Москва, г.р. 1952

Адвокатская практика Россельса, какой бы успешной она ни была, его отнюдь не обогатила. Он был человеком прежнего века, брал деньги только с тех, кто мог заплатить, и они с бабушкой жили даже по тогдашним меркам достаточно скромно. Единственная роскошь, которую они себе позволяли, – домработница Шура и долгий летний отдых в Паланге, на берегу Балтийского моря, где они каждый год проводили пару месяцев.

Они узнали про это место раньше многих других благодаря профессии и репутации Владимира Львовича. Дело в том, что оккупация Литвы Советским Союзом была делом сравнительно недавним, и многие литовцы еще пытались заниматься той или иной формой частного бизнеса. Они преуспевали в этом нелегальном занятии, строили себе роскошные дома, а потом их, разумеется, начинали судить за «нарушения социалистической законности» и дома конфисковывали. В надежде вернуть себе собственность они нанимали именитого московского адвоката Россельса, который, по-видимому, вполне успешно их защищал.

Когда мы ходили по Паланге, бабушка время от времени показывала на тот или иной дом и говорила: «Это Володя отсудил». Она, очевидно, считала, что хозяева этих домов им по гроб обязаны и могли бы предложить жить бесплатно. Дедушке эти разговоры были неприятны, он не считал, что ему кто-то что-то должен после того, как процесс завершен и клиенты расплатились, так что он бабушку мягко останавливал. Комнаты в этих домах они, конечно, снимали за деньги.

О том, что у Россельса не было особых богатств, говорил и тот факт, что бабушка постоянно работала. Она шила, научившись этому ремеслу в начале 1930-х, когда в семье стало труднее с деньгами. Бабушка шила, главным образом, очень сложные вечерние платья для светских дам и актрис. Жившая в Тель-Авиве сестра подписывала ее на иллюстрированные журналы французских мод, из которых бабушка черпала идеи, так что обычной портнихой назвать ее было нельзя.

Бабушкина работа была, пожалуй, единственным источником конфликтов с дедом Володей. Во-первых, он всячески жалел и берег свою «Симочку», считая, что она перерабатывает. Во-вторых, я думаю, у него были традиционные представления о ролях супругов в браке, и он воспринимал бабушкино стремление шить как свидетельство того, что он недостаточно зарабатывает. В-третьих, бабушка часто шила что-нибудь для моей мамы, и к этому Владимир Львович относился особенно ревниво. У него была своя дочь Инна, мамина ровесница, и он хотел, чтобы, если уж бабушка шьет что-нибудь для своих, то пусть она делает это не только для Наташи, но и для Инны. При этом он неизбежно должен был углубляться в совершенно чуждые ему детали – а для кого предназначен этот халатик в горошек? А кому это платьице в синюю полоску? От этого он, естественно, раздражался, а бабушка все равно шила для мамы тайком.

У бабушки и Владимира Львовича были ближайшие друзья – Лифшицы, Женя и Миша. Женя была кузиной моего дедушки Аркадия Сигизмундовича, и бабушка сблизилась с ней и ее мужем еще до войны, а потом с ними подружился и Россельс. Эта дружба длилась до конца жизни. Михаил Осипович Лифшиц был старый большевик родом из Баку, еще с дореволюционных времен сподвижник Анастаса Микояна, ставшего при Сталине членом Политбюро и правительства. До 1937 года Лифшиц занимал какой-то относительно крупный партийный пост в Министерстве пищевой промышленности. В годы большого террора он чудом выжил: его исключили из партии, посадили на несколько месяцев, но выпустили и даже дали возможность вернуться на партийную работу.

Многие годы бабушка с дедушкой проводили воскресные вечера с Лифшицами, по очереди то у одних, то у других. Помимо дружбы было еще кулинарное соревнование между бабушкой и Женей. Формально силы были неравны: Лифшицы были профессионалы в вопросах «высокой» кухни, вместе писали на эту тему книги. Ими были написаны, в частности, несколько глав знаменитой толстенной «Кулинарии», главного пособия всех советских ресторанных поваров и кондитеров. Кроме того, Михаил Осипович участвовал в создании необычайно популярной «Книги о вкусной и здоровой пище», которая издавалась миллионными тиражами. У Лифшицев в доме целые полки были заставлены иностранными кулинарными книгами, главным образом французскими. И тем не менее бабушка готовила, на мой взгляд, вкуснее.

Но основным содержанием вечера был нескончаемый спор между дедушкой и Михаилом Осиповичем на политические темы. Лифшиц, несмотря на все, через что он прошел и чему был свидетелем, оставался верным ленинцем. Даже мне, маленькому мальчику, казалось, что «Михал-Ович», как называли Лифшица за глаза, проигрывал эти споры вчистую. Владимир Львович был весьма прозападным, продемократическим человеком. Сама его способность вести эти споры и в то же время поддерживать дружбу с Мишей свидетельствовали о его открытости и уважении к чужому мнению. Теми же качествами обладал и Лифшиц.

Владимир Львович почти каждый вечер слушал западные радиостанции, выше всего ценил американскую политическую систему и очень не любил советскую власть. После убийства Кеннеди советские газеты и журналы охотно муссировали всевозможные альтернативные версии преступления, перепечатывали более или менее параноидные сочинения о заговорах, пропавших уликах, убитых свидетелях и т. д. Дедушка настаивал: «Америка – открытое демократическое государство. Была создана комиссия Уоррена, которая пришла к определенным выводам: Кеннеди убил Освальд, он действовал в одиночку. Заключение имеет юридическую силу судебного решения. О чем еще говорить?»

В августе 1968 года, когда советские войска вошли в Чехословакию, я был вместе с бабушкой и дедушкой в Паланге. Пляж по вечерам представлял собой любопытное зрелище: тут и там стояли группы людей, в большинстве своем москвичей и ленинградцев, сгрудившихся вокруг коротковолновых радиоприемников «Спидола» и слушавших западные радиостанции. В полной растерянности я спросил деда Володю, что он считает по поводу ввода советских войск, еще не решаясь назвать это событие оккупацией. Дедушка напомнил мне о праве народа Чехословакии самому решать свою судьбу. Для меня все встало на свои места.

Году в 1967 у дедушки был инфаркт, появилась одышка, ему стало трудно подниматься на четвертый этаж без лифта. В подъезде было всего три квартиры (нижние этажи занимала организация с комическим названием «Главбумснабсбыт»). Тем не менее домоуправление под сильным давлением Московской коллегии адвокатов старалось что-то предпринять: сначала на каждом этаже плотник поставил скамейку для отдыха, а вскоре к дому был пристроен наружный лифт. Несмотря на немощь, дедушка продолжал работать практически до самого конца.

Владимир Львович умер от острой сердечной недостаточности в феврале 1971 года, бабушка пережила его на восемь лет. Она с большим достоинством несла свое горе, но внутренне смириться с этой смертью так и не смогла.