Моя мать прокляла мое имя

Глава 1

На протяжении нескольких поколений женщины из рода Оливарес пытались изменить ход судьбы с помощью имен. Все они славились упрямством, однако явно недооценивали, насколько эта же черта присуща судьбе. В результате ни одна попытка не увенчалась успехом и женщины Оливарес так и не смогли управлять ни своей жизнью, ни, что самое важное, жизнью своих дочерей.

А началось все 18 июня 1917 года, когда Хуста[1] Оливарес, женщина жестокая и несправедливая, решила назвать новорожденную дочь Каламидадес[2]. Хуста рассудила, что поскольку жизнь была немилосердна к ней, то и дочери незачем жить лучше. Ничего дурного в своем выборе она не усматривала. Напротив, Хуста убедила себя, что это настоящий подарок, ведь в несчастьях можно обрести мудрость и стойкость, если приложить достаточно усилий, чтобы видеть в них не только боль.

В жизни Каламидадес Оливарес не случилось ни одного несчастья, за исключением ночи, когда она родилась, а мать умерла, держа на руках спящую дочь. На следующий день ее богатая и одинокая тетушка по имени Дария удочерила Каламидадес, а позже сделала своей единственной наследницей. Поскольку Дария дала племяннице кров, мудрость и любовь – три составляющие, необходимые для того, чтобы сердце не ожесточилось, – девочка выросла без обиды на мать и выбранное ею имя. Каламидадес полагала, что Хуста была права. Несчастья могут быть подарком, просто она такого никогда не получала.

Судьба позаботилась, чтобы беды обошли Каламидадес стороной. Когда на северо-восток Мексики обрушился ураган, ее родной прибрежный город Матаморос ни капли не пострадал. Десять лет спустя, когда регион накрыла пятилетняя засуха, раз в месяц именно над домом Каламидадес обязательно шел дождь. Через шесть лет после окончания засухи регион пережил нашествие смертельно опасных ос, но если бы вы спросили жителей Матамороса, как выглядят эти ужасные насекомые, они не смогли бы ответить. Осиный рой пронесся прямо над городской чертой, не оставив ни жертв, ни следов этой напасти.

В возрасте двадцати шести лет Каламидадес родила прекрасную дочь, которую доктор провозгласил самым здоровым ребенком из всех, кого ему довелось принимать. Каламидадес назвала девочку Викторией, чтобы та могла одерживать победу в любом начинании. Пребывая в уверенности, что дочь здорова, в безопасности и ей на роду написано побеждать, Каламидадес мирно скончалась во сне в свой тридцатый день рождения.

Виктория Оливарес оказалась неспособна добиться успеха ни в чем, за что бы ни бралась, и, чем выше были ставки, тем печальнее последствия. Она проваливала почти все экзамены в школе, оказывалась лишней, когда на детской площадке формировали команды, ни разу не выиграла в damas chinas[3] у двоюродной бабушки Дарии, с которой прожила десять лет, пока та не скончалась от старости. Сколько бы усилий она ни прикладывала – а усилий было немало, учитывая, как пострадал ее дух под гнетом жизненных обстоятельств, – Виктория раз за разом терпела неудачу. В пять лет она решила полетать, упала и сломала руку в трех местах. В пятнадцать впервые готовила себе обед и спалила дом. А в восемнадцать пристрастилась к азартным играм и до последнего цента просадила наследство, доставшееся от двоюродной бабушки.

Из-за того что Виктория так плохо училась в школе, она не смогла найти работу с приличной зарплатой, которая покрывала бы ее долги. Она начала занимать деньги под проценты, что стало спасательным кругом, но когда осознала, что в конце концов это ее и погубит, решила воспользоваться помощью Небес.

Пытаясь изменить судьбу, Виктория назвала свою дочь Ольвидо, в честь Nuestra Señora del Olvido – Девы Марии Забвения, надеясь, что все ее грехи, а самое главное, долги будут прощены и забыты. Но ничего подобного не произошло, и Ольвидо была вынуждена эмигрировать в Америку, спасаясь от ростовщиков, требующих все больше денег даже после смерти Виктории.

Неся на себе бремя ошибок матери, Ольвидо выросла женщиной суровой и злопамятной. Она не прощала и не забывала любую несправедливость, материнский эгоизм, неблагоразумные поступки мужа, а позже и промахи дочери. Единственной ошибкой, с которой Ольвидо научилась мириться, стало неправильное произношение ее имени американцами.

– Ол-вии-до, – пытались выговорить посетители закусочной, в которой она работала официанткой. – Очень красиво. А что это означает?

– Забвение.

Посетители обменивались удивленными взглядами и хихикали:

– Не может быть, чтобы это было настоящее имя.

– Очень даже может, – уверяла их Ольвидо, похлопывая по именному бейджу. – Поезжайте в Мексику, еще и не такое услышите. Вам тортильи из кукурузной или пшеничной муки?

Чтоб дочь не стала такой же безрассудной, как Виктория Оливарес, Ольвидо назвала малышку Ангустиас[4]. Она надеялась, что постоянное состояние тревоги заставит дочь думать, прежде чем действовать, и предотвратит новые несчастья в семье, однако произошло обратное. Ангустиас Оливарес росла веселой и беззаботной. В свой первый день в детском саду, когда другие новички рыдали, переживая из-за перспективы расстаться с родителями, Ангустиас утешала мать и уверяла, что с ней все будет хорошо. В то время как соседские дети дрожали от страха перед надвигающимся ураганом и наперебой рассказывали, как их родители накупили горы еды и заколотили дома, чтобы пережить конец света, Ангустиас играла на улице до тех пор, пока ветер не начинал сбивать ее с ног. В тот вечер, когда девочка впервые столкнулась с ураганом, Ольвидо пришлось затащить брыкающуюся и орущую Ангустиас в дом и заклеить дверные замки скотчем, чтобы та не сбежала.

В школу Ангустиас всегда приходила за минуту до начала уроков, к экзаменам готовилась в последний момент, перед учителями извинялась тоже в последний момент, чудом избегая взбучки в кабинете директора, но при этом никогда не испытывала ни тени беспокойства. Это чувство было абсолютно незнакомо Ангустиас, потому, когда ей исполнилось шестнадцать и она обнаружила, что беременна, радости ее не было предела. Ну а Ольвидо чуть не сгорела со стыда.

Имя следующей представительницы рода Оливарес появилось благодаря божественному вмешательству. Ангустиас сидела на пассажирском сиденье в машине своего парня и взахлеб рассказывала о фильме, на который они собирались пойти, как вдруг ей ужасно захотелось чего-нибудь кисленького: маринованных огурчиков, мармеладных червячков или лимонада. Она приказала другу остановить машину и развернуться – они проехали заправку несколько миль назад. Парень отказался под предлогом, что они опоздают в кино.

Ангустиас в бешенстве повернулась и потянула ручку дверцы на себя. Толкать дверь она не стала, но всем своим видом продемонстрировала серьезность намерений. Желание съесть чего-нибудь кислого становилось нестерпимым, так что она пригрозила выпрыгнуть из машины и пешком дойти до заправки, если он немедленно ее туда не отвезет.

– No quieres que tu hija salga con cara de pepinillo, ¿verdad?[5] – сердито спросила она.

Парень уставился на нее в недоумении. Он неплохо понимал испанский, но смысл мексиканских выражений обычно оставался для него загадкой.

– Если не утолять свои желания во время беременности, ребенок родится похожим на ту еду, которую тебе хотелось, – объяснила Ангустиас.

Друг сморщил нос:

– Ерунда какая-то.

– Вовсе нет, – возразила Ангустиас. Конечно, мексиканские народные приметы иногда звучали глупо, но они несли в себе мудрость сотен поколений. А с мудростью сотен поколений не поспоришь, если только ты не тупой и не безрассудный. Ангустиас можно было назвать безрассудной, но точно не тупой.

– Ну, допустим, тебе захочется манго.

– У ребенка будет желтуха.

Парень хихикнул.

– Это не смешно. Это, – Ангустиас ткнула пальцем в живот, давая понять, что речь идет и о ребенке, и о ее аппетите, – очень серьезно.

– Значит, если ты считаешь, что малышка будет похожа на огурец, у нее будут… прыщи?

– Возможно. А если над ней будут издеваться из-за этого? Ты сможешь с этим жить?

Парень закатил глаза, но все же помотал головой.

Один запрещенный поворот и десять долларов спустя Ангустиас наконец стала обладательницей кислых лакомств. Успокоившись, она смогла более вдумчиво поразмышлять над своим внезапным желанием. «Может быть, все не так буквально», – сказала она, отхлебывая лимонад. И тут ее осенило, причем столь же внезапно. Ангустиас ахнула от ужаса, а ее парень в изумлении вильнул влево и чуть было не врезался во встречный автомобиль.

Мироздание, или бог, или кто там отвечает за подобные знаки, сообщал Ангустиас, что ее дочь будет вечно недовольной и неприветливой особой, причем весьма неприветливой, учитывая обстоятельства. Ангустиас не желала мириться с тем, что такое ужасное предзнаменование может сбыться, и тут же решила, что назовет дочь Фелиситас[6].

Несмотря на знак свыше, Фелиситас Оливарес не стала угрюмым ребенком. Однако родилась она с кислым выражением лица. Увидев ее, акушерка сразу почувствовала осуждение и подумала, что, быть может, малышка вовсе не собиралась появляться на свет именно сейчас. Купая и пеленая Фелиситас, медсестры испытывали сомнения в правильности своих действий. Иначе почему ребенок выглядит таким расстроенным? Одна из них даже дала себе зарок хорошенько подумать, прежде чем заводить детей. Если ей настолько не по себе от недовольства чужого ребенка, как же она выдержит неодобрение собственного?

Теперь как минимум трижды в день Ангустиас приходится тереть лоб дочери, напоминая ей о необходимости перестать хмуриться.

– Ты станешь первой десятилетней девочкой в мире, у которой появятся морщины, – говорит она Фелиситас, отправляя ее утром в школу. Приподнимается, тянет руку через кухонный стол и разглаживает складочку между бровями.

– Ничего страшного. – Фелиситас отмахивается от ее руки. – Морщины – признак мудрости.

– Откуда ты знаешь? – удивляется Ангустиас. Не обращая внимания на протесты дочери, она тщательно проводит большим пальцем по бровям девочки. Как только Ангустиас садится обратно, дочь снова хмурится. Но это не повод для серьезного беспокойства. Утренняя хмурость Фелиситас не более чем скверная привычка, а вовсе не признак гнева. Ангустиас может судить об этом по бледно-желтому облаку над макушкой дочери. Более теплый тон был бы идеальным, но сейчас утро и ей надо идти в школу. Любой оттенок желтого можно считать благословением.

– Abuelita[7] Ольвидо очень мудрая женщина, – объясняет Фелиситас. – По крайней мере, так она утверждает, а лицо у нее сморщенное, как чернослив. Автобус пришел. Мне пора.

Фелиситас ставит грязную посуду в раковину, целует мать в щеку и выбегает из квартиры, оставив дверь широко открытой. Обычно Ангустиас кричит дочери вслед, чтобы та закрыла дверь, и желает хорошего дня, но сегодня что-то не так, что-то, чему Ангустиас не находит объяснения. Внутри прорастает маленькое семя беспокойства. Листочки прижимаются к ее нутру, ей кажется, что ее вот-вот стошнит. Она нюхает остатки молока в миске с хлопьями. Обычный запах. Это точно не отравление.

Ангустиас сидит на кухне и смотрит, как Фелиситас бежит к школьному автобусу, остановившемуся на противоположной стороне улицы. Она не меняет позы даже после того, как улица пустеет и ей остается лишь наблюдать, как сосед поливает растения. Он машет Ангустиас. Она безучастно смотрит в ответ.

Звук хлопнувшей двери возвращает Ангустиас к реальности, но лишь на мгновение. Она относит пустую тарелку в раковину и моет посуду, не переставая задаваться вопросом, откуда Фелиситас может знать, как выглядит ее бабушка. Последний раз Фелиситас видела Ольвидо, когда ей был месяц. Единственный образ бабушки, который может храниться в памяти девочки, – это старая фотография, сделанная в первый день рождения Ангустиас. Ольвидо тогда было тридцать шесть. Ни одной морщинки на лице.

Возможно, она неверно истолковала оттенок над головой Фелиситас и приняла жемчужно-белое безразличие за бледно-желтый предвестник радости. Значит, теперь Фелиситас относится к своей бабушке с безразличием? Что ж, безразличие – это хорошо, гораздо лучше, чем обида. А что еще там было, по краям облака? Переход цвета настолько плавный, что Ангустиас не может быть уверена, но, кажется, она заметила озорные красно-оранжевые всполохи, когда Фелиситас упомянула внешность Ольвидо. Вероятно, это была шутка. Фелиситас не может знать, как выглядит бабушка, поэтому забавно, что она представляет ее лицо «сморщенным, как чернослив».

В мысли Ангустиас вновь врезается посторонний звук, на этот раз пронзительный звонок мобильного телефона. Она благодарна за возможность отвлечься и с радостью отвечает, даже не проверив, кто звонит. Достаточно всего нескольких слов, чтобы от радости не осталось и следа.

– Ох, – выдыхает она, и рука ее взметается к дрожащим губам. – Да, да, я здесь. Я… я поняла.

С каждой жгучей слезой, катящейся по щекам, Ангустиас желает одного: чтобы этого момента не было. Она мечтает повернуть время вспять. Приказать себе не отвечать на звонок, не просыпаться, притвориться, что ничего не слышит. Но Ангустиас взяла трубку и услышала ужасную новость, от которой упала на колени и рыдает от боли. Она рыдает, пока рядом с ней не образуется целая лужа. Лужа превращается в пруд, пруд – в озеро. Просто чудо, что она вдруг перестает рыдать. Еще три слезинки – и она затопила бы всю округу.

Ангустиас остается на полу еще пятнадцать минут, хотя ей кажется, что пятнадцать часов. Как только одежда впитывает все ее горе до последней капли и слезы перестают течь, она встает, идет в спальню, делает несколько звонков, отправляет несколько электронных писем и собирает все свои вещи и вещи Фелиситас. Потом проходит по кухне и гостиной, пакует оставшееся и относит шесть коробок, два чемодана и увядающее растение к своей старой, но надежной зеленой машине.

Она уезжает и по пути останавливается лишь дважды: чтобы отдать ключи от квартиры взбешенному и одновременно растерянному хозяину и забрать Фелиситас из школы. К тому моменту, когда Ангустиас оказывается на площадке, где стоит Фелиситас с черным рюкзаком и стопкой библиотечных книг, слезы, пропитавшие ее одежду, высыхают. А печаль, поселившаяся в сердце, остается.

– Что происходит? – спрашивает Фелиситас, пристегивая ремень.

Ангустиас ободряюще ей улыбается и, прежде чем тронуться с места, устремляет взгляд в зеркало заднего вида. За ее спиной скрывается опасность. На заднем сиденье нетерпеливо ерзает угроза ее душевному спокойствию, причина ее сердечной боли, но она невидима для глаз Ангустиас. С притворной невозмутимостью Ангустиас посылает прощальный воздушный поцелуй и жмет на газ.

Глава 2

«А ты не могла подождать, пока закончится урок»? – возмущается Фелиситас, сердито глядя на Ангустиас. В отличие от мамы, которую так раздражает ее хмурость, сама она считает, что у кислой физиономии есть как минимум три преимущества. Во-первых, риск, что ее похитят, гораздо ниже. Похитители предпочитают милых наивных детишек, а этими словами уж точно не опишешь девочку с таким нахмуренным лбом, как у нее. Мне хорошо известно, что не так с этим миром. Опасность я чую за милю, сообщает всем выражение лица Фелиситас. Во-вторых, она легко выиграет конкурс по поеданию кислых конфет. Никто не заметит, как тебе неприятно, если у тебя и без того недовольный вид. Ну и в-третьих, ей не составляет труда демонстрировать маме серьезность своих намерений. Когда другие дети надувают губы – очаровательная гримаса, которая никого не впечатляет, – Фелиситас хмурится, причем делает это по-настоящему, по-взрослому.

– Тебе же не нравится в школе, – небрежно говорит Ангустиас.

– Нравится, когда мы смотрим фильмы по моим любимым книгам. – Фелиситас хмурится еще сильнее.

– Ну да, – Ангустиас бросает взгляд на дочь, – точно. Сегодня был день «Вечного Тука»[8]. (Фелиситас кивает.) Я понимаю, прости. (Выражение лица Фелиситас смягчается.) Знаешь что? Когда это путешествие закончится, мы устроим киновечер. Экран будет поменьше, но, по крайней мере, тебе не придется сидеть за партой на жестком стуле.

– Путешествие? – Фелиситас разворачивается, забирается коленками на сиденье и смотрит поверх подголовника. Сзади лежит большой синий чемодан с дыркой, заклеенной серым скотчем, а на нем черный чемодан поменьше с болтающимся сбоку брелоком в виде летучей мыши. Зубцы молний крепко прижимаются друг к другу, изо всех сил стараясь не уступить одежде, готовой вот-вот вырваться наружу. Сверху водружен Пепе, их увядающий дьявольский плющ, ремень безопасности обмотан вокруг керамического горшка. Ну а за водительским сиденьем еще и эта надоедливая незваная гостья.

Фелиситас садится обратно и поправляет ремень безопасности. Она вновь хмурит брови.

– Многовато вещей для выходных.

– Мы уезжаем не на выходные, – говорит Ангустиас и подмигивает ей. Фелиситас вскидывает голову. Незваная гостья пожимает плечами.

– А на сколько? – Фелиситас едва слышит свой вопрос, заглушаемый колотящимся сердцем.

– Навсегда, – отвечает мама.

Фелиситас непроизвольно улыбается. Ангустиас замечает это редкое явление, и на ее губах тоже появляется улыбка, однако быстро исчезает. Фелиситас снова хмурится.

Ничто не может обрадовать ее больше, чем возможность навсегда покинуть Оук-Хилл, штат Арканзас, но она же не вчера родилась. Она прекрасно знает, что есть масса вещей, о которых стоит позаботиться, прежде чем обычным пятничным утром срываться с места и отправляться неизвестно куда, чтобы начать новую жизнь. И об этих вещах ее мать, скорее всего, даже не подумала.

– А как же работа? – подает голос незваная гостья. – Спроси-ка ее.

Фелиситас чувствует раздражение. Спасибо, конечно, но она вполне способна образумить свою мать.

– А как же твоя работа? – спрашивает Фелиситас.

– Я отправила им электронное письмо, в котором вежливо сообщила, что увольняюсь.

– Ты не можешь так поступить! – восклицает Фелиситас.

Ангустиас пожимает плечами:

– Однако я это сделала. Все в порядке. Зарплату мне выдали в понедельник.

– А что с квартирой? – интересуется незваная гостья.

Фелиситас бросает на нее косой взгляд.

– А что с квартирой?

– Я вернула ключи и отдала деньги за этот месяц, – отвечает Ангустиас. – Слава богу, я не подписала договор аренды. Но задаток мне не вернули. Глупо было рассчитывать.

– Что насчет школы?

– В школу ты непременно продолжишь ходить.

– Но где?

– Там, куда мы приедем.

– А куда мы едем?

– Сейчас? В Грейс.

– Останови, ма…

Фелиситас выпрыгивает из припаркованной машины, и ее рвет прямо под плакатом «Возвращайтесь скорее!», обозначающим границу Оук-Хилла. Она поднимает голову, читает надпись и в ответ на призыв выплевывает остатки ланча.

Плакат прав. Им скоро придется вернуться, если мама все-таки одумается и поймет, что лучше не бросать работу с приличной зарплатой. Интересно, есть ли секретарские вакансии в Грейс? Сможет ли Ангустиас претендовать на какую-нибудь из них? Позволят ли ее коллеги оставлять Фелиситас в комнате отдыха или сажать за рабочий стол, когда школа закрыта на каникулы или из-за плохой погоды? Разрешит ли новый мамин босс приходить попозже, когда Фелиситас будет опаздывать на школьный автобус?

Скорее всего, нет, ведь доверие еще надо заслужить. Они в очередной раз станут приезжими чужаками.

А школа? Поднимет ли новая школа шум, узнав о ее прошлых прогулах? И где они будут жить? Смогут ли позволить себе хорошую квартиру, без вони и ржавых труб?

Вернувшись в машину, Фелиситас задает матери все эти вопросы. И ее снова начинает тошнить, когда на каждый Ангустиас отвечает «не знаю».

– Не смотри на меня так! – говорит Ангустиас, выпрямляя спину и приподнимая подбородок. – Я не знаю, потому что это не имеет значения. Мы едем в Грейс, но это временная остановка, пока я не пойму, где мы действительно останемся.

– Почему Грейс? – спрашивает Фелиситас, хотя догадывается об ответе.

– Там живет Abuelita Ольвидо… жила. – Голос Ангустиас срывается на последнем слоге, и на долю секунды Фелиситас чувствует, как в горле зарождается смешок, но такая реакция будет чересчур жестокой и подозрительной. Фелиситас крепко сжимает губы и надеется, что мама примет это за попытку не заплакать. Но в этом нет необходимости. Ангустиас слишком занята – сама изо всех сил старается сдержать слезы и не отрывает глаз от потолка машины. – Abuelita Ольвидо ушла из жизни сегодня утром, – произносит она, собираясь с духом. – Ты понимаешь, что это значит?

– Конечно. Мне десять, а не пять.

Ангустиас кивает. Кивок сводит на нет ее старания сдержать слезы. Она мгновенно превращается в гору скорби, по которой текут соленые жгучие реки.

Фелиситас очень редко видела маму плачущей. И почти всегда слезы так или иначе были связаны с Ольвидо. Разговор по телефону, письмо, старый предмет, пробуждающий воспоминания. Все, что напоминало об Ольвидо, и вести от нее самой неизменно нарушали беззаботное существование Ангустиас. Потому Фелиситас и поняла, что Ангустиас любила Ольвидо. Конечно, это казалось странным и бессмысленным. Но Ангустиас плакала, когда ей было не все равно. Она не плакала, когда их выселили из дома в Теннесси, когда ее уволили в Луизиане, когда она узнала, что ее парень в Нью-Мексико ей изменяет. Ангустиас уверяла, что ее это нисколько не волнует.

«Все это абсолютно неважно, пока мы вместе, здоровы и счастливы», – всегда повторяла Ангустиас после особенно неприятных событий. Фелиситас полагает, что когда дело касается Ольвидо, это правило не работает. Особенно теперь, когда Ольвидо ушла из жизни.

Фелиситас прекрасно знает, что значит «уйти из жизни». Мистер Кэмпбелл, их ближайший сосед в Редпойнте, штат Оклахома, все ей рассказал, когда она спросила, почему так много людей, одетых в черное, заходят в его дом. «Они пришли на мои похороны», – спокойно объяснил он.

Миссис Рид, миссис Томпсон и другие покойники, с которыми Фелиситас уже успела столкнуться, настойчиво пытались объяснить ей, что значит умереть, даже после того, как она сообщала, что хорошо разбирается в этом вопросе. Старики любят объяснять, она это рано поняла, а мертвые старики особенно настойчиво добиваются, чтобы их объяснения были услышаны, – вероятно, потому что это почти невыполнимая задача. Они могут говорить и подавать какие угодно знаки, но близкие их не услышат. Даже не повернутся в их сторону. Они просто будут шептать имена своих дорогих усопших и проводить пальцами по их лицам, увековеченным на фотографиях, оставляя разочарованных мертвых в полном одиночестве. А Фелиситас, испытывая жалость к покойникам, вежливо предоставляла в их распоряжение свои уши, глаза и понимающее сердце.

Со временем Фелиситас научилась давать смерти самые разные объяснения – прямые и косвенные, научные и религиозные. Однако ее мама не может этого знать. Фелиситас никогда не обсуждает с ней свою способность видеть духов. Она боится, что Ангустиас начнет беспокоиться о ней или, что еще хуже, вообще не придаст этому значения.

И уж точно ни при каких обстоятельствах нельзя рассказывать Ангустиас о том, что – а точнее, кого – она видела в то утро. Случившемуся нет никакого подходящего объяснения: ни прямого, ни косвенного, ни научного, ни религиозного.

Фелиситас, как обычно, проснулась рано, чтобы сварить маме кофе, причем Ангустиас считает, что дочь делает это из любви. Она права, но лишь отчасти. Готовя ей кофе каждое утро, Фелиситас крадет немного для себя. Без сливок и сахара. Она не любит заглушать горчинку, которая ощущается в горле и вызывает приятное покалывание в кончиках пальцев.

– Почему бы просто не сварить себе чашечку?

Фелиситас резко обернулась, ища источник голоса. Горячий кофе выплеснулся на черное платье и обжег кожу над пупком.

– Тебе разве не больно?

Приоткрыв рот, Фелиситас помотала головой. Она ожидала увидеть совершенно незнакомого человека, духа, случайно забредшего в дом. Однако сидевшая перед ней женщина была лишь наполовину незнакомкой, с чьим сердцем Фелиситас никогда не доводилось соприкасаться, но чьи глаза нередко проникали в ее сны. Даже в обрамлении морщин эти карие глаза были безошибочно узнаваемы. Сотни часов, проведенных за разглядыванием одной-единственной фотографии, не прошли даром.

Фелиситас прижала руки к животу. Кофейное пятно расползлось под ладонями. Не смей, приказала она, чувствуя подступающую тошноту. Желудок заурчал в знак протеста. Ему требовалось выплеснуть ее беспокойство.

Как? – вопрошал организм Фелиситас. Как ты скажешь об этом маме? До сегодняшнего дня все ее встречи с духами были случайными. Духи не искали ее, не нуждались в ее помощи и не просили сообщить близким о своей смерти, за что Фелиситас чрезвычайно благодарна. Очевидно, что быть вестником плохих новостей – трудная задача, особенно если нельзя объяснить, откуда у тебя информация.

– Эй! – позвала Ольвидо. – Ты не слышишь меня?

Фелиситас сделала глубокий прерывистый вдох, все больше осознавая, что если она расскажет маме об Ольвидо, то ей придется рассказать и о своей способности видеть умерших людей, а это еще один разговор, к которому она не готова. Внезапно Фелиситас поняла, почему герои прочитанных ею книг нередко держали свои дневники в местах, намеренно доступных для любопытных глаз. Некоторые секреты слишком велики, чтобы хранить их в сердце, но слишком сложны, чтобы делиться ими с матерью.

После краткого представления с обеих сторон – имя, родство и ответная реплика «я знаю» – Фелиситас сообщила Ольвидо, что не может долго разговаривать, потому что не хочет опаздывать в школу. Ольвидо заверила, что все понимает, у нее только одна просьба.

– Dime[9], – сказала Фелиситас.

– ¡Dígame! Háblame de usted[10].

Претензия была вполне ожидаема. Когда им случалось, крайне редко, общаться по телефону, бабушка тоже настаивала на обращении на «вы», но этим утром Фелиситас отказалась подчиняться. Бабушкам положено быть ласковыми и добрыми, кормить тебя не переставая и давать мелочь на конфеты, пусть ты ничего уже не купишь на эти несколько монет. Они точно не должны быть злыми, доводить твою маму до слез и заставлять тебя им «выкать». Если Фелиситас собиралась оказать Ольвидо услугу, то и Ольвидо, хотя бы после смерти, стоило учесть представления внучки о нормальности. Бабушка не стала настаивать, и они продолжили разговор.

– Сделай так, чтобы твоя мама похоронила мое тело в Мексике, – озвучила свою просьбу Ольвидо. Она не добавила «пожалуйста». Не улыбнулась. Морщины между ее бровями остались на месте. Не перестала хмуриться и Фелиситас.

– Зачем?

– Как видишь, – Ольвидо вытянула руки и провела ими вверх-вниз перед собой, – я не попала в рай, и, думаю, это потому, что тело мое все еще не там, где ему положено быть. – Ольвидо вздернула подбородок и выпятила грудь. – Я мексиканка по рождению и воспитанию, ею остаюсь и после смерти. В Мексике я должна обрести покой.

Фелиситас отхлебнула сваренный для Ангустиас кофе и поморщилась. Ее любимый напиток был очень горьким, но горечь уже не казалась приятной и возбуждающей.

– А мама когда-нибудь играла тебе «México lindo y querido»?[11] – продолжила Ольвидо, уязвленная отсутствием должного внимания со стороны внучки.

– Угу, – ответила Фелиситас, уставившись на свои ноги.

– Ты знаешь слова? México lindo y querido… – Ольвидо начала петь.

– Знаю, знаю. Я поняла, о чем ты[12], – перебила ее Фелиситас.

– Тебе не кажется, что это разумно?

– Это все? – спросила Фелиситас. – Это все, что ты хочешь, чтобы я сделала? Отвезла тебя в Мексику, будто спящую, как в песне поется?

Ольвидо хмыкнула.

– Да. Именно так. Но тебе необязательно следовать всему, что поется в песне, слово в слово. И невежливо перебивать, когда кто-то…

– Ладно, мне пора собираться в школу. Я поговорю с мамой, и… увидимся на твоих похоронах, если мы поедем.

Ольвидо открыла рот от удивления.

– Если?! Что ж, теперь я точно никуда не денусь. – Она издала смешок, в котором не было ни капли веселья. – Я должна убедиться, что вы туда доберетесь.

– Делай как хочешь, – буркнула Фелиситас и как ни в чем не бывало вернулась к своим утренним делам, упомянув Ольвидо лишь однажды. Ее позабавило, как просветлело лицо бабушки, когда она назвала ее мудрой, а при упоминании морщин мгновенно помрачнело.

Но чувство вины, пронзившее грудь острым ножом, быстро убило ее веселье. Несколько часов Фелиситас то и дело потирала место над сердцем, где чувствовалась боль. Она знала, что заслужила это. Но какой бы ни была ее боль, она меркла по сравнению с той, что вскоре предстояло испытать Ангустиас. Ей вот-вот позвонят, сообщат об Ольвидо, и скорбь накроет ее до конца дня, а может, и на несколько дней. В отличие от Фелиситас, Ангустиас будет плакать.

И Ангустиас плачет. Фелиситас отстегивает ремень безопасности, тянется к матери и обнимает ее. Она гладит маму по спине, как это делает Ангустиас, когда Фелиситас приходит из школы с мокрыми глазами. Ее руки то рисуют круги, то похлопывают, то легонько сжимают плечи.

– Можешь сама выбрать плейлист, – шепчет Фелиситас на ухо матери.

Ангустиас улыбается сквозь слезы.

– Я знаю, что нам нужно, – шепчет она в ответ, уже набирая в телефоне название.

Настроение немного улучшается, и под выбранную музыку девочки Оливарес отправляются на юг. Фелиситас показывает язык плакату «Возвращайтесь скорее!», и вскоре он скрывается из виду. На мгновение ее взгляд останавливается на незваной гостье. Пора перестать ее так называть. Скоро они окажутся в ее городе, будут планировать ее похороны, окруженные миром, в который она никогда не впускала внучку. Вот тогда незваной гостьей станет Фелиситас, и, возможно, Ангустиас тоже будет воспринимать ее подобным образом.

Глава 3

Осознав, что она мертва, Ольвидо первым делом вспомнила о постиранном белье. И тут же смутилась. Можно подумать, в ее жизни не было ничего более запоминающегося, чем домашние хлопоты. Конечно, было! Было…

Было…

– Талия! – воскликнула Ольвидо, увидев, что ее подруга заглядывает в кухонное окно. Рука метнулась вверх, чтобы прикрыть рот, будто Талия могла ее услышать. А вдруг могла?

– Ау? – позвала Талия, глядя в сторону Ольвидо. – Ты там, Ольвидо? Я не вовремя? Могу зайти попозже, если хочешь.

Еще как не вовремя. Двадцать минут назад Ольвидо очнулась ото сна и поняла, что проспала четырнадцать часов. По крайней мере, головная боль прошла, но и слюны во рту не было.

Как и дыхания.

И пульса.

– Вообще-то я хотела воспользоваться твоим туалетом, можно? – крикнула Талия. – Ты была права насчет возраста и мочевого пузыря.

Ольвидо закатила глаза: Талии было всего сорок девять.

– Расскажи мне об этом, когда тебе будет за шестьдесят, – крикнула она в ответ.

– Слушай, я все равно зайду, потому что мне нужен твой туалет, хорошо?

Ольвидо сделала шаг назад. Ее сердце учащенно забилось, хотя это была лишь иллюзия. Абсолютно напрасная.

– Надеюсь, я тебя не разбудила, – сказала Талия, кладя на кухонный стол ключ от дома, который Ольвидо всегда прятала под самым маленьким цветочным горшком на крыльце. – Кстати, твоя лужайка выглядит какой-то засохшей, – добавила она, поморщившись.

Талия тяжело воспринимала все безжизненное. При виде погибших животных на обочине она плакала. Мертвая тишина в толпе так ее нервировала, что она начинала икать. Она считала, что нет ничего хуже, чем скучная вечеринка, и больше всего на свете боялась обнаружить севшие батарейки, когда отключали электричество. Конечно, она окажется в шоке или упадет в обморок, если найдет тело Ольвидо. А кто потом найдет ее?

– Еще я хочу одолжить немного стирального порошка, – сообщила Талия, выходя из туалета. – Ну, не одолжить… – Она остановилась посреди коридора, сделала шаг назад и вытянула шею, чтобы заглянуть в спальню. – Я так и знала, что ты здесь! А почему ты еще…

Ольвидо скорчила гримасу и выбежала из дома. Боже, воскликнула она, но не в порыве отчаяния, а напрямую обращаясь к Небесам. Боже… Вопросов и замечаний было множество, и большинство начинались со слова «почему».

Почему ты решил забрать меня в такой прекрасный день? Неужели не мог предложить что-нибудь более подходящее? Грозу? Легкий моросящий дождь? Хотя бы одну несчастную тучку?

Талия медленно открыла дверь, вышла на крыльцо и икнула.

Какое облегчение – умереть во сне. Хотя с этой ужасной головной болью ты, конечно, перегнул палку.

– Эй! Талия! – позвала с противоположной стороны улицы Самара, соседка Ольвидо.

Почему я здесь? Разве это нормально? Где мой ангел, где свет, где туннель?

– Все в порядке?

Талия икнула в ответ.

Где Тельма? И Сесилия? Где моя мать?

– Ольвидо, – прохрипела Талия. – Э-э-э. Она…

Я не вытащила полотенца из стиральной машины. Они будут вонять. А в сушилке осталось нижнее белье, такое старое. Кто его найдет?

Ангустиас.

Ольвидо понятия не имеет, почему в тот момент она оказалась перед Фелиситас. Возможно, так захотел Бог. Он знал о способностях девочки. Возможно, это произошло потому, что когда Ольвидо представила свою дочь, то увидела прижавшуюся к ней заплаканную внучку.

Ольвидо не беспокоилась. Она решила, что стоит ей подумать о доме, она тут же отсюда исчезнет, но через долю секунды поняла, что не знает, где находится ее родной дом. Там, где она жила, ее никто не ждал. Свет выключен. Двери закрыты, занавески задернуты. Все, что осталось, – это мертвая тишина, если не считать икающей Талии.

Квартира Ангустиас точно не была ее домом, хотя здесь и жила ее семья. Ольвидо понятия не имела, где стоит посуда, как работает душ, где спрятан запасной ключ. У входной двери ее не ждали домашние тапочки, не было там и любимого пледа, под которым так приятно вздремнуть в гостиной.

Дом должен находиться дальше – как по времени, так и по расстоянию. Мексика. Именно там она сделала первый вдох, первые шаги, произнесла первое слово. Именно там научилась писать свое имя и не воспринимать всерьез его значение, там в последний раз видела свою мать, там осознала, что у нее хватит смелости отправиться в самое долгое и трудное путешествие. В Мексике ей не приходилось переживать ночные ссоры, чувствовать себя бесконечно одинокой по утрам и смотреть, как Ангустиас уезжает.

Теперь Ольвидо может без труда наблюдать, как дочь возвращается. К сожалению, в поле зрения попадает и хмурое лицо Фелиситас.

Вернее сказать, к счастью. Гнев побуждает к действию, а что бы ни чувствовала ее внучка, это не тот гнев, когда отказываешься от матери, уж Ольвидо-то знает. У Фелиситас нет никаких причин испытывать к ней подобное. Ангустиас не могла рассказать дочери о прошлом, Ольвидо просила ее об этом. Если бы рассказала, разве смогла бы Фелиситас смотреть Ольвидо в глаза? Она машинально теребит лист оказавшегося рядом плюща.

Ненавидит.

Не ненавидит.

Глава 4

Ангустиас не была в Техасе чуть больше девяти лет. Неприятно это признавать, но она скучала. Она не могла предположить, что станет одной из тех, кто скучает по штату. Штат – это всего лишь линии на карте. Земля, люди, здания везде одинаковые. Она где только не бывала и заметила бы разницу. Однако при виде плаката «Добро пожаловать в Техас» сердце ее буквально замирает.

Ангустиас молчит, не в состоянии понять, хорошо это или плохо. С того момента, когда она узнала, что беременна, она стала чаще испытывать беспокойство. Ребенок толкается, потому что ему весело или наоборот? Что означает кровь в моче? Это нормально или ребенок умер? Почему у нее так часто идет кровь из носа? Она умирает? Она не может умереть, ведь ребенок тогда тоже умрет.

Ангустиас решает, что сердце замерло по хорошему поводу, и не может сдержать радостного визга, когда они останавливаются поужинать. Глупо отрицать, она действительно скучала по этим местам.

– Вроде съедобный, – недоверчиво говорит Фелиситас, кладя бургер на оберточную бумагу, которая служит ей тарелкой.

– Фелиситас Грасиэла Оливарес, я отрекусь от тебя и оставлю прямо в этом «Ватабургере»[13], если ты еще раз такое скажешь. Мы теперь в Техасе, и будь добра уважать его национальное достояние. – Ангустиас подтягивает к себе желтую обертку с недоеденной Фелиситас картошкой фри. Взамен двигает через стол свой молочный коктейль.

– Это не национальное достояние, поскольку не принадлежит всему народу. И ты не можешь оставить меня здесь, потому что кто-нибудь позвонит в службу опеки и ты окажешься в тюрьме, а у меня нет денег, чтобы внести за тебя залог.

– Ого, какие умные слова – «служба опеки», «залог»! – Ангустиас иронизирует, но в душе гордится словарным запасом дочери. Гордость, однако, тут же сменяется тревогой. Это чуждое ей, неприятное чувство не отпускает ее весь вечер.

Ангустиас нехотя жует очередной ломтик картошки фри и ощущает отвратительный привкус холодного масла. Любимая картошка тут, конечно, ни при чем, просто у нее пропал аппетит. Она уже наелась. Умяла весь свой заказ и почти весь заказ дочери, но ее руки продолжают запихивать в рот остатки еды. Руки знают, что делают. Стоит им остановиться, и ей уже не избежать вопросов Фелиситас, ни самых безобидных, ни тех, что касаются Ольвидо. Фелиситас вовсе не хочет расстраивать Ангустиас. Просто ее невинное любопытство очевидно – ярко-оранжевое облако тому подтверждение. Тот самый цвет, который появлялся, когда она впервые спросила, почему небо голубое или почему в слове «сердце» не произносится буква «д».

Если у Ангустиас все-таки есть своя аура и она могла бы сейчас ее увидеть, цвет был бы темно-коричневым, на тон светлее ее волос. В этом она уверена. Вероятно, когда они зашли в кафе, все началось с цвета кофе с четырьмя столовыми ложками сливок, но каждый вопрос высасывал сливки ложка за ложкой. А спросить Фелиситас к тому моменту успела следующее:

1. Какой была Ольвидо? Строгой. Это я знаю, а какой еще? Ворчливой.

2. Чем она занималась в свободное время? Ну, ей нравились китайские шашки, но мне эта игра казалась скучной, так что играли мы нечасто. А еще чем? Гм… Вспомнила! Она любила ухаживать за своими растениями.

3. Почему она переехала из Долины?[14] Она никогда мне не рассказывала. А ты спрашивала? Да, но она всегда меняла тему.

4. Что тебе в ней нравилось? Она была моей мамой, это и так понятно. Но что еще? Ты будешь это доедать?

5. А Грейс находится в Долине?

Ангустиас вздыхает с облегчением. В последнем вопросе нет и намека на Ольвидо.

– Нет, – отвечает она. – Даже не рядом. Это относительно недалеко от границы, но дальше на север, вдоль реки. Видишь?

Ангустиас открывает карту на экране мобильного телефона и увеличивает изображение до тех пор, пока название пункта назначения не занимает половину экрана. Фелиситас водит пальцем по карте. Грейс находится на пересечении двух синих линий. На одной линии написано «река Рио-Гранде», а на другой…

– Река Дьяволов! Круто!

Смутившись, Ангустиас забирает телефон и рассматривает карту.

– Странно. Я даже не знала, что такая существует. А ты, разумеется, считаешь, что это круто, – говорит она, закатывая глаза.

– Ну конечно, ты не знала. Ты вообще когда-нибудь выясняла, где жила твоя мать?

– Хм, это довольно иронично, что твоя бабушка решила поселиться у реки с таким названием, – продолжает Ангустиас, игнорируя замечание дочери. Она отрывает взгляд от телефона и приподнимает бровь. – Ты знаешь, что такое «иронично»?

На этот раз глаза закатывает Фелиситас.

– Да мама. Я прекрасно слышала песню Аланис Моррисон, пока ты пять раз громко пела ее в машине. Между прочим, фальшиво. И почему это иронично?

– Мориссетт[15], – поправляет Ангустиас. – Твоя бабушка была очень религиозной, истовой католичкой. Каждый раз, когда ей что-то не нравилось, она говорила: «¡Esas son cosas del diablo!» Это все проделки дьявола.

Фелиситас ерзает на стуле.

– Совершенно не обязательно повторять для меня на английском. Я понимаю и говорю по-испански так же хорошо, как и ты.

– Ладно-ладно, – соглашается Ангустиас и поднимает руки в знак капитуляции, хотя Фелиситас и не права. Ее испанский довольно неплох, язык она понимает и говорит на нем, может читать и писать простые предложения, но все это она делает далеко не идеально. Она путает род некоторых существительных, ставит ударение не на те слоги и иногда использует похожие по звучанию английские и испанские слова с совершенно разными значениями.

Ангустиас вполне довольна тем, как ее дочь владеет испанским. Ее уровень можно даже считать превосходным, учитывая, что Ангустиас не говорит с ней по-испански постоянно. «Ошибаться – это нормально, – сказала она однажды Фелиситас, когда та предложила пропылесосить ковер, и Ангустиас объяснила ей, что слово carpeta хоть и похоже на английское carpet, но означает „папка“, а ковер по-испански – alfombra. – Ты учишься, и это главное».

В тот момент по краям бордового облака Фелиситас появилась багровая кайма, означающая, что дочь не только расстроена, но и злится. Фелиситас не любит, когда она чего-то не знает. Поэтому, вместо того чтобы постоянно поправлять ее, Ангустиас теперь повторяет фразы на английском и испанском. Если верить интернету, мозг естественным образом улавливает закономерности и Фелиситас запоминает правильные варианты перевода.

По отношению к Ангустиас Ольвидо такой метод обучения не применяла. Ей нравилось указывать на ошибки. «Что ты имеешь в виду под te quiero bien mucho? – спросила она, когда Ангустиас пыталась сказать, что очень любит ее. – Te quiero mucho. Вот как правильно. Bien mucho говорят только местные мексиканцы». Произнося мексиканцы, она изобразила жестом кавычки.

Ангустиас хотела заметить, что она и есть «местная мексиканка», а значит, ей можно говорить bien mucho, но передумала. Ведь когда Ольвидо произносила te quiero mucho, она лишь поправляла ее, а вовсе не признавалась в любви в ответ.

В конце концов Ольвидо сказала ей te quiero muchísimo, и Ангустиас поняла, что слово muchísimo означает «очень», но почему-то фраза «Я очень благодарен» переводилась как muchísimas gracias, а вовсе не gracias muchísimo. Все-таки испанский язык, как и саму Ольвидо, было трудно понять.

– Фелиситас, – говорит Ангустиас и показывает на свой лоб, напоминая дочери, что надо бы перестать хмуриться.

Фелиситас не обращает внимания на намек и замолкает. Когда она вновь начинает говорить, то не смотрит матери в глаза.

– Значит, я тоже была una cosa del diablo?

Ангустиас подскакивает на стуле.

– Что? Конечно, нет!

– Тогда почему она никогда не навещала нас и не приглашала к себе? И всегда, когда звонила, не хотела со мной разговаривать. Если она больше не сердилась на тебя за то, что ты меня родила, почему же она до сих пор меня ненавидела?

– Она тебя не ненавидела, – уверяет дочь Ангустиас. – И она все еще сердилась на меня, но ты здесь ни при чем. А звонила она время от времени, потому что полностью отказаться от ребенка – это…

– Cosas del diablo, – заканчивает фразу Фелиситас.

Ангустиас машинально тянется к лежащей перед ней обертке. Она отворачивается к окну, чтобы не смотреть на синевато-серое пятно над головой Фелиситас, но в отражении видит свой самый глубокий страх. Она крепко зажмуривается. Кончики пальцев не ощущают ничего, кроме промасленной бумаги. Ангустиас в панике опускает глаза и обнаруживает, что у нее не осталось картошки фри, которая могла бы спасти от дальнейших вопросов, заданных не только дочерью, но и ею самой. Была ли Ангустиас una cosa del diablo? Она уже не может спросить об этом свою мать, но если бы могла, очевидно, Ольвидо ответила бы «да».

Для нее это неважно. Она умеет жить с таким восприятием себя собственной матерью. Холодность сходит с нее, как снег, тающий с приходом весны, но Фелиситас уже живет в состоянии вечной зимы. Пренебрежение Ольвидо, ее обида, которую она таила до самой смерти, заморозят сердце Фелиситас. Сейчас она что-то подозревает, но если получит подтверждение, сможет ли это пережить? Ведь она всего лишь ребенок.

Хотя раз Ольвидо мертва, Фелиситас не грозит узнать правду. Да и Ангустиас тоже ничего не грозит, поскольку дочь явно не собирается продолжать допрос. Ангустиас шлепает Фелиситас по руке и радостно сообщает, что пора снова отправляться в путь.

Фелиситас молчит всю дорогу до машины. Тишину заполняет потрескивание неисправной неоновой вывески над рестораном. Молчание – обычное дело для Фелиситас, но сейчас явно что-то не так, Ангустиас это видит. На лице дочери нет привычной хмурости, хотя в нем чувствуется напряжение, словно она старается не закричать или не выдать секрет. Но она точно не злится. В ее ауре нет багрового оттенка.

– Эй. – Ангустиас пытается отвлечь Фелиситас от того, что ее беспокоит. – Раз Грейс приграничный городок, значит, большинство там говорит по-испански, так что мы не сможем использовать язык, чтобы обсуждать людей за их спинами, но…

– Другие дети не будут называть меня Фелисити? – спрашивает Фелиситас, вяло открывая дверцу машины и залезая внутрь.

– Именно! – Ангустиас энергично включает зажигание и выезжает с парковки. – А меня не будут называть Энджи.

– Или Ангус.

– Ага, говядина Ангус[16]. – Ангустиас мычит, но это не вызывает у дочери ни тени улыбки.

Фелиситас, похоже, обдумывает слова матери и глубже вжимается в сиденье. Ее аура становится чуть голубее, чем была в ресторане, но цвет все еще ближе к серому.

– Это не имеет значения. Они найдут другой повод посмеяться надо мной. Так всегда бывает. Но мы же все равно там не останемся, правда?

– Правда. Возможно, потом мы поедем в Долину. Поселимся там. Может быть, на-все-гдааа! – Ангустиас раскидывает руки в воздухе, словно рисует радугу. Фелиситас, не впечатленная этим представлением, отворачивается и смотрит в окно, а «навсегда» так и повисает в воздухе.

Глава 5

Фелиситас знает, что «навсегда» невозможно измерить, а то, что невозможно измерить, не существует.

Несмотря на искренность и надежду в голосе мамы, нет никаких оснований верить ее обещанию. За десять лет жизни Фелиситас они переезжали девять раз, причем дважды без предупреждения. Заставить маму осесть на одном месте может разве что божественное вмешательство, но, учитывая, насколько ужасными были предыдущие девять мест, она не уверена в его необходимости. Фелиситас умоляла Ангустиас не переезжать в то лето перед школой, когда они жили в Нью-Мексико и она поняла, что не умеет заводить друзей, хотя, похоже, все дети справлялись с этим без труда.

– Хорошо, мы можем переехать в другой штат, – заявила Фелиситас через две недели сидения в одиночестве во время обеда и на переменах.

– Я разве говорила, что мы переезжаем? – удивилась Ангустиас.

– Нет, но скоро скажешь.

Месяц спустя они собрали чемоданы и отправились в Вайоминг, где Фелиситас проводила обеденные перерывы и перемены, прячась за стеллажами в школьной библиотеке.

Ангустиас всегда удается легко вписаться в новую среду. Уже через несколько дней после переезда она получает приглашения на всякие вечеринки и даже пару свиданий, вступает в книжные, кулинарные и вязальные клубы, организованные соседями, хотя ни одно из этих занятий ее не интересует. Фелиситас, напротив, никогда не заводит друзей, даже таких, с кем не общаешься после школы, но каждый день сидишь рядом за обедом. В ней всегда находится что-то, над чем одноклассники готовы посмеяться: имя, одежда, привычка использовать некоторые испанские слова, непереводимые на английский.

– Я… Я… Me empalagué[17], – пробормотала она, когда миссис Кокс велела Фелиситас доесть кусок торта, розданного им в честь окончания учебного года.

– Мама Минди купила этот торт для всего класса, – сообщила миссис Кокс. – Невежливо выбрасывать еду, на которую другие потратили деньги.

– Но ¡me empalagué! – повторила Фелиситас, не зная, как сказать, что ее вкусовые рецепторы пресытились и умоляют перестать покрывать их сахаром.

– Я не понимаю, что это значит. Говори по-английски.

– Он… слишком сладкий, – произнесла наконец Фелиситас. Судя по недовольному выражению лица миссис Кокс, ей не удалось передать свои ощущения. Она не хотела критиковать торт. Она собиралась покритиковать себя и свою нелюбовь к сладкому.

– В следующий раз покупай себе торт сама, – прошипела Минди. – Хотя нет, ты не сможешь. Вы же нищие.

Фелиситас молча доела свой кусок, пока ее одноклассники хихикали и скандировали me empalagué, нарочито коверкая произношение.

Ангустиас уверяет, что насмешки – это признак зависти, но Фелиситас убеждена, что в ее случае завидовать нечему. Им просто нравится объединяться в ненависти к кому-то. Даже если в школе есть другие такие дети, как Фелиситас, – по ее мнению, даже более странные, – им просто везет, что с ее появлением они лишаются статуса «новеньких».

Если кто и завидует, так это сама Фелиситас. Она завидует способности своей мамы никогда ни о чем не волноваться, завидует тому, как все необъяснимым образом у нее складывается и как она мгновенно всем начинает нравиться. А больше всего она завидует тому, что Ангустиас уже взрослая и не обязана слушаться свою мать.

Фелиситас клянется себе, что никогда не будет поступать так, как до сих пор поступала Ангустиас. Она не станет сбегать. Не станет поддаваться чувствам, особенно сиюминутным.

Остаться.

Уехать.

Остаться.

Это всего лишь чувства. Фелиситас знает, что они утихнут, как гроза, переходящая в мелкий дождик. По крайней мере, она думает, что так и будет. Фелиситас никогда не задерживалась на одном месте достаточно долго, чтобы проверить, приходит ли конец бурлящим эмоциям. Но очевидно, что приходит, иначе все либо несчастливо жили бы в одном и том же месте, либо снова и снова переезжали. А Фелиситас еще не встречала никого, кто выглядел бы таким же несчастным и боящимся перемен, как она, или таким же довольным и стремящимся к переменам, как ее мама.

– Как думаешь, какой из этих городов больше подходит для нашего следующего дома? Мак-Аллен? Браунсвилл? Уэслако?

Фелиситас никак не реагирует и вместо этого затыкает уши, напялив на голову подушку для путешествий. Если она закроет глаза, мама не поведется и не поверит, что она спит, но это послужит сигналом, что стоит прекратить разговор. Ангустиас прислушивается к таким сигналам в восьмидесяти пяти процентах случаев.

А вот Ольвидо, до этого момента тихо сидевшая на заднем сиденье, намека не понимает. Не подозревая о правилах общения, сложившихся в ее отсутствие между дочерью и внучкой, она высовывает голову из-за сиденья Фелиситас и сыплет вопросами:

– Что она собирается делать в Долине? У нее вообще есть деньги, чтобы туда добраться? Сколько платят за эту секретарскую работу? А сейчас у нее есть деньги? Спроси ее!

Фелиситас прижимает подушку к ушам и изо всех сил зажмуривается.

– Давай, – настаивает Ольвидо, – спрашивай! Нельзя позволять твоей матери беззаботно разъезжать туда-сюда. Что, если у вас не окажется денег на еду или кончится бензин? Тебе надо убедиться, что вы хотя бы доберетесь до Грейс. Спрашивай!

Фелиситас слегка мотает головой, чтобы мама не заметила. Но, похоже, этого не замечает и бабушка. Может, она слепая, рассуждает про себя Фелиситас, решая проявить великодушие и как-то оправдать бабушкино поведение. Может, перед смертью ей уже нужны были очки.

Внезапно сумочка Ангустиас соскальзывает с центральной консоли, и ее содержимое высыпается на колени Фелиситас. Среди ручек, блокнотов, тампонов и немыслимого количества квитанций – плоский кошелек с небольшой суммой наличных и двумя кредитными картами. Фелиситас хмуро смотрит на бабушку. Ольвидо хмурится в ответ и показывает на предметы у внучки на коленях.

– Спрашивай, – приказывает она одними губами. – Сейчас же.

– Сколько у нас осталось денег? – Фелиситас вздыхает и берет кошелек.

– Об этом не беспокойся. – Ангустиас пытается выхватить кошелек, но дочь не выпускает его.

Ольвидо усмехается:

– Pues alguien tiene que preocuparse.

– Ну, кто-то же должен об этом беспокоиться, – повторяет за ней Фелиситас, засовывая обратно все, что выпало из сумочки.

Ангустиас смеется безрадостным смехом:

– Ты говоришь, как моя мама.

– Может, тебе стоило ее послушать, потому что мне это надоело! – огрызается Фелиситас. Она отстегивает ремень безопасности и перелезает на заднее сиденье, пропуская Ольвидо вперед. Отодвинув в сторону два тяжелых чемодана, освобождает себе место и плюхается рядом с Пепе.

– Что тебе надоело? – спрашивает Ангустиас у отражения дочери в зеркале заднего вида. – Эй? Фелиситас? Что тебе надоело?

Фелиситас лишь хмурится в ответ и натягивает на голову одеяло, как вампир, набрасывающий плащ, чтобы исчезнуть в ночи. Проходит время, но она все еще чувствует беспокойство мамы и бабушки. Ей жарко и душно, будто теплым летним днем она стоит у плиты рядом с кастрюлей кипящего бульона. То, что должно быть признаком любви и заботы, ее только раздражает.

Не имея возможности кричать от отчаяния, Фелиситас находит лучшую альтернативу. Она тихонько плачет над увядающим дьявольским плющом, пока не засыпает. К тому времени, когда они приезжают в Грейс и Фелиситас просыпается, растение подрастает на три дюйма.

Глава 6

Ольвидо уехала из Долины через пять лет после отъезда Ангустиас. Однажды утром она проснулась со знакомым чувством – желанием сбежать, но к нему примешивалось менее знакомое ощущение: libertad[18].

Ольвидо открыла глаза в шесть утра и до восьми пролежала в постели, уставившись в потолок. В девять она повернулась на бок и до десяти пролежала, уткнувшись лицом в подушку. В одиннадцать ей удалось изобразить подобие печальной улыбки. Она наконец-то могла убежать. Ее больше не сдерживали никакие обязательства. Накануне вечером ее уволили из закусочной «Санрайз» по той простой причине, что сочли старой.

– Мне пятьдесят семь, а не девяносто, – возразила Ольвидо новому управляющему. – Моя голова работает лучше вашей, и, посмотрите, руки совсем не дрожат. Подносы я могу носить так же хорошо, как и двадцать лет назад. На самом деле даже лучше.

Новый управляющий, паренек, только что окончивший школу и по совместительству племянник хозяина, не стал ее слушать. По его мнению, возраст Ольвидо был помехой, так как не соответствовал современному модному образу их закусочной, который он себе представлял.

– Модный? Современный? – кричала Ольвидо в его кабинете. – Здешние посетители ближе к смерти, чем сам дьявол!

– Именно поэтому нам нужно что-то менять, – заявил управляющий. – Кто будет ходить в наш ресторан, когда уйдут постоянные клиенты?

Ольвидо не стала собирать вещи. Она не планировала уезжать надолго. Ей просто нужно было исчезнуть на какое-то время. Ехать она могла только на запад. Если бы она поехала на восток, то уже через час добралась бы до океана. Поехала бы на юг – через пятнадцать минут оказалась бы на мексиканской границе. Дорога на север через час привела бы ее к таможенному посту, и пограничный патруль потребовал бы предъявить водительские права. Она могла соврать, что туристка, но доказательств у нее не было, и ее бы допрашивали до тех пор, пока бы она не сломалась и…

Ольвидо отправилась на запад. Когда она доехала до Грейс, у нее кончился бензин. Дон Тиберио нашел ее на обочине дороги, терпеливо ожидавшую хоть кого-нибудь. Она сидела на краю кузова своего пикапа, сгорбившись, болтая ногами, с зажженной сигаретой в пальцах. Не звала на помощь, но и не намеревалась от нее отказываться.

– Простите! Мэм! Вам чем-то помочь? – крикнул дон Тиберио, высунув голову из окна своего пикапа.

Ольвидо повернулась к нему и пожала плечами.

– Вы заблудились?

Ольвидо пожала плечами.

– У вас что-то случилось с машиной или просто кончился бензин?

– Бензин, – крикнула Ольвидо в ответ слабым и хриплым от жажды голосом.

– Хорошо. Это поправимо. В двух милях отсюда есть заправка. Хотите подождать здесь или поехать с нами?

Ольвидо снова пожала плечами.

Дон Тиберио кивнул, вышел из пикапа, подошел к пассажирской стороне и открыл дверцу. Ольвидо бросила сигарету на землю, затушила ее ногой и, поблагодарив дона Тиберио, поднялась.

Мальчуган, примерно возраста Фелиситас, сидевший посередине многоместного сиденья, уставился на нее и с отвращением поморщился.

– Что с твоим лицом? – спросил он.

Ольвидо повернулась к нему и отскочила, изображая удивление:

– А что с твоим?

Мальчик нахмурился:

– С моим лицом все хорошо.

– Ты уверен? – усмехнулась Ольвидо.

– Папа! – закричал мальчуган.

– Майк, перестань орать.

В ту ночь Ольвидо остановилась в мотеле в городке Лас-Флорес. Она больше не ощущала потребности ехать на запад, но к тому времени, как заправили бак ее пикапа, было уже слишком темно, чтобы ехать обратно. На следующее утро она вернулась в Грейс, чтобы посетить воскресную службу вместе с доном Тиберио и его женой. Там она познакомилась с миссис Сесилией[19], которая пригласила Ольвидо на ужин, и отказать ей не было никакой возможности.

– Оставайтесь, – предложила Сесилия за десертом.

– Я уже оплатила ночь в мотеле, – сказала Ольвидо, откусывая кусочек пирога.

– Не в этом смысле, – засмеялась Сесилия. – Оставайтесь aquí en[20], в Грейс.

– Здесь негде остановиться.

Сесилия досадливо взглянула на нее:

– ¡Ay![21] Какая же вы непонятливая. Оставайтесь в Грейс, ¡permanentemente![22] – Почти выкрикнула она.

Ольвидо нахмурилась.

– С какой стати?

– ¿Por qué no?[23] Разве вам обязательно находиться где-то еще? Вас ведь нигде не ждут, – невозмутимо заметила Сесилия.

Возмущенная Ольвидо заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Здесь меня тоже не ждут, – буркнула она и откусила еще пирога.

Сесилия покачала пальцем:

– Неправда. В Грейс всегда рады хорошим людям. А вы, corazón[24], хороший человек.

Ольвидо сухо рассмеялась:

– Откуда вам знать?

– Утром я видела, как вы взяли деньги из корзинки для пожертвований, – сказала Сесилия. Ольвидо застыла, не донеся вилку до рта. Плечи ее напряглись. – И отдали их Майку.

– Он хотел мороженого, – начала оправдываться Ольвидо, стараясь не смотреть на Сесилию, – а родители не купили.

– Я знаю. Этот мальчишка вечно голодный. Он растет слишком быстро. Маленький сорванец.

– Вы не думаете, что я поступила неправильно? – спросила Ольвидо, поднимая испуганные глаза. – Я украла у Бога.

– Бросьте! – с улыбкой отмахнулась Сесилия. – Богу без надобности эти деньги. Он же Бог! Думаете, Бог наделил землю богатствами только для того, чтобы ему было на что смотреть, на что-то сияющее? Нет! Для этого существует Вселенная со всеми ее звездочками и планетами. Деньги нужны нам, чтобы ими пользоваться. Мы – его настоящие сокровища.

Ольвидо сжала губы, чтобы сдержать слезы, но они хлынули из глаз нескончаемым потоком. Словно мои мысли озвучили, вертелось у нее в голове.

– Простите, – пробормотала она, когда ее плач уже перерос в рыдания. – Простите меня.

Сесилия поняла, что извинения предназначались не ей.

– Ну и?.. – спросила она.

Ольвидо, с опухшими глазами и мокрыми щеками, кивнула. Она останется.

– Но не только до конца лета, – настойчиво уточнила Сесилия. – Para siempre[25].

Ольвидо снова кивнула, хотя на самом деле так не думала. Ей сложно было представить это «навсегда». Если она не осталась ни в родном городе, ни там, где поселилась потом, то сможет ли она прожить в Грейс до конца своих дней?

– Dios dirá[26], – сказала Ольвидо и не солгала. Последнее слово действительно осталось за Богом. Именно он решил завершить ее земное путешествие в Грейс, городке с добрыми, внимательными, щедрыми и глубоко верующими жителями. Хотя лучше бы она умерла в Мексике. Заставить внучку озвучить ее желание будет непросто. Фелиситас продолжает воздвигать между ними новые барьеры. То она торопится в школу, то отказывается смотреть на нее, накрывшись одеялом с головой.

– Фелиситас, – шепчет Ангустиас, – просыпайся, мы приехали.

Через лобовое стекло Ольвидо видит, как ее дом приветственно машет ей ветвями единственного уцелевшего деревца – низкорослого мескита с сухими листьями и изогнутым стволом. Он становится все больше и больше, и вот уже кажется, что стоит перед ней с распростертыми объятиями. Только Ольвидо может разглядеть его в темноте. Ангустиас отвлекается на красивый, освещенный дом на другой стороне дороги.

Ольвидо щелкает пальцами, чтобы привлечь внимание дочери, но реагирует только внучка и бросает на нее такой суровый взгляд, на какой способна лишь сама Ольвидо. Эта обида, откуда бы она ни исходила, не может длиться вечно. В конце концов Ольвидо вернется домой, в свой настоящий дом. Dios lo permita – дай Бог, поскорее.

Глава 7

Больше всего в переездах Ангустиас любит дорогу. Автомагистрали, соединяющие города и штаты, проходят через самые пустынные уголки страны. Без высоких зданий и слепящих городских огней небо открывается во всей своей красе. Поначалу оно кажется огромным, потом и вовсе бесконечным. Ты словно видишь край земли. Осталось проехать еще немного, и машина унесет их в открытый космос. Но потом фантазию неизбежно гасят красные стоп-сигналы и белые фары.

Когда Ангустиас подъезжает по адресу, который ей дала соседка матери, небо над ними вновь становится бескрайним. Здесь нет ни машин, ни магазинов, только один маленький домик, скрытый в ночной темноте, и большой светлый дом, который похож на особняк. По сравнению с крошечными квартирками, в которых они жили, и…

– Здравствуйте! Я Самара! – кричит молодая женщина в окно их машины. Ангустиас подскакивает от неожиданности и случайно нажимает на клаксон. – Вы, наверное, Ангустиас, а ты Фелиситас! Добро пожаловать! – Пальцы Самары с идеальным маникюром мелькают перед лицом еще сонной Фелиситас. Женщина обегает машину, открывает левую дверцу и начинает вытаскивать их чемоданы. Ее макушку накрывает разноцветное облако. Лососево-розовый отражает возбуждение и любопытство. Светло-голубой – усталость. Ну а темно-серый сопутствует трауру.

Ангустиас смотрит на себя в зеркало заднего вида и не видит ни намека на ауру. Вздохнув, она открывает дверь, но успевает сделать лишь шаг от машины, как на нее набрасываются с поцелуями. Несмотря на худобу Самары, ее объятия теплые и уютные.

– Я рада, что вы благополучно добрались. Нашли без проблем? Я знаю, нас нет на обычных картах, а как мы выглядим на этих спутниковых, не помню, – признается Самара.

– Нет-нет, никаких проблем, – говорит Ангустиас, пытаясь отстраниться. – Это с вами я разговаривала по телефону? – Она переминается с ноги на ногу и постукивает ногтями по откидному клапану своей сумочки из искусственной кожи.

– Да! Со мной. Простите, что мне пришлось сообщать вам такое, и мне безмерно жаль вашу маму. – Самара вновь обнимает ее, на этот раз с меньшим энтузиазмом.

– Все хорошо, – уверяет Ангустиас, когда разжимаются объятия, и сразу осознает, как звучат ее слова. – Я не имела в виду… То есть… Гм, это мамин дом?

Она пытается получше рассмотреть стоящий позади Самары идеальный дом – такие обычно показывают в передачах о ремонте, которые Ангустиас обожает смотреть и мечтает, что однажды они смогут себе позволить что-то похожее. Даже в темноте легко заметить его красоту. Белый кирпич, черные ставни, ярко-красная дверь и крыльцо из темного дерева. Лужайка тоже безупречна. Идеально ровная трава, клумбы, симметрично расположенные по обе стороны каменной дорожки, ведущей к крыльцу, на каждой клумбе цветы лишь одного вида.

Красная дверь сразу вызывает воспоминание. Они жили в Миссури, в небольшом многоквартирном доме с очень строгими правилами, которые Ангустиас не удосужилась прочитать. Однажды она пришла домой с ведерком желтой краски и двумя толстыми кистями. Она рассказала Фелиситас, что всегда мечтала о яркой входной двери, чтобы после долгого и тяжелого рабочего дня ее встречал радостный цвет, а не скучный кусок дерева. «Желтый как бы говорит: „Добро пожаловать! – объяснила Ангустиас дочери. – Здесь ты сможешь отдохнуть и повеселиться!“»

Она заходила в хозяйственный магазин, чтобы купить петли для шкафа, который нужно было починить, и увидела, что краска продается со скидкой. «Это знак!» – воскликнула Ангустиас и принялась переодеваться и переодевать Фелиситас в одежду, которую не жалко было испортить.

Дверь они красили всю ночь и заснули, прижавшись щеками к испачканным рукам. На следующее утро их ждал уморительный вид собственных полосатых физиономий и совсем не уморительная записка от домовладельца, приклеенная скотчем к двери. Им полагался штраф за порчу имущества, и это оказалась половина месячной зарплаты Ангустиас. Расстроившись, она подумала, что лучше переехать в квартиру подешевле, а затем и вовсе решила уехать в другой город, раз уж они собрали вещи. Двери они больше никогда не перекрашивали.

– Ой, нет, – смеется Самара, – это мой дом. Я хотела, чтобы вы сначала приехали сюда, я отдала бы вам ключ от дома Ольвидо и показала, как попасть внутрь. La puerta tiene maña[27]. Чтобы открыть дверь, нужно повернуть ключ определенным образом. Ее дом прямо через дорогу. Вон там, – показывает она рукой.

Фелиситас и Ангустиас оборачиваются и видят самый обычный дом гораздо меньших размеров. Коричневый и бежевый кирпич, коричневая крыша, пожухлая трава, сетчатый забор.

Ангустиас ахает от изумления и тянется к руке Фелиситас.

– Кажется, она построила точно такой же дом, как тот, в котором я выросла.

Ее глаза блуждают по открывшейся взору картине в поисках объяснения. Она и представить себе не могла, что Ольвидо так сильно любила свой дом, что захотела воссоздать его до мельчайших деталей. Свет выключен, но луна и визуальная память позволяют мысленно эти детали дорисовать. Внизу на входной двери, справа, пятно синей краски. Уже в пять лет Ангустиас была одержима идеей яркой двери, но в ее распоряжении было всего пять флакончиков лака для ногтей разных оттенков синего, да и доставала она тогда лишь до определенной высоты.

Окно слева от двери затянуто пузырчатой пленкой, прилепленной скотчем. Ангустиас разбила его во время ссоры с отцом Фелиситас. Она запустила в окно выпрямитель для волос, надеясь, что соседи услышат грохот и прибегут на помощь.

За забором висит почтовый ящик, на боку вмятина. Ангустиас задела его, когда в последний раз выезжала с подъездной дорожки, покидая дом с чемоданом в багажнике и Фелиситас в автокресле.

– Нет, – с улыбкой говорит Самара, – это тот самый дом и есть.

Ангустиас на секунду отрывает взгляд от дома, чтобы посмотреть на Самару и спросить, не сошла ли она с ума, но вместо этого говорит:

– Что, простите?

– Это и есть тот дом. Когда ваша мама привезла свои вещи, дом тоже переехал. Нельзя же просто так бросить свой дом, правда?

Ангустиас натянуто улыбается. Она очень надеется, что это риторический вопрос.

– А как же она перевезла… – Слова прерываются непроизвольным зевком. Ангустиас закрывает рот рукой, словно пытаясь затолкать зевок обратно, но мышцы растягиваются все шире, как будто десятилетиями копившаяся зевота одномоментно вырывается наружу.

– Ой, вы, наверное, очень устали! – тоже зевнув, восклицает Самара. – Идемте, я открою вам дверь. – Самара делает шаг, и Фелиситас намеревается последовать за ней, но Ангустиас удерживает дочь. Телефонный разговор с Самарой был коротким, но Ангустиас помнит все, что было сказано, включая то, что ее мать умерла дома. Причем оказывается, это тот самый дом, где выросла Ангустиас, – дом, который до сих пор хранит миллионы прекрасных и столько же болезненных воспоминаний. У нее раскалывается голова, и ей кажется, что боль уже никогда не утихнет.

– Вообще-то я подумала, мы могли бы остановиться в отеле, – выдавливает Ангустиас.

– Глупости! Вам там будет неудобно. К тому же у нас их просто нет.

– В смысле – нет?.. В этом городе нет отеля?

Самара мотает головой, все еще сияя вежливой улыбкой.

– Нет.

– А мотеля или комнат в аренду?

– Нет, – повторяет Самара. – Городок слишком маленький. Сюда приезжают только к кому-то или просто останавливаются, чтобы заправиться.

– Торговый комплекс есть, а мотеля нет?

– Комплекс в Лас-Флоресе. Он рядом, в тридцати минутах езды на север.

Поверить не могу, хочет сказать Ангустиас, но осекается. Этот факт уже не кажется ей удивительным. С того места, где они стоят, видно, что городок совершенно пуст. Дома Самары и Ольвидо – единственные строения в поле зрения на многие мили вокруг. Все, кроме земли, на которой стоят дома, и небольшого участка зелени, окружающего дом Самары, покрыто сухой желтой травой. Даже грунтовая дорога, разделяющая два соседних дома, поросла жухлыми сорняками.

– Ну если в том городке есть торговый комплекс, то и отель должен быть, верно? Мы можем остановиться там, – рассуждает Ангустиас.

– Бросьте! Это, конечно, близко, но уже очень поздно, и вы хотите спать. Слушайте, если вы действительно не можете остаться в доме своей мамы, можете остановиться у нас.

– Нет! – кричит Фелиситас. Ангустиас смотрит на нее в недоумении. – В смысле, мы не хотим вас беспокоить…

– Вы совершенно не побеспокоите! – уверяет Самара и подхватывает чемодан Фелиситас, прежде чем Ангустиас успевает запротестовать. – До рассвета всего несколько часов, так что вы пробудете у нас всего ничего.

– Что ж, – произносит Ангустиас, и неуверенность в ее голосе постепенно исчезает. – Раз вы так считаете.

– Подождите, – вмешивается Фелиситас. Она тянет мать сзади за рубашку, подзывая ее поближе. Ангустиас подчиняется. – Нам лучше остаться в доме бабушки, – шепчет Фелиситас.

Ангустиас бросает взгляд на дом Ольвидо и мотает головой.

– Но мы должны, – настаивает Фелиситас. – Нам нужно разобрать ее вещи.

– Нет, – шепчет Ангустиас в ответ. – Мы можем сделать это позже. Я устала. Сейчас три часа ночи.

Фелиситас вздыхает и хмурится, будто собирается уступить, но все-таки продолжает борьбу. Обеими руками она наклоняет к себе Ангустиас, так что они напоминают игроков футбольной команды, обсуждающих предстоящую игру.

– El muerto y arrimado, a los tres días apestan[28], – говорит она.

Ангустиас оглядывается на дом, затем снова смотрит на дочь:

– Кто тебе это сказал?

– Прочитала где-то. Неважно. Ну ты понимаешь, да?

Ангустиас кивает. Она чувствует, как пальцы Фелиситас переплетаются с ее пальцами.

– Хочешь узнать еще одну поговорку?

Фелиситас сжимает руку, давая понять, что хочет.

– Когда я уезжала из дома, твоя бабушка estaba como agua para chocolate[29].

Фелиситас смотрит недоверчиво:

– Она была как вода для шоколада?

– Да. Знаешь, что это значит?

– Сладкая, что ли?

– Это значит, что она была очень, очень зла. Кипела от гнева. (Фелиситас недоуменно смотрит на маму.) Чтобы приготовить горячий шоколад, воду нужно вскипятить, – объясняет Ангустиас.

– Кто же варит горячий шоколад на воде? Разве с молоком не вкуснее?

– У некоторых людей нет денег на молоко.

– Ясно…

– Я тоже была очень зла, – признается Ангустиас, вспоминая, что она представляла тогда свое невидимое облако багровым, еще темнее, чем у Ольвидо. – Такими мы были, когда виделись в последний раз.

– Но не такими, когда в последний раз разговаривали, – замечает Фелиситас. – И не такими помните друг друга.

– Ну я точно помню ее не такой. А какой она помнила меня, не знаю.

– Ладно, если она и злилась, сейчас-то уже на тебя не накричит. В этом доме нет ничего такого, чего надо бояться, а если и есть, то я первая это отпугну.

– Да уж, тебя можно испугаться, – поддразнивает Ангустиас, и Фелиситас гордо вздергивает подбородок.

Ангустиас говорит Самаре, что им нужны ключи от дома Ольвидо. Самара улыбается и кивает.

Они пересекают грунтовую дорогу, заходят за ограду, идут по каменной дорожке во двор и поднимаются по двум ступенькам крыльца. Этот путь дается Ангустиас нелегко, но она умудряется сохранить невозмутимый вид, вступая в игру в «гляделки» с домом Ольвидо. Пусть первыми моргнут пыльные занавески на окнах. Сдвиг, шелест, качание. Покажите мне, что смерть и неподвижность – это еще не все, что здесь осталось.

В доме какое-то движение, но эта сцена разыгрывается только в ее воображении. Разбивается окно. Хлопает дверь. Ее машина отъезжает.

Ангустиас крепко зажмуривается.

– Фокус в том, – говорит Самара, когда они оказываются у входной двери, – чтобы одновременно повернуть ручку влево, а ключ вправо.

И долго она так жила? – думает Ангустиас. Сколько еще вещей сломано в этом доме? Почему она никогда их не чинила?

– И ручку надо все время тянуть на себя. Вот так.

Дверь распахивается, и Самара отходит в сторону. Она проводит рукой вверх и вниз по дверному косяку словно демонстрируя изысканное произведение искусства, но то, что видит Ангустиас, ее не привлекает.

Фелиситас заходит внутрь. Ангустиас не двигается.

– Мама, – зовет Фелиситас, протягивая ей руку. Глубоко вдохнув, Ангустиас берет руку дочери и переступает порог.

Глава 8

Фелиситас всегда было интересно, как выглядит дом, в котором прошло детство ее мамы. В своих рассказах Ангустиас описывала кухню, где в канун Рождества Ольвидо жарила buñuelos[30], гостиную, где по субботам она смотрела череду дурацких реалити-шоу, и свою комнату, где надолго запиралась после ссор с Ольвидо.

Описаний было недостаточно. В воображении Фелиситас рисовала сказочный старушечий домик с вязаными салфетками, антикварными статуэтками, вышитыми подушками, букетиками искусственных цветов, запахом корицы и духов. Но дом Ольвидо выглядит совершенно иначе.

В нем, конечно, все поизносилось, но по стилю он далек от старушечьего. Что и понятно, ведь Ольвидо на самом деле была не так уж стара. Да, у нее были морщины и седые волосы, но лицо ее точно нельзя было сравнить с черносливом. На момент смерти Ольвидо было всего шестьдесят два, вовсе не такая старая, как восьмидесятидевятилетняя миссис Рид, которая нуждалась в зубных протезах, чтобы пережевывать пищу, или семидесятитрехлетний мистер Келли, у которого на блестящей голове осталось всего несколько седых волос.

– Я загляну через пару часов и принесу вам завтрак, – говорит Самара, кладя руку на плечо Ангустиас.

– Нет-нет, не беспокойтесь. – Ангустиас благодарно улыбается. – Мы, наверное, проспим до обеда.

– Хорошо, тогда я приду с обедом.

– Не надо, спасибо, – отказывается Ангустиас. – Может, мы придем к вам на ужин?

– Чудесно! Обычно мы ужинаем в шесть, но приходите, как только проголодаетесь. Помочь вам устроиться?

– Нет-нет, – говорит Ангустиас, быстро преграждая Самаре дорогу. – Вы, наверное, тоже очень устали. К тому же в этом доме я точно смогу сориентироваться.

– Уверены?

– Да. Спасибо вам. За все.

Самара кивает.

– Я буду по соседству, если понадоблюсь, и не забудьте про ужин.

– Мы в самом деле пойдем к ним на ужин? – спрашивает Фелиситас, едва закрывается дверь.

– Посмотрим, – отвечает Ангустиас и неуверенно качает головой. – Так странно слышать английскую речь в этом доме.

– Можем говорить по-испански, если хочешь.

Фелиситас надеется, что Ангустиас откажется. Испанский всегда был их тайным языком, но сейчас все иначе. Если они будут говорить по-испански, Ольвидо прекрасно их поймет, а Фелиситас не хочет никого посвящать в свои разговоры с мамой. Она не желает делить ее ни с кем.

– Нет, все нормально. Давай-ка переоденемся. Уже поздно… или рано. Пора спать.

– Где здесь ванная?

– Первая дверь налево. Только сразу договоримся. Ни в одну из спален пока не заходим, хорошо?

Фелиситас хмурится:

– Тогда где же мы будем спать?

– В гостиной. – Ангустиас зевает – то ли чтобы закончить разговор, то ли потому, что действительно устала. Фелиситас не сопротивляется. За последние двадцать четыре часа она и так уже навоевалась. Лучше бы они просто переночевали у Самары.

Девочки Оливарес тихо переодеваются в свои пижамы – одинаково потрепанные свободные футболки и баскетбольные шорты с ослабленной резинкой. Они чистят зубы, залезают на отдельные диваны и закрывают глаза, но, несмотря на усталость, ни одна из них не засыпает. Фелиситас чувствует на себе взгляд бабушки, готовой наброситься на нее, как тигрица, стоит Ангустиас погрузиться в глубокий сон.

Хлюпающие звуки заставляют Фелиситас открыть глаза. Она переворачивается на другой бок и видит, что Ангустиас лежит, уставившись в потолок. Беззвучные слезы текут по ее лицу, затекая в уши. Нижняя губа дрожит, а плечи трясутся.

Не задавая вопросов – все и так понятно, – Фелиситас пересекает гостиную, ложится рядом с мамой и обнимает ее за талию. От этого прикосновения Ангустиас начинает плакать еще сильнее. Она закрывает рот рукой, пытаясь заглушить рыдания, но поединок неравный, и она терпит поражение.

– Я сегодня даже не надела черное, – шепчет Ангустиас между всхлипами.

Фелиситас похлопывает ее по руке:

– Можешь одеться в черное завтра.

Они лежат обнявшись, пока Ангустиас наконец не засыпает. На ее мокрых щеках отражается лунный свет, пробивающийся сквозь жалюзи. К лицу Ангустиас тянется чья-то рука.

Фелиситас пытается шлепнуть по ней, прежде чем рука достигнет цели, но не успевает.

– Ты меня ударила? – изумляется Ольвидо.

Фелиситас кидает на нее сердитый взгляд.

– Я тебя не трогала. – Она идет к своему дивану, ложится и с головой накрывается одеялом.

– Не вздумай спать! – восклицает Ольвидо. – Ты выспалась в дороге.

Но Фелиситас кажется, что она вообще не спала с момента рождения. Ей хочется, чтобы Ольвидо уснула навечно, навсегда, потому что «навсегда» невозможно измерить, а то, что невозможно измерить, не должно существовать.

И все же оно существует. Вот она, ее бабушка, зовет ее по имени. Это необъяснимо, как и то, что Фелиситас способна видеть невидимое и отчаянно нуждается в теплоте той, кто никогда не одаривал ее ничем, кроме холода.

Глава 9

Фелиситас лежит неподвижно, укрывшись одеялом с головой. Ольвидо пытается стянуть его и заставить внучку повернуться к ней лицом, но ее пальцы просачиваются сквозь ткань. Ольвидо знает, что дело не в одеяле. Дело в ней. Она продолжает висеть между двумя мирами.

Ольвидо не отваживается рассказать Фелиситас о своих проблемах с осязанием из-за страха показаться слабой. Дети не испытывают уважения к слабым бабушкам, потому что им еще не знакомо сочувствие. Они понимают только силу, когда их бьют по заднице твердой рукой или тапком. Ее внучка не подозревает, что сумочку, упавшую в машине ей на колени, столкнула вовсе не Ольвидо, просто Ангустиас попала колесом в выбоину. В тот момент Ольвидо протянула руку, пытаясь заставить живой мир отреагировать на ее прикосновение. Она потерпела неудачу, но хотя бы сумела разыграть спектакль.

Однако долго притворяться не получится. Фелиситас, похоже, умная девочка. Она явно унаследовала ее гены, и, хотелось бы надеяться, не только раздражительность, но и мозги.

Ольвидо наклоняется и шепчет внучке на ухо:

– Фелиситас, Фелиситас, Фелиситас.

Она повторяет имя в течение пятнадцати минут, затем начинает беспокоиться, не убаюкал ли голос девочку, но на сто восемьдесят первом упоминании ее имени Фелиситас неохотно откидывает одеяло и садится. Она жестом дает понять, что бабушка может говорить.

– Какая ты невоспитанная! Нельзя было позволять Ангустиас растить тебя одной.

Понимая, что ввязывается в ненужный разговор, Ольвидо поправляет волосы, разглаживает блузку и поспешно меняет тему:

– По крайней мере, ты надела черное в память обо мне.

– Я каждый день ношу черное. Чего ты хочешь? – шепчет Фелиситас. Голос у нее тихий, но недовольство звучит громко и отчетливо.

Ольвидо демонстративно встает.

– Почему ты до сих пор не сказала матери, о чем я просила? У тебя была уйма времени, – шепчет она в ответ, хотя никто, кроме внучки, не может ее услышать.

– Мама не знает, что я вижу духов, и я не хочу ей об этом рассказывать.

Это кажется Ольвидо вполне разумным. Она и сама двадцать семь лет не рассказывала дочери о своих мыслях и чувствах, о тайных надеждах на будущее и уж тем более о том, что было в прошлом. Фелиситас она тоже не намерена ни о чем рассказывать. Свое прошлое она унесет с собой на небеса, а Фелиситас останется на земле, сохранив в памяти благочестивый образ бабушки, как и положено.

Ольвидо уже попросила прощения у Бога. В милости внучки она не нуждается, та лишь должна проявить уважение – помочь бабушке уговорить Ангустиас исполнить ее последнее желание, ну и, возможно, время от времени зажигать за нее свечу на случай, если в раю наступят тьма и беспорядок во время гроз и ураганов.

– Что ж, тебе придется.

– Нет.

– Да. – Ольвидо сжимает кулаки и пытается наказать свои бесполезные ладони острыми ногтями.

– Нет. Если только… – Фелиситас оглядывается на спящую мать и снова поворачивается к Ольвидо: – Ты хочешь с ней поговорить? Если я ей признаюсь, что вижу тебя, она захочет с тобой пообщаться. Наверняка вам есть что сказать друг другу.

Ольвидо молчит, а Фелиситас улыбается, полагая, что одержала победу. Однако ей невдомек, что упрямство, которое она унаследовала от мамы, та унаследовала от Ольвидо. В том, чтобы оставлять последнее слово за собой, Ольвидо гораздо опытнее Фелиситас.

– Ну, раз ты не желаешь говорить ей, что мое тело следует отправить в Мексику, я никогда не попаду в рай, а если я не попаду в рай…

Фелиситас радостно хлопает в ладоши:

– Ты попадешь в ад?

Ольвидо закипает от негодования.

– Я останусь здесь!

– То есть в ад попаду я.

Ольвидо хочет еще раз возмутиться столь дерзким поведением, но быстро соображает, что именно такой настрой ей нужен от Фелиситас. Она придвигается поближе к лицу внучки и тем же тоном, которым обычно обращалась к Ангустиас, угрожая поркой, говорит:

– Да, именно, так что тебе лучше найти способ все ей сказать и убедиться, что меня отвезут в Мексику. Понятно?

Фелиситас хмыкает и встает с дивана.

– А ты можешь поднимать вещи своими призрачными руками? – спрашивает она, шевеля пальцами перед бабушкиным носом.

Ольвидо усмехается.

– Не называй их «призрачными», и да, могу. – Однако, вместо того чтобы доказать свое утверждение на практике, она скрещивает руки на груди.

Фелиситас тянется за декоративной подушкой, лежащей рядом с ней.

– Лови! – Она подбрасывает подушку и с лукавым видом наблюдает, как та пролетает сквозь грудь Ольвидо, прямо сквозь ее сердце.

Несмотря на отсутствие боли, Ольвидо в ужасе.

– Что ты себе позволяешь?

– Не хочешь еще раз попробовать? – дразнит ее Фелиситас.

– Что?!

Фелиситас бросает вторую подушку. Ольвидо уворачивается. Озорно улыбаясь, Фелиситас выбегает в коридор, Ольвидо спешит за ней.

– Ты соврала! – восклицает Фелиситас, как только они оказываются там, откуда Ангустиас ничего не услышит. Ольвидо фыркает, но не пытается придумать очередную ложь. – Что ж, мой план провалился.

– Какой еще план? – удивляется Ольвидо, отказываясь смотреть на внучку.

– Чтобы ты написала маме письмо.

Ольвидо усмехается:

– Если бы я могла это сделать, как думаешь, стала бы я обращаться к тебе за помощью?

Фелиситас вздыхает.

– У тебя есть бумага и ручка? Я напишу за тебя.

Ольвидо косится на свою записную книжку.

– Думаю, она сможет отличить мой почерк от почерка пятилетнего ребенка.

– Мне десять.

– А ведешь себя как пятилетняя.

– У меня отличный почерк, – настаивает Фелиситас. – И я могу его изменить, сделать дрожащим. Ты уже старая, так что мама поверит, что это ты накарябала.

– Что ж, ладно. Давай попробуем, – соглашается Ольвидо и показывает на дверь, ведущую в ее спальню. – Если что, придумывать объяснение придется тебе.

Стараясь не скрипеть, Фелиситас осторожно открывает дверь. Ольвидо с любопытством заглядывает внутрь. Ее кровать застелена. Подушки взбиты.

– Где? – спрашивает Фелиситас.

– В тумбочке. В первом ящике. Там ручки и бумага. Нет, это не бери. Это моя телефонная книга.

Фелиситас хмыкает и роется в поисках бумаги.

– Вряд ли она тебе еще понадобится.

Положив разорванный конверт на тумбочку, Фелиситас начинает аккуратно писать:

Умоляю. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Ольвидо наклоняется к ней и прищуривается. Предложения на английском.

– Что здесь написано?

Фелиситас ухмыляется.

– Ты разве не знаешь? – невинно спрашивает она.

Ольвидо прекрасно понимает, что она имеет в виду. Фелиситас не просто чужой ей человек. Она совершенно необъяснимое явление. Ангустиас никогда бы не осмелилась насмехаться над ее навыками чтения. Как она могла воспитать такую наглую девчонку?

– На мне нет очков для чтения, – коротко объясняет Ольвидо.

– Разве смерть не должна была решить все твои проблемы со здоровьем?

Так я и знала, думает Ольвидо. Фелиситас не проявляет к ней ни сочувствия, ни уважения. Жаль, она не может снять туфлю и пригрозить отлупить девчонку.

– Понятия не имею. Я умерла впервые, – говорит Ольвидо, выпрямляя спину. – А теперь слушай внимательно. Вот что тебе нужно написать.

Глава 10

Впервые Ангустиас увидела цветное облако в свой одиннадцатый день рождения. Она не помнит, чтобы до этого замечала над чьей-либо головой что-то похожее на нимбы святых, которым молилась ее мать, но в тот вечер, ровно без пяти семь, когда солнце уже менялось местами с луной, она отчетливо увидела разные цвета.

Все началось с отца.

Отец Ангустиас не был ужасным человеком, но и замечательным его нельзя было назвать. Его постоянное отсутствие и равнодушие никогда не беспокоили Ангустиас – загадочный побочный эффект ее особенного имени. Но когда он врал, ей нестерпимо хотелось пнуть его, наступить ему на ногу и закричать: «Ты самый ужасный человек на свете», хотя это тоже было ложью. «Не приходи сюда больше!»

По мнению Ангустиас, врут только тем, кто настолько глуп, чтобы вранью поверить, и хотя многие считали Ангустиас глуповатой, ее отец не должен был входить в их число. Отцу положено думать, что его ребенок вырастет и станет президентом, откроет новую планету или изобретет лекарство от рака. Отец не должен рассчитывать, что ребенок поверит в его недельную командировку, когда этот ребенок точно знает, что у отца нет собственного бизнеса, а на любой работе он не задерживается дольше нескольких месяцев, поэтому ни один здравомыслящий бизнесмен никогда не пошлет его ни в какую командировку. Но именно это сказал отец Ангустиас в тот предпоследний раз.

Ржаво-коричневое облако появилось над его макушкой прежде, чем он успел договорить. Ангустиас понятия не имела, что это значит, и понадеялась, что загадочное облако быстро рассеется, как туман под лучами солнца. Но в этом ржавом цвете было что-то, что разожгло ее любопытство.

Ржавчина не предвещает ничего хорошего. Ржавчина – это старость и отсутствие заботы. Ржавчина опасна, если она на гвозде, гвоздь протыкает твою грязную стопу, а мама выясняет, что произошло это потому, что ты опять не обулась, хотя она без конца твердила тебе, что нельзя бегать босиком.

– Это называется столбняк, – сказала ей Ольвидо, обрабатывая ранку на колене. Ангустиас споткнулась о цементный блок на строительной площадке за их домом. По словам Ольвидо, в недостроенное здание запрещено было заходить босоногим девочкам с именем на букву «А». Строители не удосужились повесить предупредительную табличку, полагая, что матери сами расскажут об этом своим дочерям, а дочери будут слушаться. – Столбняк вызывает не ржавчина, а маленькие бактерии, которые проникают через рану в твое тело. Они плывут на лодках по красным рекам в твоих венах, все выше и выше, и когда достигают мозга и привязывают свои плоты к причалу, где твои клетки усердно работают, позволяя тебе дышать, двигаться и играть, – БУМ! Ты падаешь замертво.

Нижняя губа Ангустиас задрожала, и она прошептала:

– Я могу умереть?

– Ну, необязательно, – допустила Ольвидо. – Сначала твое тело будет корчиться всевозможными способами. – Ольвидо скрючила руки и изогнула спину так, чтобы смотреть на Ангустиас лишь уголком правого глаза. – А потом ты застынешь в одной позе, навсегда. И знаешь, где прежде всего возникнут проблемы?

– Где?

– Во рту. Ты не сможешь говорить.

Ангустиас ахнула.

– Но я люблю поговорить.

– Знаю, что любишь. Если не будешь лечиться, можешь умереть.

Ангустиас в ужасе уставилась на мать.

– Так чего ты больше никогда не будешь делать? – спросила Ольвидо.

– Бегать босиком, – быстро ответила Ангустиас. Это была неправда, но она имела право соврать, потому что вовсе не считала Ольвидо глупой. Просто у нее не хватило духу признаться, что ей уже сильно жмут туфли.

– Что случилось? – спросила Ангустиас у отца, услышав его предпоследнюю ложь.

– Ты о чем? – удивился он.

– Что-то… не так. – Она помахала рукой над его головой, пытаясь прогнать цветное облако. Отец быстро заморгал, словно не мог долго выдерживать скептический взгляд дочери. Она наклонилась к нему и прошептала: – Ты мне врешь?

Уже не очень трезвый отец Ангустиас попятился, сбитый с толку вопросом, и, заикаясь, пробормотал: «Н-нет». Это была его последняя ложь, сказанная дочери. Она пнула его в левую ногу, наступила на правую и закричала:

– Ты самый ужасный человек на свете! Не приходи сюда больше!

Отец послушался, но вовсе не из-за ее приказа. Несколькими днями ранее любящие посплетничать прихожанки рассказали Ольвидо, что ее мужа видели поздно вечером выпивающим в баре дона Григорио. Спустя пару часов он уехал с женщиной на высоченных каблуках, в немыслимо короткой юбке и такой обтягивающей блузке, что даже самые благочестивые мужчины не оторвали бы от нее взгляда – осуждающего или вожделеющего, одному Богу известно.

– И это не в первый раз, – заметила донья Хосефа. – Да и девушки всегда разные. – Она не потрудилась ни снизить голос, ни скрыть усмешку.

Отцу Ангустиас позволялось навещать ее по выходным и праздникам, если он заранее спрашивал разрешения у Ольвидо. В тот год он навестил ее четыре раза, два раза – на следующий, а еще через год лишь раз позвонил. Пьяный и отчаявшийся, он умолял ее дать ему денег, которые ей подарили на день рождения, но денег у нее не было, поскольку в подарок она получила только туфли.

В течение года после того, как Ангустиас впервые увидела цветное облако, она сделала пятьсот семьдесят пять исправлений в записях на полях учебников по естествознанию и истории, пытаясь создать что-то вроде пособия. Общаясь с матерью, соседями, учителями, одноклассниками, продавцами супермаркета и почтальоном, Ангустиас постепенно разбиралась в значении цветов. Она поняла, что у темно-синего есть несколько оттенков и говорят они о разном. Лососевый и розовый сигнализируют о возбуждении, но отличаются по уровню энергии. Коричневый предупреждает о страхе, пусть даже это цвет многих замечательных вещей – например, кофе с корицей или морского загара. Желтый всегда означает радость, а его оттенки – разную интенсивность этого чувства. Облака редко бывали одноцветными. Некоторые казались менее прозрачными, цвета других Ангустиас никогда раньше не видела, но ни одно ни разу не появилось над ее собственной головой.

Ангустиас не может не замечать цвета́, но не застрахована от неверного их толкования. Нет, багровый оттенок в ауре Фелиситас сообщал вовсе не о том, что она злится из-за решения матери уехать. Вероятно, это была досада из-за невозможности добиться идеальной посещаемости – цель, которую она поставила перед собой в начале третьего класса. А грифельно-серый не отражал грусть, когда Ангустиас сообщала Фелиситас, что Ольвидо уже повесила трубку, не дождавшись внучку. Да и цвет там был скорее голубым, чем серым, означавшим разочарование, а не брошенность. Не может Фелиситас чувствовать себя брошенной бабушкой, которую она видела в течение всего нескольких недель, ее мозг еще не имел способности сохранять воспоминания, а сердце было слишком неискушенным, чтобы чувствовать что-то, кроме любви.

К счастью для всех, кроме самой Ангустиас, на следующий день после смерти Ольвидо ее неосознанная ошибка в интерпретации цвета оказывается на руку другим членам ее семьи. Когда Ангустиас просыпается и видит, что Фелиситас смотрит в потолок широко открытыми глазами, она принимает ее небесно-голубую решимость за светло-голубую усталость.

– Не спалось? – бормочет она.

– Я нормально выспалась, – отвечает Фелиситас.

Ангустиас вздыхает:

– А я почти не спала.

– Ага, конечно. Ты храпела как медведь.

– Я не храплю! – возмущенно кричит Ангустиас и швыряет подушку через всю комнату. Фелиситас ловит ее в воздухе.

– Как скажешь. Ты хочешь есть? – Фелиситас спрыгивает с дивана – оказывается, она уже одета. Черные шорты, черная майка, черная резинка для волос.

Ангустиас перекатывается на другой конец дивана, оборачивая вокруг себя одеяло, и соскальзывает на пол.

– Нет, есть я не хочу. Я вообще ничего не хочу, – хнычет она. – Хотя нет, хочу кофе.

– Кофе здесь нет, я искала. Давай сходим к тете Самаре, но тебе надо переодеться или хотя бы надеть лифчик.

Ангустиас поднимает голову и смотрит на Фелиситас.

– А может, ты сходишь и принесешь мне немного? – предлагает она, хлопая глазами.

– Хорошо, – соглашается Фелиситас, уже направляясь к выходу. – Но пока меня не будет, тебе не мешало бы заняться уборкой. Проверь сначала стиралку.

Ангустиас начинает с кухни, но только после того, как возвращается Фелиситас с чашкой горячего кофе и тостами с сыром и мармеладом. Затем ей требуется два часа, чтобы признать кухню убранной, что совершенно необъяснимо, ведь и до их приезда особого беспорядка там не было. Но они подметают пол, расставляют чистую посуду по местам, протирают все поверхности и полируют ручки шкафчиков. Открывают кладовку и проверяют дату на каждой банке и коробке. Ничего просроченного. «Давай еще раз проверим», – говорит Ангустиас, и Фелиситас, нахмурившись, подчиняется.

Наконец они переходят к холодильнику. Внутри обнаруживаются стопки пластиковых контейнеров с подписанными именами, незнакомыми Фелиситас. Эмилио. Эстефания, Саломон, Рауль, Херонимо. Талия.

Фелиситас проверяет содержимое через прозрачное дно.

– Это picadillo[31] с рисом.

– А вот и бесплатный обед, – напевает Ангустиас, пританцовывая плечами.

Фелиситас улыбается и кивает, но тут же мрачнеет. Облако над ее головой окрашивается бордовым недовольством.

– Это не наше. – Она убирает контейнеры обратно в холодильник и закрывает дверцу, прежде чем Ангустиас успевает запротестовать.

Когда Ангустиас принимается счищать черную плесень с краев кухонной раковины, Фелиситас объявляет, что ей нужно отлучиться в туалет. Ангустиас не поднимает глаз и едва слышно бормочет «хорошо», как будто ее мозг способен сосредоточиться только на одной задаче.

Туда.

Сюда.

Движения ее быстры, и рука дрожит от напряжения, но она готова скрести вечно. До тех пор, пока от дома не останется ничего, кроме деревянного каркаса и цементного фундамента, но даже тогда картину будет портить застарелая плесень ее воспоминаний.

Внезапная боль заставляет ее остановиться. Она прислоняется спиной к кухонной стойке и медленно сползает вниз, пока не касается холодного кафельного пола.

– Фелиситас? – зовет она.

– Иду!

Ангустиас слышит голос дочери. Перед ее глазами возникает аура Фелиситас. Теперь это кобальтово-синий цвет сосредоточенности, который обычно появляется над ее головой, когда она делает домашнюю работу по математике или читает детектив о преступлении, которое невозможно раскрыть.

– Что ты там делала?

– Что я делала в туалете? – поднимает брови Фелиситас.

– Ладно, неважно. – Ангустиас протягивает руку, чтобы дочь помогла ей встать. Ей надо есть больше клетчатки, думает она и добавляет пшеничные отруби в свой мысленный список продуктов.

– Мы закончили с кухней? – нетерпеливо спрашивает Фелиситас. Ее глаза загораются, когда Ангустиас отвечает, что да, но сразу тускнеют, когда она слышит, что пришло время прибраться в гостиной.

Ангустиас осторожно выходит в коридор. В своем нынешнем состоянии дом кажется таким же хрупким, каким когда-то было терпение ее матери. Здесь темно и тихо. Одно лишь движение, подозревает она, и окна разлетятся вдребезги, а стены обрушатся.

Это точно не ее дом. Здесь не звучит музыка, не слышно ни криков, ни плача. Из кухни не доносится запах разогретых остатков еды, а в гостиной не витает аромат благовоний. Это дом Ольвидо, и Ангустиас – незваная гостья, причем даже не любопытная.

Вытирая пыль со столиков, Ангустиас старается не задерживать внимание на фотографиях. Достаточно беглого взгляда – и вспоминается каждая деталь. На одном из снимков она видит себя со следами шоколадного торта на одежде, губах и щеках. Это был ее первый день рождения, и она осталась без присмотра всего на секунду дольше, чем следовало. Ее озорная улыбка намекает на то, что именно этого она и хотела. А вот выпускной в детском саду. Ангустиас не улыбается. У Ольвидо непривычно гордый вид, она крепко обнимает дочь обеими руками. Еще на одном снимке пятнадцатилетие[32] Ангустиас. Вечеринка проходила на заднем дворе. Гости сидели на пластиковых стульях и ели из бумажных тарелок, без всяких формальностей, и все же Ольвидо настояла, чтобы Ангустиас надела пышное розовое платье и диадему. Платье одолжила ее троюродная сестра Мартина. Диадема была куплена в магазине «все по доллару». Ольвидо и Ангустиас три дня ссорились из-за ее наряда. Спустя ровно год и пять месяцев они уже ссорились из-за беременности Ангустиас.

– По-моему, пора перейти к спальням, – говорит Фелиситас, бросая тряпку на журнальный столик. Над ней нависает бордовое облако, указывающее на то, что она расстроена.

– Не пора, – невозмутимо отвечает Ангустиас. – Ты здесь пятно пропустила.

– Не-ет, – ноет Фелиситас, – пойдем в спальни. Мы убрали все, кроме них. Ты же не можешь вечно их избегать.

– А как насчет ванной в коридоре и заднего двора? Разве ты не говорила что-то о стиральной машине? И ничего я не избегаю.

– Твоя спальня или бабушкина? У нас только два варианта.

– Фелиситас, я сказала «нет».

Фелиситас топает ногой и демонстративно скрещивает руки:

– А я сказала «да».

Ангустиас резко поворачивается к дочери:

– Повторяю, я сказала «нет».

В три быстрых шага Фелиситас выскакивает из гостиной. Она бежит по коридору, ее темные волосы развеваются за спиной, как флаг, оповещающий о начале войны.

– Фелиситас, нет! – кричит Ангустиас, но уже слишком поздно. Фелиситас добегает до спальни Ольвидо и врывается внутрь.

Ангустиас медленно направляется туда, стараясь не потревожить мать, которая сидит на краю кровати и улыбается так, словно терпеливо ждала ее возвращения последние десять лет. А вот она стоит у окна и спокойно читает Библию. Расчесывает волосы перед туалетным столиком. Складывает одежду на кровати. Здесь и ее аура с постоянно меняющимися цветами. Розовый, красный, желтый, всегда с примесью серого.

– Я читала, когда человек умирает, нужно показать в морге его свидетельство о рождении, – говорит Фелиситас. – Как думаешь, где оно лежит? В шкафу?

Пока Фелиситас роется среди жакетов и платьев, Ангустиас не может удержаться и начинает ходить по комнате. Повсюду следы Ольвидо. В расческе, лежащей у зеркала, четках, наброшенных на стеклянный подсвечник, в упавшей помаде, в пудре.

Но самой Ольвидо в комнате нет. Будь она тут, давно бы уже указала на миллион дел, которыми должна заняться Ангустиас. «У тебя есть план? Неужели ты не думала о моих похоронах? Ты даже не беспокоишься? Какая неожиданность!»

Ангустиас подходит к прикроватной тумбочке и выдвигает верхний ящик. Ее пальцы начинают шарить по его содержимому, то и дело натыкаясь на квитанции, записки, сломанные карандаши и высохшие ручки.

– Мама, а это что? – Фелиситас наклоняется к Ангустиас и берет сложенный лист кремового цвета, который Ангустиас отбросила в сторону. – Querida Angustias, tengo el presentimiento…[33]

Ангустиас выхватывает листок из рук дочери. «Прости», – бормочет она и молча читает про себя. Она не замечает, как Фелиситас выходит из комнаты. То, что она видит, полностью завладевает ею. Она не чувствует ничего, кроме гладкой бумаги в пальцах, и не слышит ничего, кроме последних слов Ольвидо.

Глава 11

Жизненный опыт Фелиситас подсказывает, что от писем не следует ждать ничего хорошего. Например, письма от домовладельцев или официальные уведомления от всяких учреждений предвещают проблемы. Я повышаю арендную плату! Письма от учителей влекут за собой расходы. Будьте добры, передайте с Фелиситас кексы для нашего праздника в честь окончания учебного года. Без орехов и лактозы, пожалуйста. Отсутствие писем в День святого Валентина говорит о том, что у нее нет друзей, а отсутствие писем в день рождения подчеркивает, насколько мала ее семья. Письма, как и сама Ольвидо, раздражают, так что Фелиситас не стоит удивляться, что письмо, написанное Ольвидо, может вывести из себя даже всегда довольную Ангустиас.

Но ей предстоит удивиться. Все, что касается Ольвидо, абсолютно ново для Фелиситас, и бабушка не перестает поражать.

– ¡Niña![34] – вздрагивает Ольвидо, когда Фелиситас брызгает водой, целясь ей в лицо. – Что-то не так, – говорит она, вытирая то место, куда должны были бы попасть капли. – Она выбросила письмо.

Фелиситас не слышит последней фразы. Она уже бежит в спальню Ольвидо.

– Мама, что случилось? – спрашивает она, подходя к матери, которая сидит около тумбочки, но письма в ее руках уже нет.

– Сюда, – зовет Ольвидо из угла комнаты.

Достав письмо из мусорной корзины, Фелиситас делает вид, что бегло прочитывает его, и бросает обратно. Представь, что тебе приходится перечитывать его миллион раз, хочет сказать она, но решает промолчать, как и накануне вечером.

Она писала этот текст быстро – правда, ее без конца прерывала Ольвидо.

– Cieló[35] пишется не так. В последнем слове знак ударения ставится над «о». Я бы никогда так не ошиблась.

Фелиситас прикусила язык. Молчание увеличивало вероятность, что Ольвидо последует ее примеру.

– Разве твоя мама не учила тебя всегда ставить точки над «i»?

Фелиситас сжала зубы сильнее. Еще одно замечание – и она прокусит язык до крови.

– Тебе не кажется смешной моя шутка? А ты уверена, что ты дочь своей матери?

Фелиситас продолжала сжимать зубы, пытаясь хоть так сдержать свой гнев.

Когда Ольвидо наконец произнесла: «Ладно, думаю, на этом остановимся», Фелиситас почувствовала металлический привкус во рту. Она вытерла слезы, застилавшие глаза, но Ольвидо этого не заметила. Ее больше волновал пропущенный значок ударения в слове México.

Четыре раза. Она упомянула Мексику четыре раза. Бога – три.

«Мексика» – четыре раза, «Бог» – три, Фелиситас – ноль.

– Мы должны отвезти бабушкино тело в Мексику, – говорит Фелиситас.

Ангустиас поворачивается к ней в недоумении:

– Зачем?

– Затем, что она этого хотела.

И только так Фелиситас сможет от нее избавиться.

– И что? Она умерла. Неважно, где будет ее тело.

– Как ты можешь такое говорить? – изумляется Ольвидо. – Как она может так говорить? Фелиситас, ну-ка спроси ее.

– Все уже распланировано, – тотчас говорит Ангустиас. – Похороны состоятся в воскресенье. Самара поможет оповестить ее друзей, она же знает всех друзей твоей бабушки. Я завтра позвоню ее родственникам. Похороны пройдут, и мы уедем, это не обсуждается.

– Нет, – протестует Фелиситас. – Мы должны отвезти ее тело в Мексику. И это не обсуждается.

Ангустиас прижимает кончики пальцев к вискам:

– Почему?

– Потому… потому что я хочу отнестись к ней с почтением, – лукавит Фелиситас. – Почитай отца своего и мать свою. Разве не так сказано в Библии? Не почитать своих родителей – это son cosas del diablo.

Собственно, она тоже una cosa del diablo. Не будь она так озабочена тем, чтобы скрыть свои эмоции и остаться вежливой, она бы призналась, что с каждым предложением, которое диктовала ей Ольвидо, что-то вскипало в ее сердце. Что-то жгучее, липкое и ужасное. Это были гнев, разочарование и стыд. «Скажи именно то, что ты хотела бы сказать, – велела она своей бабушке. – Слово в слово. Это твой последний шанс».

Ольвидо останется навсегда. А Фелиситас – ничто. Для ее бабушки она не существует.

– Когда ты успела прочитать Библию? – удивляется Ангустиас.

– Мы должны отвезти ее тело в Мексику, – с отчаянием повторяет Фелиситас.

– Я понятия не имею, как перевезти тело в другую страну, – говорит Ангустиас, качая головой, словно может вытряхнуть ответ, как монетку из копилки. – Какие документы нужно заполнить? С кем поговорить, чтобы получить место на кладбище?

– ¡Ay, excusas![36] – восклицает Ольвидо, потирая виски кончиками пальцев.

– Можем погуглить, – предлагает Фелиситас.

– У нас закончился трафик, пока мы сюда добирались. А твоя бабушка не пользуется… не пользовалась интернетом.

– Мы пойдем к тете Самаре. У нее точно есть Wi-Fi.

Ангустиас так долго сидит с закрытыми глазами, что Фелиситас принимает это за знак, что тема закрыта, но в конце концов мама поднимается.

– Хорошо, – говорит она со вздохом. – Но не очень-то надейся на…

Ее прерывает звонок в дверь. Даже мироздание в курсе, что нет необходимости предупреждать Фелиситас о том, чтобы она не обнадеживалась. Это такое же редкое явление, как способность видеть призраков.

– Может быть, это тетя Самара. – Фелиситас выбегает, стремясь поскорее покинуть душную, переполненную комнату.

– Здравствуй! – приветствует ее высокая крупная женщина. – Я Талия. – Кудри гостьи вздрагивают при каждом слоге, словно в ее теле столько энергии, что оно должно находиться в постоянном движении, чтобы высвобождать ее. – А ты Фелиситас, верно? (Фелиситас кивает.) Замечательно!

Фелиситас пожимает плечами:

– Нормально.

– А ты, вероятно, Ангустиас?

– Да.

Фелиситас слышит голос матери, но не оборачивается. Она слишком занята осмотром джинсового комбинезона Талии. Он весь в брызгах краски, от лямок до штанин. Некоторые пятна обведены маркером, создавая причудливую смесь форм. Цветы. Сердечки. Кошечки и собачки.

– Меня зовут Талия, – повторяет женщина, роясь в огромной холщовой сумке. – Я подруга Ольвидо… была. Я очень сочувствую вашей утрате. – Она виновато улыбается и достает две маленькие миски из фольги. – Я принесла вам курицу с пармезаном и запеканку из фасоли. Ольвидо говорила, что американцы обожают все запекать и что она не разделяет их пристрастий, но, между нами, это было до того, как она попробовала мою фасоль.

– Это правда, – подтверждает Ольвидо, появляясь за спиной подруги. – Будьте вежливыми. Впустите ее.

– Может быть, зайдете? – предлагает Ангустиас, прежде чем Фелиситас успевает что-либо сказать. – Кажется, у нас есть кое-что для вас. – Ангустиас спешит на кухню и роется в холодильнике. – Вот. «Талия», правильно?

– Да, это я. Ох! – восклицает Талия, когда Ангустиас передает ей пластиковый контейнер, подписанный ее именем. – Поверить невозможно… Я… – Ее всхлипы перерастают в рыдания. – Я…

– Нет, не могу, – вздыхает Ольвидо, выбегая в коридор. – Не могу видеть, как она плачет.

Фелиситас вовсе не желает, чтобы кто-то горевал, – за редким исключением, конечно. Талия, по ее мнению, не заслуживает того, чтобы быть исключением. Она кажется доброй и щедрой, но если ее рыдания отпугнут Ольвидо, так ли ужасно, если она продолжит лить слезы? Совсем недолго, всего несколько минут, максимум час.

– Не хотите остаться на обед? – спрашивает Фелиситас.

За время, пока Талия успокаивается, Фелиситас накрывает на стол и разогревает принесенную запеканку. Ангустиас не отходит от Талии, гладит ее по спине и шепчет: «М-м-м… я понимаю… вам просто надо выплакаться».

Фелиситас не хочет им мешать, но время уже приближается скорее к ужину, чем к обеду. Ее желудок сообщает об этом на всю комнату.

– О боже! – улыбается Талия. – Ты, наверное, голодная. Сама-то я всегда голодная.

– Мисс Талия, – обращается к гостье Фелиситас в середине трапезы, – а бабушка часто для вас готовила?

Ей действительно любопытно. Ольвидо отказалась объяснять содержимое своего холодильника.

– Ну… – Талия вытирает салфеткой уголки рта, – я не сказала бы, что часто, но да, она готовила для меня некоторые блюда, когда мне было нужно. Больше всего я любила gorditas[37]. Прямо со сковороды, очень вкусно. И еще fideo[38]. Вы, наверное, думаете, это же так просто, разве нельзя приготовить самой? Но как она ее готовила, боже мой! Что-то неземное, правда. Или стоит сказать «ниспосланное с Небес»? – Талия подмигивает Ангустиас. Фелиситас легонько толкает маму локтем, чтобы ей объяснили смысл, но Ангустиас только смущенно пожимает плечами.

– А для других она тоже готовила? – спрашивает Фелиситас.

Талия охотно кивает:

– Да. Она рассказывала вам об этом? Что она для нас придумала?

– Нет, – спокойно отвечает Фелиситас.

– Нет?

– Нет, – повторяет Ангустиас.

– Ну да… – Талия прижимает левую ладонь к груди. – Иногда она готовила для некоторых наших жителей. Она могла с ходу вспомнить любимое блюдо каждого, но знаете, что забавно? Я не могу вспомнить, что любила она.

– Барбакоа[39], – говорит Ангустиас, разрезая курицу на своей тарелке. – Она любила заказывать его на воскресный завтрак. Сама никогда не готовила. Всегда говорила, что слишком сложно. Значит, мама продавала еду? То есть она придумала такой бизнес?

Талия изумленно смотрит на Ангустиас:

– Продавала? Да что ты! Ольвидо никогда не взяла бы денег. Эта женщина была просто святая.

Ангустиас поворачивает голову к Фелиситас и закатывает глаза. Фелиситас укоризненно смотрит на мать.

– А что значит «ниспосланное с Небес»? – все-таки спрашивает она.

– Ну, вы понимаете… – Талия озадаченно хмурится, видя пустой взгляд Ангустиас. – Разве нет? – Тут она начинает икать.

– Это… это было очень вкусно? – догадывается Ангустиас и протягивает ей стакан воды.

– Да, именно так, – соглашается Талия. – Очень вкусно.

– А «ниспослано с Небес» в том смысле, что бесплатно, верно?

Талия кивает. Грустная улыбка приходит на смену озадаченному виду.

– Но на самом деле не только. Она приглашала нас к себе домой и просто… – голос Талии дрожит, – давала нам возможность пооткровенничать, проявляла терпение и сочувствие. Она никогда не осуждала. Она просто отдавала. И казалась такой благодарной за то, что мы навещали ее. Мы знали, что ей было одиноко.

Фелиситас протыкает вилкой фасолины. Сквозь ранки сочатся сливки. Ольвидо никогда не осуждала. Удар. Ольвидо проявляла терпение. Удар. Она была одинока. Удар. Еще удар. Как может Ангустиас с такой уверенностью убеждать Фелиситас, что Ольвидо не испытывала к ней ненависти? Если бы Ольвидо никого не осуждала, она бы не осудила Фелиситас за то, что та родилась в неподходящее время. Если бы она была терпелива, то не выгнала бы Фелиситас, не дав ей возможности повзрослеть и проявить себя. Если бы ей было одиноко, она бы позвонила Фелиситас. Она бы дождалась, пока та подойдет к телефону, и пригласила к себе.

Кусочек курицы летит через всю кухню, когда Фелиситас пытается смахнуть материнскую руку со своего лба. Ангустиас машет перед собой: перестань хмуриться. Фелиситас передразнивает ее жест.

– Не могли бы вы помочь нам кое с чем? – спрашивает Ангустиас, вставая и направляясь к холодильнику. – Вы знаете этих людей?

– Да, – отвечает Талия, когда Ангустиас читает имена, написанные на контейнерах. – У нас в городе два Херонимо, но, думаю, я знаю, кого она имела в виду. Я скажу им, что Ольвидо кое-что для них оставила, чтобы они могли заглянуть сюда попозже. Не хочется, чтобы вся эта еда испортилась.

– Спасибо, – благодарит Ангустиас. – И еще одна просьба. Сообщите, пожалуйста, всем, что похороны мамы откладываются на какое-то время. Нам нужно кое-что уладить.

Пока Фелиситас моет посуду, она размышляет о том, что привлекло Талию в Ольвидо. Она полагает, что противоположности уравновешивают друг друга. Небо прекраснее всего между восходом и закатом. В лучших десертах сочетаются разные вкусы – сладкий, соленый, кислый. А с наступлением ночи Фелиситас обнаруживает, что вечно злая и недовольная Ольвидо может быть другой. Когда Ангустиас засыпает, Фелиситас ищет свою бабушку по всему дому. Она не беспокоится, нет. Ей просто интересно, где прячутся призраки. Она находит ее сидящей на краю ванны, тихо плачущей и горько качающей головой. Фелиситас удивляется, что духи могут проливать слезы. А у Ольвидо, оказывается, тоже есть сердце.

Глава 12

Ольвидо ужасно стыдно плакать перед детьми, а уж перед Фелиситас особенно. Дети способны воспринимать разницу между собой и взрослыми. Взрослые старше, они должны быть мудрее и брать на себя ответственность. Когда дети чувствуют, что взрослый совсем не такой, они ощущают себя в позиции «старшего», и это их тяготит. Ольвидо хорошо знает, как это бывает.

Виктория Оливарес забеременела в девятнадцать. В то время большинство женщин чуть старше двадцати уже имели второго или третьего ребенка. Они умели заботиться о своих детях и мужьях, о своих домах, садах и огородах, о своем небольшом бизнесе и о себе. И самое главное, они умели быть хорошими соседями. У тебя нет молока? Не переживай, я накормлю твоего ребенка завтраком, обедом и ужином. Ты вернешься с работы поздно? Я присмотрю за твоим малышом. Я уже присматриваю за шестью. Ну сколько хлопот доставит еще один? Твоя дочка выросла из своей одежды? Вот, возьми. После дочери у меня рождались только сыновья. Я хотела сэкономить и перешить ее платья, но наш папа был не очень доволен таким решением.

Ольвидо росла, наблюдая, как соседки заботятся о своих детях и о ней самой. У каждой были собственные методы, чтобы добиться ее послушания. Кто-то оставлял ее голодной, если она жаловалась, что фасоль пересолена. Кто-то бил ремнем, если она не унималась и продолжала тащить в рот жуков. Их соседка донья Жинебра снисходительно дала ей понять, что грешно играть с фигурками святых, как с куклами, а другая соседка шлепнула ее Библией по затылку за то, что она начала есть, не помолившись.

Эти наблюдения пригодились Ольвидо, когда ей пришлось заботиться о своей матери. Никакого рукоприкладства она, конечно, себе не позволяла, но подражала строгому тону и угрожающим позам своих соседок. Она вставала в дверях, расставив ноги, уперев руки в бока, и, глядя матери в глаза, требовала: «Отнеси обратно этот лотерейный билет. Ты должна была купить кукурузу», или «Скажи дону Фабиану, что твоя игра в шахматы была ошибкой. Ты дашь ему десять помидоров с нашего огорода, если он вернет хотя бы половину того, что ты ему проиграла», или «Верни это кольцо дону Панчо. Он не собирается спасать тебя от долгов, и мне не нравится, как он пялится на мои ноги».

Ольвидо стала матерью еще до того, как зачала собственного ребенка. Задолго до знакомства с отцом Ангустиас она поклялась, что сделает все возможное, чтобы ее ребенок никогда не почувствовал того, что чувствовала она, видя, как ее никудышная мать поздно ночью вваливается в дом с пустыми бутылками и еще более пустыми карманами. Однако в стремлении к идеалу несовершенство неизбежно. Иногда Ольвидо нуждалась в помощи Ангустиас – обычно когда дело касалось англоязычных документов и новомодной техники, – однако старалась, чтобы такая зависимость не вошла в привычку. Ангустиас было о чем беспокоиться – хорошо учиться в школе и не сбиться с божьего пути, – но взрослые дела точно обошли ее стороной. Она не грызла ногти из-за переживаний, как они будут оплачивать счета за дом. Не страдала бессонницей из-за того, что слишком много думала о материнском здоровье. У нее не развилась язва из-за страха, что однажды она вернется домой, а матери там не окажется.

– Кто ее увел? – спросила однажды вечером Ольвидо донью Жинебру.

– Ростовщики. Они пришли, когда ты была на работе. Но кто именно, я тебе не скажу. Ради твоего же блага.

Кто ее увел? – должна была бы спросить Ангустиас, если бы Ольвидо не заботилась о ней.

– La Migra[40], – сказали ей потом. – Не ходи в полицию. Ради своего же блага.

Фелиситас, похоже, беспокоится об Ангустиас не так сильно, как Ольвидо приходилось беспокоиться о Виктории, и все же Ольвидо разочарованно качает головой. Имя Ангустиас не сработало. Ольвидо подвела ее. Несмотря на все ее старания, Ангустиас выросла в настоящую Викторию. Да, речь не идет о пустых бутылках и огромных долгах, так хорошо знакомых Ольвидо, но налицо пустые карманы и дочь, которую тошнит от постоянных переживаний.

Что изменилось бы, если бы Ангустиас послушала ее тогда, до того, как сбежала? Какой стала бы ее жизнь? Ольвидо задавала себе этот вопрос миллион раз, и лишь услышав, как Фелиситас шепчет «¿Abuela?», она задается совсем другим вопросом. Изменится ли жизнь ее внучки? Станет ли лучше? Счастливее?

– ¡Abuela! – Ольвидо вздрагивает, когда мельчайшие капельки духов проносятся сквозь ее щеки. – Все нормально? – спрашивает Фелиситас, в ее округлившихся глазах отражается беспокойство. Ольвидо кивает, и Фелиситас опускает флакон, который выставила перед собой словно крест – главное оружие против дьявола. – Хорошо, тогда поторопись. А то я уже устала.

Ольвидо хмурится:

– Поторопиться с чем?

– Тренируйся. Я не собираюсь все время писать за тебя письма и поднимать вещи.

– Письмо было твоей идеей, – замечает Ольвидо.

– Да уж. Самой глупой идеей в моей жизни.

– Согласна.

Фелиситас ехидно улыбается:

– Чем быстрее ты научишься быть независимой, тем меньше мне придется с тобой общаться.

Ольвидо смеется:

– Ты собираешься учить меня независимости? Я была независимой с самого рождения. Мне пришлось практически перерезать собственную пуповину. (Фелиситас с отвращением высовывает язык.) Más sabe el diablo por viejo que por diablo[41], – говорит Ольвидо, растягивая слово «viejo»[42]. – Знаешь, что это значит?

– Дьявол знает больше… – неуверенно переводит Фелиситас.

– Да. Продолжай.

– От старости, а не оттого, что он дьявол.

Ольвидо кивает:

– Именно так. Это значит, что опыт в состоянии дать гораздо больше мудрости, чем врожденные умственные способности. У тебя могут быть хорошие мозги, но у меня шестьдесят два года нажитых знаний.

Фелиситас скрещивает руки на груди:

– А это не ошибка? Должно ведь начинаться с el diablo sabe más? Сначала идет существительное.

– Необязательно. Не знаю, как насчет английского, но в испанском можно менять порядок слов, не меняя значения фразы, зато интонацией можно передавать разные чувства, – Ольвидо вытягивает руки вперед и разводит их в стороны, словно поэт или оперная певица.

– Вообще-то все не совсем так, правда? – усмехается Фелиситас. – Я не старая, а прямо сейчас могу научить тебя кое-чему. – Кончиком указательного пальца она надавливает на носик пульверизатора одного из многочисленных флаконов, стоящих на полке. Ароматные капельки летят в сторону Ольвидо и исчезают, не успев приземлиться на ее рубашку. – Разве нет? – Фелиситас пшикает снова и снова. – Разве нет?

– Да! – выкрикивает Ольвидо. – Теперь прекрати! Ты тратишь очень дорогие духи. – Она тянется к флакону, забыв, что ее пальцы лишь просочатся сквозь него. Флакон сдвигается на полмиллиметра, чего не заметит обычный глаз, неспособный видеть призраков.

– Чем-то дорогим не пахнет, – не унимается Фелиситас. – Запах какой-то старушечий.

– Что за ерунда. Прекрати.

Фелиситас морщит нос:

– Да, так и есть. Фу. Надеюсь, я никогда не буду так пахнуть. Надеюсь, я умру молодой.

– Прекрати! – кричит Ольвидо.

Ее неумелые пальцы пытаются обхватить флакон, но не удерживают его, и он летит на пол. Фелиситас удается его поймать, прежде чем он разлетится вдребезги.

– Бог все слышит, – с укором говорит Ольвидо, не обращая внимания на замечание Фелиситас о ее неосторожности. – Con la muerte no se juega[43].

– Если я не должна играть со смертью, значит, надо говорить «смерть все слышит», разве нет?

– Что? Нет. Нет никакой смерти. Есть только Бог.

– Значит, Бог убивает?

– Да!

– Значит, тебя убил Бог?

Ольвидо притворно кашляет, чтобы скрыть смятение.

– Нет! – наконец отвечает она. – Бог не убивает людей.

– Но ты же сказала…

– Ты прямо как твоя мать! – восклицает Ольвидо, прижимая кончики пальцев к вискам.

– Какую ее часть ты имеешь в виду? – с вызовом спрашивает Фелиситас. – Ту, которая тебе не нравится, или ту, которую ты ненавидишь?

Ольвидо хмурится в замешательстве:

– Я не ненавижу твою маму.

– Значит, она тебе просто не нравится?

Ольвидо вздыхает. Ну конечно, Фелиситас все неверно понимает и любит поспорить. Она же дочь Ангустиас.

– Вовсе нет. Я имела в виду, что когда я пыталась поговорить с ней о Боге, она задавала вопросы, на которые у меня нет ответа. Почему Господь спас только семью Ноя? Почему он послал нам своего сына, а не дочь? Откуда мы знаем, что Бог – это он? Мой ответ: «Я не знаю». Понимаешь? Я. Не. Знаю. Но, как я уже сказала, más sabe el diablo por viejo que por diablo.

Фелиситас топает ногой.

– Ладно, vieja[44], а скажи, как ты умудрилась сдвинуть это? – спрашивает она, беря в руки духи.

Ольвидо переводит взгляд с флакона на свои руки и обратно.

– Я не знаю, diablita[45], – признается она. – Ты мне скажи. Научи меня чему-нибудь.

Фелиситас ходит взад-вперед несколько секунд и останавливается.

– Злость, – говорит она. – Твоя злость подпитывает твои движения. Но! – Она поднимает указательный палец, предотвращая комментарии Ольвидо. – Не думаю, что одной злости достаточно. Ты всегда злишься, однако до сих пор тебе ничего не удавалось сдвинуть.

– Я не всегда злюсь, – возражает Ольвидо.

– Этот флакон. Что в нем такого особенного? – Фелиситас наклоняется и рассматривает духи со всех сторон.

– Ничего, – отвечает Ольвидо.

Фелиситас царапает этикетку из тонкого алюминия.

– Ты разве не говорила, что они дорогие?

– Я сказала неправду.

– Хм… – Резким движением Фелиситас брызгает духами в лицо Ольвидо. – Что чувствуешь?

– Злюсь, – резко отвечает Ольвидо.

– Хорошо! Давай руку. (Ольвидо неохотно берет протянутую руку. Ее пальцы проходят сквозь нее без труда.) Любопытно… – Фелиситас постукивает себя по подбородку. – Иди за мной.

Ольвидо подчиняется и идет за ней в спальню, подходит к тумбочке.

– Возьми свою Библию, – приказывает Фелиситас и добавляет «пожалуйста», когда Ольвидо отказывается. – Но сосредоточься. Представь, как ты это делала раньше, когда была жива.

– Невежливо напоминать умершему человеку, что он мертв, – упрекает Ольвидо, но тянется за Библией. Она пытается вспомнить ее текстуру, мягкую кожу, грубоватую по краям в тех местах, где от ее пальцев остались серые вмятины на черной обложке. Ей кажется, что она ощущает золотые бороздки каждой буквы. – Я ее чувствую! – Ольвидо радостно улыбается.

Лицо Фелиситас остается серьезным.

– Отлично. Теперь попробуй взять мою руку. Еще раз сконцентрируйся. Представь, как твои пальцы касаются моих. Вообрази, какие они на ощупь.

Но пальцы Ольвидо ее не слушаются. Фелиситас складывает руки за спиной и расхаживает по комнате, словно детектив в черно-белом фильме. Потом внезапно останавливается и тут же поворачивается, пытаясь придать сцене драматический эффект.

– Ты знаешь, что такое мышечная память? – спрашивает она, и Ольвидо кивает. – Уверена? Мышечная память – это…

– Я знаю, что это такое.

– Вот видишь, ты опять злишься. «Я не всегда злюсь», – передразнивает Фелиситас плаксивым тоном. – Ты часто трогала те духи? (Ольвидо кивает.) Ну тогда все понятно. Твое тело, или что там от тебя осталось, помнит только ощущения от конкретных вещей. Ты никогда не брала меня за руку, потому и не можешь вспомнить, как это делается.

Ольвидо не уверена, но в словах Фелиситас ей слышится обвинение.

– А как же все остальные предметы в доме, которые я не смогла удержать?

– Возможно, ты не сосредоточивалась?

– Когда я двигала духи, я вообще не сосредоточивалась.

– А по-моему, даже очень. Тебе же хотелось отобрать их у меня, правда? Тебя это так раздражало. – Фелиситас ехидно улыбается.

Ольвидо вздыхает:

– Значит, я никогда не смогу прикоснуться к вещам, к которым не прикасалась раньше.

Фелиситас пожимает плечами:

– Не знаю. Ладно, дай пять.

Ольвидо делает глубокий вдох и представляет, как ее ладонь прижимается к ладони Фелиситас. Она прекрасно знает эти ощущения. В Грейс она пожимала столько рук, больших и маленьких, мягких и грубых, чистых и грязных. Но сейчас ее рука снова проскальзывает сквозь руку внучки.

– Попробуй еще, – советует Фелиситас.

Ольвидо снова представляет их прижатые друг к другу ладони, идеально выровненные пальцы. Ладонь Фелиситас должна занимать половину ее ладони, но какая она на ощупь? Теплая или прохладная? Сухая или влажная? Может быть, кончики ее пальцев огрубели от игры на музыкальном инструменте? Но играет ли Фелиситас на каком-нибудь инструменте?

Неведение вызывает неприятный, призрачный жар на щеках, но Ольвидо не задает вопросов. Она предпочитает потратить полчаса на безуспешные попытки, чем признать, что не знает самых простых вещей о девочке, которая так на нее похожа и носит ее фамилию.

– А ты не любила играть в ладушки, когда была маленькой? – спрашивает Фелиситас, садясь на кровать. Она опирается подбородком на свободную руку и изо всех сил старается не закрыть глаза.

– Что? Какие оладушки?

– Ладно, проехали.

Проходит час. Фелиситас не может держать глаза открытыми дольше двух секунд, но ее рука продолжает двигаться взад-вперед синхронно с рукой бабушки.

– Почему ты мне помогаешь? – спрашивает Ольвидо.

– Я же тебе говорила. Чем скорее ты научишься делать все сама, тем скорее оставишь меня в покое и… – бормочет Фелиситас.

– Какая ты грубая, – прерывает ее Ольвидо. Смущение, которое она чувствует глубоко внутри, подступает к горлу и заталкивает обратно слова благодарности.

– Куда ты деваешься, когда тебя нет в доме? – любопытствует Фелиситас, делая паузу, чтобы покрутить уставшей кистью.

Это простой вопрос, предполагающий простой ответ, но, как заметила Ольвидо, для Фелиситас знание – источник силы.

– Почему ты не хочешь рассказать маме об особенностях своего зрения?

– Каких особенностях?

– О своей способности видеть духов.

– Тебя это не касается, – говорит Фелиситас, вытягивая руки, чтобы продолжить попытки.

Ольвидо повторяет ее движение.

– Ну тогда тебя не касается, куда я деваюсь.

– Ладно.

– Ладно.

Рукам Ольвидо вновь не удается коснуться рук Фелиситас. Если бы только она могла уцепиться за реальный мир, то и часа бы не прошло, как она добилась бы любого признания.

Но так даже лучше. Вопросы ведут к ответам, а ответы – к скандалам. С Ангустиас так было всегда. И Фелиситас права, ее отношения с матерью Ольвидо не касаются. Фелиситас ей не дочь, она за нее не отвечает.

– Ладно, – повторяет Фелиситас, желая оставить за собой последнее слово. Ольвидо не возражает.

Когда Фелиситас уже еле-еле двигает руками, Ольвидо решает прекратить попытки.

– Иди. Не хочу, чтобы ты тут заснула. Твоя мама запаникует, если проснется и не увидит тебя рядом.

Фелиситас кивает и встает.

– Продолжай пробовать, – говорит она и идет к двери.

Ольвидо следует за ней в гостиную и наблюдает, как внучка ныряет под одеяло. Когда Фелиситас начинает глубоко и ровно дышать, Ольвидо подходит к Ангустиас. Она протягивает руку, чтобы дотронуться до волос дочери, но пальцы просачиваются сквозь них, словно шепот ветра. Это нечестно. Ее пальцы должны помнить. Целых семнадцать лет они касались этих волос, гладили эти щеки, похлопывали эти плечи. Конечно, все выглядело иначе. Волосы были гуще. Щеки полнее. Плечи более хрупкие. Это уже не та Ангустиас, которая, увидев страшный сон, бежала к Ольвидо. Эта Ангустиас проверяет, нет ли чудовищ под кроватью, и грозит им пальцем.

Возможно, Ольвидо ошиблась. Ангустиас совсем не похожа на Викторию, и Фелиситас вовсе не обременена таким же грузом, как когда-то Ольвидо. Возможно, воспитание Фелиситас пошло Ангустиас на пользу. Материнство заставило ее повзрослеть. И все же Ольвидо уверена, что лучше бы все сложилось иначе. Ангустиас могла стать матерью в более подходящем возрасте, и ей не пришлось бы взрослеть так быстро.

Но Фелиситас – это уже данность, она здесь, и потому Ольвидо может вернуться в свою спальню и вспомнить Соломонову притчу: «Кто стремится к любви, забывает обиду, а злопамятный теряет друга»[46].

Стремится к любви, стремится к любви, повторяет она до восхода солнца, упуская из виду, что обязательное условие для исполнения ее желания – это прощение.

Глава 13

Ангустиас узнала о кофейной зависимости дочери с опозданием на семь месяцев, две недели и четыре дня, но больше года хранила это знание в секрете. Однажды июльским утром Фелиситас сообщила ей, что у них закончился кофе, и попросила зайти после работы в магазин. Купить только кофе, больше ничего.

И без облака цвета ржавчины над головой Фелиситас можно было понять, что просьба звучит странно. Кофе не входил в список обязательных продуктов. К тому времени Фелиситас приобрела еще одну вредную привычку, хотя и не переняв ее от матери. Она стала одержима идеей вести учет расходов – просто идеей, без реализации. Ее возможности были ограничены, поскольку ей было всего восемь лет, но при каждом удобном случае она говорила, что «сделала расчеты» и пришла к выводу, что им стоит «меньше тратить и больше экономить». Ангустиас винила «Улицу Сезам»[47] и их уроки экономии, от которых трещала голова. Она знала, что дочь понятия не имеет, сколько она зарабатывает и тратит, но делала вид, что прислушивается к ее советам. В конце концов она действительно стала прислушиваться. К тому моменту Фелиситас уже убедила мать покупать поменьше мороженого, лака для ногтей и лосьона для тела.

После того как Фелиситас ушла в школу, Ангустиас порылась в сумочке и достала последний чек из супермаркета. Целую упаковку кофе она купила не так давно и уж точно не успела бы ее опустошить. В этом доме, помимо нее, был только один человек, способный внести вклад в истощение кофейных запасов.

Ангустиас купила кофе и не сказала дочери ни слова. Она не слишком обеспокоилась. Ольвидо приучила ее к кофе довольно рано, и, по мнению Ангустиас, ей это нисколько не повредило. Она знала, что ее осведомленность о секрете Фелиситас когда-нибудь пригодится, и так оно и случилось.

Наутро Ангустиас просыпается в гостиной Ольвидо от сигнала будильника в 6:30 и выключает телефон, пока он не разбудил Фелиситас. Потихоньку встает, надевает лифчик, обувается и приносит из кухни две кружки. Идет к соседскому дому и звонит в дверь. Как и ожидалось, когда перед ней появляется Самара, над ее головой висит ярко-розовое облако. Она уверяет, что уже давно встала.

– Входите. Входите. Я рада, что вы пришли. Нам нужно кое-что обсудить.

– Сколько у меня времени? – интересуется Ангустиас, когда Самара спрашивает, обдумывала ли она похороны. – Ой, вы тоже добавляете корицу в молотый кофе?

– Это я ее научила, – хвастается донья Сараи, мать Самары, сидящая за обеденным столом. Аура ее окрашена арбузно-розовым цветом гордости.

– Не больше недели, – говорит Самара, наливая воду в кофеварку. – Но похоронное бюро берет плату за каждый день. (Глаза Ангустиас округляются.) Не волнуйтесь! – успокаивает ее Самара. – Мы можем помочь с расходами. И я уверена, что другие тоже захотят поучаствовать.

Донья Сараи кивает в знак согласия.

– Другие? – недоумевает Ангустиас, переводя взгляд с одной женщины на другую.

– Ну да, другие жители нашего городка.

Ангустиас барабанит пальцами в такт капающему кофе. Хотя кофеварка Самары выглядит так, будто позаимствована из дорогого кафе, работает она чрезвычайно медленно.

– Простите, – в конце концов произносит Ангустиас, – но с какой стати местные жители захотят оплачивать похороны моей мамы? – Она понимает, что вопрос звучит грубо, но в такую рань у нее нет сил подбирать слова.

– Ну как же, – говорит Самара, будто ответ очевиден, – мы ведь любили ее.

Ангустиас настороженно смотрит на Самару:

– Но… почему?

Ольвидо была не из тех, кто дружит с соседями. Единственной соседкой, с которой у нее сложились хорошие отношения, была донья Тельма, да и то дружба с ней завязалась случайно.

В тот год, когда Ангустиас исполнилось семь, сын доньи Тельмы однажды утром случайно забросил футбольный мяч через их забор, сломав одно из горшочных растений. Это была молодая гардения, которую Ольвидо собиралась пересадить в открытый грунт. Вернувшись с работы, она обнаружила то, что осталось от растения. Восстанавливать там было уже нечего. Держа в руке драгоценные останки, она отправилась к донье Тельме и стучала в дверь до тех пор, пока соседка не открыла.

– Вам стоит отдать сына на футбол, – посоветовала Ольвидо перед уходом. – У него сильный удар, но ужасная меткость.

– Это будет получше, чем хорошая меткость при слабом ударе, вам не кажется? – усмехнулась донья Тельма.

Ольвидо нахмурилась:

– Нет, не кажется.

Чтобы возместить ущерб, донья Тельма согласилась присмотреть за Ангустиас в ближайшую субботу, пока Ольвидо будет на работе. Через несколько дней незадачливый футболист сломал еще одно растение, и донья Тельма снова присматривала за Ангустиас в субботу, потом в субботу через неделю, потом через две недели, и так до тех пор, пока у Ольвидо не осталось ни одного горшочного растения. К тому времени донья Тельма уже настолько привыкла к Ангустиас, что продолжала присматривать за ней без всяких просьб, а Ангустиас смирилась с тем, что под бдительным оком доньи Тельмы ей придется забыть про свои обычные развлечения – например, про украшение почтового ящика блестящими наклейками, которые она стащила у Хилари Гуэрры на уроке словесности, или ловлю бездомных кошек, с которыми можно поиграть, как с куклами.

Несмотря на некоторые ограничения, Ангустиас нравилось, когда донья Тельма за ней присматривала. Ей было приятно осознавать, что если она упадет и разобьет коленки или случайно подожжет дом, кто-то придет на помощь. А главное, у нее был рядом взрослый, который мог подтвердить, что Ангустиас вовсе не хотела причинять никаких неприятностей. Раньше, когда Ольвидо оставляла ее одну, на Ангустиас сваливалось слишком много ответственности. Она не могла обедать конфетами, потому что Ольвидо проверяла, исчезла ли из холодильника оставленная для нее еда и не попала ли она при этом в мусорное ведро. Она не могла залезть во дворе на дерево, потому что если бы она там застряла, то вернувшаяся домой Ольвидо обнаружила бы, что Ангустиас весь день играла, вместо того чтобы делать уроки или убирать. Донья Тельма тоже не разрешала ей обедать конфетами или играть весь день на улице, но, по крайней мере, если она не слушалась, могла приготовить ей чай, чтобы вылечить болевший после сладкого живот, или помочь ей и снять с дерева до прихода Ольвидо.

Позже тем летом сын доньи Тельмы признался Ангустиас, что специально разбивал цветочные горшки, чтобы она оставалась у них на выходных. Это показалось ей милым, но когда он наклонился, чтобы чмокнуть ее в губы, она съездила ему по физиономии из чувства преданности матери и ее любимым растениям. В результате она сломала ему нос.

К тому моменту даже больничный счет уже не мог разрушить дружбу доньи Тельмы и Ольвидо. Они успели сблизиться, ведь когда после работы Ольвидо шла забирать Ангустиас, донья Тельма предлагала ей какой-нибудь прохладительный напиток, а Ольвидо, в свою очередь, угощала ее остатками еды из закусочной. Женщины сидели на веранде весь вечер, пока закат не превращался в усыпанное звездами небо. Опьяненные смехом и дешевым пивом, они забывали о том, что надо пораньше лечь спать и что завтра их ждут новые заботы и хлопоты.

Ольвидо рассказывала донье Тельме невероятные истории о придирчивых, заносчивых посетителях, а донья Тельма делилась с ней сплетнями о соседях. Ольвидо жаловалась на своего бывшего мужа, а донья Тельма призналась, что все еще скучает по своему. Обе вспоминали, как оказались вынуждены покинуть Мексику, и донья Тельма обещала Ольвидо, что однажды они обязательно туда вернутся.

Ангустиас никогда не видела, чтобы мать так сильно плакала, как в тот момент, когда узнала о кончине доньи Тельмы. Это было за год до бегства Ангустиас. Каждый раз, когда Ольвидо случайно поворачивала голову в сторону дома подруги, на глазах ее выступали слезы.

Ангустиас не может представить, чтобы Ольвидо сама завела настоящих друзей, не говоря уже о таком их количестве и той степени близости, когда эти друзья готовы оплатить ее похороны. Хотя церковная община и школа Ангустиас давали ей возможности завязать приятельские отношения, Ольвидо никогда не вела себя с другими так же свободно, как с доньей Тельмой. Она не отпускала шутливых замечаний и только из вежливости смеялась над чужими шутками. После церковных служб ни разу не оставалась посплетничать, хотя бы из чистого любопытства, никогда не одергивала тех, кто вел себя грубо или бесцеремонно, хотя и жаловалась на них Ангустиас по дороге домой. Она общалась с родителями ее одноклассников ровно в том объеме, который позволял получать приглашения на всякие мероприятия, но ни с кем не пыталась сблизиться. Посещала школьные праздники, только если ее туда звали официально, рано уходила с родительских собраний, а в гости приглашала исключительно родственников. Иногда такое поведение матери беспокоило Ангустиас – как правило, в те дни, когда Ольвидо слишком долго лежала в постели или допоздна возилась во дворе. Потом она забывала об этом, как люди забывают, зачем вошли в комнату или открыли холодильник.