Глава 4

Мэддокс спокойно вышел из больничной палаты и прошел по коридору. Его шаги были решительными, тяжелыми. Он вздернул подбородок и кивнул докторам и медсестрам, которые показались ему знакомыми.

В свою очередь для них он определено был знаком. За эти годы он много раз ходил по этим коридорам. Опрашивал жертв, преступников. Заглядывал к коллегам или друзьям. И на этот раз он должен был обеспечить безопасность этих трех девушек. Жертв. Ему нужно было допросить их, чтобы узнать их историю. Печальную историю, конечно же. Когда дело доходило до жертв изнасилований, это всегда его потрясало.

Предполагалось, что все будет как обычно.

Пока он не вошел в палату. Пока эти глаза не поразили его.

Глаза Ри в теле женщины. Красивой женщины, конечно же, потому что всегда подразумевалось, что с годами она будет становиться только красивее, даже если и росла в уродстве. Он заметил это много лет назад. То, как она расцвела. Маленькая девочка, которую его сестра однажды привела домой, когда он учился в четвертом классе, стала взрослой девушкой на его глазах. Когда ему было шестнадцать, а ей четырнадцать, он знал, что это еще не все. Он предполагал, что она вытянется, черты лица станут резче. Ее женственность пронзила бы каждого парня в школе, вплоть до члена. Он этого не хотел. Он хотел, чтобы она принадлежала только ему, чтобы она была с тем мужчиной, которого заслуживает, чтобы они вместе проводили вечера, затем отпраздновали выпускной и в один прекрасный день сыграли большую свадьбу.

Конечно, он никогда не рассказывал своим друзьям об этом, о том, что думал об этой девушке, которая должна была быть ему как сестра. Он вспомнил вечеринку, на которой почувствовал внезапную и глубокую потребность в том, чтобы она принадлежала ему и никому другому. Осознал то, что она никогда не была ему как сестра. Он всегда хотел ее, даже когда был озорным молодым панком, который щипал ее и убегал, или говорил ей, какая она была противная.

Вот что преследовало его все эти годы. У него никогда не будет шанса объяснится перед ней. Если бы он был джентльменом, настоящим мужчиной и проводил ее до дома в тот вечер, она бы не исчезла. Если бы он был рядом, чтобы защитить ее, жизнь была бы другой, и она никогда бы не пережила этот ад.

Это все его вина, и он никогда не позволял себе забыть об этом.

Когда она только пропала — когда они с Эйприл потратили все свое время на ее поиски, обыскивая заброшенные здания, выкрикивая ее имя, как будто она была какой-то собакой, убежавшей из дома, — он представлял, как найдет ее, спасет, и она прыгнет в его объятия с блаженным облегчением.

Но она пропала, а потом спасла себя сама.

Ри всегда была такой.

«Орион», — мысленно поправил он.

Для некоторых могло показаться, что разницы нет. Многие девочки выросли и забыли свои прозвища, чтобы казаться более зрелыми. Но дело было не в этом. Орион сбросила с себя детство, как змея сбрасывает кожу. Все в ней было… потерянным, чужим. Он не винил ее, но беспокоился о ней и о том, что эти десять лет жестокого обращения оставили свой след.

Он даже не понял, что пробил стену, пока рука Эрика не поймала его запястье, когда он собирался ударить еще раз. Это был не первый раз, когда он вымещал свое разочарование и гнев на стенах. За эти годы было повешено много картин, чтобы скрыть дыры в его доме, и использовано много штукатурки, чтобы спрятать их в других местах.

Костяшки пальцев были в крови. Она не капала, но если бы он продолжил бить, то обязательно замарал бы стену и, возможно, разбил бы несколько костей.

Мимо, отводя глаза, пробежал санитар, и Мэддокса захлестнула волна смущения. Не часто он позволял своему гневу просачиваться в публичных местах. Обычно он запирал гнев внутри, пока не возвращался домой. Затем пил, и только потом вымещал на чем-то свою злость.

Но теперь он выставил себя на всеобщее обозрение, опозорив значок, висевший у него на груди. Он судорожно сглотнул и вытер пот со лба.

Взгляд Эрика был спокойным, сдержанным, как всегда. Его хватка была крепкой на плече Мэддокса, этот ублюдок был сильным. Хотя он никогда бы этого не признал, но Эрик был намного сильнее его, если уж на то пошло. Но прямо сейчас, с жгучей яростью, бегущей по венам, Мэддокс мог бы победить его.

Эрик это видел. Он не доверял Мэддоксу, когда его гнев достигал апогея. Не то что бы он считал, что Мэддокс мог кого-то обидеть. Он беспокоился о том, что Мэддокс мог навредить себе. И теперь, когда эта девушка оказалась жива, у Эрика были подозрения, что, если они поймают второго преступника, Мэддокса следует держать как можно дальше от него.

— Брат, ты должен спрятать это дерьмо, — сказал Эрик, по-прежнему спокойно.

Он никогда не менял этого тона, ни когда бандит размахивал пистолетом перед его лицом, ни когда он пытался уговорить человека не прыгать в пропасть, ни когда девушка в его объятиях испустила последний вздох, а ее кровь покрывала его руки из огнестрельной раны на животе. Был ли это дар или проклятие, Эрик не мог решить. Ему было не по себе от того, как легко он может отключать свое отвращение, ненависть и жажду мести, но он знал, что ради значка, ради жертв, ради цивилизованного общества, лучше всего справляться с проблемами без каких-либо чувств. У его напарника это не очень хорошо получалось.

— Прости, — пробормотал Мэддокс, не глядя Эрику в глаза. Он хотел исчезнуть.

Эрик немного подождал, прежде чем отпустить его руку.

— Все хорошо… только ты сам будешь объяснять это дерьмо шерифу.

Мэддокс вытер окровавленные костяшки пальцев о джинсы и направился дальше по длинному коридору. Эрик бросил последний взгляд на дыру в стене и покачал головой, прежде чем последовать за напарником.

— Я не говорю тебе отстраняться от дела или что-то в этом роде, потому что знаю, что этого не произойдет, — сказал Эрик. — Но, может быть, ты подумаешь?

Мэддокс резко вскинул голову.

— Нет, черт возьми.

Эрик кивнул.

— Как я и думал. Это личное для тебя, я понимаю. С начала работы копом я понял, что многое жуткое дерьмо в нашем мире — реально. Это отвратительное, мерзкое дерьмо. Это будет преследовать нас, и преследовало бы, даже если бы глаза этих девушек были нам незнакомы. Но тот факт, что это именно та девушка, о которой ты не переставал говорить уже десять проклятых лет, пронзит тебя до костей, брат. Ничто это не остановит. Но если ты не собираешься отстраняться от этого дела, тебе придется держать все чувства при себе. Хотя бы ради нее. Ради других девушек, — Эрик вздохнул, ожидая, что Мэддокс посмотрит на него. — Ради тех, кто не вернулся.

Мэддокс сделал глубоких вдох.

— Просто позволь мне поговорить с администрацией больницы о том, чтобы починить дыру. Не хочу, чтобы шериф знал об этом.

Эрик прищурился, глядя на него.

— Пожалуйста, чувак, — сказал Мэддокс.

— Хорошо, но я не хочу через неделю услышать об этом от шерифа, так что проследи, чтобы все было починено, — Эрик сгорбился, как старик, стараясь изобразить охрипший и протяжный говор шерифа. — Черт возьми, Батист, какого черта ты позволяешь Новаку пробивать чертовы дыры в чертовых больничных стенах?

Мэддокс усмехнулся.

— Поразительно похоже.

Эрик выпрямился, ухмыляясь.

— Просто позаботься об этом.

* * *

Девушки вышли из больничной палаты и направились по коридору к Мэддоксу и Эрику, которые лениво стояли у главных лифтов. На девушках были большие серые толстовки и такие же спортивные брюки. Они были уродливыми, дешевыми, и ткань слегка зудела, но Орион все равно была рада. Все что угодно, кроме гребаного платья. Если бы ей когда-нибудь снова пришлось взглянуть на сорочку, ее, скорее всего, стошнило бы.

Они проходили мимо людей. Орион видела их периферийным зрением. Это были врачи, медсестры, санитары. И тогда впервые она ощутила тошнотворное чувство, позже она поймет, что это и есть посттравматический синдром. То, как ее кожа покрылась мурашками, когда вокруг нее сновали незнакомцы, обжигающее, покалывающее ощущение, от которого она вся вспотела. Она попыталась сосредоточиться на Мэддоксе и на том, как он болезненно ей улыбнулся, когда они подошли.

— Чувствуете себя лучше? — спросил Эрик, нажимая кнопку лифта и разглядывая их новые наряды.

— Не самые удобные или красивые вещи, которые вы могли найти, — ответила Жаклин, закатывая глаза.

— Эй, это спортивная форма департамента шерифа округа Кларк, — сказал Эрик, улыбаясь.

Орион почти не слушала их разговор, ее внимание все еще было сосредоточено на Мэддоксе и боли в его глазах. Звуки вокруг нее были далекими, почти приглушенными.

Пока в ушах не зазвенел знакомый голос у нее за спиной.

— Какого черта ты не удалил те письма? Она могла их увидеть.

— Знаю-знаю.

Что-то в Орион щелкнуло, какое-то острое чувство. Узнавание. Воспоминание. Она посмотрела на туфли доктора, который говорил. Они так блестели, что свет на потолке отражался от них. Спереди на брюках виднелись отутюженные складки, а на запястье поблескивал «Ролекс». Знакомый блеск. Она посмотрела в его глаза, бледно-голубые, и воспоминание сжало ей горло.


Смех. Но не от счастья. Что-то, рожденное из жестоких, развращенных глубин. Звон цепей. В комнате темно и воняет. Появляются тени. Она неподвижна, поймана в ловушку. Он шикает на нее, как на ребенка. Блеск «Ролекса» на его запястье. Он пытается заглушить ее крики.


Пронзительный звон лифта вырвал ее из воспоминаний. Из кошмара.

Орион смотрела, как врачи заходят в лифт, не сводя глаз с человека с бледно-голубыми глазами и смехом, который преследовал ее в аду. Она смотрела на его бейджик так пристально, что перед глазами все расплывалось. Ее ноги сами собой двинулись к лифту.

Она бы вошла, если бы не рука, которая схватила ее за плечо, вытаскивая из бездны.

Она подпрыгнула от этого прикосновения. Нежеланного, всегда нежеланного. В ее жизни никогда не наступит момент, когда кто-то прикоснется к ней, и она расслабиться. Это всегда будет грязно, болезненно и ничто иное, как пытка.

Ее первым инстинктом было замахнуться, бороться, хотя она перестала делать это много лет назад. Даже несмотря на то что она усвоила самые трудные способы борьбы, которые не приносили ничего, кроме еще большей боли.

Больница исчезла вместе с хваткой на ее руке.


Она вернулась в комнату с тенью.

Тень, которая принадлежит человеку.

Человеку, который был чудовищем.

У него бледно-голубые глаза, и он носит плотное пальто. Он никогда не раздевается. Он просто расстегивает молнию и берет свой приз за сорок долларов. Однажды, в припадке гнева, Первая тварь сказал ей, что такова цена ее мучений. Сорок гребаных долларов.

Орион лежит на кровати.

Тут грязно. Много пятен. Некоторые из них принадлежат ей. Жидкость, которая когда-то принадлежала ей, которую черпали эти мужчины. Крали у нее.

Каждая ее нога прикована наручниками к изножьям кровати. Руки над головой. Иногда они освобождали их, позволяя ей сопротивляться. Некоторым это нравилось. Другие не хотели возиться, они просто брали, болезненно и легко.

Он один из них.

Орион хочется зажмурить глаза, пока все не закончится, мечтать о других местах, других жизнях, но она всегда держит их открытыми. Остатки упрямства из ее прежней жизни. Ее прежнее «я». Она оставляет глаза открытыми, чтобы напоминать себе, что это не сон.

Вот почему она видит, как бейджик падает из кармана пальто на кровать. Это как в замедленной съемке, потому что все здесь происходит в замедленной съемке.

«Районная больница округа Кларк, доктор Боб Коллинз, Онкология».

Он быстро убирает его назад. Быстро для себя, может быть, но не для Орион. Она закрепляет увиденное в своем сознании, запоминает. Даже когда он пытается выбить это из нее.


Комната исчезла.

Исчезли пятна, запах.

Был только Мэддокс, или мужчина, которым Мэддокс стал. Руки подняты вверх, ладони повернуты к ней.

— Прости, Орион, — сказал Мэддокс, широко раскрыв глаза. Она пугала его.

Ну и хорошо.

— Этот едет наверх, — объяснил он, кивая на лифт. — Мы… э-эм… нам надо вниз.

Орион кивнула.

Вниз.

Это логично.

Она перевела взгляд на лифт, когда его двери закрывались.

Доктор Боб Коллинз. Онкология. Да, это был он.

Она потерялась в этом новом мире. Последние десять лет ее жизни были посвящены тому, чтобы выбраться, и она никогда не думала о том, что будет делать потом и что будет чувствовать, если когда-нибудь вновь станет свободной.

Сейчас она не узнавала ничего, что происходило вокруг. Маленькие гаджеты в руках у людей. Яркое освещение, которое ослепляло и обнажало ее. Даже звезды на небе, которые она увидела впервые за десять лет, когда Мэддокс и Эрик посадили ее на заднее сидение полицейского джипа, были ей чужды, как какой-то далекий сон, от которого она могла проснуться в любой момент, и ее лицо окажется на бетонном полу вместо подушки.

Она не знала, куда ей идти.

Но знала, где она была сейчас, и знала, что последствия ее плена просто так не смоются. Что не поможет разговор с каким-то мудаком со степенью психотерапевта, или попытки уйти в себя, чтобы никогда больше не видеть дневного света. Нет, эти шрамы будут вечными, вытатуированными на ее душе. И тогда она впервые поняла, что ее единственное спасение заключается в том, чтобы уничтожить тех, кто лишил ее самой себя.

Кровь могла бы ее очистить.

И теперь у мести было лицо и имя.

Должность.

Доктор Боб Коллинз.

И теперь, теперь у Орион появилась цель.

* * *

Орион избегала зеркал. Она не смотрелась в них с тех пор, когда была в ванной в доме Эйприл, еще совсем юной девушкой, она приглаживала волосы и кусала губы, чтобы те покраснели и распухли. И их хотелось бы поцеловать. Сейчас она не осмеливалась взглянуть на себя. Она не хотела знать, какой уродиной стала.

В Клетке не было зеркал. Они не хотели давать им ничего, что можно было связать со своей личностью.

В больнице были зеркала, это очевидно. Так же отражались окна. Орион уловила обрывки своего стройного, вытянутого, женственного тела. Почти тряпичного. Ее волосы были редкими и сухими.

Но она не видела своего лица.

Она подняла руку и стерла конденсат с зеркала, пар все еще поднимался от ее кожи после обжигающего душа.

Она заставила себя посмотреть. Ее кожа была порозовевшей от температуры воды, которой она пыталась смыть многолетнюю грязь.

Ее лицо покрылось пятнами, веснушек больше не было. В детстве она мечтала, чтобы они исчезли. Пыталась стащить косметику у матери, чтобы их скрыть.

— Будь осторожна в своих желаниях, — пробормотала она женщине с чистой кожей и усталыми глазами.

Ее лицо было худым. Тощим. Худоба была на грани. Но это было неудивительно. За последние десять лет ей посчастливилось получать один прием пищи в день, обычно консервированную банку супа, так что все ее тело было измождённым. Никакого жира. Никаких мускулов, потому что они не хотели, чтобы девочки были сильными и давали отпор. Орион вдруг пообещала себе, что начнет становиться сильнее. Качать мышцы. Бегать. Может быть, в этом отеле был тренажерный зал.

Она продолжала смотреть на себя. Мокрые волосы прилипли к ее коже. Теперь они стали длинным, почти до задницы. Она хотела подстричь их, а потом решила, что, когда у нее появятся деньги, лучше запишется к нормальному парикмахеру. Мэддокс сказал, что скоро им будут выплачивать пособие, и денег будет столько, что они не будут знать, что с ними делать.

Хуже всего были ее глаза. В них ничего не было. Пустота. Но она ничего не могла с этим поделать. Ни в одном салоне красоты, это не смогли бы исправить. Она наклонилась и плеснула в лицо холодной водой.

Ребенок засмеялся.

Загремели игрушки.

Комната изменилась.

Воспоминания из ее детства почти исчезли. Но только не это. Она играла с кубиками. За ней наблюдала мама, но выглядела по-другому. Она была красивая. Сигареты, наркотики, алкоголь и несчастье еще не уничтожили эту красоту. Ее младший брат радостно играл рядом с ней.

«Ох, Ри-Ри, мама так тебя любит», — говорила она, щипая ее за пухлую щечку.

Орион резко выпрямилась.

Теперь ее отражение было другим.

Глаза не пустые, а полные слез. О потерянных воспоминаниях. Потерянной жизни.

Адам.

Это был последний раз, когда она вспоминала его имя. Последний раз, когда вспоминала его улыбку. Иначе, эти воспоминания ее убьют. Это потеря. Это вина. Она лежала на её плечах. Если бы, черт возьми, она была умнее, то добралась бы тогда до дома. Она бы придумала, как вытащить брата. Как защитить его.

Но она этого не сделала, и он был мертв. Воспоминания о нем не принесут ничего, кроме еще большего горя, ничего, кроме мыслей о том, что она хотела бы сказать, но не могла.

Орион схватила полотенце с вешалки и поднесла его к лицу, вдыхая запах дешевого порошка, ощущение чего-то чистого и сухого. У нее так давно этого не было. Душ и чистые полотенца.

Воспоминания.

Она проглотила их, как рвотные позывы, подступающие к горлу при мысли о матери.

Ее покойная мать…

Рак, как сказал Мэддокс. Орион поставила бы все деньги, что причина была в наркотиках. Но поскольку у нее не было денег, ей нечего было терять. Так же, как и матери, которую она могла бы потерять. Хотя, поразмыслив, она пришла к выводу, что рак ей тоже подходил. Болезнь, вызванная ее внутренностями. Наказание за ее грехи. Или возможно она сама навлекла на себя это, если кто и мог, это сделать, так это ее мать.

У нее всегда что-то болело. То шея, то спина, то голова. Она шла на все, что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание и иметь повод пролежать в постели весь день. Исчезновение Орион — тоже оказалось поводом. Затем не стало ее мужа. Сына. Она была недостаточно сильна, чтобы выжить в этом мире в одиночку. Она не могла с этим справиться.

Орион только рассмеялась при этой мысли. Посторонние люди, возможно, поверили бы в историю об убитой горем матери, умирающей от разбитого сердца, потому что вся ее семья погибла. Но Орион было виднее.

Любовь матери к своей дочери умерла задолго до того, как ее сожрал рак.

Орион заставила себя надеть чистую, обычную одежду. Нижнее белье было простым. Хлопковые, однотонные трусы были немного великоваты. Ничего особенного. Вероятнее всего оно было из «Уолмарта». Но для Орион оно было драгоценностью.

Она не носила нижнего белья уже десять лет. Это было напоминание о том, что в Клетке даже самая элементарная вещь ей не принадлежала.

Когда она вышла из ванной, то почувствовала запах жирной еды и чистящего средства, которым убирались в отеле. Девушкам была предоставлена возможность заказать на ужин все, что они пожелают. Эрик показал им свой телефон — этот прямоугольник с цветным экраном каким-то гребанным чудом являлся телефоном — он ткнул на что-то под названием «Еда на заказ» и позволил им выбрать ресторан.

Этот выбор должен был стать подарком. Но для трех девушек, которые так долго были лишены какого-либо выбора, он оказался жестоким. У Шелби было больше опыта в технологиях, чем у Жаклин и Орион, но она была еще слишком напугана. Конечно, Эрик пытался сделать доброе дело. Однако хорошие дела теперь были им чужды. И список ресторанов, продуктов, которые они не понимали — что, черт возьми, такое капуста кале? — был для них слишком огромным. Это заставило их всех снова очутиться в Клетке.

Шелби начала неудержимо дрожать, глядя на Жаклин в поисках помощи. Сильная девушка только моргнула, глядя на экран, словно ее заклинило.

Орион попыталась заговорить, попыталась спасти их всех от того, чтобы они не выглядели жалкими жертвами, которые не могут решить, какую чертову еду им заказать. Но слова застряли у нее в горле.

Она отдала Эрику должное, ему не потребовалось много времени, чтобы осознать свою ошибку. На самом деле, всего несколько секунд. Что было достаточно долго.

— Знаете, как насчет того, чтобы я просто заказал вам то, что нравится мне? — сказал он, убирая телефон и постукивая по экрану. — Я в этом деле специалист, потому что не умею готовить. Работа не дает мне времени ходить по магазинам за продуктами, и, в общем, я ленивый, — он подмигнул.

Орион знала, что это ложь. Мужчина в обтягивающей одежде, которая демонстрировала рельефные мускулы, был кем угодно, но только не ленивым.

Но он был добрым.

Он заказал им кучу еды, которую они не смогут съесть и за неделю, прежде чем испариться. Мэддокса с ним не было. Он ушел, как только они прибыли в отель, одарив Орион взглядом, от которого в ее горле встал ком. Их воссоединение было неловким и странным.

Она была рада, что он ушел.

Шелби ковыряла пончик, лежащий на кладбище поеденного фастфуда из пиццы, гамбургеров, пасты, содовой, молочных коктейлей и жареной курицы. Каждое вкуснее предыдущего. Девушки наелись до отвала, поэтому Орион ушла в ванную, чтобы смыть со своих пор весь этот жир.

Жаклин поднялась с кровати, прижав руку к животу.

— Кажется, я умираю, — заявила она, поглаживая свой раздутый живот.

Орион усмехнулась.

— Вот что бывает, когда заедаешь огромный бургер пончиками, — сказала она, качая головой.

Жаклин сверкнула глазами.

— Я просто пытаюсь быть вежливой. Не выбрасывать же еду.

Они замолчали, рассматривая свой фуршет. Даже сейчас объедков было больше, чем они получали все вместе за неделю.

Однажды Орион заболела. Из-за нехватки свежего воздуха или из-за жестокого обращения. Может из-за протухшей еды, она не была уверена. Но в Клетке воняло рвотой, и ее желудок сжался, когда Первая тварь принес еду. Она задыхалась от запаха. Не могла даже взглянуть на нее.

Вскоре ее научили, что в Клетке означало тратить пищу впустую.

Она резко вернулась в настоящее. Жаклин и Шелби смотрели куда-то вдаль. Несмотря на номер в отеле. Душ, еду, кровать, простыни, одежду, нижнее белье. Они все еще были там. Их частички навсегда останутся там.

— Могу я с вами кое-о-чем поговорить? — спросила Орион.

Жаклин потерла живот, но все равно потянулась за молочным коктейлем.

Орион покачала головой, выдавив улыбку.

Жаклин бросила в нее куриную ножку.

— Выкладывай.

— Я видела Боба в больнице, — пробормотала Орион, ее лицо побледнело.

Обе девушки замерли, Жаклин все еще сжимала губами трубочку от молочного коктейля. Она судорожно сглотнула.

— Кого?

Орион прищурилась.

— Доктора Боба Коллинза.

Она поделилась с ними этим именем, когда ее привели обратно в Клетку. Когда она снова смогла говорить, снова смогла открыть глаза без желания разбить голову об стену.

Они говорили об этом шепотом. Каждая держалась за эту информацию. У монстра было имя, и это делало его слабее. Во всяком случае, так они себе говорили. Он все еще обладал той же силой, что и раньше. А у них было только его имя.

— Ты что, издеваешься надо мной? — рявкнула Жаклин, с грохотом опрокидывая молочный коктейль, розовая жидкость разлилась на простыни. — Почему ты ничего не сказала?

Орион моргнула.

— Я… — она пыталась понять, почему не закричала. Почему она не выхватила пистолет из-за пояса Мэддокса и не побежала по больнице в поисках доктора. Почему она не рассказала обо всем двум копам, которые только что пообещали им правосудие?

Почему она просто молча последовала за Мэддоксом к машине и в отель?

— Наверное, я была в шоке, — пробормотала она, чувствуя, как стыд переполняет ее слова.

— Ты уверена, что это был он? — тихо спросила Шелби.

— Да.

Бывают вещи, о которых ты забываешь. Ключи. Имена людей, которые не имели значения. Код от шкафчика, если ты была Эйприл.

Но невозможно забыть, как выглядел, звучал и пах мужчина, который регулярно пытал и насиловал тебя, как будто это было его право.

— Почему ты не сказала детективу? — негромко спросила Жаклин.

Ни одна из девушек не стала расспрашивать ее о Мэддоксе. Потому что они знали Орион. Знали, что она еще сама не успела все обдумать.

Орион пожала плечами.

— Не знаю, а что я должна была сказать? Мы — жертвы, помнишь? Только что покинувшие самую жестокую тюрьму. А он — доктор, ослепляющий всех гребаными «Ролексами». Я думала, он расскажет какую-нибудь сказочную историю о том, что наше психическое состояние и воспоминания повреждены травмой или что-то вроде того.

На них уже давили разные психотерапевты. Одна из них даже ждала их, предлагая остаться с ними в палате. Ни одна из девушек не могла скрыть своего отвращения, и Эрик, к счастью, избавился от нее.

— Ну, промолчать это хуже, чем голубоглазый детектив, считающий тебя сумасшедшей, — отрезала Жаклин. — Вот это новость, мы сошли с ума. Мы всегда будем для них такими, сколько бы психиатров с нами не работало. О чем ты только думала?

Орион взяла холодную картошку-фри, больше чтобы скрыть свой стыд, чем по каким-либо другим причинам.

— Я думала о другом.

— О чем? — спросила Жаклин.

Орион подняла глаза, отбрасывая недоеденную картошку.

— О том, чтобы накормить его собственным членом, — мягко ответила она.

Жаклин закатила глаза.

— Ну, да. Конечно.

Орион выпрямила спину и прищурилась.

— Я серьезно, — отрезала она. — Я хочу убить его. Я хочу, чтобы он почувствовал все, что чувствовали мы.

Внезапно эта потребность стала непреодолимой, как голод. Жажда крови, жажда мести. До этого момента она не позволяла себе думать об этом. Она заглушила это. Но сейчас все стало предельно ясно. Потому что она была права. Даже если она расскажет Мэддоксу, даже если он поверит ей и попытается что-то с этим сделать, у доктора будут адвокаты, престиж, деньги. Наверное, какая-нибудь жена, накачанная ботоксом, которая будет стоять рядом и защищать его.

А она была просто девчонкой из трейлерного парка, которую когда-то похитили и разрушили.

Не было никаких улик, чтобы связать его с преступлением. Какими бы грязными и грубыми ни были Твари, Орион понимала, что свой бизнес они вели очень организовано. Она наблюдала за этим много лет. Это было не просто похищение девушек двумя наркоманами-деревенщинами. У каждого из тех, кто над ними издевался, были деньги.

Детство, проведенное в трейлерном парке, наделило ее способностью замечать то, когда у людей велись деньги. Она даже заметила этот легкий намек у Мэри Лу в тот первый день.

Жаклин уставилась на нее.

— Ты не шутишь.

Орион покачала головой.

Жаклин шагнула назад, схватила содовую и запрыгнула на кровать, взяв пульт от телевизора.

— Делай что хочешь. Но я не пойду за тобой в тюрьму. Ни хрена подобного.

Орион смотрела, как она переключает каналы, как ее рука слегка дрожит. Несмотря на все ее проклятия, на ее суровую внешность, она все еще была той маленькой девочкой, которую похитили на улице.

Так было со всеми.

Орион не обижалась на нее за то, что она не хотела того же. За то, что не хотела крови. Она это понимала. Если бы она знала способ не обращать внимания на эту потребность, смогла бы отвернуться от своего прошлого и подумать о будущем, конечно, она бы им воспользовалась.

Но она не знала. Не было другого способа все забыть. Клетка превратила каждую из них во что-то другое. Возможно, создала демонов, которых никогда бы не существовало, если бы все случилось по-другому. Но ничего не изменилось. И теперь внутри Орион жил монстр. Она чувствовала его, и он был голоден.

Шелби была сломленной, слабой и хрупкой личностью, которая в детстве получала все, что хотела, и поэтому не понимала основных социальных сигналов. У нее был самый низкий процент выживания в этом мире.

Жаклин была сквернословной, агрессивной и грубой девушкой, которая притворялась кем угодно, только не слабой. Она вполне могла выжить в этом мире. Если ее фасад выдержит.

И Орион. Кем она была? Кто она такая? Она еще не зашла так далеко, чтобы думать об этом. Но она знала, что ей не понравится то, что она выяснит. Хотя одно она знала наверняка. Она не из тех, кто сможет забыть о докторе Бобе Коллинзе и о том, что он с ней сделал. И когда она сказала им это той ночью, призналась в своем желании убить его, в своих планах возмездия, она сама только наполовину поверила в это. Тогда она еще не знала, насколько настойчивым станет это желание, как часто его лицо будет преследовать ее во сне, и насколько собственническим станет потребность отомстить.

Загрузка...