Мужчина и еще один мужчина

Хорошие отношения и мир на несколько дней воцарились между Виктором и Жилем. Сравнительно с жизнью в течении первых недель вынужденного плена на этом клочке земли, нынешняя была несомненно и значительно более удобной, и приятной. Ни тот, ни другой уже не думали о переселении на пик. Прежде всего, это стоило бы неимоверных трудов. А затем, что они этим выиграли бы? Покидать пещеру им вовсе не хотелось, в особенности, в виду приближения периода дождей, на пике ведь, негде было бы укрыться. Эта часть их владений была, конечно, много глуше, чем около пика, (перед ним тянулась щетина девственного леса, в тысяче шагов от пещеры имелся родник чистой воды, а на берегах его, на уступах холма к нему спускавшихся росла пышная трава), но именно здесь почти исключительно паслось то стадо, которое их и привело сюда и отдельные головы которого часто заходили в окрестности пещеры. В остальной части острова больше никакой дичи не было видно. Как Виктору, так и Жилю до отвращения уже надоели плоды и фрукты, по горло они были сыты устрицами тощая вареная дичь опротивела и была мало питательна, а крохотные иногда несъедобные яйца её, разумеется, требуя от них больших усилий по их разысканию, не могли подставлять из себя настоящей еды. По близости самим Провидением посланного им стада вполне естественно они стали мечтать о куске настоящего мяса, о наваристом, жирном супе, вообще о плотной, питательной и вкусной пище, к которой они привыкли в культурной, жизни.

Хотя мрачные мысли по-прежнему не выходили у них из головы и неотступно преследовали их по целым дням и даже по ночам, желание хоть чем-нибудь скрасить свою суровую жизнь все же не покидало их. И потому они упругой сухой травой переложили свои жесткие невыделанные бараньи шкуры и устроили себе по настоящей удобной постели.

Недоступной пока для них мечтой был теперь большой кусок плавающей в собственном жиру тушеной в котелке баранины, и одно представление о таком лакомстве повергало их в какое-то томление, растительная пища казалась им теперь особенно пресной и невкусной.

Чтобы усовершенствоваться в стрельбе из лука, они начали посвящать ей несколько часов в день.

Жиль с удовольствием занялся этим. Мог ли он думать, что от этого искусства, от этого примитивного орудия когда-нибудь будет зависеть его существование, когда ребенком на родине, в отцовском парке, бегал за своими сестрами и, изображая дикаря, метил в них своими маленькими камышовыми стрелками? Но если усердие, с которым он занимался стрельбой и теперь выше всяких похвал, ему прежде всего очень не хватало настоящего глазомера и силы в руках. Стрелы его падали весьма недалеко, натянуть, к следует, тугую тетиву и взять верный прицел ему никак не удавалось, тогда как стрелы ловкого сильного моряка ложились очень далеко. В былые времена, как хвалился он, на деревенских ярмарках и балаганах он важно стрелял по мишеням из карабина и всегда с большим успехом. Ловкость, с которой стрелял теперь и верный глаз его, действительно не давали повода в этом усомниться.

Конечно, как и во всем другом, и в этом он хватал через край. Когда впервые, после многих промахов, ему удалось попасть в какого-то грызуна, вроде зайца, он, как будто, не столько радовался своей удаче, сколько представившейся возможности вдосталь поиздеваться над своим слабосильным товарищем. Всякую свою фразу по адресу Жиля и по поводу его неловкости он умышленно подчеркивал и приправлял какой-нибудь саркастической остротой, как бы желая вывести того из терпения и разозлить.

Но когда заяц был зажарен, лучшие куски он брал не себе, а предупредительно и заботливо подкладывал Жилю.

Из самолюбия, и чтобы как-нибудь скоротать медленно тянувшееся время, и в то же время желая быть и со своей стороны чём-нибудь полезным в их общежитии, Жиль попробовал ловить рыбу.

Виктору удалось изготовить несколько шнуров с самодельными крючками из проволоки. Море изобиловало рыбой и Жиль мог бы с успехом взять большой улов.

Но это был, что называется, «горе-рыболов». «Охота у него», впрочем, «была смертная, да участь горькая»! На занятие рыболовным промыслом у него не хватало терпения и необходимого внимания.

Едва устроившись с удочками в бухте, по крайней мере, до двух часов дня защищенной от палящих лучей солнца, и закинув лесы, он погружался в свои бесконечныегрустные мысли; в его душе опять поднимались жгучие упреки совести и это отвлекало его от наблюдения за лесами и за состоянием приманки. Одиночество, и раньше для него невыносимое, теперь навивало слишком много горьких дум. Порою ничего он вокруг себя не видел, даже пустынный горизонт пропадал из глаз и, вместо поплавков, под серым облачным или ярко-индиговым тропическим небом вдруг отчетливо выступал его милый Бретонский домик. Все в нем теперь казалось окруженным ореолом совершенства, которое наши, — в особенности неисполнимые и недосягаемые — желания придают неодушевленным, далеким от нас предметам, точно так же, как никого на свете милее, никого краше, изящнее и умнее теперь не было для него, кроме вызываемых его воображением и словно подле него стоявших теней его сестер, то занятых рукоделием, то скользящих обнявшись по старинным темным аллеям их парка.

Как восхитительно трогательны были эти тени! И только теперь Жиль, как следует, начинал понимать, как сильно действовали сестры на весь склад его характера... Отсутствие энергии и слабохарактерность, вся его дряблая нравственная личность, к которой с такой нескрываемой иронией относился Виктор, все, ведь, это было результатом их воспитания, это они, как бы сами не замечая этих свойств души ребенка, в безумной своей любви к нему их развивали и культивировали.

«Не мальчиком, как все другие, был я для них, — с нежностью вспоминал своих баловниц-сестер Жиль, — а какой-то полу-девочкой, каким-то необыкновенным созданием. Как смешно они всегда ссорились из-за права завивать мне волосы, или одевать меня, как ревновали друг друга из-за этого!.. Каждая из них считала вопросом самолюбия, как лучше сделать меня похожим на хорошенькую куклу! И с каким бесконечным терпением исправляли они все, что я в бессмысленном упрямстве портил и пачкал в их убранстве... Какой, в сущности, восхитительной была жизнь моя около них!.. Как быстро уплывает по быстрине кусок белья, случайно упущенный застывшими в холодной воде пальцами, так же быстро при, этих воспоминаниях куда-то уплывали последние остатки его сознания. Вся его душа окончательно погружалась в былое, в переживание самых незначительных эпизодов своей детской жизни. Давно желанный обруч... механическая черепаха...

Растянувшись на берегу навзничь и охватив голову руками, он целыми часами весь проникался сознанием, что был слишком счастлив, а свое благоденствие принимал, как нечто должное, это будило в нем мучительные угрызения совести и глубоко его волновало. Он был похож на человека, когда-то обладавшего большим состоящем, затем разорившегося и в своем несчастии обвиняющего исключительно самого себя за преступное нерадение.

И не об одном верном и преданном сердце скорбел теперь в одиночестве Жиль, а о трех, чистых и любвеобильных, которые бились лишь для него одного, как будто каждая сестра в родовых муках сама произвела его на свет. Как мало в детстве ценил он их самоотверженную любовь!.. А теперь? Между ним и этими дорогими существами—тысячи миль океана... И кто знает, суждено ли ему когда-либо в жизни еще раз увидать их и ощутить радостное биение их сердца, крепко сжав их в восторге свидания?!.

Вяло болтался в его руке шнур донной удочки. Вытащив ее и пересмотрев остальные шнуры, он убеждался, что вся наживка была начисто объедена рыбой. Вспомнив, что он здесь не ради одного своего удовольствия и не ради того, чтобы песней морских волн баюкать свои мечты и тайную муку, он стряхивал с себя негу и лень и серьезно принимался за дело. Но улов его по большей части, бывал очень жалким...

— И это все?!. — насмешливо встречал Виктор молодого рыбака с несколькими крохотными рыбами, которые тот нес, покачивая на тоненькой палочке. — Языком то ты, парень, видно, болтать умеешь!.. И ты не лопнул с натуги, волоча такую уйму рыбы? Или ты крупную на волю от пускаешь? Что? — ворчал моряк иронически. — Когда я ловил в свое время, меньше пяти фунтов в полчаса никогда не приносил...

— Да она не берется совсем! — вздыхал Жиль сокрушительно. — Только обсасывает червя или чуть-чуть трогает…

— Ну да, все дело; конечно, в удочке... должно быть — издевался моряк, ядовито парируя это заявления Жиля.

В те дни, когда Виктор бывал в дурном расположении духа, он с пренебрежением, как обглоданную кость, швырял пойманную Жилем рыбу у входа в пещеру, где она преспокойно и гнила на солнце.

Это обижало молодого человека, но он на Виктора не мог сердиться: в глубине души он чувствовал всю справедливость подобных упреков и воркотни.

Чем большими удобствами начинала окружаться их суровая жизнь, тем больше страдал нравственно Жиль при мысли, что, в сущности, он является только лишним ртом и еще больше от сознания, что при всем желании он превозмочь себя не может, никуда, в сущности, не годится, ни к какому полезному делу не приспособлен, по своей природе. Прежде всего ему не хватало настойчивости и упорства. Затем, и вся его мускулатура от врождённого отвращения ко всякому физическому усилию, казалось, была до такой степени атрофирована, что, несмотря на внешне мужественную осанку и здоровую структуру тела, продолжительный и усиленный труд, особенно под палящими лучами солнца, был для него положительно не по силам. Пальцы у него были нежны и слабы, руки действительно, двигались медленно и лениво. Если бы он попал на этот остров один, как бы он стал жить, как смог бы один бороться за свое существование? Разве тем, что он существует, не прилагая к этому особых усилий, он не обязан исключительно искусству и силе своего товарища, облегчавшего ему во всем борьбу с враждебной природой и работавшего за двоих?

Он очень ясно понимал все это; сознание неоспоримой зависимости своей, неотступно его преследовавшее, приводило его в отчаяние, обижало, но в тоже время не позволяло ему оскорбляться, когда он становился мишенью сарказмов Виктора или, когдатот фамильярно хлопал его по влечу или презрительно грубо с ним обращался.

Это даже, пожалуй, было для него благодетельно. Ведь, издеваясь над его неспособностью и никчемностью, Виктор, казалось, снисходительно прощал их в нем, до известной степени, извинял. И Жилю много уже раз пришлось видеть, как, после насмешек и оскорблений, вызываемых дурным расположением духа Виктор становился к нему чрезвычайно мягким и внимательным. И интонация голоса его, словно разгневанного, но сейчас жеуспокаивающегося отца, много глубже трогала сердце молодого человека, чем если бы он ясно выражал свое раскаяние в грубости и резкости своей. Жиль превосходно понимал, что они лишь проявления, вообще несдержанного характера, не умевшего владеть собою человека, и что в душе Виктор относится к нему с большим снисхождением и извиняет его физическое несовершенство.

Моряк, однако, не способен был долго быть исключительно нужным и внимательным. Продолжительно ровными отношениями он обычно не баловал Жиля.

Много работ по хозяйству поручал ему Виктор. То надо было выстругать доску, то наточить какой-нибудь инструмент, то придумать новую западню либо починить старую. Между моряком и стадом, бродившим по острову на свободе, завязалась настоящая война и из этой ежедневной борьбы, Стоившей Виктору подчас неимоверных усилий и утомления, он во что бы то ни стало решил выйти победителем. Он положительно отказывался допустить, чтобы тут, у него под боком, паслось стадо животных, которых можно использовать в виде мяса, и чтобы у него не хватило ловкости завладеть хоть одним, прирезать хоть одного. Между тем животные не уходили на далеко пастбища, но достаточно было им заметить его фигуру, как они снимались с места во мгновение ока и пугливо, не взирая ни на какие препятствия, всем стадом исчезали из глаз. Тогда он пустился на хитрость, засел однажды вечером в засаду, где, подкарауливая стадо несколько часов подряд, пустил, наконец, стрелу в пышную шерсть одного барана. Но тот, несомненно слегка раненый, ни на секунду не замедлил своей скачки. Такое руно могла пробить лишь оружейная пуля.

Обманутый в своих ожиданиях, Виктор принялся тогда копать ямы, покрывая их ветвями и травой, он думал, что животные попадут в эту ловушку. Когда это не дало никакого результата, он принялся выдумывать разные, подчас очень остроумные, западни, с предосторожностями расставляя их на тех тропинках, по которым овцы обычно ходили на водопой. Но и тут не имел успеха; можно было подумать, что животныеинстинктивно угадывали западню, чуяли ее и благоразумно обходили. Эти постоянные неудачи страшно злили моряка и выводили его из себя.

Продолжались они с месяц. Менее настойчивый и сильный, но более рассудительный Жиль давно потерял всякую надежду на успех. Но однажды утром, обследуя западни и подходя к одной из них, имевшей вид простой черной петли, прилаженной поперек тропинки, точь-в-точь такой, в какую во Франции ловят косуль, — Жиль, шедший впереди, сквозь листву разглядел какое-то темно-серое пятно. То оказался большой жирный ягненок, попавший в гибкую петлю головой. Виктор в два прыжка очутился около своей добычи. Задыхавшееся животное еще дышало. Схватив его за уши, и крепко держа его между ног, моряк верной рукой моментально, с какой-то дикой радостью, перерезал ему горло. Жиль содрогнулся. Вдруг, недалеко от них, в чаще они услышали тревожное блеяние и шум от какого-то удалявшегосяживотного.

— Ах, черт возьми! Ведь, это матка! Она была там!.. Вот стерва-то! Ведь, и она могла попасться — вскричал Виктор, поднимаясь с колен.

С его лица градом струился пот. У его ног распростерт был мертвый ягненок, протянув лапы с головой, в большой луже крови, обильно лившейся из разрезанного горла. В этот сравнительно прохладный час утра в кустарниках царила полнейшая тишина только вдали, несколько минут, слышался треск сучьев под ногами убегавшей овцы и шорох потревоженной листвы.

Моряк, взглянув на тушу пойманного ягненка крепко выругался и, подняв правую руку, с силою воткнул два раза подряд свой нож по самую рукоятку в его внутренности.

— Это зачем же?.. — бледнея от ужаса, пробормотал Жиль.

— А за других!..

Словно отведя душу на убитом животном, он пришел в себя и успокоился, ожесточение его прошло. Привязав ягненка за ноги к длинной, прочной жерди, они, взявшись за её концы, потащили его к пещере. Освежевали они его и разрубили на части ровно через час. Еще до полудня на прочный вертел, который они соорудили над костром, они надели целую четверть баранины.

Стоя над куском аппетитного мяса возле вертела, Виктор то поворачивал его, то, заложив назад руки и расставив ноги, с умилением следил за тем, как огонь лижет поджаристую корку. Жиль наблюдал за огнем, подкладывая в угли сухие сучья, и тоже облизывался от предвкушения предстоящего пиршества.

Они не ушли и не переменили поз даже тогда, когда солнечные лучи добрались до них, в защиту от них они только, как могли, прикрыли голову пальмовым листом. Наконец, кожа на мясе стала глянцевито поджаристой, мясо показалось им достаточно поджаренным они разрезали его на части и стали обедать.

Моряк ел с жадностью, он был сильно голоден. Но взглянув на Жиля и собираясь о чем-то спросить его он вдруг заметил, что тот сидит понуря голову, не ест словно кусок застрял у него в горле, а по щекам его текут слезы.

— Чего же это ты, глупый малый? — взволнованный, очевидно, тою же мыслью, которая вызвала слезы у его товарища, спросил он, мрачно поглядев на него и в свою очередь глубоко вздохнул. Нож, на котором он нес в рот кусок мяса, заметно дрогнул в его руке.

— Как у нас дома?.. Знаю! И пахнет также!.. Скверная, брат, штука, — пробормотал Виктор. — И вот поди-ж ты, — размышлял он, — как странно человек устроен! Кусок бараньего окорока может как подействовать!.. Просто всю душу вывернул!..

Полным глубокого недоумения жестом Жиль молча согласился с этим замечанием, точно выразившим и его настроение. Он расстроенно поглядел на товарища и оба они в глубокой задумчивости, забыв про еду, просидели так нисколько минут, почувствовав между собою тесную связь, вспыхнувшую на почве общих далеких и теплых воспоминаний...

Затем, оба, уже не спеша, принялись за прерванную еду.

Тысячи смутных представлений взволновали их обоих, из этих представлений самыеясные навевали такую тоску, что даже само мясо, казалось, получало горьковатый привкус и плохо шло в горло.

Жилю вспомнилось детство, когда по вторникам по издавна заведенному обычаю, в его семье к ужину обязательно подавалась баранина под сладким фасолевым соусом. Виктор видел перед собою это же блюдо, традиционное на всяком праздничном столе его рабочей семьи в годовые и национальные праздничные дни, на крестинах и свадьбах...

Обоим вспомнились разные уголки милой родины, люди, дружбу которых тогда они не ценили и на которую тогда мало обращали внимания; целый ряд мелких, таких не имевших никакого значения, привычек и традиций, в их глазах при воспоминаниях получал теперь совсем иной смысл; сквозь призму настоящего, прошлое казалось им самым счастливом временем, а ароматные испарения от этого жаренного мяса были им и тягостно и в тоже время такими упоительно сладкими.

Издалека до них доносился шум мощных ударов прибоя и, в особенности на впечатлительного Жиля, он производил мучительное впечатление грубого голоса незримой и неумолимо суровой стражи, охранявшей их место заключения...

Съев несколько ломтей ягнятины, они взялись за свою обычную еду — фрукты и проглотили их с необычайной жадностью, словно находя в них какой-то особый вкус, словно только что насытившись жареным, хотели заставить себя забыть его вкус.

Эта первая удача вернула им безмятежный покой. Виктор слишком устал, чтобы опять начинать охоту за овцами и, как он не упрекал себя в этом, эта доставшаяся ему с таким трудом первая добыча радовала его гораздо меньше, чем он думал. Теперь все его ближайшие планы склонялись к тому, чтобы охотиться за более доступной дичью и более разнообразить стол. Но подобной охоты не было достаточно, чтобы губить все его свободное время. На это ежедневно по утрам требовалось, в общем, не больше часа. Запас пищи делался на один день, покрытый свежими листьями и положенный в тени прохладной пещеры, он не портился до вечера.

И сильным, здоровым человеком, каким был Виктор, начинала овладевать скука и тоска по физическому труду. Никакое другое занятие, не требовавшее мускульной деятельности, не могло рассеять их у этого мало развитого умственно человека. Изредка Жиль пытался втянуть его в разговор на общие темы, но смотря по настроению, большей частью, мрачному и угрюмому, тот отвечал либо желчными тирадами о неравенстве человеческой судьбы, либо, опершись руками на колени и понуря голову, сидя сгорбившись в тени пещеры, отвечал одними междометиями и невнятным мычаньем.

Или вдруг, сорвавшись с места, стремглав убегал либо в какое-нибудь более или менее глубокие соседние сухие овраги, исполосовывавшие остров по всем направлениям, а чаще на холм, где с тупым отчаянием во взоре дико уставлялся на океан и далеко во все стороны расстилавшийся горизонт.

Иногда его, очевидно, прямо искушал ящик с инструментами и Жиль удивлялся странному выражению его лица, когда он, стоя над этим ящиком, задумчиво перебирал их, словно придумывая себе работу. С восхищением, смешанным с какою-то нежностью, он долго глядел на них и, не выдержав, схватывал либо топор, либо рубанок. Скоро он зарывался в целый ворох стружек или щеп и его лицо принимало тогда сосредоточенно серьезное выражение погруженного в свое дело плотника и в то же время довольного и счастливого человека.

Глядя на него, Жилю, которому нечего было делать, становилось положительно завидно.

— О, если бы у меня теперь были книги! — мечтал он, с сокрушением вздыхая.

Однажды вечером Виктор вдруг сказал:

— Вот что, виконт!.. По-твоему, видно, и достаточно забавно, и удобно, и даже вполне практично, нам тут, как дикому зверю, валяться в этой подземной конуре! А мне это начинает действовать на нервную систему... Во время рыбной ловли надумал я одну комбинацию... Мы себе выстроим хижину. Уж давным-давно, еще на родине, под хмельком, мечтал я о том, чтобы собственным домиком обзавестись… А лесу тут сколько хочешь!..

— А сколько труда на это надо? Ты об этом думал? — вздохнул Жиль.

— А руки то у нас на что? — возразил моряк. Могу похвалиться: мои кое на что еще годятся! Я тебя кое чему научу. В работе я очень требователен и самый отъявленный лентяй, и бездельник в моих руках шелковым становится. Ты в первыенедели, полагаю, хорошо видел, кто в проклятущую жару эту таскал на пик трёхпудовые вязанки хвороста, когда мы там жгли огонь и кто его поддерживал, когда он гас...

— Это все так, — возражал Жиль, — но строить это совсем другое дело! Ты сообрази, сколько труда тебе стоит смастерить хоть небольшую скамейку!

— И вовсе не столько, сколько ты воображаешь! — упорно стоял на своем Виктор, вставая и медленно поворачиваясь к Жилю.

Резко, словно ни к кому не обращаясь, он бросил в темноту пещеры, где сидел Жиль:

— Как я сказал, так и будет! Завтра начинаем!!

Место для постройки долго искать им не пришлось.

В ближайшей к пещере и достаточно затененной деревьями долине Виктор нашел ровную площадку обмерил ее и своим выбором остался совершенно доволен. Громадные стволы старого бамбука, легкого и прочного материала, украшали опушку узкой лесной прогалины. И вода была по близости. К будущей постройке они притащили все необходимое: лопаты и заступы, железную проволоку, ящик с инструментами, топоры и наковальню, оставив в пещере лишь необходимые для ежедневного пользования вещи, на чем настоял исключительно Жиль, так как моряк хотел решительно все забрать на место постройки.

В суровом молчании, обычно свойственном ему, когда он был особенно увлечен работой, Виктор с истинным удовольствием покинув пещеру, и устроился на вольном воздухе около места будущих работ. В нем проснулся инстинкт рабочего жителя городского предместья, заботливо присматривающего за своей лачугой и, без всякой подготовки, смотря по надобности, превращающегося то в штукатура, то в кровельщика или маляра, то в садовника, если перед домиком у него есть хоть крохотный палисадник, несмотря на то, что все имущество такого бедняка два узла с разным хламом да три сундука.

Четыре дня подряд работали они и Виктор, как будто, никакой усталости еще не чувствовал. Вечеромчетвёртого дня Жиль бросился на землю, обхватил голову руками, закрыв ими и лицо, и лежал, как подкошенный, не шевелясь, на самом солнечном припеке.

— Что это еще с тобой стряслось? — спросил Виктор.

— Я смертельно устал. Вот что! — глухо ответил Жиль.

— Да отчего же? — забеспокоился моряк.

— Ото всего! Решительно ото всего! —взмолился с тоской молодой человек.

От тяжелой мотыги, увесистых топоров, прополки трав, от непосильной возни с лежавшими в траве срубленными стволами бамбука...

— Что это за преждевременные роды у тебя! — возмутился Виктор, —Нечего тут охать о чрезмерной усталости; подождал бы хоть, пока настоящее дело начнется, настоящая постройка! Просто ты мокрая курица! — с негодованием сплюнул он.

Жиль заплакал.

Чувство собственного ничтожества и слабосилия стыд и оскорбленное самолюбие вызвали горячие слезы. Эта грубая работа не только утомляла, не только надламывала последние остатки сил физических, но и унижала его. Ведь, и на этом затерянном в океане клочке земли он в душе не перестал чувствовать себя интеллигентом-дворянином и невозможность избежать, ссылаясь на свое происхождение и родовитость, порою очень грязной работы, ставили его ежеминутно в самое тяжелое положение. И без того Виктор при всяком удобном случае иронически подчеркивал его происхождение и оттого, что наравне с этим грубым мужиком он вынужден был переносить лишения и работать плечо о плечо, он страдал куда больше, чем от самих лишений. В эту минуту он искренне гнушался Виктора.

Следующим утром, отдохнув и придя в себя он проклинал свою неблагодарность и понурясь покорно взял заступ в руки, упрекая себя в неуместной и глупой гордости. Вечером того же дня он, однако, почувствовал себя опять прескверно. Его бил сильный лихорадочный озноб и, когда он воротился домой к обеду, ломота во всем теле стала невыносимой.

Сон вовсе не принес ему облегчения. К утру он весь дрожал, во рту была страшная горечь и, чтобы не застонать, он крепко стискивал зубы. Выжав в чистую, холодную воду сок нескольких кислых плодов, вкусом напоминавших лимон, Виктор несколько раз давал ему напиться и, наконец, сев у его изголовья, чтобы не обеспокоить больного, взял его за правую руку и долго, сочувственно пожимая, держал в своей. В полутьме пещеры Жилю было едва видно его лицо, бесконечно нежное, никогда еще не виденное выражение устремлённого на него взгляда Виктора его глубоко трогало.

«Как он мне предан!» — проносилось в его больном мозгу в минуты сознания. — «Ведь, он мне и друг, и брат! Мне так худо, а как он за мной ухаживает!» — в восторге повторял Жиль. И теплое нежное чувство наполняло его умилением.

Чтобы заставить его пропотеть, Виктор заботливо укрыл его всеми имевшимися у них шкурамиЖиля стесняла их тяжесть, но он покорно сносил это неудобство в угоду товарищу. Как всякий, в опасной болезни, верит в первогопопавшегося, пытающегося помочь человека, так и Жиль безусловно верил в этогонеопытного рабочего и ждал от него облегчения. Словно в лицо какого-нибудь ученого профессора, всматривался больной в выражение лица этого полнейшего невежды и временами пытался определить по нему диагноз своего недуга. Но необходимое для этого усилие было мучительно тяжело для его больного мозга, мысли поминутно разбегались и испарялись из его головы, как легкое дуновение воздуха.

Болезненное состояние Жиля длилось двое суток. Затем жар начал спадать и так пугавший Виктора остеклянелый, остановившийся взгляд больного стал более живым и сознательным. В пещере стояла невыносимая духота раскаленной печи. Взвалив в один прекрасный тихий вечер выздоравливающего на плечи, моряк перенес его на лужайку под деревья.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивала эта заботливая сиделка. — Хорошо ли тебе дышать тут?

Молодой человек отвечал утвердительным кивком головы.

— Во всяком случае ты себя здесь лучше будешь чувствовать, чем в нашем знаменитом замке, — шутил моряк. — Вздохнешь хоть на чистом воздухе!

Жиль с улыбкой кивал головой.

— Я болезни хорошо лечить умею. И людей, и скота! — хвастался Виктор. — Представь себе, на «Ундине» раз у нас здоровая снасть упала с рангоута и нашей судовой собаке лапу перешибла. Ну, выла она, конечно, отчаянно. Выла да мучилась так, что молодые матросы, конечно, уж за борт ее вышвырнуть собирались. Я им и говорю: оставьте! Вылечу! И что ж ты думаешь? Вылечил! В планшетки, понимаешь, завидел. Да! А через месяц пес даже не хромал нисколько, на всех четырех по делу опять носился, как ни в чем не бывало!..

К горлу Жиля подступал какой-то клубок душившего его чувства от невыразимой нежности к этому простодушному парню.

— Честное слово!.. Счастливый это пес был!.. — после некоторого молчания прибавил Виктор не без гордости вспоминая этот эпизод, это маленькое доброе дело, мечтательно уставился на темнеющее вечернее небо.

На другое утро он убежал чем свет и принялся за постройку. Жиль был крайне изумлен, когда он вернулся около полудня: только чтобы повидать его и заботливо справиться о его здоровье этому доброму малому по адскому пеклу пришлось пройти больше трех четвертей часа.

Довольно сильные пароксизмы лихорадки, не имевшие, однако, прежнегоопасного характера, повторились у Жиля один за другим еще два, три раза. Объяснялись они не столько климатом острова, сколько чрезмерными лишениями первых недель и усталостью. При каждом таком приступе лихорадки Виктор сильно тревожился. Но скоро они стали слабеть и, наконец, совсем прекратились. Жиль, казалось, совершенно оправился. Питательная пища и полный покой постепенно вернули ему силы настолько, что, увидав однажды Виктора с большим кувшином отправлявшегося за водой, он выразил желавшее идти с ним вместе к ручью.

Товарищ серьезно и даже с некоторым оттенком пренебрежения поглядел на него:

— Нет. Это то уж вовсе не по тебе. Много будешь прыгать — еще шкуру потеряешь! Опять раскиснешь!..

— Уверяю тебя...—начал было Жиль.

— Ерунда! — отрезал моряк. —Я сказал нет! И кончено! Здесь я распоряжаюсь!

Ударив Жиля слегка по шее, он заставил его сесть на кровать. Ноги его, действительно, еще были слабы.

— У самого ноги трясутся, а туда же!.. Неженка!.. — И не слушая Жиля, ушёл.

Вернувшись он бросил ему на колени свой тростниковый плащ, случайно разорвавшийся по дороге.

— Ну вот, если хочешь быть полезным, почини хоть эту хламиду... Ты видал, как я работаю, поработай и ты.

Жиль сначала не решался. Но Виктор настаивал:

— Ведь, это совсем по твоей части! Пальцы у тебя проворные, терпения у тебя, кажется, хватит. Ты достаточно ловок и вкус у тебя есть. С твоим прилежащем, да коли еще наловчишься, настоящая из тебя японка выйдет!

VI

С этого дня труд свой они поделили.

В том товариществе, которое они из себя представляли, один взял на себя, по молчаливому согласию, добровольно и по взаимному снисхождению к силамкаждого, соответственно своим способностям, активную роль, заботу о борьбе за существование и чернуюработу, другой—обязанности по их несложному хозяйству.

И если Жиль сначала не хотел браться за починкупорванного плаща, то вовсе не потому, что не хотел бы оказать услуги, потребованной от него товарищем, а исключительно потому, что искренно считал себя неспособным к подобному труду. Его неумелость неприспособленность уже давно стали для него не требующими доказательства аксиомами. Множество раз пришлось ему в них убеждаться и, в конце концов, он сам твердо поверил, что решительно ни к чему не годен. На самом деле это вовсе не значило, что руки его ни к чему не годились, просто только ни к какому грубому физическому труду они не привыкли.

На другой день, оставшись один, он робко и не уверенно стал подбирать подходящий материал для починки в куче принесённого Виктором тростника. Стебли его, из которых соорудил себе эту хламиду Моряк были связаны между собою тонкими и гибкими лианами, которые, высыхая, разумеется, легко ломались Осмотрев работу Виктора внимательно, Жиль решил, в порванных местах заменить их тонкой бечёвкой. Каково же было его удивление, когда, против его собственного ожидания, работа вовсе не оказалась такой хитрой, пошла она быстро и результат её, в общем получился весьма удовлетворительный: плащ не только был превосходно починен, но стал много прочнее Первая его задача была выполнена, быть может, хоть и не очень искусно, за то в доброй воле, охоте и добросовестности новому портному отказать было никак невозможно.

Вернувшись с постройки, Виктор сейчас же заметил свой плащ починенным, вынес его из пещеры на солнце и долго, и внимательно его разглядывал.

— Вот видишь! — сказал он, вернувшись, добродушным и столь редким у него в последнее время тоном.—Вот видишь, мантия-то моя, как новая; пожалуй, даже, лучше!.. Значит, коли ты захочешь, вовсе уж ты не такая дрянь, как ты о себе воображаешь! Починено в аккурат!..

Молодой человек вспыхнул от удовольствия при таком необычайном комплименте: так скуп был обычно на похвалу Виктор по его адресу. Он смотрел на копошившегося у костра товарища и любовался своей работой с некоторой гордостью и радостью при мысли, что отныне никто, как он, Жиль будет одевать Виктора.

Словно человек, долго мучимый тяжкими угрызениями совести, теперь он радовался, получив, наконец, возможность успокоить ее, начав выплачивать, лежавший на нем долг. Не мог же он, в самом деле, сидеть вечно, сложа руки, и, хотя деятельность эта всё-таки была ему не совсем по душе, между ним и Вик тором, как ему казалось, не было уже того неравенства, той прежней пропасти, за которую тот имел право третировать его, как тунеядца. Услугу Виктору он, ведь, оказал сейчас же, как только тот попросил его. Впереди ему уже мерещился целый ряд подобных услуг, и он начал мечтать о том, чтобы такое сделать, чтобы заслужить такую же ценную похвалу товарища, какой он удостоился сегодня, и даже такое, что возвысило бы его в глазах Виктора и чем он, быть может, даже заслужил бы его уважение.

Ведь, не в одной задуманной моряком постройке было дело. В их существовании были и другие нужды, пока всей тяжестью ложившиеся на Виктора: это мелочные „домашние“заботы. Их надо было снять с него. Пока товарищ на работе, почему бы Жилю не облегчить его труд и не взять на себя приготовление пищи, уборку пещеры, починку утвари?.. Всякий труд: и тяжелый, и лёгкий. Опытность в этом у него явится быстро, стоит только захотеть, стоит сделать лишь небольшое над собой усилие и, пожалуй, ему все удастся, он со всем справится...

Жажда деятельности и подъем духа охватили теперь Жиля. Решимость его была твердой, и он горел нетерпением поскорее приступить к делу. Благородный по природе, но робкий, нерешительный он не раз задавал себе вопрос, может ли он взять на себя все эти обязанности и в то же время с жаром мечтал о немедленной помощи Виктору. Мечтал всю бессонную ночь и волновался ужасно.

Вернувшись с работы, Виктор заметил, что постель его аккуратно прибрана, на столе стояла миска с горячим супом, пол пещеры был начисто выметен. Прежнего хаоса, когда многие вещи просто в беспорядке валялись по углам, — как не бывало; все нашло свое место и было в порядке расставлено или развешано по стенам.

Моряк, поглядел на все это, не сказал ни слова, но после обеда добродушно и благосклонно похвал его, хотя прожевать полусырое и, как следует, непроверенное мясо ему стоило не малого труда.

Успехи Жиля, в роли молодой хозяйки, день ото дня становились поразительнее. В течение двух недель он до того весь был поглощен одной мыслью быть чем-нибудь полезным товарищу и этот труд был так ему приятен и увлекателен, что он забывал думать о себе, от прежних печальных мыслей не осталось и следа. Прежде он без отвращения не мог даже дотронуться до убитой дичи или животного, его нервы не выдерживали вида крови и сырого мяса, а теперь он, как ни в чем не бывало, словно он всю жизнь провел в мясной, живо подхватывал брошенную ему Виктором на порог дичь, ловко сдирал с неё шкуру, ощипывал перья, потрошил, резал. Все кухонные обязанности и заботы по хозяйству перешли теперь к нему. Между делом он улучал минуту сбегать к морю и изловить какую-нибудь крупную рыбу, сходить в ближайший овраг за свежим сеном для постелей, или в соседний кустарник за валежником для очага. Единственная тонкая пижама, в которой он спасся во время кораблекрушения, давным-давно висела на нем клочьями, в ней даже не было уже рукавов. Из крепкогоотборного тростника, предварительно как следует обработав его, он не без труда смастерил себе такой же, как у Виктора, плащ и из тростника же, но, конечно, с гораздо большим трудом,—кое какое подобие штанов для себя и товарища, и этот скромный труд нисколько не утомлял его, не был ему в тягость, он не имел ни минуты свободной, ему некогда было скучать, хотя по целым дням он оставался теперь один в пещере, некогда было отдаваться так угнетавшим его прежде мыслям и воспоминаниям.

Временами, вместо отдыха, он взбирался на гребень холма, чтобы бросить взгляд на широкий океанский простор, в надежде увидеть там долгожданное судно, или далекий дымок парохода. Но, увы, с каждым днем надежда эта была все слабее — она неизменно каждый раз обманывала его.

Виктор строил хижину и охотился. Только в самые жаркие часы он бросал работу, около полудня завтракал там же, на поляне, и опять принимался за работу, довольствуясь всего двумя, тремя часами отдыха за весь день. По правде сказать, дичь, в изобилии водившаяся кругом, почти не интересовала его или, во всяком случае, много меньше, чём хижина, постройку которой он и решил довести до конца. С инструментами в руках, в куче щепы, перед натасканным строевым лесом работящий парень с таким увлечением занимался своим делом, что, как и Жиль, положительно забывал о всем окружающем. Изредка он приглашал и товарища поглядеть на свои успехи, но брать в руки заступ либо топор он никогда ему на позволял. Не позволял даже держать бамбуковый ствол, который он тяжелой колотушкой вбивал в землю, как остов для будущих стен хижины.

— Не для твоих это рук! Поди прочь!— ворчливо повторял он. — Убери руки! Живо! Не то по пальцам двину! — грозил он, размахивая громадной палицей, если Жиль делал вид, что хочет ему помогать.

Однажды, поздно вечером, ложась спать, Виктор сказал:

— А, ведь, подумать, словно мы с тобой дома!.. Гляди-ка, там, далеко, степи... И живут они так же, нисколько, пожалуй, не лучше наших... И леса!.. Помнишь, дровосеки, угольщики!..

— Помню. Конечно, помню! Знал я дровосеков...

— И в глаза, поди, их не видывал! — усомнился Виктор.

— Ну, коекого-то видел!.. Определенно, конечно, их не знал. Это ты прав!.. Но в пустынных частях Верхней Савойи, где мне суждено было проживать еще маленьким, помню, им в неделюраз на гору подымали пищу...

—Падаль какая-то, мерзость, а не жизнь! вдруг заворчал моряк, тряхнув головой. — А скажи, пожалуйста, когда это все кончится?—вспыхнул он— Мне этой гадости по горло. И уж из горла торчит!.. Конечно, день да ночь —сутки прочь! Кое-как миришься! Дней у Бога, говорят, много...

—Да тяжело то как для тебя, так и для меня —вздохнул Жиль.

Моряк взглянул на него в упор сердито:

—Ну, твое дело, графчик, совсем другое! Ты совершенно другая статья, — отчеканил он. — Видел ты, скажем, одно свое яблочко, ну одно, другое, третье... Больше тебе и смотреть нечего— все видел! И ничего, все-таки, не знаешь! А поставил бы ты себя на мою линию, когда человек женат!..

— Но и у меня родные!.. Три сестры, отец...

— Говорю тебе — это не одно и тоже, — упрямо твердил Виктор.—У твоих бабенок, если и допустим, что они по тебе тоскуют и в тебе души не чаяли мужья есть, ребята... А кто моей женке бедной да сиротам несчастным поможет?..

Жиль опять заикнулся было о помощи и покровительстве общества.

— Общества? Да! Попал пальцем в небо! Мели больше!.. Не порол бы хоть ерунды! Слушать тебятошно, виконт!—ворчал моряк, видимо обозленный.

Он несколько раз глубоко вздохнул, отмахнулся от назойливо пристававших москитов и молча уставился на красную рожу подымавшейся сморя ис любопытством заглядывавшей в пещеру луны.

Жиль с тревожным любопытством наблюдал за ним. Вот уже в течении целых недель, по однообразию их жизни, казавшихся им долгими месяцами, ничем не нарушалось царившее между ними согласие. И теперь он положительно не мог понять, что значила та неожиданно быстрая смена хорошего настроена Виктора это раздражение, злобные, полный вызывающей, оскорбительной горечи речи. Какие мрачные мысли опять бродят в этой сумасбродной голове?

«Может быть, я невольно чем-нибудь досадил ему» — с беспокойством спрашивал себя молодой человек, стараясь объяснить себе эту перемену. Чтобы проверить себя и уяснить причины тоски, очевидно, напавшей на товарища, и считая ее просто временным капризом, Жиль попробовал было, спустя некоторое время, завязать осторожный разговор на тему, ничего не имевшую общего с их положением, но никакого успеха не имел: моряк угрюмо молчал, либо еле отвечал ему.

С этой волшебно-прекрасной, тихой, удивительно ясной лунной ночи с крупными бриллиантами звезд на темном небе настроение Виктора совершенно неожиданно и резко изменилось. Словно, кто подменил Жилю его товарища.

Теперь Жиль не видел его иначе, как мрачным озабоченным. Он ни о чем не говорил с Жилем, кромесамогонеобходимого, да и то больше с нетерпением подергиваясь или мимикой дополняя скупо роняемые слова. Всякое неожиданное появление Жиля на постройке, видимо, приводило его в большое смущение...

И весь пыл, все рвете к работе у моряка словно Испарилось. После нескольких минут вялой работы, Несчастный со вздохом бросал топор или заступ и целыми часами, словно колода, лежал почти без движения, переменяя позу лишь для того, чтобы переползти в тень, когда жгучие отвесные лучи солнца начинали слишком припекать его.

Порой, стиснув зубы, он рычал, как зверь, и, будто встряхиваясь, с удвоенной силой и злобой принимался за работу. Дождем сыпались тогда кругом щепки, топор летал, как бешенный в его руке, одна за другой из земли вырастали сваи будущего жилища, но через полчаса, он, как сноп, весь обливаясь потом с хрипом в груди, бессильно задыхаясь, падал навзничь и лежал, как мертвый.

Обычно, если он выходил на охоту, ни одна стрела его не пропадала даром. Но сколько теперь птиц и четвероногих, которых он подпускал на выстрел, ускользали от него по его невнимательности или рассеянности прежде, чем он, наконец, настолько овладевал собою, чтобы убить что-нибудь из своего не знавшего промаха лука. В самую лютую жару он шатался по острову, напоминая собою человека, снедаемого какою-то внутренней мучительной болью намеренно физически утомляющего себя до крайности, чтобы усталостью заглушить свою душевную муку. Для него не было тогда никаких препятствий,которые могли бы задержать его в этих беспрерывных странствованиях, где он рисковал получить солнечный удар. Порой он бросался во встречные, преграждавшие ему путь ручьи, переходил их вброд по шею, одновременно утоляя жажду и освежая свое разгоряченное тело.

Есть ли на светекакое-либо другое более относительное, более растяжимое понятие, чем чувство человеческого благополучия и благоденствия?

Чем больше Виктор в своих, полных лишения скитаниях по острову должен был изыскивать средства к поддержанию жизни, тем меньше мысль об этой необходимости могла овладеть им всецело и надолго!

Он проклинал, плакал от неудач, умилялся, но и этих душевных эмоциях воля не принимала заметного участия. Главной задачей его было чем-нибудь утолить голод и, чем можно, скрасить условия своей жизни, безнадежное будущее которой делало его вдвойне несчастным.

Если судьба оставшейся на родине жены и детейбеспокоила его, то достаточно было ему сравнить их судьбу со своею незавидной долею, чтобы весь ужас последней показался ему бесконечно мрачнее, и чтобы перестать о них сокрушаться. Они всё-таки — на людях, а ему ни от кого, кроме как от самого себя, помощи искать не приходится. Теперь, когда в их совместной жизни стало больше порядка, появился даже некоторый относительный достаток, когда над его головой был, по крайней мере, хоть свод пещеры, и часть его наименее обременительных, но мелочных к надоедливых забот взял на себя его товарищ по несчастью, много легче стала для него жизнь, которая в первые недели стоила ему стольких сил и такого колоссального напряжения их, но вместе с этим физическим благоденствием стали просыпаться дурные инстинкты, старинные унаследованные и благоприобретённые навыки гуляки, бабника и картежника, стали все чаще вставать минувшие образы, дразнящие и манящие... Он изнывал под тяжестью тех мучительных желаний,которые лишь временно дремали в его душе и теперь становились особенно жгучими, болезненно-напряженными и невыносимыми, именно вследствие того, что он так долго забывал о них. И прежде всего это были учащавшиеся позывы к табаку, алкоголю и картам.

В дымке воспоминаний все чаще, как недосягаемо-желанное видение, вставала пред ним его низкая темноватая комната в Гавре, где текли его дни рядом с женой, вечно испуганной его грубостью женщиной, теперь столь желанной его сердцу, к которой так стремились все его физиологические порывы. Там сидит она за починкой чулка, а рядом с ней его худенькие, оборванные, очень хорошенькие, словно ангелочки, улыбающаяся дети, всегда с таким неподдельным ужасом прятавшиеся за спиной матери, когда он вваливался домой выпивши. А ведь, они все то лучшее, что только осталось у него в жизни! Его единственная любовь!

С какой силой охватывала его теперь глубокая нежность к этим заброшенным детям, к вечно перепуганной подруге, как казнил себя он за преступное невнимание, как всей душой стремился к ним.Сердце его словно свинцом налитое, тяжело стучало в груди и по утрам, с самого восхода солнца, его движения были как бы скованны непобедимой апатией.

Виктор не был сентиментальным. После этих печальных воспоминаний мысль его все чаще возвращалась к той, о которой теперь он начинал безумцу страстно мечтать, о её женской ласке, которой он теперь, увы, был лишен. Бог знает насколько. Забывались все отрицательные стороны этой женщины, ссоры и её попреки, в памяти оживала интимная жизнь с нею, раздражающие представления обладания еёмолодым телом, супружеские ночи в одной постели...

Под этим ослепительно ярким или изредка пасмурным небом тропиков это было настоящей мукой вдруг, на долго? отбывавшей у него охоту к труду и обрекавшей его, как затравленного, испуганного и гонимого зверя, на бесцельное бегство по дремучим лесам и бескрайный степям острова.

С тяжко бьющимся сердцем, стучавшей в висках кровью, воспаленными похотью глазами, весь во власти соблазнительно сладострастных видений, он постепенно все больше и больше становился жертвой навязчивой идеи, пожиравшей его чувственным огней. Все его до последней степени напряжённые чувства настойчиво искали исхода, удовлетворения, разряда...

Из самолюбия он себя сначала сдерживал перед Жилем.

Этот грубый и властный человек презирал женщин в душе и сознаться в том, что именно их то ему и не хватало, что отсутствие их сводило его с ума, казалось ему страшно унизительным. Но настал однажды день, когда молчать он дольше не мог, когда это стало слишком невыносимо. Для его экспансивной натуры было двойной мукой страстно мечтать о чем-нибудь и не поделиться с кем-нибудь своими мечтами. И он поборол свое самолюбие...

Как человек, в душе которого большой грех или преступление, в котором ему и хочется, и стыдно сознаться, как кошка, ласкающаяся у ног хозяина, в ожидании, что ее погладят, и Виктор начал осторожно искать предлога к разговору на эту тему, чтобы дать понять товарищу, о чем он так неотступно думает.

Жиль понял это по его, полным страдания взглядам и по его бесконечно сокрушенным вздохам и вынес убеждение, что в эти последние дни с его Виктором творится что-то неладное, что он переживает какую-то тяжелую муку.

Но сам предлагать вопросов не решался из боязни быть ложно понятым, из деликатности, свойственной человеку благовоспитанному и, хоть заинтересован он был до чрезвычайности, ни малейшего намека на мучившее его любопытство не подавал, не делал первый шага, чтобы вызвать товарища на откровенный разговор, ограничившись лишь особо внимательным и предупредительным к нему отношением…

Со стороны, действительно, можно было подумать, что печальные вздохи и скорбные мины Виктора его нисколько не интересуют, до такой степени он мало обращал на них внимания и равнодушно занимался своими обычными хозяйственными делами.

Так дольше не могло продолжаться и, в один прекрасный вечер Виктор, в тоскливой позе сидя у костра, сбросив с ресниц набежавшую слезу, задушу хватающим тоном, словно ни к кому не обращаясь, наконец, выронил:

— Если так долго будет — я сдохну!..

— Что так? — с замиранием сердца спросил Жиль.

— Жена из головы не выходит!.. Сколько я ни боился, не дает она мне покоя! Это уж слишком!.. Ни днем, ни ночью нет от этого передышки! — Заговорил он горестно.

— Понимаю! — перевел с него взглядЖильсочувственно кивнув годовой. — Понимаю!.. Дети…

— Ничего не дети почти грубо перебил его моряк. — Разве я сказал дети? Что? Если яо жене говорю, при чем тут дети? Это совсем другое дело... Бабу бы мне теперь свою, вот что! — сделал он руками жест, словно обнимая кого-то. — Ведь мужчина же я, чёрт меня возьми совсем! — выкрикнул он и крепко сцепил пальцы. Глаза его дико сверкнули и налились кровью. — Да! Не тряпка кая, а здоровый мужик! Сорок тысяч дьяволов! Мне бабу нужно, а коли её нет, так это не жизнь, а навоз, вот что! — вскочил он, как разъяренный бык и, понурив голову, принялся свирепо шагать взад и вперед по площадке.

Жиль отчаянно вспыхнул.

—Н... н... ет, — замялся Жиль. — Иногда я и сам об этом подумываю...

—Ах ты, иезуит этакий! — вскричал моряк в каком-то восхищении.— А товарищу ни гу-гу! А?

На самом деле Жиль до этого совершенно не чувствительно переносил половое воздержание, но, наблюдая за Виктором, начинал догадываться, что и на ней самом оно скоро должно отозваться болезненно. Впечатление это и догадка усилились, когда моряк с возбуждением, обычным своим сквернословием и не стесняясь в выражениях, стал жаловаться на проснувшийся в нем чувственный голод. То, чему своими выражениями он не умел придать драматической формы, он дополнял весьма недвусмысленными жестами. Говорил он, то полузакрыв глаза и неподвижно уставившись в тлеющее угли костра, с неприятным грубым лицом, то понижая голос, и тогда в его шёпоте слышалась дикая страсть, сказывалась определённая животная похоть.

После этого разговора Жиль чувствовал какую странную расслабленность. Весь следующий день, пока с работы не вернулся Виктор, у него из головы не выходили те грязные выражения, которые он слышал от своего товарища накануне; те развратные циничные жесты, которыми тот обильно уснащал свою речь страшно раздражали его чувственность и интриговали его. Жиль смаковал их и даже находил в их какую-то своеобразную заманчивую прелесть.

Ни Жиль, ни Виктор не были чувственно извращенными людьми, но сытная пища, постоянное пребывание на чистом воздухе, тропическая жара и полунагое тело обоих делали свое дело, медленно, но верно будили чувственность обоих.

Виктор был в восторге, словно исповедь перед товарищем на самом д еле принесла ему облегчение. Носить в себе затаенные сомнения, укоры совести и вообще внутренние переживания, не поделившись ими с кем-нибудь,—не дано ограниченным людям. Боль, которую они чувствуют от таких психических эмоций,теряет свою остроту, если их кто-нибудь с этими людьми разделяет, когда ее они могут кому-нибудь высказать.

И от резкого, продолжительного,определенного ощущения недовольства своим положением, Виктор пришёл к целому ряду быстро сменявшихся, но именно благодаря своему крайнему разнообразию, менее мучительных и горестных воспоминаний.

Не боясь оскорбления своего самолюбия со стороны Жиля, теперь, в особенности, по вечерам, когда его особенно мучили чувственный желания, он стал распространяться уже не об одной своей жене, а обо всехтех женщинах, с которыми он бывал в мимолетной связи во всех странах мира, во всех портовых городах, куда забрасывала его судьба. Его воспоминания были окрашены своеобразной грубой поэзией, но, несмотря на прикрасы, которыми он хотел смягчить эту грубость, нет-нет, да и проскальзывалинамеки на разные его подлые проделки с этими несчастными женщинами. Там он не платил им и удирал, воспользовавшись ими, не имея ни гроша в кармане, там не остановился перед побоями, там подсунул фальшивую бумажку... Из его рассказов можно было заключить, что грязные чувства и намерения частенько руководили этим дикарем-европейцем. От его излияний несло ядом, болезнями, игральными притонами, китайскими публичными домами, чайными домиками Японии, дешевой музыкой граммофонов и больше всего— алкоголем. Кое где предательски мелькал и клинок матросского ножа. И над всей этой картиной — копоть догорающих масляных ночников в грязных клоаках разврата, гдеопустившиеся, подлыеалчные и безобразныежелтокожие и черныепроститутки, мимикой устанавливали себе цену за любовь, на всех языках выклянчивали себе угощение.

— Кровяные колбасы—эти бабы, ничего больше! — с горечью закончил Виктор. — То ли дело наши? Возьми ты нашу рас последнюю девку — в сравнение с этими коровами — прямо ангел чистоты иневинности...

Жиль кивком головы согласился и с этим, хотя ни малейшего представления о цветных женщинах не имел.

Неловко и тяжело замолчали.

Вдруг моряк вполголоса начал:

— Впрочем, была у меня одна... Эх, негритяночка же, я тебе скажу! Вот шикарная давка!! Ростом — крошка... В Джибути я с ней снюхался Огонь, понимаешь!.. Не забыть мне этого чёрногодьяволенка!.. Несло от неё клопом невыносимо, вся лоснилась от сала... Но это ничего, даже лучше!

А персть какая!.. Груди, можешь себе представить, во какие!.. Ты, сингалезок, на фотографиях, поди, видел?

Он так живо, с такими интимными деталями описывал её тело, её страсть и манеру отдаваться, словно из мира давно забытых теней воскресала перед Жилем во всём своем сладострастном бесстыдстве эта жалкая женщина.

Виктор не спускал глаз с лица Жиля и тот мог следить, как в них то пробегали злые огоньки, то вспыхивал мягкий пламень животной чувственности. Когда Виктор, опустив голову и в волнении отчаянно грозя почти, заговорил об интимных подробностях своих ночных оргий с ней, Жиль словно неумышленно и понемногу отодвинулся от яркого огня костра и был рад скрыть выдававшее его волнение, отражавшееся на его пылавшем густым румянцем лице.

Этой ночью он спать совершенно не мог. Раздражающие картины самой скотской любви, с грубой художественностью и реализмом только что нарисованные его товарищем, окончательно раздразнили дремавшую в нем чувственность и разбудили скверные инстинкты спящего в каждом из нас зверя. В очаровании своей бесстыдной наготе вставало перед ним это женское тело, несомненно, опытное во всех видах сладострастия и искушенное в соблазнах. Он явственно видел, как бьется оно в сильных руках его товарища, как сластолюбиво извивается от пожирающей его животной страсти, по прихоти Виктора, как послевысшегочувственного наслаждения, которое он ей давал, парализованное, падало её гибкое и сильное тело... 0н и жалел эту женщину, с которой Виктор обходился, как с животным и в то же время, сам того не знавал, невольно завидовал тем чувственным наслаждениям, которые она переживала с ним.

Какое-то всеми отверженное и по профессии своей беззащитное существо и то познало ласки Виктора, пусть грубые и, по меньшей мере, полупрезрительные и небрежно-властные, но о которых Жиль, в одиночестве своем, так страшно мечтая и к которым так безуспешно стремился...

„Если б я был на её месте!.. Если бы я былженщиной! “— мечтал он в эти глухие ночные часы.

Эта дикая, с виду, мысль была у него вполне, однако, естественным плодом его женственно-мягкого воспитания, полученного в исключительно женском обществе, результатом его слабовольного характера, его почти девичей застенчивости. В этом диком представлении он не находил ничего противоестественного…

Представляя себя в уборе из пышных и ярких тропических цветов, в ожерелье из разноцветных раковин, с перьями на голове в роли любовницы страстного Виктора, он находил свой образ таким привлекательным, свой облик столь похожим на женский, что одна мысль о таком маскараде повергала его в какое-то чувственное, изнеможете и свойственную лишь женщине слабость.

Воспаленная фантазия его услужливо рисовала ему уже картины совместной со своим возлюбленным жизни на этом острове в очаровательной праздной и неге. Какое дивное это было бы наслаждение! Как вереницы белоснежных голубей на чистом жарком небе, так мелькали бы месяцы их интимной близости и безмятежной жизни и так скоротали бы они, может быть, целые годы их невольного изгнания. Икто знает, не пожалел ли бы он, если бы пришлось уехать отсюда когда-нибудь?

Теперь Виктор успокоился. Лучше сказать, ему надоело жаловаться попусту и понемногу он прекратил свои причитания. Он замкнулся и по-прежнему снова почти совсем перестал говорить с Жилем. Хотя Жиль всеми силами избегал всякого повода к ссоре моряк день ото дня становился раздражительнее и грустнее. В этом Жиль убеждался неоднократно по его постоянным сокрушительным вздохам и постоянному дурному настроению духа. Виктор не переносил теперь ни малейшего противоречия и говорил с товарищем лишь грубым, ворчливым тоном, обращаясь к нему постоянно с нескрываемой иронией, совсем забытой Жилем в последнее время и так больно задевавшей прежде его самолюбие.

И странное дело! — эти грубости почему-то перестали терзать Жиля. Они теперь отзывались в его душе каким-то нежным эхом, вызывая в нем больше сострадания к товарищу, нежели оскорбления... Когда Виктор касался, например, своей излюбленной темы и начинал резко отзываться о его происхождении и родных, Жиль уже не находил новых возражений на эту колкую критику и в резкостях Виктора многое находил даже справедливым.

Это молчаливое одобрение заставляло молодого человека одновременно и краснеть за себя и почему-то радовало. Если в глубине своей совести он и презирал себя за это, то каждая улыбка Виктора, польщённого этим молчаливым согласием с его подчас возмутительными суждениями, казалось, сторицею вознаграждалабесхарактерного Жиля за весь его позор. Каждый благосклонный взгляд Виктора, пойманный им на себе, делал его счастливым, каждая его похвала или фамильярное похлопывание по плечу приводили его в восторг.

Так от одной уступки к другой, шаг за шагом, теряя постепенно последнюю тень своей индивидуальности, но наслаждаясь этим, как религиозный изувер своими страданиями, Жиль дошел до полной нравственной низости, до полного рабства и безвольного, беспрекословного подчинения, чем немедленно воспользовался его товарищ. По характеру — деспот и ничем не сдерживаемый, в конце концов он стал чрезвычайно требовательным и взыскательным. Ни о какой снисходительности по отношению к Жилю речи уже не было. Он стал корчить из себя какого-то повелителя и владыку.

И это было бы полгоря, если бы воспитаниена его распоясавшееся самодурство налагало какие-нибудь узы. Но ему не только не хватало воспитания, но душе он принадлежал к числу тех людей, которые всю жизнь вынужденные подчиняться кому-нибудь становятся жестокими самодурами, получив вдруг, власть над другими, в них просыпается инстинкт?! безапелляционному господству. Место разумных доводов заступили у него брань и грубость, ставшие обычными при всяком разговоре с Жилем.

И в скором времени он дрожал перед каждой недовольной гримасой Виктора и окончательно терялся при малейшем признаке его гнева.

Первым делом моряка теперь, по возвращении с работы, вечером, было тщательно осматривать порядок в пещере и Жиль хорошо знал, что в большинстве случаев не миновать ему целого ушата самой грубой ругани по всяким пустякам. То гвоздь был слабо вбит в стену, то кухонная посуда не была достаточно чиста или провизия казалась ему недостаточно свежей, или постель плохо прибрана.

И, разумеется, достаточно было бы одного слова Жиля, сказанного с твердостью и достоинством, чтобы прекратить этот поток и заставить замолчать расходившегося Виктора, но Жиль молчал и поникал головой, как виноватый. Ему казалось, что его товарищ имел право пробирать его уже по одному своему физическому превосходству. И Жилю начинала нравиться собственная слабость. Он инстинктивно прятался за нее...

Пропасть извращённого сознания, в которую он уходил с головой, начинала отзывать чем-то порочным. А он начинал ею гордиться...

Раз, во время одной такой бранной сцены Виктор вышел из себя и влепил Жилю пощечину.

Сделал он это совершенно не подумав, просто товарищ под горячую руку подвернулся. Мясо, которое резал Виктор, оказалось с сильным душком.

Жиль вскочил, бросился вон из пещеры и, лишь отбежав далеко, и чуть не полетев кубарем, споткнувшись о камень, сел, придерживая рукой побитую щеку. От стыда и обиды он весь дрожал. Виктор, оставшись без мяса, принялся за фрукты.

Проклиная в душе небрежность Жиля, он сознавалвсё-таки, что зашел слишком далеко...

Пурпуровые полосы заката скоро погасли на западе. Спустилась ночь.

Вдруг в пещере появился Жиль и дотронулся до плеча товарища, словно желая что-то сказать, но не решаясь.

— Бери же свою часть! — немного смущенный сказал моряк, указывая на несколько дозревавших на полу пещеры фруктов, из которых самые лучшие он, по обыкновению, оставил для Жиля.

— Я совсем не голоден, — очень тихо и мягко ответил тот.

Долго молчали.

— Ты меня ненавидишь, Виктор? — тихо, дрожавшим голосом спросил, наконец, молодой человек.

Моряк, не поднимая головы, исподлобья бросил на него изумленный взгляд.

— Ненавижу?.. Что за глупости? Разумеется, нет!.. Скорей это я только что...

— Нет, нет!.. Дай мне договорить! — волновался Жиль. — Не извиняйся, пожалуйста! Виноват тут только я. Я забыл покрыть мясо листьями и положить в тень. И оно не испортилось бы... Ты работаешь, как вол, пришел домой голодный и вдруг!.. — торопился он.

Моряк опять поглядел на него. При слабой вспышке костра, он увидел, что лицо его товарища пылало румянцем, черты его приняли умоляющее трогательное выражение, на глазах дрожали слезы. Странно не вязались друг с другом: пощечина с таким искренним раскаянием, с извиняющимся и жалобным тоном!

Сколько раз,—припомнилось Виктору —когда-то на родине, такая же безответственная покорность той, которая осталась на другом конце земли, которая вот так же склоняла перед ним голову и плакала, обезоруживала вспышки его дикого гнева, сколько раз сердце его тогда наполнялось жалостью и из самодура и деспота он мгновенно превращался в утешителя и покровителя того же преданного и слабогосущества!

— Ах, ты, подлая девочка!—бормотал он взволнованным, каким-то чужим голосом, привлекая Жиля к себе на постель за шею.

Голова Жиля покорно склонилась на его волосатую грудь, и Виктор почувствовал на ней горячие капли слез. Плечи Жиля тряслись от рыданий...

—Ах, девочка ты моя, девочка!..—возбужденно и страстно твердил Виктор, крепко прижимая рыдавшего Жиля.

„Девочка“чувствовала себя на верху блаженства. В ту чудную ночь сбылась его заветная мечта.

VII

Словно само небо своим лучезарным сиянием хотело отпраздновать эту мрачную тропическую свадьбу и подчеркнуть позор этой грязной любви, вспыхнувшей между двумя мужчинами: настали бессменные чудные ясные дни, в это время года, бывающие под южными широтами.

Стояли жары, но несносного зноя не было. Каждое утро солнце с поражающей, заметной глазу быстротой как бы выпрыгивало из океана и величественно окупалось в перламутрово-радужную небесную бездну. На островитян это производило восхити тельное впечатление, будто мощное светило поднималось исключительно для них. И до самого его заката, столь же быстрого, как и его восход, сопровождаемого великолепным красочным апофеозом какой-то дивной феерии, сияющий нестерпимым блеском солнечный лик по целым неделям не туманило ни одно облачко. Временами приносил упоительную прохладу легкий бриз, ароматный и нежный, веявший с равнин острова. По ночам над ними сверкали крупные бриллианты дерзко сиявших звезд, о блеске которых в Европе не имеют ни малейшего представления.

Как больной из пасмурных низин поднявшийся на горы, вздыхает полной грудью и в их чудном, восстанавливающей здоровье воздухе свежеет и крепнет, так и весь остров в эти чудные недели стал казаться помолодевшим, более приветливым и живописным. Мощная растительность сырых долин казалась менее мрачной и унылой. Деревья покрылись пышным убором разнообразнейших цветов и не только тех, которыми постоянно были убраны лианы, ядовитых и распускавшихся лишь в сырой полутьме, а и здоровых, величина, и яркие краски которых поражали глаз. Большинство их было Веселагокрасного и пурпурового цвета и разливало по всему острову пряный, сладкий аромат, опьянявший человека при близком вдыхании. Они пахли так сильно и резко, что, погрузив лицо в протекавший по соседству с ними ручей, можно было слышать их запах даже от воды.

Но эти чудные цветы, яркое солнце на безоблачном индиговом небе, нежный зефир, ясные и ласковые ночи составляли, в сущности, лишь гармонически прелестный фон для развертывавшейся на острове счастливой жизни одушевленной природы. В ней теперь повсюду происходили сцены любви и спаривания живых существ, весь животный мир словно пьянел от любовного безумия. В малейших расселинах утеса, на котором жили наши отшельники, начинали жадно пить жизнь и воспроизводить потомство и грызуны, и Птицы, и пресмыкающиеся. Некоторыеживотные, не боясь человека, открыто совершали акт любви, некоторые прятались для этого по разный укромным уголкам. Стадо овец, по-видимому, перекочевало в горы. Его мелькающие на взгорьях точки можно было заметить лишь изредка, довольно далеко, главным образом, в ослепительном сиянии ранних утренних часов. Ветерок лишь изредка и издалека доносил блеяние.

Хотя Жиля с Виктором ото всего мира отделяли беспредельные волны океана, немолчно и сурово твердившие им об их заточении, они теперь бездумно отдавались этой царившей в окружавшей природе восхитительной негеи никогда еще так сильно и полно не ощущали столь глубокой связи между собой. Ужасная катастрофа внешне сблизила их, в течение многих месяцев они, во имя общего блага и в суровой борьбе за существовавшее, трудились плечо о плечо, но за исключением немногих минут, духовно были далеки друг от друга, не искали в друг друге поддержки.

Молодой и неопытный Жиль был застенчив и уступчив, моряк был весь пропитан предубеждением против слоя общества, к которому принадлежал де Бурбарре.

Они раньше не доверяли друг другу и относились с опаской.

Жалкие наслаждения, которые они теперь познали и вспыхнувший в обоих огонь чувственности сблизили их, уравняли и сгладили острые углы в их прежних отношениях. Как самых различных по существу людей нередко связывает странное с виду явление: любовь так ослепляет и оглушает их, что они теряют способность разбираться в характерных особенностях любимого существа и его недостатках, так и Жиль вполне естественно перестал обращать внимание на всё то что прежде коробило и даже оскорбляло его в Викторе, а тот забыл о ненавистном ему происхождении своего товарища по несчастно.

Всё социальное различие между ними, столь резкоена родине и в цивилизованной стране, теперь потеряло всякий смысл и бесследно исчезло на этом благословенном острове, среди этой чудной природы, в условиях беззаботной и бездумной жизни в горячих ласках животной страсти.

Даже сетовать на свою судьбу, забросившую их в эту ссылку, они перестали, чувствуя всю бесплодность этих поздних сожалений. Им казалось, что они давным-давно живут тут, так взгляд их привык даже к самым угрюмым и диким пейзажам, местами таким характерным для этого острова, видимо, вулканического происхождения. Они во всем окружающем, сквозь радужную призму переживаемой ими радости сближения находили теперь своеобразную прелесть.

Сердце у Жиля было чувствительное и пылкое, характер, склонный к общительности и к излияниям, мысль поэтической и мечтательной, но без широкого облагораживающего полета.

По духу он был помесью изящного, поверхностно образованного мещанина с сомнительным дворянином.

И этого ему было вполне достаточно Жилю, чтобывплотную подойти к человеку, по природе скорее наглому и грубому, чем испорченному и подлому, при том же постоянно волнуемому смутными желавшими и порывами вроде тех, которые заставили его избрать полную риска карьеру матроса еще с детства, когда он пускал свои кораблики в грязных водах каналов Сен-Ле. Еще и теперь, несмотря на свои тридцать шесть лет, он не потерял способности увлекаться фантазиями и приходить в восторг от бесед с более развитым и образованным Жилем.

Бывало, в тихиелунные ночи, когда Жиль начинал с подъемом декламировать приходившие ему на память строфы любимых поэтов, воспевавших очарование подобных же ночей или,рассказывал товарищу мифы о блиставших над их головой созвездиях, тот, пустив пальцы в пряди своей растрепанной рыжеватой бороды, внимательно его слушал и делал вид что понимает, словно дитя, польщенное вниманием старших, но далеко не все понимающее. Неотразимоевпечатление на него производили лишь певучиестрофы стихотворений, смысла многих из них он не понимал. Его тогда охватывало странное волнение, лунная ночь навевала какую-то непонятную грусть, в груди просыпалась непонятная нежность к Жилю, целая гамма разнородных, но всегда теплых и мягких ощущений и прежнее суровое его отношение к товарищу емусамому казалось отвратительным.

Иногда, после подобной поэтической декламации Виктор порывисто привлекал к себе молодого человека и прерывал его вопросом:

— А как это все ладно у тебя выходит! Видно много ты учился? Послушаешь тебя, — невольно спросишь себя, где ты всего этого нахватался... и все это в твоей голове вмещается?..

Любопытно было постепенное превращение Жиля в женщину. Оно было совершенно инстинктивным как-тобессознательно оно прежде всего выразилось в заботе о безукоризненной чистоте и опрятности. Он не только по нескольку раз в день стал купаться в ручье, но и с исключительным рвением стал следить за чистотой в пещере. Теперь она постоянно была начисто прибрана и украшена самыми разнообразными цветами, они были и в корзинах из древесной коры, и в глиняных горшках, и их пышные букеты в полутьме выглядели, как разноцветные шары тускло горевших ламп.

Как-то раз утром ему пришла фантазия украсить цветами и себя. Это случайно было под деревьями, на берегу ручья, над одной тихой заводью, в её большое зеркало без рамы он засмотрелся, как новый Нарцисс и, увидав там свою голову в цветах, наше, что они очень идут к его робким и женственным чертам лица. После этого он уже нарочно стал украшать себя свежими цветочными венками, хотя временами против такого маскарада и возмущались остатки его мужского самолюбия. С его смуглой, сильно загоревшей на солнце матовой кожей очень гармонировали со вкусомподобранные гирлянды. В том же естественном зеркале, он, как опытная кокетка, стал изучать лицо, придавая ему различные выражения, а своему стройному телу с гибкими и хорошо сложенными членами — полныезавлекательного, чисто женского изящества позы.

Для этого превращения молодому человеку не понадобилось никаких особых усилий. Оно совершилось быстро и естественно, по какой-то тайной, в сокровенных уголках его души скрытой склонности и предрасположению. Это просто объяснялось тем, что еще в средних классах закрытого коллежа, у отцов иезуитов, на подобный порок Жиля соблазняли старшие ученики и не по врожденной испорченности своей он ему отдавался, а лишь для того, чтобы не лишиться тех развлечений, на которые его не допустили бы они, в случае его отказа, так как в душе он был лишенный всякой энергии и тени самостоятельности трусом. Выйдя из пансиона, он с презрением и отвращением вспоминал свою тамошнюю грязную жизнь и даже мимолетно не мелькало у него желания вернуться к порочным навыкам юности.

Но... зерна разврата запали глубоко в душу и ждали лишь благоприятных условий, чтобы дать обильный плод...

Кроме того, он слишком долго, все свое детство, провел среди женщин. Его сестры, хозяйки дома, нисколько не считаясь с вечно сумрачным и сдержанным отцом, наполнявшие весь дом веселым гамом и смехом, свято исполняли всякий малейший каприз ребенка и воспитывали его, как девчонку. Слишком часто причесывали, слишком кутали, слишком с ним нянчились и баловали его. Всегда держали его при себе, почти не выпуская из своего будуара, слишком берегли свое ненаглядное сокровище... Обожая, в свою очередь их он невольно перенял все их привычки, копировал их манеры, и, так как всё в них восхищало, ему передались все их вкусы и всё то женское изящество, которое так несвойственно мужчине и в окружающих вызывает даже раздражение.

С самых первых дней своей жизни до пансиона он был окружен атмосферой нежной женской ласки, женское начало словно пропитало все его существо.

Впоследствии, когда у него завелись любовницы многих из них, влекла к нему, в сущности, именно эта женственная мягкость его характера, они видели в нем свои собственныеиндивидуальные черты и родство натур.

Как другие обращаются к своим любовникам ласкательными именами: „мой милый мальчик” или „котик”, так женщины, которых он знал, неизменно звали его „моя плутовка”, „моя милая девочка” и одна женщина, скорее волнующая и странная, чием красивая, оставила в сердце Жиля глубокий, неизгладимый след.

Она была чем-то средним между изнеженной гречанкой и суровой амазонкой. Анализ этой сложной натуры, смеси женственной слабости с почти мужской силой воли, дал бы любопытный материал для психолога, до того во всех отношениях она была замечательной, исключительной женщиной. Достаточно сказать, что Жиль нашел в ней не только чудовищно-испорченное, но и деспотически-властное, в самом грубом смысле этого слова, существо.

Молодая, вполне состоятельная и независимая, она то знакомила его с таким изыскано-извращенными наслаждениями, что он порой прямо терял голову, то была с ним резкой и дерзко-суровой иногда подавляя его своей исключительной жестокостью. Эта двуличная игра, в которой она руководилась лишь своим стремлением к неограниченному господству над любовником, давала им обоим своеобразное счастье, доводя ее до настоящего опьянения, которое испытывает женщина от такого безраздельного властвования над мужчиной. Эта же её властная натура и оттолкнула от неё впоследствии Жиля лишь пассивно подчинявшегося её неограниченным любовным прихотям и капризам.

Связь их длилась, впрочем, не больше года. Весь кубок тайных наслаждений был им выпит до дна, и, когда оно показалось, Жиль вышел из этой связи нравственно разбитым, измученный в конец бурными переживаниями с этим деспотическим существом, с наслаждением всё-таки возвращаясь к ним в воспоминаниях.

В Викторе не было ни внешней привлекательности, ни утончённого воспитания. В умственном и нравственном отношениях это был настоящий дикарь, коротконогий, с длинными обезьяньими руками, косая сажень в плечах, с большой косматой рыжеватой бородой и такой же шевелюрой, начинавшейся почти от самых бровей. Он очень напоминал доисторического дикаря.

Взглянув на него, никому и в голову не пришло бы, что он может понравиться женщине или кто-нибудь может им увлечься: это было бы смешно, было бы грубой профанацией представления о человеческой привлекательности. Между тем, здесь, на этом пустом острове он являлся полновластным властелином, единственным оплотом во всех невзгодах, единственным прибежищем и покровителем слабого Жиля.

Он был требователен, зато и предусмотрителен, ворчал и ругался, но и один заботился о пропитании обоих, мог даже давать волю рукам, будучи в то же время верной нянькой Жиля. Лишь благодаря ему, Жиль мог почти нечувствительно переносить все невзгоды и тяготы этой отшельнической жизни.

Становятся, поэтому, понятными и отчасти извинительными отношения к нему молодого человека: вспышки страсти его медленно и разрушительно действовали на слабую волю Жиля. Вполне естественно, что измученный лишениями, запуганный нередко суровым и грубым обращением с ним Виктора, охваченный нечистыми мыслями и похотливыми желаниями переходя от страха к любовной истоме, он потерялпоследнюю тень самостоятельности и как бы растворился в личности мужественного моряка.

Когда он привлек Жиля на грудь, Дрожав, от страсти руками начал обнимать его и целовать, у него с сердца словно скатился громадный камень,в глубине души он почувствовал себя на верху блаженства. В ту минуту он был готов на все, чего быот него не захотел Виктор. Ни одной мысли о границе того, чего от него добивался его товарищ, даже не мелькнуло в его отуманенной ласками голове. Ему лишь казалось, что он всем своим существом, всей жизнью обязан Виктору и что тот имел неоспоримое право распоряжаться всем его телом по правусильного, ежедневно спасавшего его от гибели.

И лишь после того, как он лежа на траве, подлевздыхавшегоот удовлетворения постыдным актом товарища и охватив его за шею рукой, осознал совершившееся, он нашел это восхитительным, полным ни с чем несравнимого наслаждения!.. Выше и лучше всего, что ему пришлось до сих пор испытывать с женщинами по мощности и интенсивности ощущение, как звук большого оркестра, сравнительно со слабым нотами единственной флейты...

На эго наслаждение реагировала вся его нервна система, от него трепетало все тело и чувственная страсть, без малейшего участия воображения, нашла мгновенное сладостное удовлетворение и выход...

„Это — результат моего слишком продолжительного воздержания...” — прежде всего мелькнуло у него. Но разве это одно вызвало в нем вспыхнувшую вместо прежних мучительных переживаний, развратную любовь, занявшую с этого момента и во все последующие недели доминирующее положение во всех отношениях к Виктору? Неужели лишь одним неудовлетворенным половым голодом объяснялись его соблазнительные позы, которыми он стал дразнить чувственность своего товарища и горячие ласки, которые он стал ему расточать? Все его приемы раба, или, вернее, покорной одалиски?

А между тем, он жадно стремился теперь к парализовавшим его члены грубым объятиям могучей мускулатуры Виктора, к жарким поцелуям, которыми тот осыпал все его тело...

Чем настойчивее и чаще требовал его ласк Виктор, чем грубее с ним обращался, тем удовлетворёнее чувствовал себя Жиль, тем больше был счастлив, что смог дать почувствовать свою женскую слабость.

Теперь он уже постоянно на шее носил ожерелье из раковин, а на голове венок, беспрестанно бегал к даровому зеркалу — тихой заводи ручья и даже слегка подводил углем ресницы, чтобы придать больше выразительности страстному огню, блестевшему в его глазах, подчеркнуть вызывающее бесстыдство своих взглядов.

Над смешной стороной подобного кокетства и забот о своем „туалете” он не задумывался. Единственно, о чем он беспокоился, — как бы не показаться Виктору в непривлекательном виде.

И он великолепно добился своего.

За все пятнадцать лет своей кочевой и полной лишений и приключений жизни Виктор, в сущности, знал только самых отталкивающих женщин грязных и дешевых публичных домов и знаком, поэтому, был лишь с грубой, чисто физиологической стороной животной любви. Исключением, конечно, была его жена. Но, как и у всех женщин её круга, существ запуганных и забитых, обремененных бесчисленными заботами, лежащими на их плечах вовремяотсутствия мужей, и у неё, разумеется, не было никакой охоты и даже возможности во время редких побывок мужа еще заниматься с ним кокетством или играть роль верной во всех отношениях слуги надо было кормить голодные рты. И Виктор всегда видел ее неприглядно одетой, без намека на попытку костюмом или хотя бы прической понравиться ему.

Между тем усилия, употребляемые для этого Жилем, льстили его грубому самолюбию.

В особенности цену им в его глазах придавало его благородное происхождение. Предубеждения против людей высшегосоциального круга и положения, классовая ненависть были чрезвычайно остры у этого коммуниста матроса. И, тая в душе обиду за свое простое происхождение, он в то же время гордился тем, что в полного своего раба превратил молодого дворянина. Затем особенное чарующее раздражающее его желания, впечатление на него производило его нагое, изящно сложенное, гибкое разукрашенное цветами тело. Нежная его кожапокрылась загаром, и сытая жизнь на вольном воздухе округлила линии его туловища, без единого на ней волоска. Его круглые щеки, безусое и безбородое лицо застенчивый и сладострастным взглядом большихчерных глаз, с большим, но приятным ртом, густой румянец, порою заливавший все лицо до самой шеи черные, как смоль, падавшие на лоб и доходившие до плеч волосы, кокетливо перевязанные лианой— весь этот облик раздражал чувственность моряка до чрезвычайности.

Когда этот источник чувственных его наслаждений шел перед ним, в глазах моряка он не был ни мужчиной, ни женщиной, хотя некоторые очертания его тела несомненно чем-то напоминали последнюю. Сквозь цветочный убор видна была, конечно и мускулатура мужчины, но Виктору это не было важно. Самое восхитительное было в том, что у него теперь под рукой всегда к его услугам было живое существо, которое можно было сколько угодно тискать в руках и в объятиях которого, после утомительного труда и удовлетворенных желаний, отдыхать в волю на стогедушистого сена.

И это удовлетворение своей страсти он получал даром: Жиль всю нежность и ласку, на которую был способен, отдавал ему с радостью и по первому его желанию. Вместо того, чтобы в страстной тоске, в бешенстве неудовлетворенных желаний кусать себе руки, бесплодно бросать по пустынным лесам и в беспредельное море слова любовных призывов, у Виктора был теперь человек, на ухо которому он мог шептать свои безумные и грубые признания в своеобразной животной любви.

Наконец, после „медовогомесяца “, жизнь их снова вошла в колею. Виктор снова вернулся к своей постройке, с каждым днем она близилась к окончанию, так как, моряк, счастливый своим новым положением женатого человека, принялся за нее с большим рвением. Но теперь, когда, предварительно управившись со всеми хозяйственными делами в пещере, освежившись в ручье и начисто вымывшись, пышущий здоровьем Жиль аффектированно женственной поступью, с завитыми на висках волосами появлялся на месте постройки, с большой корзиной, полной провизии, в руке, перед Виктором представала настоящая женщина и с того момента, как Он его замечал, он бросал инструмент и спешил к Жилю, изображая из себя влюбленногошалопая-повесу и сморщив нос словно самое приближение этого бесстыдника несло с собою какой то раздражающий его похоть аромат.

Поболтав за завтраком о всяких пустяках, плотниктак же, вразвалку шел к ожидавшей его постройке, а молодой человек, с видом уставшей и разморенной жарой женщины, растягивался на траве.

Это время дня было сплошным упоительным праздником. В ленивой истоме, с полузакрытыми глазами, лежа в душистой траве, в тени, изредка отмахиваясь от назойливых москитов пышным темно-зеленым пальмовым листом, он, глядя на тяжелую Работу своего товарища, предавался ленивому отдыху и неясным мечтам. Эти полубессознательныепредставления были полны картин гнусного увлечения отвратительнейшим из парковказавшимся ему, таким сладким...

Не чувствуя от падения своего в душе ни угрызений совести, ни стыда, он, при взгляде на трудившегося под жгучими лучами солнца в поте лица товарища оставался в своем безмятежном покое старался всё-таки принимать уважительный предлог своему безделью и подлости.

Когда он цинично переводил взгляд на свое обнаженное тело, ему начинало казаться, что наслаждением, которое он давал, он заслужил полное право лентяйничать и отдыхать; от нечего делать он придумывал себе самые лестные прозвища и нежные обращения.

Не трудно было угадать, из какого источника он их почерпал и каким лексиконом при этом пользовался... Не трудно было и предвидеть, до какой крайности могло довести этого, еще недавно вполненормального человека преступное распутство!

Воспоминания о податливых и легкомысленных женщинах, с которыми он сходился, мешались в нем с переживаниями мужчин, истощавших силы для их удовлетворения, и каждой такой доступной женщине он завидовал, как своей конкурентке, каждому мужчине, — как желанному и возможному любовнику. Впрочем, завидовал ли? Скорее всего лишь сравнивал эти связи со своею связью с Виктором.

Как горячо любимая женщина считает, что любовник ей обязан всем, так и Жилю казалось, что у Виктора нет никакой особенной заслуги в том, что под палящим зноем тот работал, как вол.

В полубессознательной дремоте своей Жиль не вспоминал ни о плене своем на этом клочке земли, окруженном эмалью моря, ни о беспредельной равнине океана, отрезавшего его от всего мира. Какое в сущности, все это имело для него теперь значение.

Теперь он был полным владыкой над своим господином! Конвульсивно вздрагивали его прищуренные веки, вушахзвенелакровь, краска радостного возбуждения заливала щеки, сердце трепетало от тлетворноготщеславия. Приходилось употреблять усилия и стискивать зубы, чтобы непроизвольно кивнуть головой или не подозвать товарища и по своему капризу не оторвать его от дела.

До вечера они почти не говорили друг с другом. Около полудня Виктор обедал, а затем, в самое жаркое время дня, ложился немного отдохнуть. Широко открыв рот, он тяжело сопел, ворчал на проклятую жару и москитов и весь мокрый от изнурительного пота имел самый отталкивающий, непривлекательный вид. Это безобразие иногда до того было противно Жилю и парализовало его страсть, что он кончал тем, что засыпал. Когда спадал жар и сквозь листву до них добирались уже несколько косые лучи солнца, плотник либо снова принимался за работу, либо шел на охоту. Жиль тогда уходил в пещеру. Время было позаботиться об ужине, состоявшем из жареного мяса и кое каких съедобных растений и плодов. Эта обязанность казалась ему теперь легкой и, хотя заставляла постоянно пачкать руки, вполне соответствовала его планам во что бы то ни стало и чем бы то ни было походить на женщину.

Виктор возвращался обычно поздним вечером. И с наступлением ночи, для Жиля и Виктора наступалисамые сладкие мгновения всей их теперешней жизни. Чтобы вздохнуть слабым ветерком, тянувшим с моря они взбирались на один из холмов, цепью убегавших вправо от их пещеры и удобно устраивались на его травянистом склоне.

Беспредельные, словно муаровые волны океана бесшумно катились вдали. Вокруг них царила ничем не нарушаемая, таинственная, напряженная тишина.

Жиль обыкновенно вполголоса начинал мурлыкать песню или полушёпотом декламировать знакомые строфы любимых поэтов. Это не только ему самому доставляло удовольствие, но и вызывало восторг слушателя и Жиль знал, что Виктору это нравится, особенно сентиментальные места он выразительно подчеркивал.

Но вместо того, чтобы, как очарованному животному, не сводить глаз со своего друга, Виктор иногда начинал ворчать в свою рыжеватую бороду давая этим понять, что песни и стихи ему надоели и он не прочь бы поговорить, либо сам затягивая какую-нибудь старинную наивную жалобную песнь, которуюсчитал особенно поэтичной. То вдруг прерывал сам себя каким-нибудь пустым, совершенно неожиданным вопросом, на который Жиль, ошеломленный, должен был дать ответ, лишь предварительно хорошенько подумав. Вопросы эти были, по большей части, чрезвычайнодетскиеи свидетельствовали о его полной неразвитости. О жизни и её условиях в цивилизованном обществе этот номад дикарь знал поразительна мало. Да и какие понятая мог иметь этот человек с юных лет не видавший ничего, кроме портовых городов разных концов мира, корабельных кают, и своих родных задворков, никогда ничего не читавший, ничему не учившийся? Блуждая по морям, из одной корабельной жизни многому не научишься!

Мы обычно уже взрослыми знакомимся с нашими колониями, а Виктора приходилось Жилю знакомить еще с Европой и её обычаями и, прежде всего с условиями родной, французской жизни.

В его уме, где усиленно бродили революционные идеи на коммунистических дрожжах, не было положительно ни одного здравого понятая, ни одного обдуманного суждения. Одни лишь глупые предрассудки инепозволительные заблуждения, так что Жиль положительно терялся, с чего начать, чтобы внести хоть немного света в эту темную душу, в этот омраченный социальными суевериями мозг. А моряк, само собой разумеется, даже гордился своими убеждениями. Иной раз он горячился, развивая свои однобокие коммунистические взгляды или излагал их снисходительно убедительным тоном с улыбкой превосходства.

Иногда, впрочем, в позе скучающего человека, вытягивался навзничь и бросал Жилю:

— Ну-ка, расскажи что-нибудь, как вы там фокусничаете?

Слушать рассказы Жиля о жизни обеспеченного родовитого дворянства стало для него настоящей манией, овладевшей им до такой степени, что из его уст по целым дням не слышно было теперь горячих анархистских разглагольствований и призывов к классовой борьбе, он до известной степени научился даже одерживать свои грубые выражения и даже поступаться в угоду Жилю своими „принципами “.

Бывают на свете такие люди, что, выйдя из низов, каким-нибудь путем разбогатевшие и притом еще вступившие в лестный для них брак, весь смысл жизни и всю гордость свою влагают в какую-нибудь удивительную люстру, повешенную в гостиной их высокородной супругой или в картину известного мастера, в которой они ни бельмеса не смыслят. Всякое сближение с людьми высшего общества, всякое, хотя бы отдаленное родство с ним импонирует этим нуворишам духа. Перед очень сомнительными и отдаленными родственными связями они готовы пресмыкаться, кичиться ими повсюду и прекомично подчеркивать свою дружбу с родовитыми родственниками...

Подобно им, и Виктор втайне испытывал всегда большое удовольствие и какую-то особенную тайную гордость, когда ему удавалось заставить молодого человека разговориться о своих близких. В его положенииполуголого дикаря, с листьями на голове, вместо шляпы, в плаще из тростника, вместо смокинга или, хотя бы простой блузы и в зверином логовище, вместо дома, вдали от цивилизованного мира, он особенно страдал от сознания своего плебейскогопроисхождения и инстинктивно тянулся к благородству и величию всего уклада окружавшей Жиля с детства жизни н старинной дворянской семье.

И это заочное восхищение этим укладом значительно повышало в его глазах ценность самой личности Жиля.

Иногда вопросы его сыпались один за другим:

— Значит, твой отец, вроде, как буржуй? Живет на доходы? И молодым, до свадьбы так жил и время войны? Никогда он часу не работалчтоб своим горбом себе корку хлеба заработать? Что?

— Нет! Никогда! — сознавался Жиль.

— Как же он убивает время? Чем занимается?

— Имением, хозяйством, садоводством — недовольно пояснял Жиль. — Читает, курит, гости иногда бывают, принимает...

— Ну да, разных лгунов да тунеядцев! — ворчал моряк, снисходительно, с проницательным видом кивая головой и насупив брови.

Однажды вечером, после рассказа молодого человека о своих сестрах, моряк пылко и горячо заметил:

— А славные, должно быть, у тебя эти курочки. Вот на ком бы я с удовольствием женился бы, если бы мог!..

Жиль только молча смерил его с головы до ног, Само восклицание этого малого, в сущности, не заключало в себе ничего удивительного в данную минуту, потому что сам Жиль только что с увлечением восторгался ими и в своем рассказе наделял их всевозможными высокими качествами. Виктор своими словами, очевидно, хотел лишь подчеркнуть свое удивление перед их достоинствами и воздать им должное. И тоном своим он вовсе не хотел обидеть Жиля. Но одно представление, что эта грубая морда, этот глупый мужик мог хоть на минуту своим похотливым чувством помыслить о тех, которых он считал такими недосягаемо-чистыми, почти святыми, мог на них поднять глаза и заикнуться о них, привело Жиля в ужас, заставив его вскипеть от гнева и на минуту вернуло ему давно забытую природную гордость.

С его языка уже готово было сорваться резкоеи высокомерное возражение. В гневе он потерял бы всякое благоразумие, вышел бы из себя и наговорил бы Виктору кучу самых дерзких вещей, но, не заметил ничего вызывающего или оскорбительного в простодушном лице моряка, сдержался и смолчал.

VIII

Проходили недели, а может быть, и месяцы. Hи Жиль, ни Виктор не считали друг на друга как две капли воды похожих дней. Они находили это лишним и бездельным. Помнили они твердо лишь число и месяцслучившегося с ним несчастья, когда кораблекрушение выкинуло их на этот остров. От безделья они попробовали раз определить хоть приблизительно, сколько дней прошло с той страшной ночи, но только даром потеряли время. По смене времен года судить было нельзя; солнце в этой части света совершало во все времена почти одинаковый путь; вставало и садилось почти в одни и те же часы.

Жизнь их текла без особых лишений и без внешних перемен. Если особенного счастья им и не улыбалось, то и каких-либо тяжелых испытаний им не выпадало. Стараясь забыться и не думать о будущем, они всецело и часто отдавались своей уродливой противоестественной страсти, старательно обставляя ее утонченными искусственными приемами нормальных половых отношений, имитируя нежное воркование молодоженов и даже их ласки и чувственные стоны.

Кругом не было ни души, стеснять им было никого и, может быть, пока ничего лучшего, чем это абсолютное одиночество, они теперь и не желали.

Глядя на одну и ту же безнадежно пустую линию, где небо ложилось на океан, и где ни разу не появилось ни одной подозрительной точки или дымка, ощущали ли они хотя мимолетную печаль, хотьналет горя? Были ли они даже искренни в своих страданиях? Кто из них больше лгал самому себе или они оба одинаково обманывали себя тщетным ожиданием спасения, осуществление которого им теперь может быть, стало почти безразличным?..

Если в чертах их лица не всегда сияли радость и самоуверенность, то характерным и постояннымвыражением его были полная беспечность и равнодушие к своей судьбе. На лицах их незаметно было мрачных складок, ни тени угнетающих безнадежных мыслей?

Виктор ходил следом за своим обольстителем как покорное животное. В своих беседах они всё реже вспоминали о родине и о своих былых привязанностях и, если вспоминали, то воспоминания эти потеряли для них всю свою остроту и прелесть. Эти далекие образы с каждым днем тускнели, словно покрываясь какой-то плотной пеленою безразличия. Возникшая между ними отвратительная близость, воспламеняемая неутомимой чувственностью, словно в какую-то туманную даль отодвинула их прошлое.

Раз утром Виктор вскользь заметил дремавшему около него молодому человеку.

—Этой ночью, только что я стал засыпать пришла мне в голову смешная, но вовсе уж не такая глупая мысль, как с первого взгляда может показаться сделал бы ты себе юбчонку?.. А?

— А зачем?—сначала удивился Жиль, но тотчас! же сообразив, добавил: — и из чего?

— Из тростника, понятно! Вот такую!.. —и Виктор широко размахнул рукой вокруг туловища Жиля — Это тебе пойдет! Настоящей курочкой будешь!..

Жиль с увлечением ухватился за эту идею. Они только был рад всякому случаю сделать свой физический облик возможно более женственным, но готов был приложить к этому всё свое старание, недюжиннуюловкость рук и такой же изящный вкус.

Уже через два дня он пришел на постройку в легком изящном передничке юбке, какой носят женщины тропических океанских островов, спускавшейся лишь до половины бедер и сбоку украшенной большим пучком цветов.

Виктор с восхищением поздравил его.

— Уверен был, что это тебе будет больше к лицу, чем моя хламида!—вскричал он, поворачивая Жиля во все стороны, чтобы в подробностях рассмотреть и полюбоваться его работой. — Плащ тебе вовсе не идет! Что такое природа? Ерунда! При наделении людей качествами, она часто маху дает. Вот тебе, скажем, отчего бы девчонкой не быть? Ну, значит, к этой природной механике надо руку приложить и переделать ее, чего бы это ни стоило! Хоть спереди у тебя и нет того, что бабе полагается, а все ж ты на нее здорово смахиваешь!

Жиль был на седьмом небе от счастья и только кивал головой.

— А кожа то, кожа то какая!—восторгался Виктор, усаживая его на свои колени.

Жиль весь расцвел от подобного комплимента и от радости вспыхнул до корня волос. В его красивых глазах забегали огоньки оживления и восторга.

С этого вечера Жиль не был уже Жилем. Он превратился в Жилльету. К его имени моряк пристегнул женское окончание. Сначала своим новым именем Жиль пользовался лишь изредка, потом, говоря о себе в третьем лице, стал себя звать так постоянно. Это казалось ему таким изящным и звучало так женственно-нежно, так шло к его новому облику и ему соответствовало, что робкий протест, иногда подымавшийся в его душе против такой комедии сам собою замирал в нем.

И на самом деле, кого ему было стесняться? Не морской ли волны, не гранитных ли скал или пальм? Они, ведь, не могли слышать его пошлых разговоров. Здесь он сам себе был господином, какие бы глупости, какие пошлости или гадости он ни выкидывал. Здесь он был повелителем, или, вернее, полновластной любовницей своего господина. И самое слово любовница таило для него столько очарования, что он часто про себя с каким-то упоением повторял его, восхищаясь тем сокровенным смыслом, который он влагал в него. Нередко он с большим терпением старался добиться того, чтобы и Виктор начал называть его этим именем и, если тот забывал его, Жиль ему его, наконец подсказывал. Так люди, одержимые известной сексуальной манией, не успокаиваются до тех пор, пока ценою самых странных уловок, страстных ласк и поцелуев не добьются от любимого существа какого-нибудь фетиша на память.

— Что я тебе? — спрашивал он, лениво ласкаясь к Виктору.

— Ты моя милка!

— Нет, не милка! Иначе! Это слово слишком пошлое!..

— Ну, женушка!..

— Опять-таки не совсем!.. — упрямо, с двусмысленной улыбкой твердил Жиль.

Самым добросовестный образом истощив весь свой богатый запас разных словечек, заимствованных им по подозрительным городским трущобам и портовым клоакам, моряк нападал, наконец, на искомое Жилем и „благородноеслово “:

— Может быть, любовница лучше? — догадывался он.

— Вот именно любовница!.. И, ведь, я на самом деле, твоя любовница... Твоя дорогая, милая любовница... — ворковал Жиль, кокетливо опуская глаза. — Ну, повтори, милый!..

Это коротенькое слово ласкало его слух он готов был повторять его бесконечно, оно убаюкивало нервы, сердцеего трепетало от наслаждения им ... И ктоскажет, в каких тайниках души этого женоподобно существа слово это находило сладкий отклик и вызывалосмутные представления, рождающиеся лишь настоящей женщины?

* * *

К этому времени постройка хижины была, наконец окончена и Виктор, считавший последним,признаем одичания спать в полутемной пещере, подобно дикому зверю, и даже немного этого стыдившийся, настоял на том, чтобы немедленно перебраться в свой уголок.

Немногих усилий стоило им вдвоем перенести в новый домик скамьи, стол и глиняные горшки — самое тяжелое из их утвари. Когда они все это симметричнорасставили, по стенам развесили инструменты и по углам в бамбуковых стволах поставили по громадному букету цветов, собранных Жилем в окрестности, их небольшая хижина, с плотно убитым и чисто выметенным земляным полом, получила уютный жилой вид и весьма обрадовавший их характер вполне цивилизованногоевропейского жилья, несмотря на нависшие над нею снаружи пальмы. Они не могли вдосталь налюбоваться ею, и всякий раз, как открывали в нее дверь, не могли удержаться от того, чтобы не пощупать стены, не погладить руками чисто выструганный переплет двери, не доставить себе удовольствия прикоснуться к гладкому дереву стоек, напоминавшему им о культурных условиях жизни. Жиль дал себе слово сплести из тростника циновки на пол. Виктор уже постлал постели, оканчивал устройство очага и собирался перед входной дверью даже сделать небольшое крылечко с навесом.

Много дней провели они в своем новом жилище и только тут могли убедиться, как оно было куда приветливее и уютнее, светлее и суще мрачной и сырой пещеры.

Но раз глухой ночью на остров налетел свирепый южный циклон, много часов с невероятной силойбушевавший кругом и, прежде, чем они, разбуженные его всем, могли представить себе, что им грозит, как перышко сорвавший и разметавший слабую крышу из тростника и пальмовых листьев с дома.

Виктор был вне себя не от горя, а от настоящего отчаяния. Плотничья его работа, за отсутствием необходимых инструментов, стоила ему громадных усилий. Он потерял способность речи и все мужество перед перспективой, ценою такого же долгого неимоверного труда, восстановить разрушения, которые наделала буря в одно мгновение. Исчезновение какой-нибудь реки с острова или наводнение, пожалуй, не столько поразили бы его.Напрасно Жиль старался его утешить и отвлечь его мысли от этого тяжёлого удара. На все его обращения к нему он отвечал мрачным молчанием и, если тот трогал его за плечо, только дико вздрагивал, как от неожиданного удара, как пугливый зверь от прикосновения человеческой руки.

Только после полудня, на следующий день после катастрофы, когда они были уже в пещере, гнев его вырвался, наконец, наружу. Невыразимо страшен он был. Чтобы иметь о нем некоторое представление, достаточно сказать, что он вел себя, ни дать, ни взять,как буйно-помешанный в бреду,пытающийся разорватьсвязывающие его веревки, больше их запутывающий и буйном неистовстве ломающий себе члены.

Он то богохульствовал, посылал к чертям весь мир со своей родиной и обществом в придачу, то, призывая отца с матерью в свидетели своегонесчастия и своих неудач, словно они были в них виновны, осыпал их тысячами проклятий. Особенно доставалось его бедной матери. „За сомнительное удовольствие побаловаться с пропойцей—отцом, это мерзкое брюхо выкинуло меня на свет Божий голым, нищим, проклятым, без гроша за душой, без корки хлеба... В то утро, как они меня сочиняли, всадить бы им порцию горячей дроби в одно место“ — орал он, разевая пасть и ощерив свои изъеденные зубы.

0н метался по пещере, как взбешенный бык, словно бесноватый, колотил громадными кулачищами на длинных руках по её шероховатым каменным сенам пока об острые выступы не поранил себе правой руки.

При виде крови он совсем обезумел. Чтобы заставить ее брызнуть сильнее, он со злостью вцепился зубами в пораненное место, стал рвать мясо, лизать и глотать кровь и это окончательно лишило его рассудка. Вся обида жизни, вся её ложь и обман теперь, казалось, вспомнились ему и вдруг:

— И все ты виноват, дурья башка! — обрушился он на Жиля. — Ванечка-белоручка! — с перекошенным от злости лицом орал он.— Да, виноват, кругом виноват, несомненно и вполне виноват! Хоть бы ты провалился куда, идиот этакий. Теперь дела не поправишь! Как бы я опытен ни был, а одному сделать то, что и двоим не под силу, да чтобы как следует было все, разве это возможно?.. А? Что-ж ты губы надул? Отвечай!..

—Вспомни, Виктор, — робко заикнулся Жиль —Ведь, ты сам не хотел...

— Что? Сам не хотел?.. Эго я-то не хотел? —повторял он с упреком, как будто дерзость подобного возражения привела его в замешательство и изумила его. Он передохнул, но через мгновение вспыхнул опять:—А что же ты, аристократик, ручки за спину заложивши, да морду свою паршивую вытянув, только прогуливаться думал, а все дело, мол, мужик сделает?.. Так, что ли? Должно быть, кроме шуток, так думал! На что же ты рассчитывал? Что? Краснеть бы тебе за свою никчемность! Ну, уж и тип!.. Полудохлый спасается от гибели в море, карабкается на этот дьявольский остров и весь труд, изволите ли видеть, на плечи своего товарища сваливает!.. Разве ты человек? Где твоя порядочность? Говори же! — наступал на Жиля моряк и, наконец, с налившимися глазами, свирепо потряс его за плечи.— Чего ты молчишь, как каменный? Ну, говори!.. Покажи свое мужество! Подыми юбку то, может, оно у тебя под ней? —с гадкой усмешкой бросил он.

Эта свирепая гневная вспышка не была, однако для него такой мучительной и отталкивающей, как можно было думать, если бы на месте Жиля был другой человек. Если иногда грубые окрики Виктора и заставляли его дрожать от страха перед насилием с его стороны, зато его дикие попреки не только малозадавали его самолюбие, но рождали во всей его существекакое-то странное сладостное томление, а порою захватывали дух от какого-тостранного головокружения при мысли, что его распекают... как настоящую женщину! Для Жиля это было наслаждением!.. И чтобы еще больше подчеркнуть так восхищавшую его аналогию, он все время тщательно следил за своими позами, больше всего опасаясь, чтобы Виктор не заметил в них что-нибудь сильного, вызывающего, мужественного, а, наоборот, видел бы перед собою лишь женственно-слабое, убитое горем создание...

Когда Виктор немного успокоился, он рискнул даже слегка улыбнуться. Как после страшного урагана, весь остров, залитый ярким солнечным светом, теперь казался таким мирным и приветливым, так и на душе Виктора улеглась уже гневная буря, стали разглаживатьсясуровые складки сердитого лица.

В следующее за этим дни плотник опять горячо принялся за работу, но перед полуразрушенной хижиной, в узкой долине, где она стояла, Жиля ожидал неожиданный сюрприз. Когда он, шутя и озорничая, с комическими ужимками поплевывая на руки начал похаживать около хижины, словом на самом деле собираясь приняться за работу, а в сущности, чтобы только насмешить товарища, Виктор подошел к нему, насупившись дернул его за плечо и, не давая ему убежать внушительно и твердо заявил ему:

— Ну, шутки в сторону! Довольно! Слушай и смотри! Один я тут маяться, как рабочая скотина, не намерен. Ты тоже должен крыть крышу!

— Ты это серьезно?—изумился Жиль.

— Совершенно серьезно! — подтвердил Виктор. Светившиеся в его маленьких глазках упорство и решимость ни малейшего сомнения в его твердом намерении не оставляли.

— Говорю тебе самым серьезным образом! Уж ты мне поверь!

Жиль молча поник головой. Затем, по довольно нелюбезному знаку товарища, он послушно снял и положил на траву свое цветочное убранство.

Ивсё-таки от самой тяжелой работы Виктор его избавил. Вытаскивать из планок гвозди и собирать их было делом вовсе не таким трудным и не особенно утомительным. Зато работать он должен был с раннего утра до позднего вечера, за исключением двух, трех самых жарких часов дня, и очень страдал от невыносимой жары. Вернувшись вечером в пещеру, он, еле держась на ногах от усталости, был в отвратительно злом настроении. Самая горькая обида,—если только Виктор вообще еще чем-нибудь мог его обидеть, не задела бы его так глубоко, как этот дикийкаприз товарища. Жиль приготовлял ужин, ел без всякого аппетита, затем, не говоря с Виктором ни слова, растягивался на своих шкурах и, закрыв глаза, притворялся нездоровым, хотя никакой боли нигде не чувствовал.

Так пришлось ему работать целых три дня и все это время он упрямо дулся на Виктора.

На четвертый тот, пожав плечами и с видом глубокого пренебрежения, наконец, не вытерпел:

— Нет! Ты положительно никуда не годишьсявидно, от такого буржуя никакого толку не добьёшься. Своим горбом тебе черствой корки хлеба не заработать! Посмотришь на твою работу — кровь стынет!Одевай-ка свой веночек да цветочки и убирайся от сюда! Вот что!

„Он уступил, а я свое взял!..Всё-таки, мой вер. а он в полном поражении!“ — ликовал Жиль с оттенком гордости, словно одержал невесть какую победу. „На его грубость и насилие, я отвечу хитростью, посмотрим, чья возьмет!..“ — думал опустившийся человек.

И опять с этого момента он стал прежним Милым и наглым негодяем Жилем. В окружающих зарослях было изобилие цветущих лиан. Он бросился туда и быстро сплел несколько гирлянд, венок на голову и с восторгом надел все это на себя, как полинезийская островитянка, собирающаяся очаровать своего властелина.

Он почти не мылся эти три дня. Когда он почувствовал на своем нагом теле нежное прикосновение цветочных лепестков, он замедлилшаги, направлявшие уже его к ближайшему ручью:его, охватило страстное желание испытать сейчас же чувственное наслаждение от объятий Виктора, которых он был лишен уже неделю.

В тени деревьев, по зарослям, он опять пробрался на поляну.

Виктор заметил его, но отвернулся.

— Оставь меня в покое, слышишь! —видимо, сразу выйдя из терпенья, крикнул он. Убивайся со своим паясничеством куда-нибудь подальше! фигляришка!..

Когда такой приступ гнева находил на него от просьб и попыток приласкаться он свирепел ещё больше. Жиль знал это по горькому опыту и не решился настаивать.

Отбежав довольно далеко, он принялся сосать спелый фрукт, попавшийся ему на дереве. Он был уверен, что гневВиктора скоро пройдет сам собою, дурное расположение духа испарится и позднее, ночью он сам будет искать его ласки, от которой сейчас так грубо отвернулся.

Но наступил полдень, день уже склонялся к вечеру, а Виктор и не думал нарушать свое мрачное молчание. Взгляд его был сух и сосредоточенно-суров. Ласковая, тихая ночь тоже не смягчила его настроения. Он не вздыхал, как обычно, в минуты волнения, не сердился. Он о чем-то серьезно думал. Когда молодой человек увидел его с поникшей головой, погруженный в думу на пороге их темной пещеры, его охватило беспокойство, в душу закралось зловещее предчувствие. Что могло значить это упорное нежелание говорить с ним, эти мрачные складки на его лбу?..

Не выдержав, Жиль попытался сделать первый заговорил с Виктором. Но тот грубо осадил его. Эта неудача и испугала, и раздражила Жиля. Многих терпеливых и тонко задуманных уловок стоилоему вызвать на лице того двух мысленноснисходительную улыбку, но большего он так и не добился.

Настроение моряка окончательно испортилось.На утро, когда он собрался на работу, он снова былв самом скверном состоянии духа. В следующие дни оностало чрезвычайно неровным, и он то замыкался на весь день в угрюмом молчании, то без умолку болтал с особенно блестевшими глазами, в голосе слышалась прежняя страстная дрожь, во взглядах мелькали искры нежности. Сначала Жиля задевала за живое и беспокоила эта причудливая смена настроений, потом он к ней привык и перестал обращать на нее внимание. Для него это было непонятно, а, между тем, это мы видим во всякой любовной связи, когда с любви слетают цветы, линяют её яркие краски, и она начинает остывать. И если на его месте женщина стала бы тосковать и плакать, он настолько был, всё-таки опытен в мужской страсти к лицу своего же пола, что мог довольно хладнокровно, хотя к не без некоторой внутренней боли, относиться к подобным шероховатостям характера своего любовника. Ведь и в любви к женщинам он часто тоже был неровен, непостоянен и переживал смену самых неожиданных настроений.

Но одно больше всего и серьезнее тревожило и пугало Жиля каждый раз и даже не столько пугало, сколько огорчало. Виктор, даже в минуты интимной близости перестал быть с ним по-прежнему нежным и не обращался уже с ним, как с женщиной. Этим он портил Жилю большую часть чувственного наслаждения, это не только искажало его сокровенную мечту, но и уничтожало те хрупкие иллюзии, что связаны были у него с мягким женским окончанием его имени.

Моряк перестал звать его Жилльеттой, а ему казалось, что мужское имя его грубо диссонирует с установившимися любовными отношениями между ними, их оскорбляет и расхолаживает. Без всякого, впрочем, желания его обидеть, Виктор обращался с ним теперь без всяких деликатности и нежничанья.