Москва-bad. Записки столичного дауншифтера

Глава 5. ЗАГС, полиция, вечный ремонт и вечный праздник

Прошло полгода, год, прошло и два, и три… И вот я стою посредине комнаты, смотря то в одно окно, то в другое, созерцая – несмотря на такую дискретность зрелища, да плюс ещё от решёток – побелевшее пространство двора, бело-тусклый, словно бы чуть теплящийся световой день, оживлённый лёгкими (или всё же тяжёлыми?..) хлопьями снега… Так и хочется сказать: вокруг ни души…

В моём поле зрения, однако же, находится не менее дюжины – ей-богу, не преувеличиваю – оранжевых безрукавок. Кто-то из них чистит снег, кто-то сидит на оградочке – курит, что-то орёт и щерится, некоторые, то хватая с земли лопаты и мётлы, то опять их кидая, постоянно мельтешат и гомозятся… Почти как у Брейгеля-старшего зимняя картина – у младшего, кажется, куда больше оранжевых тужурок… Вот подходят ещё двое, спрашивают закурить… Четырнадцать! А вот и наш друг!.. Пятнадцать! Расскажи кому, не поверят.

И такой «парад планет» (в среднем из десятка мелкооптовых азиатских персон) можно наблюдать, если сидеть дома, едва ли не ежедневно. Как перезвон курантов и развод караула – тут вовки, тут морковки…

Феноменов множество, все они один одного чище, без всякой даже литературной шлифовки или штукатурки, и большой отваги требует даже взяться за перо с намерением зарисовать с натуры и по памяти хотя бы главные из них. Тем более куда как неприняты и даже неприятны в нелитературные наши дни анализы, идеи, выводы, подробности… Постараюсь попроще и покороче.

Надо ли уведомлять, что у культа «Вовк!» появились ещё два адепта – впрочем, такие же бесцветные, как и молодой в шапочке, и пока что можно сказать, что залётные, хотя эпизодические их проявления, судя по большим периодам наблюдения (месяца по два), всё же повторяются… Сам алкоголический гуру, не включая музыки, иногда продолжает так же размеренно, и так же не без чувства повторять: «Ду-ра! Ду-ра!». И довольно долго. Ему никто не отвечает, и вокруг него, согласно нашим данным, нет никакого признака женского вокала или вообще начала. Кроме адептов-вовок к нему никто не ходит, сам он не выходит – чем он вообще живёт, например, питается?!. Инвалид ведь, как тут без присмотра. Тот же газ один чего стоит – после взрыва в Бронницах и таким вопросом задашься.

Редкий-редкий раз в руках вовкающего, обычно старшого, появляется пластиковый мешок из магазина «Билла», и то понятно, что почти пустой. Боевой клич «Вовк!» в его исполнении доходит порой до нездоровой брутальной утрированности – дикарской экспрессии и отрывочности. Как кобель какой гигантоманский, затормозив свой гон под форточкой, грубейшим образом нагавкнул!

Серьёзнейшие подвижки в изучении наречия вовк произошли, когда был получен большой связный фрагмент их речи, произнесённый в контексте, то есть его нетрудно было сопоставить с тем, что он обозначает. Как-то я вышел из подъезда и сразу подкатил Игорь, без лишних предисловий, но умеренным тоном спросив что-то типа «Мелочью (не) выручишь?». Все три слова были произнесены с большими шумами и почитай без окончаний, но по законам языка всё равно понятно. В другой раз ко мне на светофоре на перекрёстке обратился уже Базилио: он был более интеллигентен и жалобен, напоминая просящего подаяние Кису Воробьянинова, его обращение начиналось с «извините». Я ответил «нет», для верности ударив рукой по карманам брюк. При этом в правом кармане предательски зазвенело. Мне было жаль оживившегося было «Вовку» и я даже удостоверил его, вытащив из кармана ключи.

В квартире у нас тоже деньги не лежат, поэтому когда с тою же докукой они адресовались у подъезда к нам вдвоём, кажется, никогда не удовлетворялись. С Аней же, которая несколько раз, то специально, то неспециально (в ящик за почтой) поднималась на площадку второго этажа, основной служитель культа вовк начал здороваться. Пару раз она распекала их за едва ли не часовое курение на площадке или за то, что там настолько воняет корвалолом или блевотиной, что и у нас дома невозможно находиться. Игорь, видимо, её запомнил. Как-то раз он даже спросил у неё спички, назвав дочкой!

С одной стороны, от вовканья этого уже спасу нет. Но с другой – оно всё же получше явлений гастарбайтерских – рабочих и праздных, иногда, несмотря на всю грубую лиричность комедии, хоть немного поднимет настроение. Зависания в подъезде, особенно в осенне-зимний период, участились до неприличия. И дым стоит коромыслом. К слову, там висит на специальном щите длинное объявление: не то что прямо и категорично, как раньше «Курить запрещено», но нечто современно-смехотворное (жалко, что не стихотворное!), вроде: «Дорогие жильцы и гости подъезда! Будьте внимательны и толерантны, уважайте права ваших некурящих соседей!». Видно, поэтому-то все так усиленно и курят! То молодёжь непонятная часами топчется, то солидный дядя, едва шагнув из своей двери, сразу закуривает. Зато теперь можно слушать и частью разбирать, о чём толкуют вовки.

Вокал Игоря просто непомерно алкашовско-хриплый, говорит он по слогам и проглатывая окончания, иногда и предлоги и прочие частицы, – нечто вроде пения Кобейна или стиля телеграммы. Человек настолько очерствел от непрерывных возлияний, что ему трудно и говорить. Сам подаёт голос очень редко, фразы его весомы, если не сказать, чеканны, и конечно, тут уж совсем ничего не понятно. Иногда он смеётся – коротким сказочно-троллевским хохотком. Как представишь Вовку, так и жутковато, а с другой стороны сквозит тут и некая бесшабашность. Так и подумаешь: зачем они к нему ходят – ведь выпить можно и на улице – чему же он их учит?.. Базилио подражает старшим, но его сбивает с брутальности врождённая интеллигентность, посему все его фразы как-то служебны и незначащи, он явно просто ассистент какой-то.

Молодой, в коттонке и шапочке, своим бесцветным говорком и несёт какую-то молодёжную дрянь – всё понятно, никаких энигматических пассажей и пассов, да и слушать не хочется:

– Сёдня наши проиграли… то есть выиграли… команда эта… т… как её?… то… «Тесла», что ли… ну, называется… на «тэ», короче… с этими играли… прикинь, выиграли!.

– Торпедо! – рявкает Игорь, как ни странно, всё в один слог – если бы не контекст, ни за что бы не понять.

– Тосла! – мерзковато рявкает и Вовка, завершая спор (оказывается, есть такая команда).

Бывает, в хорошую погоду они трутся прямо под окнами, стоят по стеночке (чтоб их не видели из окна), глотают портвейн и выхрипывают, постоянно окуривая, – пока совсем не становится невыносимо, и Аня на них не гаркнет. Тут же доглатывают и выбрасывают в клёны под окном пару бутылок «777».

Порой нарастает искушение познакомиться с Вовкой (а тем более легко с его присными), побеседовать с ним, с ними, снять про них вполне монументальный документальный фильм… Тут никакой «Жар нежных» беспонтовый и Германика с её «Девочками» и рядом не валялись! Не надо никуда вторгаться, баламутить чужеродную среду хоть и маленькой камерой, выставлять, заставляя замереть и позировать саму жизнь, треножничек с лампочкой… Можно так вести съёмку, что они и не заметят. Оплатив, конечно, всё их драгоценное потраченное время в приемлемой для них валюте – литровками, четвертинками, аптечными пузырьками, флакончиками корвалола… Но опять выставлять – смотрите, мол, на них – вот мания искусства…

Тут уж заведомо ясно, что тогда на месяцы вперёд никаких гонораров не напасёшься! С подобными личностями приходилось иметь дело. Так, в Подмосковье, на первой ещё квартире, жил над нами один тихий алкашик, молодой, вроде третьего вовки, я ему из солидарности сразу то сто рублей выдавал, то двести и отдавать не велел – лишь бы не учащал визиты… Но после он перестал заходить, я всё удивлялся, а через год узнал, что его рядом с домом сшибло насмерть машиной.

Кому вообще до этих вовок есть дело. Да и до чего-то вообще – в том-то и социологическая, психологическая новизна ситуации. За основу всего принята текучка. По сути, это философия такая, как бы спонтанная, но уже давно воплощённая. Отдельный человек ничего не значит. А для себя, вроде как отдельного ото всего и всех, атомарного индивидуума имеет значение лишь он сам – некое some-body. Он Сам, как я уже писал, как можно быстрей задраивает железнейшую дверь – в квартиру, а в квартире – деревянную, в свою ячейку. (У мамы телевизор, у дочки за стенкой – телефон и комп. Пересечение параллельных реальностей – разве что в полминуты «встречки» на кухне: наложить на тарелочку и с ней быстрей – к себе. Типичная московская полная семья…) Не только не знаешь тех, кто на одной улице с тобой живёт, в одном доме, в подъезде – набитых, как в бочку «сосельдей» – ни в лицо, ни тем более, по фамилии и имени-отчеству. Утром на работу, вечером с неё, ну, может, погулять с собакой, ящик пощёлкать или в компостер потыкать и отбой. Всё как будто «есть», расписано всё до мелочей… (Теперь понятно, почему разработали для командировочных в буквальном смысле бокс, где можно чуть не сутки проводить на полке, вроде плацкартной, лежать с ноутбуком или прикорнуть под снотворным: вай-фай есть – а что ещё не надо! Граф Дракула в гробу, человек в футляре и гастеры в вагончике – посапывая, отдыхают! Примерно под то же переделывают и плацкарт, рекламируют для «работающих москвичей» квартирки-студии по одиннадцать квадратов.) Единственное, что можешь сделать – основное взаимодействие с внешней средой – в магазин сходить, но и он обезличен до неприличия: покамест не автомат и робот тебя механическим ответом или молчанием встречают, но нечто более дешёвое…

По такой жизни, понятное дело, Нелегальное собрание подпольного кружка коренных московских полулегалов, Магистерского Ордена «ВОВК» никто даже не замечает. Если величайшая в истории война – ВОВ!.. – и пронеслась мимо со свистом, типа wow! какого-то… То какие уж тут вовки и арбайтеры с колясками и мётлами!..

Вот, если угодно, небольшая нарезка из нашего несостоявшегося цикла «Кинопилорама».

Мало того, что из-за перенаселения наш подъезд, как уже отмечалось, представляет собой проходной двор и напоминает теремок из детского мультика… Раньше дворник, читаешь классику, всех проживающих в своём владении знал наперечёт. Кто дома, кто вышел или уехал, у него справлялись, а ежели вдруг появится кто-то сумнительный, он мог, или даже был обязан, доложить в участок…

Машины под окном, несмотря на то, что зима больше похожа на дождливый сентябрь, чуть не ежедневно оставляются на всю ночь с чем-то включённым внутри, издающим гудение-вибрацию, потом отключающимся, потом опять… Даже не могу понять – то ли включенный двигатель, то ли подогрев салона какой специальный… Одно точно: площадочка-стояночка, автомобилей на десяток, находится прямо у нас пред кухонным окном. От большого окна, наиболее чувствительного ко всему – даже все стёкла полночи дребезжат-резонируют! – её отделяет метра три. По её краю, собственно, и идут вереницей прохожие, отсюда же и вовкают…

А уж если сигнализация начнёт соловьём заливаться – пусть даже не на этой площадке, а где-то поблизости… Причём её, как здесь водится, выключают часа через четыре – когда хозяин или его хозяйка, живущие на пятом этаже с задраенными пластиково-стеклопакетными окнами, проснутся ближе к утру попить водички…

Но это что – почти сразу, как мы заселились, под «нанайское» окно был подогнан огромный жёлтый экскаватор и начал усиленно и усердно рыть… От окна до него – метра четыре, а до его ковша – от силы два! Гастарбайтерам бедным – и нашим, и бегущим по тропинке на работу – пришлось обходить по грязи (вскоре он раскопал, всё сковырнув, и косую дорожку, и весь наш угловой клин, предназначенный для манёвров с тачкой и от оных активного отдыха), но потом все благоразумно решили, что лучше обходить по узенькой асфальтовой кромке непосредственно под нашими окнами… Остатки котлована, в виде привычного деревенского пейзажа с взмешённой колёсами и гусеницами грязищей и мусором, красовались под окном всю зиму…

Но это так, прихотливое эстетство, мелочи существования жизни – главное тут те полутора суток, пока экскаватор работал. Это было без преувеличения невыносимо: от вибрации всё в маленькой квартирке тряслось, дрожали стёкла, удары ковша ощущались как толчки землетрясения!.. Это написать легко… или прочитать… Мы с Аней чуть с ума не сошли, в самом буквальном смысле. Нигде нельзя скрыться – негде скрыться! Даже кот пришёл в отчаяние, орал и метался.

Работа кипела, продолжаясь почти непрерывно. Трубу, наверное, прорвало. Ну, думаем, хоть ночью затихнет – ан нет! – десять часов, одиннадцать, двенадцать, час ночи… два… В окно лупит свет прожектора, пробивая шторки, помимо собственно экскаватора ещё огромный грузовичина заведённый тоже выстаивает неподалёку – аварийная, что ли, служба, с техникой 70-х годов. И вокруг мужественные люди – человек пятнадцать, все, не прекращая, орут… хорошо хоть русские… «Щас закурит кто – на воздух взлетим!» – по-нашему шутит мужик, мучаясь с автогеном, – не знаю, насколь метафизически основательно. Хлипкая наша стена сейчас, видимо, точно рухнет. Нервозность, как и вибрация, пронизывает всё вокруг: свистят, матерятся, отдают приказания, сидят, ходят и курят – в метре за окном… Только часа в три прекратили.

В пять утра всё возобновилось… (Летом потом вновь высадили такой же котлованище, даже больше и ближе, так что из окна полмесяца был вид, как будто дом над пропастью нависает.)

Не успели от этого отойти, как тут же другая напасть приключилась, ещё более несуразная. Появился какой-то звук – свистяще-приглушённый, не особенно громкий, но давящий, пронизывающий мерзкой вибрацией, нестерпимым зудением всё вокруг! Примерно так, только басовее, гудят линии электропередач, почти так гудит в деревне изношенный электротрансформатор – тоже приятного мало, но всё же не так… Думали, может, кто-то джип опять какой прогревает, может, прекратится…