«Ну, — думаю, — хватит, пора ехать домой. Одно дело сделано».
Решил напоследок зайти в свою парадную. Дверь открыл — и у меня вспыхнуло перед глазами! Три белых кружка! Я чуть дверцу ящика не оторвал.
«Сане Скачкову».
А в конверте листок в клеточку и на нём печатными буквами строчка: «Скачков, одна девочка хочет с тобой дружить!!!»
Ну, напугала… У меня даже в глазах потемнело. «Вот погоди, — думаю, — выйди, я тебе покажу, как людей пугать!»
А самому весело! Не уйду ещё. Посижу на своём прекрасном диване.
Эх, хорошо мне сидеть! Захочу — покачаюсь! Пружины скрипят изо всех сил. Скрипите, скрипите, пружины! А ну-ка и я вскочу на него ногами. Мне всегда запрещали, а теперь кто мне запретит? Мой диван! Только мой! Эх, как подкидывает! И-эх!.. И-эх!!!
Идёт Палён через проходные дворы. Спрашивает:
— Ты прыгаешь?
— Прыгаю!
— А ну-ка и я попрыгаю!
Стали мы вдвоём прыгать. Палён вдруг как заведёт:
— Опа, опа, Азия — Европа!..
Я говорю:
— Палён, ну как не стыдно!..
Он перестал.
Я говорю:
— Давай лучше поиграем в крепость.
— А как это?
— А вот я тебя столкну, значит, моя крепость, а потом ты заскакивай и меня толкай. Кто дольше крепость удержит.
Эх, хорошо я придумал! Палён как сумасшедший вокруг дивана бегает, тут сунется, там сунется, всё ищет у меня слабое место. Но в моей обороне не так легко слабое место найти.
Наконец запрыгнул Палён, как толкнёт меня, и я полетел вниз. Ничего себе — болезненный! А ещё от физкультуры освобождён.
«Ну, — думаю, — сейчас я тебя атакую!» Но Палёна не просто было атаковать. Я запрыгнул несколько раз, но не удержался. Но и Палён не удержался, полетели мы с ним вдвоём кубарем.
Не заметили даже, как Файзула подошёл. Костюм на нём чёрный, рубашка белая и жёлтые полуботинки. Одеколоном от него несёт. Что такое, не Файзула, а оперный артист какой-то!
Он кричит:
— Ай, как нехорошо! Зачем такие игры играете? Садитесь шахматы играйте. Или нарды. Или кости. Тихо надо играть.
— Почему тихо-то, Файзула? Можно и не тихо.
Это я у него спрашиваю.
— А ты совсем уходи, — Файзула говорит. — Ты мне один показатель испортил? Испортил. Ты мне другой показатель испортил? Испортил.
— Не портил я тебе никаких показателей.
— А кто ребёнка у магазина воровал? Ты воровал. Файзула всё знает. От Файзула не скроешь. Ты домой лучше иди. Сейчас корреспондент придёт, будет про меня газету писать. Фотографировать будет.
То-то, я смотрю, Файзула так вырядился. Вот что с человеком слава делает. Совсем испортился у нас дворник. Раньше Файзула тихий, скромный был. В нарды учил нас играть, песни узбекские пел, качели нам построил.
— Зачем тебе газета-то, Файзула?
— Надо газета. Почёт надо. Кишлак буду посылать.
Ну, что ты с ним сделаешь. Ведь пропадёт совсем. У него и взгляд стал другой — глаза блестят. Он и у ворот теперь по-другому стоит — как статуя. Может, он думает, что к нашему дому мраморную дощечку прибьют: здесь жил и работал дворник Файзула. Но ведь этого не будет. Жаль мне его стало. Не замечает человек, как портится.
Я говорю:
— Дощечку-то всё равно не прибьют, Файзула.
— Какую дощечку?
— Ладно, это я так подумал.
— Нехороший ты человек, Скачков. Зачем ребёнка у матери воровал?
— Да я, Файзула…
А, да чего с ним разговаривать! У него одни показатели в голове. Показатели и указатели.
— Пойдём, Палён.
Палён говорит:
— Конечно пойдём. Тебе куда? Мне в парикмахерскую.
Я говорю:
— Совпадение. Мне тоже в парикмахерскую.
А что, постригусь. Почему не постричься? Всё-таки знакомые парикмахеры. Например, Артур Жанович. Он мою голову знает.