же склонности к самооценке и признанию таковой

окружающими (если с ними обращаются так, как будто они имеют

меньшую ценность, то это пробуждает гнев).

Эту черту человеческой природы (жажду признания) отмечал и Гегель;

по его мнению, именно она с самого начала истории вела человека в

кровавые смертельные битвы за престиж. Но самое главное: в отличие

от Гоббса и Локка, Платон и Гегель, а вместе с ними и Фукуяма

утверждают, что гордость, тщеславие, «тимос» или «жажда признания»

настолько важны, что не могут быть подчинены прочим казалось бы

более насущным человеческим желаниям.

Далее Фукуяма излагает социально-историческую теорию Гегеля,

согласно которой «борьба за признание» между людьми лежит в основе

исторического процесса, то есть последовательной эволюции

идеологий и форм правления, призванных разрешить проблему

признания одних за счет других и придти, в конечном счете, к

всеобщему равному признанию. После первой смертельной схватки

между людьми только за престиж мир поделился на господ и рабов; со

временем первые стали ленивыми, а последние через труд,

компенсируя свое рабское состояние, получили власть над природой и

создали христианство, предоставляющее всем после смерти свободу и

равенство перед Богом; впоследствии французская революция

перенесла идеи равенства и свободы в земную жизнь (Часть третья.

18).

Таким образом, только демократия, в основе которой лежит равенство

прав и взаимное уважение, позволяет разрешить все противоречия

посредством всеобщего признания. Между тем, «жажда признания» при

либеральной демократии естественным образом перенаправляется из

преимущественно политической сферы в целый ряд других,

способствуя научным открытиям, успехам в бизнесе, музыке и

литературе, в деле защиты страны. Каждый из живущих в таком

сообществе индивидов и есть «последний человек».

Теперь необходимо сказать несколько слов о том, как Фукуяма

понимает феномен культуры и оценивает влияние культурных

факторов на исторический процесс (в особенности на принятие

различными народами либеральной демократии). По его мнению,

культуры в некотором смысле возникают из способности оценивать:

сказать, например, что уважающих старших человек – человек

достойный или что человек, поедающий нечистых животных вроде

свиней, достойным не является.

Таким образом, «тимос» или «жажда признания», есть фундамент для

того, что социологи называют «ценностями». Как мы видели, это

борьба за признание породила отношения господства и рабства во всех

их многообразных проявлениях и моральные кодексы, произошедшие

из них, - почитание подданного к монарху, крестьянина к помещику,

надменное чувство превосходства у аристократа и так далее (Часть

четвертая. 20). С точки зрения Фукуямы религия, мораль, национализм,

в общем, вся духовная сфера общественной жизни, есть порождение

(продукты) тимотической части души, результат борьбы за признание.

Вообще, он отмечает, что уникальность отдельных культур вполне

может затруднить демократизацию отдельных стран: “Успех и

стабильность либеральной демократии никогда не определяется

простым механическим приложением универсальных принципов и

законов”. “Культура – в виде сопротивления преобразованию

определенных традиционных ценностей в ценности демократические

(имеются в виду рациональность, секулярность, мобильность,

толерантность и способность сопереживать) – может, таким образом,

представлять собой препятствие на пути демократизации” (Часть

четвертая. 20). Однако сразу говорит, что огромная ошибка Макса

Вебера и некоторых других состояла в том, что они считали, якобы

демократия может возникнуть и прижиться “лишь в специфической

культурной и социальной питательной среде маленького уголка

западной цивилизации”; по его мнению, последняя возникла как

наиболее рациональная из возможных политических систем, которая

основана на универсальных аспектах человеческой личности, а поэтому

подходит для самых разных культур.

Хотя неразвитость гражданского общества и сознания, национализм,

религия и социальное неравенство немалые преграды на пути

демократизации, но при умелом и мудром государственном

руководстве, постепенном осуществлении политики по либерализации

и демократизации общественной жизни традиционное общество, где

преобладают авторитарные и семейные ценности, коллективизм и т.п.,

в конечном счете, будет трансформироваться в современное,

усвоившее новую совокупность демократических ценностей, которые

станут столь привычными, что это приведет к иррациональному их

почитанию. (По его утверждению именно по этой причине Ницше

назвал государство “самым холодным из всех холодных чудовищ”,

уничтожающим народы и их культуры, навязывая им “сотни желаний”).

Фукуяма оканчивает свою книгу, описывая процесс мировой

демократизации и либерализации и квинтэссенцию собственной

теории, следующей метафорой. Отдельные государства

представляются ему в виде движущихся к одному городу (то есть

либеральной демократии) множества разноцветных, изготовленных из

различных материалов (особых культур) фургонов. На своем нелегком

пути часть фургонов будет двигаться быстро, другие встанут на отдых,

третьи временно застрянут, на другие нападут индейцы и их погонщики,

оглушенные битвой, на какое-то время потеряют чувство направления,

и будут гнать свои фургоны не туда. “Но подавляющее большинство

фургонов, достаточное для того, чтобы любой разумный человек,

поглядев на ситуацию, согласился, что было только одно путешествие и

только одно место назначения, медленно будет продвигаться к городу и

в конце концов туда приедет” (Часть пятая. 31).

Теперь я коротко остановлюсь на общественном восприятии модели

«конца истории» и некоторой трансформации взглядов Фукуямы в

последующие годы, а так же представлю свои возражения на его

теорию.

В целом, научное сообщество восприняло модель «конца истории», как

менее догматичный вариант «теории модернизации», предложенной

Уолтом Ростоу и Шмулем Эйзенштадтом вскоре после окончания

Второй мировой войны и распада колониальной системы западных

держав, приведших практически к одномоментному появлению в Азии и

Африке нескольких десятков новых независимых государств. Ростоу

стал автором концепции «стадий роста» (которую он назвал

«некоммунистическим манифестом», как бы противопоставляя его

коммунистическому манифесту Карла Маркса середины 19-го

столетия); согласно последней поступательный рост производства

неизбежно, последовательно и необратимо вел по пути от

традиционного общества к современному: предполагалось, что

конкретный уровень экономического развития всегда сопряжен с

определенным социально-политическим устройством. Однако в

последующие десятилетия практика развития этих государств

продемонстрировала нереалистичность подобных предпосылок –

экономическое развитие, урбанизация и доступность образования,

разрушая старую социальную структуру, не могли ничего поделать с

культурой, приводившей к политическим беспорядкам и слабости

власти, либо новым формам автократии, что в свою очередь

затрудняло дальнейшее экономическое развитие.

В конце 80-х годов после краха советской империи в мире появилось

еще несколько десятков обредших независимость государств, как

правило, с отсталой экономикой. Естественно, с учетом горького опыта

«теории модернизации» ее новый вариант должен был быть более

мягким; его и предложил Френсис Фукуяма. Он просто соединил

существование основополагающей научно-экономической логики

социального развития с существованием множества путей перехода к

либерально демократии, определяемых уникальностью каждого случая

(истории страны, деятельности политических лидеров и т.д.), которые

предоставлял гегелевский «историзм» с его субъективизмом. Таким

образом, ради большей реалистичности теории Фукуяме пришлось

пожертвовать ее простотой и единством: в ней материализм в форме

экономического детерминизма причудливым образом соединился с

субъективизмом, что сделало все концепцию весьма эклектичной.

Однако и этот «мягкий» вариант вскоре подвергся нападкам, как

несколько десятилетий ранее сама «теория модернизации»; в

частности, Фукуяме указывали на драматическую историю многих

восточноевропейских стран после «холодной войны». Но он заявлял,

что ничего из произошедшего там не противоречит базисной идеи конца

истории: тамошние события опровергли бы его гипотезу лишь в том

случае, если бы там была создана новая идеология и политическая

система, альтернативная либерально демократии (см. World Link; 1996).

Тем не менее, Фукуяма все-таки признает существование одного

серьезного идеологического соперника: “Я полагаю, что самый

серьезный соперник появляется в настоящее время в Азии”;

“патерналистский азиатский авторитаризм в какой-то своей форме

остается единственным новым серьезным соперником либеральной

демократии” (Ф. Фукуяма. Главенство культуры. 1995). Хотя тут же

оговаривается, что, по всей видимости, “азиатский авторитаризм – это

такое же региональное явление, как фашизм или ислам”.

Здесь, безусловно, необходимо сделать несколько замечаний. Во-

первых, Фукуяма странным образом связывает азиатский авторитарный

патернализм с Юго-Восточной Азией и распространенным там

конфуцианством, трактующим нацию как одну большую семью. Между

тем, очевидно, что и на Ближнем Востоке, и в Северной и Средней

Азии, где преимущественно исповедуют ислам, преобладают разного

рода автократии. Во-вторых, считать современный азиатский

авторитаризм «новым соперником» - это просто не знать историю: в

первой главе я приводил свидетельства Геродота в отношении Персии

(V век до н.э.) и Тацита в отношении Парфии (I век н.э.), а так же

описание политического устройства Оттоманской и Российской

империй. Собственно, почти вся политическая история Азии (исключая

Японию и, возможно, современную Южную Корею) последних двух с

половиной тысяч лет, от Кира до Сталина, это различные формы

автократии. До 20-го столетия это преимущественно были абсолютные

монархии, затем прогресс науки и вера в социальную инженерию

основательно разбавили их коммунистическим тоталитаризмом,

сегодня же мы, вообще, наблюдаем там разом весь автократический

спектр – от традиционных монархий персидского залива,

посттоталитаризма коммунистического Китая, до диктаторов и

харизматичных полковников. В-третьих, авторитарный патернализм –

не региональное явление; он постоянно возникает вновь и вновь в

Южной Америке (сегодня это, прежде всего, Куба, Венесуэла и

Боливия) и в различных частях Африки. Совершенно ясно, что

патернализм и различные формы автократии не связаны напрямую с

конфуцианство и вообще религией, что их источник в чем-то другом,

более универсальном.

В конце концов, Фукуяма, видя что «фургоны» не желают ехать в

сторону «города», косвенно обвинил в этом руководство Соединенных

Штатов, которое посредством гуманитарных интервенций и неумелых

последующих действий дискредитировало идею либеральной

демократии. “Дело в том, что я не мог предположить сложившейся к

окончанию «холодной войны» ситуации, когда отсутствие рассудка в

действиях американцев способствовало бы утверждению

антиамериканизма в качестве принципиально отрицательного

направления глобальной политики” (Ф. Фукуяма. Столкновение культур

и американская гегемония. 2007). “17 лет назад по окончании

«холодной войны», Америка стала единственной сверхдержавой, а

демократические идеалы и рыночная экономика выглядели

достаточной альтернативой всему тому, что было ранее. То, что мы

имеем сегодня, - это ситуация, когда религия и до некоторой степени

национализм вновь стали играть существенную роль; действия Америки

широко осуждаются по всему миру, а сторонники западной модели

демократического развития, особенно на Ближнем Востоке, вынуждены

отмежевываться от Соединенных Штатов, как только появляется повод”

(там же). Между тем, на мой взгляд, более деятельную американскую

политику по демократизации мира последнего десятилетия скорее

можно рассматривать как реакцию на многочисленные сложности

демократизации в не-западном мире.

Но как бы Фукуяма не старался всеми силами защитить свою

изначальную концепцию «конца истории», тем не менее, несомненна

эволюция акцентов внутри теории; очевидно, что первоначально он

недооценил силу и влияние культурных факторов на политическое

устройство. Если в первоначальной статье “Конец истории?” он почти

ничего не говорит о культуре, то в своей книге “Конец истории и

последний человек” посвящает ей отдельный раздел, а в статье

“Главенство культуры” она, вообще, фактически выходит на первый

план, оттесняя идеологию на второй; соответственно есть большие

сомнения, что «достаточное» количество «фургонов», как бы ни было

расплывчато подобное определение, когда-либо въедет в «город».

Все проблемы Фукуямы оттого, что, отказавшись от одностороннего

экономического детерминизма свойственного «теории модернизации»,

он, во-первых; добавил к ней «жажду признания», которая якобы

является причиной идеологической эволюции человечества, чему нет

никаких подтверждений (рабство, войны аристократов, коммунизм и

фашизм гораздо проще объяснить экономическими мотивами). А, во-

вторых, предположил, что государственная власть (посредством

формы правления и качества управления) может играть важную роль в

формировании культур народов, в том числе их моральных систем

(например, демократия прививает населению присущие ей ценности и

способна укрощать «тимос»).

То, что Гоббс и Локк устранили «тимос» из политического анализа

было, на самом деле, не менее важно, чем изобретение

«экономического человека» Смитом и Риккардо. Они четко понимали,

что основная цель государства – обеспечение и повышение качества

совместного существования эгоистично настроенных индивидов,

посредством учреждения законов и утверждения власти, позволяющих

им удовлетворить свои потребности в безопасности, пище, крове и

накапливать капитал. Из чего логично вытекает, как я это показал, что

форма правления (автократия или демократия) определяется

социально-экономическим максимумом, Со своей стороны, Фукуяма

утверждает, что: “Не существует экономических причин для

демократии: демократическая политика в лучшем случае – обуза для

эффективной экономики” (Часть третья. 19); что демократию никогда не

выбирали по экономическим причинам – индустриализация в Америке,

в Англии и Франции могла произойти при авторитарном правлении и

цитирует Ли Кван Ю, который говорил, что “демократия – это путы на

ногах экономического роста”. (По его мнению, Шумпетер в его книге

“Капитализм, социализм и демократия” доказал, что рыночно

ориентированные авторитарные государства самые экономически

эффективные)

В действительности же истина такова. Если в Азии социально-

экономический максимум, который, как нам уже известно,

детерминирует политический режим (оптимум) в силу культуры, а

точнее более примитивных этических систем (и как следствие этого

более низкого уровня общественного капитала), достигается при

реализации достаточно авторитарных моделей власти, то в Европе и

остальном западном мире при демократической форме правления.

Несомненно, что, заменив сегодня в Соединенных Штатах либеральную

демократию на любую из форм азиатской автократии, мы спровоцируем

ухудшение качества жизни и снижение уровня валового продукта

страны. Желание Фукуямы смягчить «теорию модернизации» и его

увлечение «тимосом» или «жаждой признания» мешают ему осознать

довольно очевидный для обывателя факт, что условия жизни для него

важнее много другого, даже культуры в которой он вырос (по крайней

мере, миграция на Запад красноречиво свидетельствует об этом).

Помимо этого он совершенно не понимает, что более миролюбивое

сознание жителей западного мира – прямое следствие более уровня

благосостояния и качества жизни. Очевидно, что большая

продолжительность жизни, развитие здравоохранения и материальное

благосостояние отбивают охоту рисковать жизнью и имуществом (есть

что терять, «кроме цепей»), а не результат даруемого либеральной

демократией равного признания. Поэтому фантазии Ницше и Фукуямы,

что в нынешних жителях западного мира вдруг проснется «человек

прошлого», так и останутся только ими.

Раздел I

Столкновение цивилизаций и преобразование мирового

порядка

После публикации Фукуямой его статьи, а затем и книги у него,

естественно, появились оппоненты, самым главным из которых стал

американский политолог Сэмюэль Хантингтон. Он так же

первоначально изложил свое понимание будущего мировой

политической системы, последующего за окончанием «холодной

войны», в написанной им в 1993 году статье под названием

“Столкновение цивилизаций?”, после чего развил высказанные в ней

идеи в своей книге “Столкновение цивилизаций и преобразование

мирового порядка”, увидевшей свет тремя годами позже. Если первый

положил в основу своей модели концепцию «теории модернизации» и

гегелевский «историзм», то Хантингтон – старую концепцию «мира

цивилизаций», восходящую к Джанбатисте Вико и отточенную в работах

Освальда Шпенглера, Арнольда Тойнби и других.

Итак, по версии Хантингтона, ранее конфликты разворачивались между

монархами, стремящихся расширить свои земельные владения,

приобрести богатства и увеличить число подданных. Потом (после

периода становления европейских наций) по меткому выражению

историка Р. Палмера “войны между королями сменились конфликтами

между народами”. Последние, в свою очередь, в результате русской

революции и прихода к власти фашистских режимов, уступили свое

место конфликту идеологий. Причем все перечисленные конфликты

были преимущественно конфликтами западной цивилизации - У. Линд

называл их “гражданскими войнами Запада”. Теперь же “В центр

выдвигается взаимодействие между Западом и не-западными

цивилизациями. На новом этапе народы и правительства не-западных

цивилизаций уже не выступают как объект истории – мишенью

западной колониальной политики, а наряду с Западом начинают сами

двигать и творить историю”. “Я полагаю, что в нарождающемся мире

основным источником конфликтов будет не идеология и не экономика.

Важнейшие границы, разделяющие человечество, и преобладающие

источники конфликтов будут определяться культурой: Нация –

государство останется главным действующим лицом в международных

делах, но наиболее значимые конфликты глобальной политики будут

разворачиваться между нациями и группами, принадлежащими

различным цивилизациям. Столкновение цивилизаций станет

доминирующим фактором мировой политики. Линии разлома между

цивилизациями – это и есть линии будущих фронтов” (С. Хантингтон.

Столкновение цивилизаций? Раздел I. 1993).

По его мнению, центральной осью мировой политики завтрашнего дня

стане конфликт между Западом и остальным миром. Его причины в том,

что первый обладает значительной военной и экономической мощью, а

также из-за того, что он пытается насильственно принести в другие

цивилизации свои основополагающие ценности (индивидуализм, права

человека, верховенство закона, отделение церкви от государства),

вызывая ответную реакцию, обусловленную стремлением укрепить

исконные ценности собственной культуры. Здесь Хантингтон следует за

мнением сингапурского политолога Кишора Махбубани; последний

утверждал, что у не-западных стран, в сущности, есть три варианта

действий: самоизолироваться по примеру Северной Кореи или Бирмы;

попробовать примкнуть к Западу, приняв его ценности и институты; или

попытаться создать противовес Западу, расширяя сотрудничество с

другими не-западными странами, сохраняя свои ценности и культуру

(см. К. Махбубани. Запад и остальные. 1992).

В современном глобальном мире люди все чаще задают себе вопрос:

Кто мы? “Люди определяют себя, через происхождение, религию, язык,

историю, ценности, обычаи и общественные институты” (С. Хантингтон.

Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка. Часть

1. Глава 1. 1996). И далее, “философские воззрения,

основополагающие ценности, социальные отношения, обычаи и общие

взгляды на жизнь значительно различаются в разных странах”.

Соответственно: “Характер связей между странами, общность

интересов и антагонизм, определяются общностью или различием

культурных связей” (Часть1. Глава 1).

Однако, при всем этом наивысшая культурная общность людей и

самый широкий уровень культурной идентификации – цивилизация;

принадлежность к ней определяется как объективными элементами,

например, языком, религией и обычаями, так и субъективной

самоидентификацией людей. В числе прочих, Хантингтон выделяет

западную, японскую, китайскую, индуистскую, мусульманскую,

православную, африканскую цивилизации (вообще, стоит заметить, что

большинство последователей цивилизационного подхода к истории

никогда не могут сойтись в их числе).

Ранжируя определяющие культуру факторы, Сэмюэль Хантингтон на

первое место ставит религию, на второе – язык: “Язык как фактор

определения одной культуры уступает только религии”; собственно,

именно по этой причине названия большинства цивилизаций

происходят от конкретных религиозных систем. Отмечает, что сегодня в

мире начинается возрождение культур, особенно в виде усиления

религиозности населения в исламском мире, в Индии и других частях

света. В частности, это проявляется в том, что многие правители,

чиновники и политические деятели стали носить одежду с символами

веры. Что интересно, Хантингтон считает, что «исламское

возрождение» - это прямое следствие процесса экономической

модернизации: разрыв старых социальных связей, вследствие быстрой

и массовой урбанизации, породил поиск новых смыслов жизни,

потребность в определении идентичности, которые предоставляет

ислам (Часть 2. Глава 5).

Образование отдельных цивилизаций, на его взгляд, происходит в силу

следующих причин: “Люди сплачиваются с теми, у кого те же корни,

церковь, язык, ценности и институты и дистанцируются от тех, у кого

они другие. В изменчивом мире люди ищут идентичность и

безопасность. Люди обращаются к корням и связям, чтобы защититься

от неизвестного” (Часть 3. Глава 6). В отсутствии же культурной

общности люди недостаточно знают ценности и нормы друг друга, а это

неизбежно порождает боязнь и дефицит доверия столь необходимого

для сотрудничества.

Что касается причин культурной дифференциации народов и

цивилизаций, то у Хантингтона нет однозначного ответа на этот вопрос;

хотя, судя по отдельным его замечаниям, он, по большей части,

следует веберовской позиции религиозного детерминизма. Так,

например, существенную роль в становлении современной западной

культуры он связывает с влиянием реформации; а агрессивность

исламских стран видит в воинственности основ ислама.

Но как бы то ни было, мир вступает в эру, в которой будут

конкурировать между собою группа цивилизаций. При этом

особенностью этой, лежащей в основе формируемого миропорядка,

конкуренции будет следующее: “В то время как на глобальном, или на

макроуровне мировой политики основное столкновение цивилизаций

происходит между Западом и остальным миром, на локальном, или

микроуровне, оно происходит между исламом, в виду его

воинственности, и другими религиями” (Часть 4. Глава 10).

Сразу после публикации статьи модель столкновения цивилизаций

подверглась серьезной критике, и здесь будет уместно привести

основные доводы оппонентов. Во-первых, подвергся сомнению тезис о

том, что данная модель способна объяснять, хотя бы при первом

приближении, всю совокупность конфликтов и основные направления

мировой политики после окончания холодной войны. Во-вторых, не

доказан тезис о том, что наиболее кровавые и продолжительные

конфликты в истории происходили на стыке цивилизаций. В-третьих, в

истории гораздо чаще происходили серьезные конфликты именно

внутри цивилизаций, а не по их периметру. В-четвертых, отдельные

страны гораздо более озабочены экономическим ростом, нежели

культурой. В-пятых, сегодня как никогда ранее сильны силы глобальной

интеграции, позволяющие решить проблемы бедности, голода,

безопасности и т.д. В-шестых, основными действующими лицами в

мировой политике продолжают оставаться государства (значение

цивилизационного фактора невелико). В-седьмых, западная массовая

культура радикально и необратимо трансформировала большинство

не-западных культур. В-восьмых, подавляющее большинство не-

западных, принадлежащих другим цивилизациям, государств не

окончили процесс экономической модернизации, но со временем, по

мере его продвижения, они установят демократические режимы и их

культурное сходство с западом увеличится.

На большинство перечисленных здесь и некоторые другие возражения

Хантингтон ответил в отдельной статье (см. С. Хантингтон. Если не

цивилизация, то что? Парадигмы мира после холодной войны. 1993). В

ней автор модели утверждает, что теперь страны уже более не

принадлежат свободному миру, коммунистическому блоку или третьему

миру; с другой стороны, размежевание государств на богатые и бедные

или на демократические и авторитарные может только отчасти помочь

в понимании происходящих в мире политических процессов; в свою

очередь, “довод о том, что сейчас появляется универсальная культура

или цивилизация (модель единого мира), принимает разнообразные

формы, но ни одна из них не выдерживает даже беглого анализа”. В

основном, как это следует из самого названия статьи, Хантингтон

требовал либо предъявить ему другую, более адекватно объясняющую,

происходящие в мире политические события альтернативную модель,

либо принять предложенную им.

В подтверждение своего требования Хантингтон приводит ряд

положений из классического труда по философии науки “Структура

научных революций” Томаса Куна. Согласно последнему развитие

какой-либо науки заключается в том, что прежняя парадигма,

вытесняется лучшей, более современной; причем парадигма не

обязана объяснять все факты и явления: ее качество, при прочих

равных, определяется минимизацией числа последних. Таким образом,

Хантингтон допускает, что его модель будет сталкиваться с явлениями,

которые она не способна описать (так называемыми, аномалиями)

однако раз не существует ничего лучшего, то ее необходимо принять.

Например, парадигма «холодной войны» была не способна предсказать

конфликт между коммунистическими Советским Союзом и Китаем.

Очевидно, что здесь Хантингтон смешивает две различные вещи –

научную парадигму и модель. Его парадигма это культурные трения и

конфликты, а столкновение цивилизаций – модель, позволяющая в

первом приближении оценить и понять происходящие в мире события.

В каждой конкретной развитой отрасли научного знания может

существовать, как правило, только одна действующая парадигма и

неограниченное число теоретических моделей созданных на ее основе.

Например, в экономической теории принцип максимизации – это основа

действующей парадигмы, на основе которой созданы множество

рыночных моделей – монополии, олигополии, совершенной

конкуренции и т.д., используемые для оценки ситуации на различных

реально существующих рынках. Поэтому, по моему мнению,

требование Хантингтона использовать только одну (наилучшую) модель

необоснованно. (В той же экономике наиболее часто используется

модель совершенной конкуренции, но никто не говорит о том, что всех

ее конкурентов нужно отправить в корзину).

В свою очередь, возражение: дескать, исторически большая часть

конфликтов происходила внутри цивилизаций, принять довольно

сложно, ведь в прошлом мир был менее глобализован, вследствие чего

большая часть конфликтов естественным образом происходила внутри

цивилизаций. Кроме этого, отвечая критикам, Хантингтон приводит

новый расширенный список конфликтов и событий самого последнего

времени, подтверждающий частоту, ожесточенность и

продолжительность

конфликтов

между

государствами,

принадлежащими разным цивилизациям (события на Балканах,

Закавказье и т.д.). Что касается того, что основными действующими

силами в мировой политике остаются национальные государства, то

Хантингтон и не думал ставить это под сомнение; он лишь говорит, что

если они ранее определяли свои интересы и свою идентичность,

преимущественно, через идеологию и гораздо реже, через свою

принадлежность к той или иной цивилизации, то теперь они, наоборот,

как правило определяют свою идентичность в цивилизационных

понятиях. Наш сегодняшний мир “состоит из перекрывающих друг друга

группировок государств, соединенных вместе общностью истории,

культуры, языка, расположения и учреждений. На более широком

уровне подобные объединения и представляют собой цивилизации.

Отрицать их существование значит отрицать реальные основы

человеческого бытия”.

В свою очередь усиливающаяся глобальная интеграция в

экономической и информационной сферах не только объединяет мир и

позволяет решать проблемы бедности, но и увеличивает потребность и

силу культурной идентификации. Скажем, если раньше рядовой житель

Франции воспринимал себя как француза, то теперь, путешествуя по

миру или сталкиваясь с представителями других цивилизаций у себя

дома, он все чаще ощущает себя еще и европейцем.

Возращение, согласно которому западная массовая культура

существенно изменила множество не-западных культур, так же

отвергается. Хантингтон полагает, несмотря на то, что европейская

колонизация и последующая американская гегемония распространили

западную культуру по всему миру, теперь, после распада колониальной

системы и ослабления американского влияния, самоутверждаются

местные нравы и обычаи, а остатки западной культуры подвергаются

эрозии. В свою очередь, процесс экономической модернизации не

приводит к принятию ценностей западной культуры (вестернизации).

Конечно, модель «столкновения цивилизаций» не может объяснить

такие факты международной политики как тесное военное и

дипломатическое сотрудничество между Тайванем и США, последних с

Саудовской Аравией или вступление нескольких восточно-европейских

православных государств в Европейский Союз и, в особенности, их

присоединение к североатлантической системе коллективной

безопасности. Но в целом она гораздо более реалистична, нежели

концепция «конца истории» Фукуямы. Косвенно это подтверждает и тот

исторический факт, что со времени окончания Второй мировой войны

численность независимых государств выросла значительнее, нежели

увеличилось число устойчивых либеральных демократий. Очевидно,

что экономический рост в не-западном мире, обеспечивающий

удовлетворение наиболее насущных человеческих потребностей в

пище, крове и квалифицированной медицинской помощи скорее

усиливает потребность говорить и писать на родном языке, жить

согласно своим обычаям и традициям, нежели способствует появлению

и закреплению либеральной демократии.

Если говорить о восприятии в мире концепций Фукуямы и Хантингтона и

реакции на них, то первая была с одобрением воспринята как

прозападными кругами в не-западных странах, так и сторонниками

распространения демократии в западном мире, в том числе и такими,

как Джордж Буш-младший. И как бы Фукуяма не пытался

дистанцироваться от его политики, обвиняя американскую

администрацию в некомпетентности и дискредитации демократической

идеи в не-западном мире, модель «конца истории», утверждающая, что

государства и правительства способны воздействовать на культуры

своих народов, и возвещающая о постепенном расширении «зоны

устойчивой демократии», несомненно, ей способствовала. Модель

Хантингтона же, напротив, была встречена благожелательно в

националистических и религиозных кругах во многих частях света;

мнение об устойчивом характере и важности культур, прогнозы по

ослаблению относительной мощи западной цивилизации и призыв к

западным политикам и исследователям о необходимости понять чужие

культуры нашли немало сторонников.

ГЛАВА VI

НАУЧНОЕ И ПРАКТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ТЕОРИИ

СОЦИАЛЬНОГО ИНТЕЛЛЕКТА

Отсутствие в настоящее время в социальных науках такого ценного

инструмента анализа общественного бытия и сознания как социальный

интеллект чрезвычайно пагубно сказывается на дальнейшем их

развитии на теоретическом уровне и качестве даваемых прогнозов

относительно будущего. Чтобы доказать это можно привести множество

примеров, что сейчас и будет сделано.

Прошедший век в социальных науках и общественной мысли

характеризовался небывалым расцветом экономического

детерминизма, начало которому положил Карл Маркс своей

философией исторического материализма. Как известно, Маркс

предполагал следующее. Во-первых, что все общества согласно

законам исторического материализма последовательно переходят от

одной общественно-исторической формации к другой

(рабовладельческий строй, феодализм, капитализм и, наконец,

коммунизм). При этом каждая их этих формаций обладает

собственными законами, по которым функционирует общество:

например, в условиях натурального (феодального) хозяйства меновая

стоимость товаров равнялась затраченному на их изготовление

общественно-необходимому труду, а при капитализме – ценами

производства, которые учитывают хорошо известную экономистам

тенденцию выравнивания уровней прибыли в различных отраслях. Во-

вторых, что последовательная смена общественно-экономических

формаций неизбежна и определяется ростом производительных сил

общества (развитие науки, промышленных технологий). В-третьих, что

производственные отношения (регламентация отношений между

различными экономическими классами) – «базис», который определяет

«надстройку» - право, политику, культуру.

Я здесь не буду рассуждать о его теории прибавочной стоимости и

ложном утверждении об эксплуатации якобы присущем

капиталистическому способу производства. То, что прибыль

капиталиста не имеет ничего общего с трудом рабочих, было очевидно

для всех ведущих экономистов еще в конце девятнадцатого века

(австрийская школа, Маршалл, Феттер, Фишер безоговорочно

признавали истинность первого основания процента Бем-Баверка).

Конечно, Маркс был прав в том, что рост производительных сил со

временем привел к появлению избытка средств существования и к

накоплению, в результате чего появилась частная собственность,

возникли современная форма семьи и государство. Но он никогда не

задавался вопросом, почему это происходило у одних племен и не

происходило у других. И конечно его теория ничего не может сказать,

почему при равенстве производительных сил у ряда азиатских и

европейских народов столь различны политические системы, право и

мораль (что прямо противоречит ей).

Из сказанного мною в предыдущих главах очевидно, что уровень

социального интеллекта племен или народностей определяет уровень

развития их регуляторных систем, а слабость и несовершенство этих

систем препятствует экономическому прогрессу и росту

производительных сил. В свою очередь, от уровня социального

интеллекта, качества и сложности его этической системы зависит

форма правления, как правило, совершенно безотносительно к уровню

развития производительных сил. Азиатский патернализм и автократию

мы видим как в Древней Персии, так и в современном полном

сверкающих стеклами небоскребов Сингапуре, а демократию в Афинах

времен Перикла, средневековых итальянских городах-республиках и

ныне по всей Европе.

Насколько глубоко Маркс «понимал» природу культурных, социальных

и политических процессов видно из того факта, что он принципиально

отрицал этику: внеклассовая этика – предрассудок, а классовая –

внутренняя невозможность. В сущности, Маркс толком не понимал

ничего – ни роли морали и законов в снижении социальных издержек,

ни природы государства, ни сущности политики, подразумевая под

последней только, сопряженные с обладанием властью, побочные

проявления последней в виде неправедного обогащения. Следуя той

же логике, пришлось бы утверждать, что если кто-то посредством

вооруженного грабежа обеспечивает себе доход, то он занимается

экономической деятельностью, а вовсе не преступной. Конечно, по

сравнению с коммунистическими утопиями Мора и Фурье или

идеализмом Гегеля его философия и имела научный налет, но факт

заключается в том, что она была позади политической философии

Гоббса и Локка.

Вполне возможно, что столь прямой и ложной зависимости между

развитием производительных сил и производственными отношениями,

с одной стороны, и правом, религией, философией, исскуством и

политикой, с другой, Маркс пришел вследствие того, что средневековая

социальная структура и социальные институты были длительно время

стабильны. Между тем, начиная с периода великих географических

открытий, развития торговли, зарождения капитализма и началом

промышленной революции они начали резко и серьезно

трансформироваться. Вероятно, за этими столь значительными

переменами он просто просмотрел силу и устойчивость культурных

факторов и их влияние на производительные силы, производственные

отношения, политику и мораль, на которое впоследствии указывал Макс

Вебер. Таким образом, возникла дилемма Маркса-Вебера: один считал,

что развитие производительных сил определяет культуру, политику и

мораль, а другой – что, наоборот, последние детерминируют

экономическое развитие. Со своей стороны, я не вижу никакой иной

концепции, которая могла бы разрешить эту дилемму, помимо

концепции социального интеллекта. Согласно последней социальные

интеллекты народов чрезвычайно устойчивы во времени, вследствие

чего часть элементов регуляторных систем (в первую очередь, морали)

очень стабильна и оказывает существенное влияние на развитие

производительных сил и экономическое благосостояние, в то время как

другая их часть, напротив, трансформируется под влиянием социально-

экономических условий жизни.

Что касается Вебера, то он был убежден, что культура (устойчивые

элементы социального поведения) определяется религией, что

экономический успех некоторых наций определила «протестантская

этика». Вообще, сама реформации – порождение капитализма. Его

развитие потребовало замены части элементов религиозной системы,

приведение их в соответствие с новыми социально-экономическими

условиями, что не мог сделать католицизм (ведь он объединял много

народов с разным уровнем экономического развития и был

догматичен). Помимо этого, формировались нации, национальные

рынки и государства, стремящиеся выйти из под политического влияния

Рима.

Относительно раннее развитие капитализма в северо-западной Европе

в действительности, было вызвано более высоким уровнем

социального интеллекта и общественного капитала в этом регионе,

относительно других частей Европы. Вебер просто подметил

эмпирическую закономерность – связь между экономическим развитием

и протестантизмом и сделал вывод, что последний способствует

развитию капитализма, формируя питательную культурную среду. На

самом деле, плодородная почва в виде культуры с высоким уровнем

доверия уже существовала до этого и способствовала параллельному

развитию капитализма и распространению протестантизма. (Здесь еще

стоит заметить, Вебер ко всему прочему не понимал, что этическая

система гораздо более важная регуляторная система по сравнению с

религией, которая естественно не способна существенно повлиять на

первую). Таким образом, он просто не смог понять, что скрывается за

выявленной им связью, что определило рассматриваемые им

процессы. Мою точку зрения в этом вопросе подтверждают и аномалии

концепции Вебера – быстрое развитие капитализма в ряде

католических областей, например, в Бельгии или Италии, где

протестантизм не был принят преимущественно по политическим

соображениям, а уровень социального интеллекта населения оказался

высок и привел к быстрому развитию капитализма без влияния

реформации. Никакая иная концепция, кроме концепции социального

интеллекта, не способна разрешить «веберовские аномалии».

Еще одной похожей ошибкой является мнение, которого, в частности,

придерживается Фукуяма, что государства способны существенно

влиять на культуру и уровень социального капитала. В частности, он

полагает, что до конца 15-го века уровень социального капитала в

Англии и во Франции был приблизительно одинаков: и там, и там было

множество добровольных гражданских объединений. Но затем

абсолютизм и централизованное государство снизили уровень

социального капитала во Франции, в результате чего социально-

экономические траектории развития этих стран в последующем все

более расходились. Для меня ясно, что государство не может

трансформировать культуру, уровни социального интеллекта и

капитала; все эти параметры чрезвычайно устойчивы во времени.

Например, различия в уровне социального капитала в различных

регионах Италии, как об этом свидетельствует исследование Роберта

Патнэма, сохранились практически в неизменном виде с 13-го века до

наших дней, несмотря на то, что Италия уже почти 150 лет является

единым и в достаточной степени централизованным государством.

В подтверждение концепции Вебера иногда приводят тот факт, что

распространения протестантизма в Южной Америке, где во многих

странах процент протестантов составляет порядка 15-20%, показывает,

что местные протестанты более зажиточны и успешны, нежели

католики. Но здесь, возможно, что более успешные и образованные

люди чаще принимают протестантизм. К тому же, как известно, в

Южной Корее имеет сходный процент протестантов и никакой

подобного рода закономерности там не выявлено.

В отношении проводимой Западом политики по демократизации

остального мира сквозь призму теории социального интеллекта можно

сказать следующее. Устойчивая демократия способна существовать и

быть наиболее эффективной формой правления (то есть обеспечивать

социально-экономический максимум) только при наличии двух условий.

Первое условие – высокий уровень социального интеллекта

сообщества, позволяющий создавать сложные и универсальные

регуляторные системы. Второе – наличие высокой плотности,

дифференцированного по роду деятельности и занятиям, населения,

по этой причине имеющего часто отличные и противоположные

социальные интересы, которые сложно охватить, оценить и принять

общественно полезные решения при различных формах автократии.

Эти условия существовали в древнегреческих городах-государствах

вроде Афин, в Риме. После падения Западной римской империи в

средневековье и эпоху Возрождения в Европе практически

отсутствовало второе условие – преобладало сельскохозяйственное

производство с характерной для него низкой плотностью населения (и,

соответственно, низкой политической активностью) и незначительной

дифференциацией интересов. За исключением итальянских городов-

республик (Венеции, Флоренции, Сиены и др.), где наблюдалась

относительно высокая плотность населения, а основные доходы

приносило не земледелие, а торговля и ремесла. Кстати, то, что

развитие торговли и промышленности способствует учреждению

республики отмечалось еще Николо Макиавелли (см. Н. Макиавелли.

Рассуждение о первой декаде Тита Ливия). Таким образом, в

средневековой Европе население, безусловно, уже тогда обладало

высоким уровнем социального интеллекта и общественного капитала,

но социально-экономические условия препятствовали широкому

распространению демократических принципов. И только с развитием

капитализма и вызванной им массовой урбанизацией, с образованием

национальных рынков и государств появилась потребность в

демократической жизни, ибо другие формы правления становились

оковами на пути экономического роста и благосостояния.

Однако республиканским идеям противостояли укорененные в сознании

феодальные порядки, замешенные на католическом фанатизме. Для

искоренения этих элементов сознания и потребовались концепции

«естественного права», «общественного договора» и прочие. Развитие

капитализма и изменение сознания шло постепенно; сюда

примешивалась и вражда между различными европейскими

государствами, которая заставляла, например, немцев долгое время

считать западными и чужеродными англо-французские идеи свободы и

прав человека, о чем писал Хайек (см. Ф. Хайек. Дорога к рабству.

1944). В итоге демократизация Европы заняла несколько столетий и

сопровождалась чередой волн и откатов.

Что касается других стран мира, то, несмотря на экономический рост,

индустриализацию и урбанизацию на данный момент, вероятно, можно

говорить, что устойчивая демократия установилась только в очень

небольшом числе стран, в частности, Японии и Индии. Хантингтон

считал, что это обусловлено существованием в прошлом в этих странах

кастовой социальной структуры, отголоски которой ощущаются и по сей

день. Однако я полагаю, он заблуждался. В Японии демократия

установилась главным образом по причине, свойственных японскому

обществу, высокого уровня социального интеллекта и доверия. В свою

очередь, в Индии основной причиной было практическое знакомство с

британским правлением в прошлом (в свое время Майрон Винер

отмечал, что демократизация легче проходит в бывших британских

колониях, нежели в бельгийских, португальских, испанских и некоторых

других).

В подавляющем же большинстве не-западных стран либеральная

демократия, несмотря на все усилия Запада по расширению зоны

устойчивой демократии, не является преобладающей формой

правления. Для этих стран характерны: либо неустойчивая демократия,

чередующаяся с авторитарными режимами, либо устойчивая

автократия. И причине этого – низкий уровень социального интеллекта

населения этих стран.

Дело в том, что индустриализация в не-западном мире, разлагая

социальную структуру традиционного аграрного общества, его ценности

и идеалы оказалась не способна повысить слишком низкий уровень

социального интеллекта местных жителей. Некоторые теоретики

полагали, что основная проблема – это распад в результате

урбанизации старой большой, характерной для земледельческих

обществ, семьи, основанной на кровном родстве, вследствие чего в

городах образуются, движимые собственными эгоистическими

интересами, малые нуклеарные семьи. По этой причине экономическая

модернизация приводит к росту недоверия и враждебности (войне всех

против всех) и что «аморальный фамилизм» Бэнфилда – это ее

естественное последствие (см. С. Хантингтон. Политический порядок в

меняющихся обществах. 1968).

По их мнению, основная проблема в слишком быстрых темпах

индустриализации, которая занимает там несколько десятилетий,

между тем, на западе она длилась, как правило, более столетия. Якобы

отношение между культурой общества и политическими институтами

(институт президентства, политические партии, системы выборов,

абсорбирующие рост политической активности вследствие

урбанизации) носит диалектический характер; а важнейшая функция

власти состоит в том, чтобы «повышать уровень взаимного доверия

внутри политического целого». Упрощенно мысль Хантингтона такова:

институализация политической жизни способствует предсказуемости,

предсказуемость увеличивает доверие в обществе, а доверие

укрепляет и совершенствует нравственные устои (там же).

Естественно, я не подвергаю сомнению тот очевидный социальный

факт, что слабость и несовершенство власти и политической системы в

краткосрочном периоде, например, в периоды политических смут и

революций или иных резких и значительных социальных перемен,

создает неопределенность, разрушает доверие и ослабляет

нравственность. Но если говорить об устойчивой (долговременной)

демократии или стабильном, последовательно и планомерном

процессе экономической модернизации (то есть не такой как всегда

была в России или, как проводил свою земельную реформу иранский

шах, неожиданно объявляя о них обществу), то мы говорим о

долгосрочном аспекте, в котором система морали, политическая

система и законодательство создаются социальным интеллектом. Без

его концепции различие социальных событий в краткосрочном и

долгосрочном аспекте невозможно понять. В долгосрочном периоде

уровень всех регуляторных систем и уровень доверия задается

уровнем социального интеллекта; потому перемещаясь вследствие

индустриализации из деревень в города массы способны создавать

новые (не кровные) социальные связи, как и раньше, и эти способности

в не-западном мире, как правило, недостаточны для установления

устойчивой демократии.

Как известно, анализируя процессы мировой демократизации на

протяжении последних столетий, политологи выделяют три волны

демократизации и многие их них, а за ними и политики, прогнозируют

дальнейшее расширение зоны устойчивой демократии в ходе

четвертой волны. Недавно американский президент Джордж Буш-

младший заявил, что демократия не имеет культурных предпосылок, и

ислам не является препятствием для демократии. Концепция

модернизации в том или ином виде продолжает бытовать в ученых

умах: например, Шварц утверждает, что социально-экономический

статус и культура взаимообуславливают друг друга; экономическое

развитие способствует индивидуальной уникальности и

ответственности личности, стимулирует равноправие и ослабляет

иерархию, несмотря на все чинимые традиционной культурой

препятствия (Шварц; 2008). В свою очередь, некоторые интеллектуалы,

экономисты и политологи оказались в плену иллюзии, что при

достижении страной определенного уровня валового дохода на душу

населения страна неизбежно, так или иначе, перейдет к демократии.

Другие же по-прежнему верят в миф о универсальной культуре.

Однако если концепция «социального интеллекта» верна, и истинны

два упомянутые выше условия возникновения устойчивой демократии

(наличие необходимого уровня социального интеллекта и относительно

высокая плотность экономически неоднородного населения), тогда вряд

ли следует ожидать очередной (четвертой) волны демократизации.

Ведь, вызванные индустриализацией, процессы урбанизации и

экономической специализации в настоящее время охватили

практически весь мир, и там, где было в наличии первое условие, уже

давно возникла устойчивая демократия. Там же где его не было и

тысячекратный рост валового внутреннего продукта на душу населения

не приведет к указанному результату (тысяча примеров). Так как

социально-экономическое развитие, как уже не раз говорилось,

способно изменять только переменную часть культуры и регуляторных

систем, а не постоянную, от которой зависит политическое устройство и

склонность к иерархии. И если в объединенной более столетия Италии

по-прежнему сохраняются различия в уровне социального капитала,

которые существовали ранее, то насколько реалистичен миф о

возникновении универсальной культуры человечества?

Возможно, что под политическим давлением Запада появятся новые

«формальные демократии». Где либеральные законы на бумаге будут

избирательно применяться на практике, но это вряд ли можно будет

считать полноценным расширением зоны устойчивой демократии.

Вместе с тем, я вовсе не утверждаю, что Западу не следует оказывать

политическое давление на диктатуры, ведь если это давление

ослабнет, то автократы самых разных по вере и территориальному

расположению стран начнут оказывать поддержку друг другу в деле

сохранения власти и подавления недовольства населения. Кроме того,

помимо влияния на политическое устройство не-западных стран,

влияние Запада несет в себе цивилизаторскую (гуманитарную) миссию,

в частности, осуждая смертные казни и т.д. Обвинения Запада в том,

что источником политики по демократизации и защите прав человека в

действительности является следование собственным эгоистическим

интересам, а не желание помочь другим народам абсолютно не

обоснованно и происходит из неверного представления о сущности и

природе политической деятельности. Как я показал ранее, всякая

политическая деятельность направлена на создание и

усовершенствование социальных регуляторных систем (морали и

законов), и политика по демократизации здесь не исключение – в

сущности, основная цель Запада помочь не-западным народам

развивать их более примитивные социальные институты. Поэтому

указанное противопоставление эгоистических интересов и

гуманитарных желаний, по большей части, искусственно (надуманно) и

не соответствует природе вещей.

В отношении цивилизационного подхода к анализу истории и

политических событий, то здесь будет уместно отметить следующее.

Сторонники данного подхода полагают, что в основе объединения и

более тесного общения между, составляющих цивилизацию, группы

наций лежит общность языка, религии, происхождения и норм

социального поведения (низкие социальные издержки). Однако,

очевидно, что это только эмпирически зафиксированные проявления

сходного уровня социального интеллекта. Если гипотетически

предположить, что в силу каких-либо причин уровень социального

интеллекта известной нации, принадлежащей конкретной цивилизации,

резко возрастает, то от ее прежних традиций и обычаев не осталось бы

ничего или, по крайней мере, очень немногое – эти оковы, как обувь

меньшего размера были бы немедленно выброшены на свалку

истории. И эта нация, вероятно, стала бы иметь более тесные