Мужчина и еще один мужчина

— Умоляю тебя, зови же меня по-прежнему Жилльеттой — шептал он нежно моряку.

— Хорошо!—ворчал тот. — Ну, Жилльетта!..

— А теперь: дорогая моя любовница!.. — подсказывал Жиль.

— Дорогая любовница! — послушно повторял парень.

Жиль млел от восторга при этой выклянченной ласки, но через несколько минут его друг опять переходил на Жиля и, если тот останавливал его:

— Ах черт меня совсем возьми!—смущался он. — А ведь и верно! Позабыл! Честное слово позабыл! Ну не дуйся! Голова у меня как решето. Трудно упомнить всякие фигли мигли.

На самом же деле подсознательное предчувствие не обманывало Жиля в душе его товарища-любовника шла ежедневная постоянная, упорная и суровая борьба, с каждым днем становившаяся всё ожесточеннее и определено отражавшаяся на отношениях к своей „дорогой любовнице“.

Чувственное безумие, некогда его охватившее, толкнуло его в объятия Жиля и привело его к этой противоестественной грязной связи. Тогда он в этом нуждался и миловидное существо с изящными членами и гладкими чертами лица возбуждало в нем восхищение будило в нем животное чувство. Да и его лукавый товарищ, быстро и в совершенстве усвоивший все женские повадки и манеры, скоро увлек его приемами чувственной испорченности и извращённого вкуса. Потом эта бурная страсть в нем несколько улеглась и начал вступать в свои права рассудок. Временами у него наступала реакция, но во время той сцены, когда побитый им Жиль плакал у него на груди и ему же пришлось утешать его, его властно захватило бурное желание обладать таким изящным и женственно-искушающим телом. В конце концов, после немногих часовбезотчётного наслаждения им, всё-таки, неминуемо должно было наступать пресыщение. Виктор сознавал его еще смутно и явно его не высказывал. Но уже в совете Жилю сделать себе юбку сказывался первый признак этого тайного пресыщения и бессознательное стремление чем-нибудь подогреть свой остывающий чувственный пыл.

А теперь, когда в сердце его, рядом с шевельнувшимся и начавшим победоносно поглощать чувственность стыдом, стало просыпаться и отвращение от самого себя, нравственная пытка начала становиться невыносимой для этой бесхитростнойпрямолинейной натуры. Хотя, по многим соображениям, ни один рассудительный человек не решился бы бросить в него камнем осуждения, сам Виктор, как человек простой и ограниченный, был, разумеется, далек от подобных психических тонкостей. Его просто осуждала совесть кроме того, он был напичкан всякого рода предубеждениями и предрассудками. В их числе было, конечно, и инстинктивная слепая ненависть и омерзение к человеческим порокамизвращенной чувственности и то, что он как раз в этом и согрешил, делало его глубоко несчастным. В сущности, это было даже не столько самоосуждением, сколько простой реакцией. И было бы тщетно взывать к его благоразумию, чтобы ослабить её интенсивность. То, что наука считает известной аномалией, простой народ клеймит возмутительной нечистоплотностью и оплакивает, как великий грех.

На задворках своего родного города и во врем совместного купанья, и Виктор в молодости имел такие связи с мальчишками, о которых шла молва, что они продаются развратникам, или идут на это по собственной охоте. Какими только унизительными кличками их ни награждали за это!.. Их товарищи отворачивались от них или на панелях открыто кричали или вслед: „педе!“ И теперь это грязное слово отчётливо звучало в ушах бедного моряка. „И я таков же!“ — с горечью думалось ему. Вернется он на родину с таким же, как и эти несчастные, позорным клеймом на лбу, с этим позорным словом! И вдруг дети узнают об этом! Эта перспектива его особенно угнетала... Как к их матери в минуты подобного отчаяния и таких угнетавших мыслей, так и к ним он чувствовал такую безграничную любовь, что не редко самыепустяковые мелочи в его воспоминаниях вызывали приступы слез... А воспоминания, как назойливые мухи своими цепкими лапками, безустанно шевелились в мозгу и добирались до глубины сердца. И насколько детские образы были чисты и кристально прозрачны, настолько его собственный грех, при его характере и понятиях о нравственности, казался ему теперь невыносимо-гнусным и отталкивающим.

К укоризнам, шевелившимся в душе этого человека, к беспрестанным и упорным упрекам совести присоединялось жгучее раскаяние презренного и развратного отца, недостойного носить это имя. Он рыдал о своем падении и глубоко себя презирал.

Но временами еще и теперь взгляд его вспыхивалчувственным желанием, напрягались мускулы тела, забывались мрачные мысли, умолкал голос совести. Сексуальное чувство всегда брало верх над глубокими сложными душевными эмоциями, он был очень силён физически и часто ощущал половой голод. В такие минуты ему во что бы то ни стало необходимо было живое человеческое существо, которое он мог комкать и мять, как ему вздумается и к которому он, часом раньше, в спокойную минуту, относился с полным безразличием и даже пренебрежением. Для его страстных рук это становилось тогда безотлагательной и настойчивой потребностью, справляться с которой он не умел. Жиль, с помощью своего самогопримитивногококетства, все время держал его во власти своего обаяния.

Когда вспышка животной страсти погасала и физиологическое влечение находило исход, Виктор успокаивался и на сцену в сознании его являлось отвращение от объекта своей страсти и от самого себя, выражаясь в сквернейшем состоянии духа. Понурив голову, он убегал, как пристыженное животное. Такое злое настроение было у него и тогда, когда он так дерзко ударил Жиля по щеке.

Взрывы страсти стали, однако, наступать все реже, и он начал думать, что все это лишь следствиепозорного навыка юности; при их появлении он не чувствовал прежнеговсепожирающего огня. Настало, наконец, время, когда от одного вида Жиля, по-прежнему в цветочной уборе, в свой оригинальной юбке-переднике и с венком на голове,—он внутренне помирал со смеху. С презрением глядя, как тот двигался перед ним в развалку, по-бабьи покачивая бёдрами или лениво валялся на постели, принимая сладострастные позы, моряк испытывал то же чувство, что вспыхивает в мужчине при виде с смешной вызывающей претензией одетой старой девы или пожилой женщины старающейся кокетничать и возбуждать его чувственность.

Но особенное отвращение в Викторе возбуждал сооруженный Жилем из тростника передник который тот убирал каждый день новыми цветами. Этот веточный убор вызывал в нем тайный смех и, наконец опротивел ему. Моряк теперь часто размышлял о данных, характеризующих настоящего мужчину и удивлялся, как мог Жиль так глубоко и низко пасть. Так как ложь вовсе не была свойственна Виктору и молча скрывать свои чувства совсем не было в его характере, это очень скоро отразилось в его брезгливых гримасах, в пренебрежительных взглядах и в весьма недвусмысленных шуточках.

Тогда он пустил в ход все свое очарование, всевозможные уловки, чтобы возбудить былую страсть Виктора. Но, когда молодой человек стал особенно приставать к нему со своими нежностями, морям однажды, чтобы покончить с этими недоразумениями, напрямик отрезал:

— Оставь ты меня, пожалуйста, в покое! Довольно с меня этого! У меня и без того голова кругом идет! Если ты не здоров, либо свинства опять захотелось, можешь наружу выйти, облегчиться!.. А вертишься ты тут совсем даром... Да! совершенно зря!—немного помолчав, прибавил он грубым тоном.

—А ты в этом уверен?—шутливо, но с дрожью в голосе спросил Жиль.

— Лопни мои глаза, если не так! Ты, ведь знаешь, когда я что говорю, я попусту болтать не люблю. Лучше уйди!.. По крайности, в накладе не останешься!

— Но что я тебе сделал?—с изумлением бормотал Жиль, подходя к товарищу.

— Ничего, если тебе угодно! Вот что! Ты просто мне опротивел! Хватит с меня, говорю. Понял?

Эти, грубым тоном брошенные слова, прикололи Жиля к месту. А Виктор свирепо тряхнув головой еще раз добавил:

— Слишком уж!..

Понурив голову и запустив пятерню в свою косматую бороду, он продолжал:

— Такому человеку как я, избави Бог, опротиветь! А вот девки этого не понимали и обижались. Тем хуже было для них. Сунешь на чай консьерже и до свиданья!... А девчонки попадались —одна малина, могу чем хочешь поклясться. Я, ведь, как петух среди кур...

— Ну, а как же мы то, все-таки с тобой? — волнуясь перебил его Жиль.

— Мы?—глубоко вздохнул Виктор,—Ну, наша песенка, кажется, спета!..

Жиль молча, тупо и растерянно глянул в глаза своего товарища.

Виктор выдержал этот взгляд и заговорил уже немного мягче:

— Я и хотел бы, да не могу. Не моя вина тут. В таких делах насильно мил не будешь... И хоть ты тысячи резонов представляй, раз это твоим мыслям не соответствует,—ничего тут не поделаешь! Все равно как в нашем плотничьем деле. А вот, скажем, мы вместе с товарищем лес работаем. Мне нравится в щепу да стружки зарываться, не велика, конечно, тут заслуга, но только я своей работой могу гордиться— исполняю ее, как следует. А вдруг потянуло бы меня, ну хоть к кузнечному делу, что ли. Ведь, товарища это, поди, не устраивало бы, ему не понравилось, а? Порассуди сам!..

Говорил он на эту тему так же темно и запутанно много и долго. Говорил о своем ремесле, о климатах, о кораблях и обычаях моряков, перескакивая с предмета на предмет, стараясь привести самого Жиля к сознанию неизбежности разрыва. Простой человек всегда чувствует потребность к щекотливым темам подходить очень издалека и проливать на рану обеззараживающее средство в десять раз больше чем нужно для её полной дезинфекции.

Жиль, растянувшись на склоне холма, глядел перед собою, ничего не видя. Болтовня товарища отдавалась в его ушах, как отдаленное жужжанье.

— что же теперьсомной будет? — наконец, не выдержал он.

— То же, что и со мной! Ничего не остаётся, как покончить с этим свинством, взнуздать себя, как следует…

И немедленно жеза этой, похожей на косвенную просьбу, фразой, им выроненной, он впал в прежний грубый тон. Видимая бесплодность его усилий и предостережений выводила его из себя и глубоко возмущала. Склонность Жиля впадать от подобного совета в отчаянье он относил к его черной неблагодарности.

Впрочем, кто знает, был ли искренен Жиль в своем горе. Ведь, и от простой досады люди приходят в отчаяние.

Виктор посидел с ним еще немного, вздохнул и побрел куда глаза глядят шататься по острову.

Возвратись через несколько часов в пещеру, он заметил в углу Жиля. Закрыв лицо руками, он сидел, низко склонив голову и, казалось, плакал.

— Это еще что за новости?—заворчал Виктор,— Чего это шлюзы то открыл?

Жиль неответил и это задело моряка.

Обед ждал его на угольях очага. На столе валялсяпальмовый лист служивший Жилю веером.

Виктор скосил глаза на миску с супомпотомпоглядел на согнутый стебель желтевшего листа, напомнивший ему почему-то согнутую позу Жиля в углу.Кончиком этого перистоголиста он слегка коснулсяголого затылка своего друга и пощекотал его.Жиль вздрогнул, но головы не поднял.Заглушенные сдерживаемые всхлипыванияперешли в явственное рыдание.

— Да чего ты это нюнить вздумал? —повторил Виктор, стараясь грубоватым тоном скрыть свое волнение.

— Оставь же, оставь меня! — в истерическом отчаянии крикнул молодой человек.

Матрос встал, подошел и тронул его за плечо. Жиль попытался сбросить его руку, отмахивался от него и наконец, перестал рыдать. Минуту спустя не было на свете ни одного мужского человеческого существа, больше похожего на женщину, чем Жиль де Бурбарре и ни одного более горячего любовника, чем корабельный плотник Виктор Луша.

Перепутались их волосы от тесных объятий. Как более женственная сторона, Жиль все еще плакал, его любовник, как более сильный, осушал его слезы своей бородой, а иногда поцелуями... Оба, под властью томительно-сладкого предвкушения чувственного экстаза, охваченные одною и тою же жгучей похотью, и страстными образами, дрожали от нетерпения, сгорали от неудовлетворенных желаний, возможно дольше стараясь продлить трепет ожидания... Сплетенные члены их страстно прижимались друг к другу, руки ласкали тело, обнимали, боролись... В полной тьме мрачной пещеры они собирались повторитьотвратительные сцены своего медового месяца...

— Как ты меня мучал! —шептал Жиль. —Представь себе, ведь, я думал, ты это серьезно... А я! тебя так люблю!..— вздохнул он меж двумя горячими поцелуями. И он был искренен в ту минуту, он, действительно, глубоко страдал.

Виктор терял голову... Животная чувственность требовала исхода...

— Я люблю, люблю тебя безумно!.. —повторял Жиль, замирая от жгучего наслаждения...

Если бы этот несчастный человек мог в ту минуту представить себе хоть отдаленно весь ужас и отвращение, которые от этой безумной ночи овладеют его любовником завтра!

Моряк, действительно, исчез неслышно пещеры еще перед утренней зарей.

В обычный час Жиль пошел к нему на поляну, но там никого не было. Подождав немного, и вернувшись в пещеру, молодой человек еще раз, уже около полудня, вернулся к постройке: никого! Он кричал и звал Виктора, но ему отвечало лишь эхо. Виктор вернулся довольно поздно, съел целую половину громадной жареной птицы и растянулся на шкурах не удостоив Жиля ни одним взглядом, не подняв даже на него глаз, горевших каким-то мрачнымжестким огнем.

Жиль снова почувствовал себя уязвленным, и недавняя тревога зашевелилась в нем с прежней силой. Целый этот день он не мог найти себе места от неё, а ночью фантазия его разыгралась невероятно. Сон под утро на время успокоил его, но, разумеется не мог прогнать его страха.

Рано утром Виктора опять уже не было в пещере. Тревога росла. Но, странное дело, слез на этот раз у Жиля не было. В сердце упорно теплилась какая-то искорка надежды. Даже в моменты самогоострогобеспокойства он в глубине души был уверен, что и на этот раз все кончится благополучно. Воспоминания об одержанной над Виктором победе как бы затмевали собою болезненное впечатление от резких и грубых слов, что он от него слышал. Сознание своего превосходства над товарищем и своей неотразимости было столь сильно, что заслоняло от него их настоящий смысл. Как всякая горячо любимая женщина, даже оскорбленная действием со стороны своего пылкого любовника, зная его любовь и характер, не считается с самыми резкими вспышками его гнева, так и Жиль уверял себя, что вернет к себе прежние отношения своего друга, стоит лишь выдумать какой-нибудь удачный и ловкий маневр. И непокорный опять будет у его ног. Ведь, вспыхнет же опять его чувственность, а мучительная невозможность удовлетворить ее рано или поздно заставит Виктора к нему вернуться и добиваться прежних отношений. Как можно было допустить хоть малейшее предположение чтобы столь порабощенный страстью человек мог пренебречь его близостью и доступностью.

„Подождем — увидим!.. Придется потерпеть! Ведь он мужчина!“ — в нервном возбуждении повторял Жиль и вдруг возмутился: „Мужчина! У него свои прихоти, почему же и мне не иметь своих!.. Если он воображает, что при первом намеке на раскаяние я открою ему объятья и с готовностью пойду ему навстречу, он глубоко ошибается!“ Какое неотделимое кокетство пустит он в ход, каких выразительных доказательств искреннего раскаяния потребует от него прежде, чем простить его!..

Как был бы он изумлен и до глубины души задет, если бы мог узнать, что происходит в душе его друга! Угрызения совести у того на этот раз были до такой степени болезненно-остры, что он с наслаждением подверг бы себя самым мучительным истязаниям; возврат к прежнему, его последнее падение приводило его в большее бешенство и глубже оскорбляли его сознание, чем все предыдущие случаи его чувствительной слабости.

Последний грех его ясно доказал ему, как призрачно слаба была его воля, как его собственная личность, которую он привык уважать, в руках позорной страсти становилась смешной марионеткой. Его ярость по силе можно было, пожалуй, сравнить с самобичеванием монаха, не смотря на самое твердое намерение воздерживаться от греховной привычки молодости, не удержавшегося и преступившего свой зарок. И как такой оступившийся монах, он чувствовал отвращение от своей слабости, так же сурово распиная себя, так же жаждал продолжительного и строгогонаказания. И хуже-всего было то, что он не был уверен в полной искренности своего раскаяния в душе трусил перед будущим искушением.

Единственно надежным средством избежать соблазна, он считалтеперь вовсе не разговаривать Жилем и возможно больше от него отдаляться. Хотячувственность его как будто и успокоилась, нокто может поручиться за дальнейшее? Те последние наслаждения, которые суровая судьба дала ему возможность вкусить в этом полном одиночестве после несколько месяцев чувствительного безумия достаточно, казалось ему, опротивели, чтобы опять их желать, но кто знает?

Глядя, как он бесцельно слонялся теперь по морскому берегу, то блуждая по лабиринту сухих оврагов, где была хоть какая-нибудь тень, бродил лесам и кустарникам, то присаживаясь и засыпая на голой земле, то целые часы проводя за каким-нибудь пустяковым занятием, всякий посторонний человек непременносчел бы его за полоумного бездомного бродягу, гонимого с места на место невероятной скукой.

Иногда, раздраженный отсутствием осмысленногопривычного труда он, словно ужаленный, на рассвете выбегал из пещеры и с радостью спешил на постройку, но охота скорее окончить ее проходила боязнь встречи с Жилем гнала его из долины, и он бежал куда глаза глядят подальше от кошмара, душившего его в пещере.

Такое одичалое состояние в таком экспансивном человеке, как он, не могло долго продолжаться, должна была наступить реакция и она выразилась в том-что во всех его поступках появилась какая-то вялость и нерешительность, через некоторое время, он начал как будто успокаиваться и перестал, как ошалелый, носиться по острову. В его отношениях к Жилю появилась прежняя непринужденность. По крайней мере, он перестал есть один и спать в такой неприступно оборонительной позе, словно ежеминутно ожидая чьего-либо нападения.

Не ожидая момента, когда моряку придет охота сделать первый шаг к сближению и так как он не подавал на это ни малейшей надежды, Жиль начал делать циничные авансы, как страшная женщина, воображающая, что, предлагая больше, она будет иметь больший успех. Но это опять возмутило Виктора, укоторого враждебное чувство к Жилю замерло лишь временно, а теперь снова проснулось с прежнею силой.

С неделю как между ними воцарился относительный мир, шла эта глухая борьба. Изнемогая под гнетом чувственности, Жиль не. упускал ни одного случая дать понять своему другу о своих желаниях, а моряк, не обращая ни малейшего внимания на эти авансы, по крайней мере, не отвечая на них в желаемом для того смысле, чувствовал, как с каждым днем в нем растет волна отвращения к объекту своей былой страсти. То был в полном смысле непрерывный и непроизводительный поединок между этими двумя людьми. Один жил в мире безумных и гнусных мечтаний, другой — без отвращения не мог взглянуть на похотливые черты и развратные ужимки своего товарища.

Не трудно представить себе ужас всей их ежедневной жизни бок о бок, мрачные часы, которые им приходилось проводить вместе, глухой разлад в их чувствах. „Моя любовь!“ — неотступно думал Жиль. „Паскуда!“ — мысленно возмущался Виктор, отворачиваясь от его сладострастной позы.

Один топал ногами от нетерпения чем-нибудь кончить эту пытку, другой — кокетливый и свежий, весь в цветах, похаживал вокруг. Много томительных Дней провели они в этом напряженном состоянии.

Наконец, в один особенно жаркий день, моряк, захватив с собой ужин, под предлогом подышать свежим воздухом, своей обычной неторопливой походкой вышел из пещеры, направился куда-то вглубь и не вернулся на ночь.

IX

Жиль заметил это лишь на утренней заре вечером, устав ждать своего друга, он лег и почти сейчас же уснул. Увидав, что его нет на обычном месте, и что он даже не ложился, Жиль выбрался из полутемной еще пещеры, огляделся, нигде Виктора не увидел и скорее подсознательно угадал, чем определенно понял, что случилось. Подозрения его, оказывается не обманули. Ни одной секунды не было у него сомнения в том, что Виктора мог задержать какой-нибудь непредвиденный случай или внезапное нездоровье достаточно серьезное, чтобы он не был в состояние добраться до пещеры, „Для этого он слишком силен. Это невероятно“, — думалось Жилю. Значит, дело опять в какой-нибудь причуде, каком-нибудь капризе. Это было досадное беспокойство, но оно не убавило в молодом человеке ни горячей решимости добиться своего, ни веры в свои силы. Не теряя ни минуты, побежал он в долину.

Как он и предполагал, беглец был там. Он сидел на траве у стены хижины, крыша которой была, наконец, опять на месте, и преспокойно жевал большой кусок какого-то плода.

Заметив Жиля, моряк взглянул на него с таким безразличием, так равнодушно, что этот взгляд уколол молодого человека гораздо больнее, чем даже исчезновение друга на всю ночь. В этом взгляде было что-то до того определенное, что Жиль остолбенел от неожиданности. Еще со входа в долину он замедлил шаги и с напускным равнодушием и деланной развязностью крикнул:

— Можешь похвастаться — напугал ты меня порядочно!

— Вот как? Почему это? — спокойно спросил Виктор морду у меня перекосило, что-ли?..

— Я думал, что ты ушибся так, что и встать не можешь— перебил Жиль. — Ночью, ведь, так легко оступиться..., поскользнуться, ногу сломать...

— Напрасно беспокоился, барчук! — тем же тоном ответил моряк, выплевывая семечки съеденного плода и концом своего ножа принимаясь ковырять в зубах.

— Тогда что же это все значит? — с заметным нетерпением решился задать вопрос Жиль. — Какая муха тебя укусила?

— Ты хорошо сделал бы, если бы следил за своими дурацкими выражениями, — строго заметил Виктор, тряхнув головой. — Я не паяц и не фантазер какой-нибудь. И никакая муха меня не укусила. Только, когда я что-нибудь делаю, так у меня, значит, есть основание делать так, а не иначе! Никакие тут мухи не при чем! Только дурак об этом говорить может!.. — он приосанился, вздохнул и почесал правую ступню — И так, ты желаешь знать, почему я ушел? Да? Хорошо!.. Намерение у меня было, конечно... Впрочем, в этом для тебя ничего интересного нет!..

— Да скажи же толком, что ты задумал? Что за намерение? — после некоторой паузы взмолился Жиль.

— Ну, так слушай! Здесь я, по крайней мере, покоен и совсем один. Понял? А там, — резко добавил Виктор, — покой мне обходится слишком дорого!..

— Слишком дорого?.. Это что же значит?.. Не совсем я понимаю...

— А ты мозгами то поворачивай! — насмешливо заметил Виктор.—А, впрочем!—сразу вспыхнул он,— Убирайся ты отсюда! Надоел! Всяк устраивается на свой манер, а я вот хочу так! Ну, чего ты еще ждешь? Слышал? Проваливай.

— Слушай, Виктор, неужели ты это серьезно?.. — бормотал Жиль сокрушенно и растерянно.

Моряк быстро вскочил.

— Сдохнуть мне на этом месте, если не серьезно!.. — вскричал он. — Ты вбил в свою башку, что я такой дурень и мямля, что меня в любую минуту на твою паршивую удочку поддеть можно!.. Ну, на этот раз, бездельник, увидишь, кто я такой на самом деле!.. Ты—у себя и я—у себя вот мое последнее слово! Понял? Довольно с меня этой мерзости! Вбей в свою грязную голову такое же отвращение от меня, какое я к тебе имею! Ради бога уйди! — зарычал он в исступлении, — иначе я саблю сейчас! И подумать только, что мужчина...

Слова застревали у него в горле, вырываясь нечленораздельный бурным потоком.

Отчаянно жестикулируя, он, как полоумный бегал взад и вперед по лужайке. Жиль ждал, что он вот-вот бросится на него с кулаками, словно привешенными, как тяжелые камни, к длинным рукам с туго напрягшимися уже мускулами и всё-таки не решался ни бежать, ни произнести слова, чтобы успокоить вышедшего из себя товарища. Насилия он почему-то не только не боялся, но его даже желал я по выражению его лица можно было судить, что он готов перенести всякую боль. И чем оскорбительнее говорил Виктор, чем больше длилась эта безобразная сцена, тем мучительнее и нетерпеливее становилась эта готовность.

Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем моряк несколько успокоился.

— Однако, не резон тебе, всё-таки, околевать от этого,—глухо закончил он.—Жрать то тебе нужно. И один ты и двух дней, ведь, не протянешь! — Мой долг,—он подчеркнул это слово с чувством собственного достоинства и на лице его отразилось чувство удовлетворения своим великодушием, — мой долг я знаю прекрасно! И забывать его не умею! Ну и что жевать — у тебя будет! Каждый день! Мясо я тебе буду класть в укромном уголке под камни для начала покажу тебе, куда. Покрою большим суком.

Случайно заболеешь — сломай его. Знать буду. Понял? Надеюсь, будешь в силах сломать его? Что? Попробуешь? Ладно. А я не совсем был в этом уверен!.. Силы то у тебя, как у выкидыша! А теперь на всем прежнем — крест! Слышишь? Помирись с мыслью что меня и на свете не существует, я испарился! И не сметь следить за мной!

Последнюю фразу он произнес с суровой угрозой и остановился:

— Ты меня понял?

— Понял!—покорно вздохнул растерянный Жиль.

— Хорошо понял? На мои условия согласен?

— Да,— тем же скорбным тоном ответил молодой человек.

— Ну, а теперь проваливай, мальчик! Всего лучшего!..

Оба нисколько минут еще постояли на лужайке, затем моряк первый повернулся к хижине и громко захлопнул за собой её дверь.

Спотыкаясь на каждом шагу, шатаясь и упорно глядя в землю, ничего не замечая кругом, поплелся Жиль с лужайки. В понуренной голове его было пусто и ощущалась лишь какая-то неприятная тяжесть. Как ни усиливался он уяснить себе смысл только что выслушанных резких и обидных слов, ни одной мысли, которая могла бы рассеять эту тяжесть, не приходило в его ошеломленный мозг. Вспоминались отдельные выражения, обрывки фраз и, главным образом, тон, которым они были сказаны.

Несмотря на то, что день был облачный и свет, поэтому, рассеянный, жара стояла невыносимая. Она предвещала приближение одной из тех страшных гроз с тропическим ливнем, которые с некоторых пор, почти ежедневно бурно проносились над островом, вызывая буйную растительность, взамен опустошений, причиняемых ураганом.

На полдороге к своей дикой берлоге, в которой отныне он обречен на полное одиночество, Жиль, до сих пор шедший, как автомат, вдруг почувствовал сильную усталость. Недалеко была пальмовая роща, там он и растянулся под сводом пышных перистыхлистьев, где не было ни малейшего движения воздуха недвижно дремали тёмно-зелёные ветви, не было слышно ни щебетанья птиц, ни даже жужжанья насекомых. Душная мертвая тишина стояла в этом зелёном полумраке.

„Словно в зеленом гробу!“—пронеслось у Жиля, когда он снова получил способность реагировать и. окружающее. Но эти два слова показались ему странным совпадением Он старался понять их смысл шептал их про себя, раздумывал о них, как человек очнувшийся от глубокого обморока от первых слогов, дошедших до его сознания. „Зеленом... зеленом... гробу... гробу.“... Не была ли, на самом деле, эта скала ожидающей его отверстой могилой?..

Из груди его вырвался глухой стон и на глазах навернулись слезы.

Его беспомощное положение, до сих пор бывшее лишь отвлеченным представлением, становилось реальным фактом... Вся его понуренная, удрученная горем, поза, горькая складка у рта ничего не напоминала прежнегоцветущего и жизнерадостного Жиля в лучшую пору жизни, каким он был только что утром. Несколько обидных фраз, сорвавшихся с уст товарища, он повторял бессознательно и, вдумываясь в них, находил, что смысл их вполне определенен и сомневаться, что угрозы свои, высказанные таким подчеркнутым тоном, он приведет в исполнение, нельзя было никак. По мере того, как услужливая память восстанавливала перед ним мельчайшие подробности происшедшей сцены, и он припоминал все новые выражения Виктора, он начал разбираться в их деталях и осмысливать их мелкие оттенки.

И вдруг перед Жилем встал тягостный и обидный вопрос: „Что я ему ответил? Что я ему сказал на то-то, или на это?“

Напрасно искал он ответа, напрасно напрягал память.

„Я молчал, как дерево, а, ведь, самое пустяковое возражение мое могло бы спасти положение, пусть усилило бы его гнев, пусть на самый худой конец, вызвало бы насилие с его стороны, не в первый раз это было… и в результате я заставил бы его, всё-таки, уступить, сдаться...“

Собственная слабость и нерешительность на мгновение показались ему гнусным, отвратительным, презренным.

Но через несколько мгновений он уже, пожимая плечами, старался убедить себя:

„А что бы такое я мог возразить ему?“—безнадёжно вздыхал он. Какими пустыми и незначительными, какими неубедительными должны, на самом деле, показаться Виктору все его доводы? По его тону, жестам, выражению лица Жиль чувствовал, что в этот раз он говорил с ним так впервые, что в том совершился какой-то глубокий переворот, в нем созрело какое-то твердое, выношенное в одиночестве решение. Было что то, но что именно, Жиль всё-таки понять не мог.

Слезы несколько облегчили его горе, несомненно, сильное, но не глубокое. Его тревожило, главным образом, неизвестное будущее, казавшееся ему как-то особенно мрачным. Сосредоточиться на нем, однако, он не мог, не мог осмыслить глубину своего несчастия.

Первый приступ отчаяния длился довольно долго.

Ничего отрадного в его мысли не мог внести Душный полумрак, царивший под пологом из листьев и ветвей, под которым он лежал.

Жиль даже не слышал его шагов, не видел его, но каким-то внутренним чутьем вдруг понял, что Виктор прошел мимо. Вскочив на ноги, и раздвинув ветви молодой человек, действительно, увидел его в несколько сот шагов от себя. Шел он, видимо, из пещеры. На плече он нес скатанную в трубку шкуру в свободной руке — палку с несколькими кускамикоры и двумя кувшинами.

Сердце у Жиля остановилось. Он понял, что тот с вещами перебирается в хижину. Еле сдержался он, чтобы с ревом, как безумный, не броситься из своей зеленой засады по следам друга и не умолять его о прощении. Вид моряка был решителен шел он быстро, и у Жиля не хватило духу. В горьком сознании своего бессилия он потащился в пещеру.

Трудно описать его состояние духа в следующие за разрывом дни!

Как паразитное растение не может существовать без мощного ствола дерева, около которого оно тесно обвивается, и соками которого живет, так и на редкость слабый и ни к чему неприспособленный, по характеру крайне привязчивый Жиль чувствовал решительно во всем громадное лишение без своего мужественного друга. Стоит лишь представить себе его в полном одиночестве на этом пустынном острове, с утра до вечера в созерцании бесконечных волн океана, непроходимых зарослей и скал, снедаемого томительной скукой и чувственностью, чтобы отчастипонять его состояние. Он был слишком недальновиден, чтобы понять случившееся с ним несчастие, почему на его голову свалилась эта беда и винил во всем одного себя: он не умел крепко привязать к себе друга, не был достаточно хитер, чтобы не допустить до такого крупного разрыва. Как он был близок от него, и в то же время как недоступен. И в душе Жиля все еще жила смутная надежда, что это со временем само собою изменится, все пойдет по-старому.

Жиль существовал теперь как бы вне времени и пространства. По утрам, иногда до зари, иногда довольно поздно он спускался к расселине скалы, куда Виктор клал условленную дичь, которую тот приносил, очевидно, по ночам. Подкарауливать Виктора, Жиль, однако, остерегался. Пожаловаться на недостаток мяса он не мог; оно всегда оказывалось в количестве достаточном для двоих и, чтобы оно непортилось от жары, Жиль приготовлял его с утра. Это было почти единственным его занятием до самого вечера. Весь долгий день ему положительно нечембыло заполнить. Иногда он ходил за водой и за фруктами, мел свою темную конуру и бегал к ручью выкупаться, опасаясь, в случае прихода Виктора, показаться ему в непривлекательном грязном после стряпни виде. Кроме этого, все его остальное время уходило на ленивое ожидание чего-то и на полненые горечи размышления.

Шатался он по зарослям и склонам оврагов, по берегам ручья, лежал целыми часами под густой тенью деревьев, либо на морском берегу и буквально целые дни, за исключением дождливых, проводил под открытым небом. Пещера стала ему теперь ненавистной, столь же противной, как прежде казалась уютной и милой. Слишком свежи еще были воспоминания о недавних бурных переживаниях с Виктором, слишком все напоминало об их совместной жизни.

На ночь он, правда, возвращался в пещеру, но сильно мучился бессонницейи иногда, проснувшись еще до свету и зная, что не в состоянии будет сомкнуть больше глаз, уходил бродить по острову на целый день. Восход солнца заставал его где-нибудь приткнувшимся на траве и даже сквозь густую листву уже жгучие лучи его высушивали на нем обильную росу.

Мысль о Викторе неотступно преследовала его.

Иногда, в чутком и непродолжительном сне, когда он о нем не думал, вспоминалась ему родная страна и соседние друг с другом знакомые ему её области, где его оплакивали дорогие существа. Тогда, словно человек, потерявшей зрение, стоя перед окном, вспоминающий о дневном свете, он в мечтах стремилсяк этим милым образам. Он видел, что морерасстилается у самых его ног и игры его волн беспредельно широкое пространство его, его прибой, крики буревестников и крепкий соленый воздух рождали в нем сильную, но скоро почему-то, утихавшую затем тревогу. Море не имело теперьпрежнего обаяния, не манило, не напоминало об одиночестве… Потускнели и потеряли свою жизненностьмилые тени, когда-то встававшие из-за его горизонта, образы любимых когда-то существ, которые он сознательно и давно отгонял от себя. Тогда эти тени стояли перед ним, как живые, он видел их платье знакомую поступь, лица, прическу, теперь это были, далекие фантомы, без лиц, без деталей, какие-то отвлечённые представления...

Сердце его уже не разрывалось от горя, что он их больше не увидит, в нем потухла всякая надежда когда-либо встретить их. Сам себя он считал погибшим для них. Горе, вызываемое этими абстрактными представлениями, не затрагивая сердца, переживалось лишь умом.

Вот почему оно не было продолжительным, хотя и выражалось в сокрушенных, полных отчаяния вздохах. Теперь дорогие его сердцу когда-то существа вспоминались все реже и лишь мельком, чаще всего их прелестны я образа заслонялись в этой испорченной душе одним низким полу-животным чувствомнеудовлетворённой похоти.Грязные представления, властно доминируя над всем чистым, что еще оставалось в изгаженном пороком существе, не давали ему покоя словномстительныедухи, требовавшие возмездия за временное пренебрежение ими. С небывалой силой охватывали они этого несчастного как покинутую любовником женщину, и он ощущалдо мозга и костей проникавший его ужас и безумныйстрах. Океан катил перед ним свои бесконечные волны, наводя невероятную тоску, свинцовое небо точно давило его мозг бессовестной печалью. Кругом, куда не поглядишь — ни живой души!..

„Словно зачумлённый!” — мелькало у него. „Скоро меня не станет, и ни одна живая душа не примет моего последнего вздоха, не закроет мне глаз! Виктор не вернется, ему дела нет до меня, его решение твердо, его упорное молчание лучше всего это доказывает. И с каждым днем его решимость крепнет... а что же мне делать без него? На этом клочке земли, я, как чумной в строгом карантине, в плену и от этого одиночества и тоски здесь и умру!”…

Упадок его духовных сил был такой, что о самом себе, о своей смерти он думал совершенно равнодушно, без возмущения и протеста...

И, странное дело, Виктор стал ему казаться красавцем! Память ли ему изменяла или развратные воспоминания заслоняли его настоящий образ? Его рыжеволосое одутловатое лицо с грубыми чертами, крохотные глазки, косматая грудь и волосатые члены — все казалось Жилю теперь не только прекрасным, но и желанным. С какой страстью прижался бы он теперь к этой мускулистой груди, с какой доверчивостью, как солдат в старину на свой щит, оперся бы на нее!..

Мысленно Жиль представлял себе его удивительно жилистые, как у гориллы длинные руки и в мечтах его их мощные объятия становились еще крепче, еще желаннее!..

Особенно часто вспоминался Жилю его рот, точь-в-точь такой, какой мы видим на рисунках, воспроизводящих пещерногодоисторического человека. Словно высшее наслаждение, рисовались в его развратном воображении эти громадные губы, присасывавшиеся к его губам...

Растянувшись на склоне холма или в степи на траве, он горько плакал от жгучих воспоминаний об этих страстных поцелуях, мысленно, как страстная женщина любимым устам, наделяя эту громадную пасть самыми ласкательными, самыми нежными называниями... Ему недоставало всего существа его друга, но больше всего он томился по его поцелуям.К ним он тянулся, как скованный узник в муках жажды как ковшу освежающей влаги... Иногда его охватывалокакое-то чувственное безумие, страстное исступление и он чувствовал, что уста самой горячо любимой женщины никогда не волновали его больше, не влекли его к себе сильнее, чем эти громадные мужские губы…

Не трудно угадать, в чем он находил утешение, чем разрешалось это безумие: оно завершалось искусственно вызванным половым оргазмом, словно одержимого, повергавшим его наземь повсюду...

Иногда, вместо одного Виктора, он ему грезился в десятках образов, на мягких диванах, на низеньких пуфах, среди роскошной обстановки, под ярким огнем электрических ламп. Окружающее тогда пропадало, острова больше не существовало. Жиль в женской платье, в большом парике цвета спелой ржи, обрамлявшем его жеманные черты лица, будто повелевал в этом дворце. На шее у него — драгоценный кулон, все пальцы унизаны сверкающими кольцами, в правой его руке— красная роза перед ним, на коленях, с мольбой и страхом в глазах—любовник. Жиль гордо молчит, а тот страдает. Жиль в наказание то больно щиплет его, то бьет по лицу цветком... Кончались такие грезы всегда тем, что Жиль первым оканчивал забаву. Потребность уступать была слишком глубоко и прочно заложена в его характере, его опьяняло гнусное подчинение охватывал восторг женщины, достигающий своей кульминационной точки напряжения в тот момент, когда её любовник с наслаждением награждает ее сквозь белье звучными полновесными ударами по бедрам... Любовник этот в грязных мечтах Жиля превращался вдруг в Виктора.

Иногда, впрочем, в молодом человеке происходила внезапная реакция, длившаясяправда очень недолго.

Он вдруг чувствовал стыд от всей своей жизни в нем начинала шевелиться совесть и, рискуя солнечным ударом, он с обнаженной головой вдруг останавливался как вкопанный и долго стоял так с затихшим похолодевшем сердцем увидав перед собою впереди бездну порока и грязи, в которую упал.

Был однажды с ним случай, повергший его в изумление, приковавший его к месту и до глубины его потрясший.

Проходя однажды мимо одного дерева, он вдруг заметил, что две ветви его, по прихоти природы, сплелись в явственное изображение креста. Фоном ему служила плотная стена листвы, сверху спускавшаяся ввиде короткой зеленой бахромы так, что все дерево с крестом чрезвычайно напоминало балдахин над святым престолом. Пораженный этой необычайной игрой природы и растроганный этим странным феноменом, Жиль не мог оторвать от дерева своих робких взглядов; это чудесное явление напомнило ему в юности слышанный рассказ, как некий грешник видел раз такое же на рогах большого оленя.

Надо себе представить, что это чудесное видение удивительно совпало с пароксизмом горячих угрызений совести, охвативших в данный момент Жиля, чтобы понять, что первым его побуждением было бежать, куда глаза глядят, от страха. Но вместо этого он бросился наземь в религиозном экстазе, повторяя знакомые с детства полузабытые им молитвы.

Воспитанному в глубоко религиозной семье, ему никогда еще не приходилось бывать в таких жизненных испытаниях, когда ему пришлось бы сомневаться в существовании Бога и, хотя в сущность своей веры он не имел случая выдумывать и проверять ее силу, если она случайно подверглась бы испытанно, он знал, что она вспыхнет в нем с непреодолимой силой. Эта вера была если так можно выразиться, его духовным хлебом, который ему надлежало вкусить лишь перед последним моментом своей жизни. Ведьв предсмертный час несчастные люди им питаются.

Только при таком душевном переломе, когда на человека нападает беспросветное отчаяние в чуткихсердцах является восторженное стремление, к богу которым теперь был охвачен Жиль.

По мере того, как все горячее и проникновеннее становилась его молитва без слов, изливавшаяся из глубоко-скорбной души, обличительный душевный вопль и жаркие обеты, его покаянные слезы, казалось омывали какую-то липкую грязь и на истомленное сердце падает целительная, освежающая роса.

Он не вытирал слез, струившихся по его лицумолитвенного умиления; ведь, и на ланитах распятогоон видел кровавые пятна, вызванные его преступлениями…

Нашлась и воля, и решимость принести искренне раскаяние в своих преступлениях и грехе и теперь о был готов вынести за них любое наказание. Мысль об искупительной за свою мерзость жертве встретил он с восторгом, и всем своим обновленным существом шел ей навстречу.

Вечером, в пещере, он долго не мог уснуть. Его давил кошмарный ужас перед ожидающими его мучениями ада. С наступлением темноты, в глухой тишине ночной природы, его объял невероятный страх.

Сквозь закрытые веки мелькали языки адского пламени, на которых корчились тела падших и преступивших закон природы, дьявольски безобразные, отвратительные образы демонов, громко хуливших Бога и Его церковь...

Полулежа на своих шкурах и подперев голову рукой, Жиль только теперь, освеженный молитвой, начинал прозревать, какую преступную жизнь вел до сих пор, как глубоко заблуждался, в какую пучину вверг свое опозоренное тело, свой глубоко несчастный дух..., каким беспредельным пространством отделен он от того, кто одним своим словом дарованной ему свыше благодати мог разрешить его от греха...

Отныне нет ему надежды на помощь людскую! Он воочию видел перед собою, у входа в пещеру свой собственный скелет, как и тот, что он с Виктором уложил в могилу, на этом проклятом острове. Душа ш идет в ад, с этого самого позорного ложа возьмут её тёмные, злые силы из бездыханного тела...

И до страшнее всего было то, что ему явственно слышался злобный смех одного из этих мрачных духов, в источник его наслаждений при жизни, в обесчещенную им часть тела уже вдвигавшего неугасимый мучительный вечный огонь. А его мрачный голос над ухом шептал: „Свою чувственность ты лелеял всю жизнь и досыта натешился ею — за неё ты будешь казан, миллионы земных веков будешь мучим невыносимой казнью“. „Кайся!— гремел тот же голос — Кайся“!..

Да, лишь искреннее раскаяние могло спасти его!

Но мог ли бы он быть уверенным, что оно будет полным и, следовательно, искупительным?Мгновениями, в моменты просветлённого сознания, перед ним вставал Вопрос, верит ли он в спасительность своего раскаяния и сомнение — это больше всего угнетало его. Он страдал бы меньше, если бы был уверен в прощении.

„Во мне говорит лишь страх перед муками, а не истинная любовь к Богу“—думалось ему.— „Если бы я действительно любил Его, всякое наказание, всякая мука показались бы мне справедливыми, всякое возмездие достойным моего греха и мучился бы я лишь от того оскорбления, которое своей скверной нанес своему образу и подобию Божьему... Я не чту Бога, как. следует,“—повторял он.— „И способен ли я почитать Его“?..

Понурив голову, корчась в слезах от невыносимой душевной пытки на своем ложе, он в сотый раз искал утешения в святых словах молитв, борясь с отчаянием, недостойным истинно верующего человека.

Но из каждого слова молитвы на него дышало адское пламя, до мозга костей проникал непрерывный леденящий ужас.

Так провел он всю ночь в отчаянии и молитве, в переходах от горячей веры в Божью благодать к неверию в возможность раскаяния и получения прощения...

Когда небо стало уже бледнеть на востоке, он вышел из пещеры, вышел в долину как жаждущий в пустыне к источнику, инстинктивно побрел к дереву с чудесным крестом. Божествен символ, созданный руками природы, был теперь ярко освещен поднявшимся из моря светилом, розовые лучи которого проникали в нишу из листьев, зеленая рама вокруг креста словно светилась чудным нежным светом, как из позолоченного серебра издрагоценногометалла.

Жиль снова пал ниц перед этим чудом и попытала пережить снова те дивные мгновения, с которыми он вчера впервые преклонил здесь свою пылавшую голову и сокрушенное сердце, но былое очарование, былой молитвенный экстаз исчезли бесследно, молитва не давала прежнего утешения, не освежала его, остыл истомленный сомнениями дух...

Прошло два дня и нравственные пытки Жиля все усиливались. Он был одинок на земле, мертв для близких, впереди его ждало вечное проклятье!..

Порою, измученный неотступной тревогой и страхом, он страстно желал смерти, но наступало просветление и являлась другая утешительная мысль. Ведь, Бог создал его для неба, а не для вечных мук. Мог ли он, одарив его бессмертной, созданной для совершенствования и приближения к вечному идеалу душой, осудить её на безысходную гибель? Он видит его сердце, все его сокровенные думы. знает его малейшие тайные закоулки души и ждет своего часа, когда проснется его совесть, подвигнет его к искуплено греха, принудит его прибегнуть к Его бесконечно вечному милосердою... О милосердии, ведь, и надо только умолять... „В избытке дана будет мне и воля к полному раскаянию и вечное спасение, если благодать Его будет на мне!“

Мрачные тени от этих светлых мыслей словно куда-то проваливались, и он падал на колени, снова на мгновение ощущая в душе молитвенный жар и способность всем существом сливаться с безначальным, любящим, всепрощающим Духом.

Но минуту спустя несчастным снова овладевали черные мысли и замыкался ясный просвет в его духовном небе.

На третий день своего одиночества он случайно увидел Виктора издали и не один, а целых два раза. В первый раз, когда пошел за мясом в свою „кладовую“, а вторично, около полудня, под деревом с крестом. Жилю показалось, что друг его сделал ему какой-то знак рукой и он уже готов был броситься к нему, но тот уже пропал в чаще.

Весь вечер того дня Жиль был в какой-то непонятной ему самому тревоге от какого-тосмутного ожидания чего-тонеминуемого и страшного, словно какой-то призрак стоял за его спиной и неотступно следовал за ним. Нервы его и от пережитых душевных волнений, и от мучительных мыслей, и от бессонных ночей окончательно расшатались. Он не мог теперь ни молиться, ни думать о чем-нибудь, ни усидеть на месте и, несмотря на духоту, ни на минуту не присаживаясь, бегал по окрестным лесам и оврагам. В душе его был какой-то невообразимый хаос. В ней божественное начало и совесть вели ожесточённую борьбу с влечением к обычному пороку и светлый бесстрастный противник в этой борьбе, увы, не всегда имел перевес над искушающим соблазном. При его душевной неуравновешенности, лишенный всякой нравственной поддержки, в глухом припадке отчаяния он теперь сам не знал, что предпочтительнее в данную минуту, что ближе его сердцу, что влечет его больше, соблазнительный ли образ друга, или сокрушение в своем грехе, суровая борьба с ним и очищение омраченной совести? Да его опять тянуло к ближайшему, более доступному непосредственно ощутимому!..

Совсем уже под вечер этого мучительного дня, Жиль очутился коленопреклоненный, с глубоким сокрушением в сердце, в пыли перед своей импровизированной часовней, у дерева с крестом, горячо моля Бога послать ему для борьбы силу и в слезах умоляя Его о милосердии.

Вдруг позади него раздался знакомый хриплый голос:

— Это еще что за новости? Что за умопомрачение? Ты, что-ж это, в отчаяние пришел?

Жиль вскрикнул от испуга и обернулся. В десяти шагах от него стоял Виктор.

— Уж не иначе, как умопомрачение!—задумчиво, словно про себя, тихо повторил моряк. — Что ты думаешь, я, ведь, за тобой все время наблюдал и в этих делах кое-что смыслю!.. Видел, как ты тут жестикулируешь, да разный вздор болтаешь, на коленях ползаешь... Для человека мало малькиразвитого...

Жиль молча указал ему на странное дерево.

— Скажи, пожалуйста, штука любопытная!—удивился тот, подперев кулаком свою правую сильно припухшую щеку.

— А что это у тебя?—спросил Жиль, показывая на нее.

— Гнилой зуб... И щека все пухнет!.. Сейчас еще ничего, а прошлой ночью... А ты всё цветешь?.. Тебе, небось, глядеть противно, как мое мерзкое рыло перекосило!.. Что? Чтоб такого красавца, как я, обезобразить, немного и нужно, — подходя ближе с иронической развязностью сказал он

Жиль не мог подавить легкой улыбки.

Самое худшее то, что ты болен!.. Ах, если б я знал…

— Ну, это ты оставь! — пожав плечами, усмехнувшийся моряк.—Видишь, сам над моей болью смеешься, забавно!.. Ты совсем, как та мразь, что над мертвыми посреди могил насмехалась на фронте... Есть дело до Виктора, скажи, пожалуйста! Точно тебе не все равно, сдох он, или еще дышит… Ты, ведь, ни шагу не сделал, чтобы повидать этого самого Виктора!

— Как ты можешь говорить так!..—тихо с негодованием бормотал молодой человек.

— А я-тобеспокоился, как настоящий идиот! — прервал его моряк.—Ну что, мясо хорошее было? Довольно было с тебя? Каждое утро, отрезал тебе часть, я все время помнил: лучший кусок для него! Да! Каждое утро. А, случалось, и вечером. И чёрт тебя возьми, что у тебя за аппетитная мордашка, Жилльетта, — вдруг запыхтел он с замаслившимся, плотоядным взглядом.

Правой рукой он охватил Жиля за талию, а бёдрами так сильно сжал его ноги, что тому для сохранения равновесия, пришлось уцепиться за его шею. В этой позе, глядя друг другу в глаза, они замерли на несколько долгих мгновений.

Над ними быстро темнело дерево с крестом. Легкий ветерок шевелил зеленой бахромой балдахина над ними. Священный символ, словно оскорбленный совершавшимся под ним ужасом, хотел, казалось, скорее слиться с окружающей тьмой и исчезнуть.

Взгляд моряка случайно упал на дерево. Отрывисто расхохотавшись, он повалился с Жилем на землю и страстно задышал ему в ухо!

— Ты эти бредни брось, моя девочка! Твой Бог то, ведь, я!..

Это показалось ему, должно быть остроумным, потому что он опять грубо засмеялся, повторяя:

— Твой Бог! Да!

Сумерки сгущались быстро. Все было кончено. Жиль в сладостной истоме обеими руками очнувшись пошарил кругом, ища тела своего друга. Но на нежное воркование никто не ответил, под руки попадалась лишь голая земля.

Свершив свое гнусное дело, его друг незаметно испарился.

Вскочив на ноги, молодой человек заметил лишь его темную тень, быстро удивлявшуюся тяжелой, кой-то пришибленной поступью. Он шел, опираясь на свою короткую и тяжелую дубину, — в темноте она казалась его третьей ногой, —сильно втянув голову в плечи; на голове, как петуший гребень, при каждом его шаге качались листья его головного убора.

Жиль вернулся в пещеру уже поздней ночью. Странное поведение Виктора никаких серьезных опасений или предчувствия в нем не возбудило. Ослепленный своею неотразимостью, теперь больше, чем когда-либо уверенный в своей неограниченной над ним власти, он объяснял его приход тем, что его друг не мог жить без него. Он самолюбив и ему будет, конечно, стыдно этого эксцесса, нарушение его собственного же запрета, но это опять пройдет... Это просто его очередной каприз...

Много недель не спал Жиль так сладко и спокойно, как в эту ночь. Поев немного, он лег и от сильной усталости почти тотчас же уснул.

С зарёй он был на ногах, на берегу ручья хорошенько вымылся, снова убрал себя свежими цветами и сплетенным из лиан передником. Ещё солнце только что поднималось, когда он разодетый как вакханка, сияющий и бодрый, уже направился к хижине.

Утреннее небо блистало яркой синевой. Духоты ещё не было. Легкий, свежий ветерок нежно ласкал тело, утренние лучи солнца, там и сям перерезанные бесчисленными длинными тенями от деревьев мягко лились на землю, не нагревая ее.

Среди этой напитанной тропическими пряными ароматами атмосферы, среди громкого гама и щебетанья сверкавших, как драгоценные камни, птиц, среди тысяч громадных разноцветных бабочек и золотых мух Жиль чувствовал себя, как возвращающейся домой узник, перед которым, наконец, открылись тяжелый двери его душной темницы. Сердце его трепетало от радости и предвкушения прежнего счастья, которого он был лишен так долго, в теле было бодрое ощущение жизни.

Никогда, быть может, все его существо не было охвачено такой безумной радостью, жизнь не казалась такой упоительно прекрасной, а утро— столь восхитительно блестящим.

Надежда на возврат лучших дней, без тяжких дум, без внутренней борьбы, без мучительных сомнений, в полном согласии и мире со своим другом, окрыляла его и ускоряла его шаг.

И вдруг Виктор с лужайки издали заметил его. На лице его вдруг появилось такое выражение, словно он нечаянно наступил на тлеющий огонь или перед ним появилось какое-нибудь невиданное страшное чудовище. Он разразился страшным ругательством и во всю силу своих легких, приложив, в виде рупора, ладони ко рту, с перекошенными от злобы лицом, крикнул громовым голосом:

— Оставь меня в покое! Слышишь? Нагляделся я на тебя!.. Убирайся, откуда пришел!..

Жиль, с минуту потоптавшись на месте, тряхнул головой и продолжал подходить.

— Да убирайся же, говорю! —в припадке безумного бешенства орал Виктор. — Убирайся сию минуту! Убирайся! — повторил он несколько раз.

Вместо ответа Жиль только ускорил шаги.

Моряк, видимо, собрался на охоту. за его поясом торчали стрелы, в руке у него был лук.

Во мгновение ока стрела была на тетиве, и он туго натянул ее над головой:

— Ты уйдешь, или нет? — крикнул он. — Или я стреляю!

Глаза его метали молнии.

— Нет... — крикнул Жиль.

Стрела скользнула с лука и взвизгнула, Жиль как ребенок в восхищении от ловкого выстрела секунду следил за нею глазами, даже захлопал в ладоши и ринулся на встречу ей со смехом к своему другу от которого был не больше, как в двадцати шагах.

Виктор мгновенно выхватил вторую стрелу и спустил её…

С болезненным стоном Жиль грузно, раскинув руки, ничком повалился на траву...

X

Сначала ошеломленный моряк долго ходил вокруг распростёртого у его ног бездыханного тела Жиля, полными ужаса глазами поглядывая на него, словно в ожидании какого-то чуда.

Потом он перевернул труп навзничь и вынул вонзившуюся за правым ухом в голову Жиля острую стрелу. Ни малейшего признака жизни он не подавал, и моряк попытался вернуть ее. Сначала он стал поколачивать его руки, затеи растирать его тело, терпеливо и упорно разминая мускулы конечностей. От усилий и страха с лица Виктора крупным каплями лил пот. В то же время он говорил без умолку, самым униженным тоном просил простить его, вздыхаяс сокрушением и тревогой, шепталсамыенежныеслова какие только приходили в его расстроенныймозг.

Мое золотце, Жилльетта!.. Вымолви хоть словечко, умоляю тебя, ответь хоть что-нибудь! Не надо на меня дуться, деточка, не надо бранить!.. Ах, бедные его аза! Боже мой! Что я только наделал! Не последний ли я скот, в самом деле ?..

На коленях ползал он около бездыханного тела, гладил его по щеке, целовал, наклоняясь, ухо, вытирал струившуюся из раны черную кровь.

„Ты, ведь, знаешь, я человек не злой!.. И люблю тебя!“ — бормотал он, давясь душераздирающими рыданиями. „Ну, прости, прости же меня!“

Долго не верил он, что его друг уже мертв, что ничем уже не вернешь ему жизни, не верил, несмотря па восковую бледность лица, начавшую покрывать его черты. „Вполне понятно, что после такого быстраго удара, он должен был потерять сознание!..“— успокаивал он себя.

Когда же сомневаться в смерти его друга больше было нельзя, моряк, наконец, поднялся и, с ужасом устремив взгляд вытаращенных глаз, уставился на лежавший перед ним труп.

Солнце начинало палить землю. Собрав все свое мужество, Виктор взял мертвое тело подмышки и поволок его в тень. Голова мертвеца, мотаясь у его живота, наводила на его такой ужас, что он не мог сделать больше сотни шагов и, выбрав дерево с громадными корнями, стлавшимися по поверхности земли, положил Жиля на них, а сам, в полуобморочном состоянии, поплелся в хижину и заперся там.

Хотя в ней стоял страшно спертый воздух и удушливая жара, здесь Виктор не видел, по крайней мере, окровавленного трупа и потому ему здесь было легче. Под этой легкой крышей, в своих четырех тонких стенах убийца мог на свободе обдумать свое ужасное преступление, наедине со своей совестью обсудить его последствия.

От ужасной жары все живое оцепенело кругом, неодушевленная природа словно тоже вся замерла под невыносимым гнетом палящего зноя, нималейшего движения воздуха не доносилось ни откуда нестерпимым блеском сверкал океан без единой морщинки на веем своем необъятном просторе и с его ближайших берегов не слышно было даже обычного шума прибоя.

Приходили часы. Время было уже далеко за полдень. Солнце начинало склоняться к горизонту.

Виктор, совершенно голый сидел на своем ложе из шкур, кусал в отчаянии руки, временами горько рыдал и все еще не мог понять, как весь этот ужас мог с ним приключиться.

Напрасно, раздражаясь от мелких мыслей, на мгновения отвлекавших его и мешавших сосредоточиться на самом главном, рылся он в памяти, стараясьвосстановить всю картину катастрофы. Ему вспоминались лишь отдельные моменты, лезли в голову мотивы, граничившие с абсурдом.

Усталость от вчерашней вспышки чувственности, продолжительная бессонница от невыносимой зубной боли, отвращение, с небывалой еще силой охватившее его от самого себя и от Жиля,—да, и от него,— непоколебимо-твердое решение все поставить на карту лишь бы избежать в будущем новогоунизительного падения,— разве все это оправдывало убийство? Ведь, ни одной секунды, даже в моменты самых диких приступов гнева, когда он невыносимо страдал от стыда и горя, не было у него даже мимолетной мысли купить себе нравственное успокоение ценою кровавого насилия...

И как сорвалась эта самая слабая из его стрел, тонкая, как соломинка, в лучшем случае годная лишь для охоты за мелкой птицей?

У него в глазах — это он помнил,— стоял тогда словно какой-то кровавый туман. Он быстро и яростно бросил стрелу на тетиву, почти не глядя и вряд ли приладил ее, как следуй... И вдруг Жильпадает,взмахнув руками, кровавый туман исчезает, а Жиля уже нет!..

Единственно этот туман, застилавший ему все, и помнил несчастный, да еще падение наземь его друга... Как слаба человеческая память, как ограничена возможность познания истинных причин подобного страшного злодеяния!

В своем лихорадочном возбуждении Виктор и не хотел долго искать этих причин. Его теперь угнетало нечто другое.

С наступлением ночи, беззвучной, молчаливой, таинственной, в нем проснулся страх, Он забился в угол хижины и еле дышал от ужаса, временами шевелившего его волосы. Ему ежеминутно казалось, что чьи-то невидимые пальцы тихо перебирают по стенам хижины и ощупью ищут входа и что вот-вот бесшумно откроется дверь и в ней покажется силуэт мертвеца.

Виктор всегда хвастался, что не знает страха, но при полном невежестве немыслим истинный скептицизм. Слишком крепко жило суеверие, подкрепленное бесчисленными легендами, которые ему доводилось слышать. Не основанный на здравом смысле и не просвещенный им инстинкт не мог бороться со страхом. К тому же недаром пятнадцать лет Виктор провел среди неразвитых грубых моряков, почти без исключения страшно суеверных и веривших в привидения. Их рассказы теперь распаляли его воображение. Под гнетом своего тяжкогопреступления и в нервном состоянии своем, теперь он находил вполне возможным, что убийцам являются-их жертвы...

Не раз, этой страшной ночью, заслышав шаги за стеной хижины, он вскакивал, как безумный, всею Тяжестью своего тела и напрягая все силы наваливался на дверь. Когда же уставал от этого напряжения и тихий шорох извне замирал, он успокаивался, и, не слыша ничего подозрительного, валился опять на свою койку тогда глаза его начинали пристально и осторожно всматриваться в непроницаемую тьму словно в ожидании появления тени убитого. Нималейшего колебания воздуха не проникало ниоткуда и все тело его обливалось холодным потом.

Лишь на рассвете несколько улегся его страх, и он задремал беспокойно и тревожно. Он лежал, впившись пальцами в шкуру, под ним подостланную с прерывистым, свистящим дыханием, перемежавшимся стонами, как человек, которого во сне душит страшный кошмар. Вдруг его разбудили какие-то крики. Он вскочил и, выбежав из хижины, остановился, как вкопанный, при виде ужасной картины, заставившей его завыть от ярости. Тучи всевозможных морских птиц с остервенением вились, копошились и дрались, расклевывая труп Жиля. Более счастливые сплошнымпокровом накрыли его тело, другиеиз-подних старались урвать кусок.

Виктор подбежал к стае, и она нехотя отлетела.

Неописуемо страшна была картина, которую представляло теперь мертвое тело Жиля!

От лба до кончика пальцев на ногах вся кожа у него была сорвана. Под бровями зияли две черных дыры. Из разодранного брюшного покрова, как большие черви, во все стороны тянулись брошенные кишки и виден был желудок уже порванный жадными клювами… Глубокое черное отверстие было внизу живота, между бедрами... Но руки почему-то не были тронуты и лежали, как живые.

В ужасе, пригвожденный к месту моряк, покачивая головой и стиснув ее по бабьи, кулаками, молча стоял перед этими бренными останками вчера еще свежего, юного, полного сил тела, в котором билось горячее человеческое сердце. На труп уже слетались теперь рои мух.

Вдруг ноздри его затрепетали, когда легкий утренний ветерок донес до него отвратительное зловоние. Полу задушенный им, он бросился в хижину, но вонь слышалась и там, стояла в носу, так что он должен был сначала попробовать сделать сквозняк, а, когда не помогло это, плотно закрыть все отверстия хижины. Но в духоте она стала еще сильнее.

Виктор старался отогнать от себя ужасный призрак растерзанного трупа и, закрыв рот своей широкой ладонью, стал раздумывать, что теперь предпринять.

Оставить останки Жиля на воздухе дальше не было возможности, скоро нечем было бы дышать во всей долине. Да и не хотел моряк быть игрушкой ночных страхов и как бы узником своего убитого им круга.

„Надо вырыть могилу и закопать его” — решил он. „А на нее поставлю крест такой же, как на том, кого мы тут зарыли, когда устроились тут”.

„Надо зарыть!”— твердил он себе, а к делу приступить не решался. До мозга костей леденила его мысль прикоснуться к этому разлагающемуся смердящему телу, пронимала дрожь непобедимого отвращения.

Стремясь овладеть собой и преодолеть отвращение, он сходил за киркой и вернулся. Пока он ходил новая туча птиц наполовину растаскала по острову внутренности Жиля. Виктор в отчаянии, скрепя сердце подошел к нему и попробовал заступом вырыть яму под ним, не трогая его с места, четыре раза ему удалось удачно вонзить заступ в землю и немного выбрать из-под трупа земли, но в пятый раз кирка вырвалась у него из рук и удар пришелся по бедру мертвеца, послышался явственный хруст раздробленной кости…

Этого Виктор уже вынести не мог.

Сердитоотбросив кирку, он сбегал за своимбольшим кривым ножом нарезал толстых ветвей,связал из них две тяжелых вязанки и все это взвалил на мертвоеЖиля.

А затем, наскоро собрав все, что он мог сразу, в один приемснести с собою, из вещей, находившихся в хижине, он взвалил все это на плечи и, не оборачиваясь, ушел из роковой долины.

В пещере, однако, его ждало другое мучение положительно все дышало Жилем. Хуже того здесь каждый уголок, каждая мелочь говорила об их греховной связи, о долгих днях, проведенных в месте, о темных ночах, когда они здесь предавались иллюзии страсти. Вот здесь, на камнях, на склоне холма всё напоминало ему нежные ласки Жиля, все было полно красноречивой печали и сожалений, что его друга нет и никогда не будет... Здесь все говорило ежеминутно он был тут, а ты его убил! Эта назойливая мучительная мысль преследовала его здесь повсюду.

В пещере по стенам висела еще жалкая утварь, до которой еще так недавно своими руками касался убитый. В небольшой тыкве сохранилось еще немного! воды, которую утром, вероятно, он пил. Засохшая корона из листьев валялась на столе подле тыквы. Весь! в слезах моряк не решался даже прикоснуться к этим скромным мелким реликвиям, уже овеянных в глазах, живого той душераздирающей грустью, которую смерть придает вещам, только недавно бывшим в ручках умершего. С наступлением сумерек, они внушала Виктору настоящий ужас, каждая мелочь глядела на него с упреком.

Ночь он провел под деревом. А на утро при одном взгляде на отверстие мрачной пещеры, из которой никогда никто не выйдет, его охватила леденящая дрожь, холодный пот выступил из всех пор его тела и зубы начали стучать, как в сильнейшем пароксизме лихорадки. И он пустился в бегство от этого проклятого места, как человек, преследуемый стаей свирепых волков.

Через двое суток беспрерывной физической муки и нравственных пыток он был уже в окрестностях пика, где они с Жилен жгли когда-то сигнальный огонь. Не на его вершине, а у его подошвы в том месте на берегу, где он впервые после кораблекрушения смастерил для себя и товарища первый этом острове шалаш из древесных ветвей, он попробовал устроиться, но смог пробыть там лишь три дня. На четвертый какая-то неодолимая сила, всегда влекущая преступника к месту его преступления, кратчайшим и самым трудным путем заставила его вернуться к тем роковым местам, откуда он только что бежал в таком паническом ужасе. И он опять был у пещеры. Но перспектива жить в ней опять показалась ему до того страшной, что он опять бежал от её зияющей черной пасти, как от врат самого ада.

Он забрался в чащу, где и проводил теперь ночи, с помощью ножа из пальмовых ветвей опять соорудив себе шалаш на берегу ручья, в котором когда-то, вместо зеркала, любовался собою убитый.

Наставшее дождливое время года с его бурными тропическими ливнями скоро выгнало его и отсюда. Даже под самыми густыми деревьями почва от этих ливней превращалась в непроходимое болото. Палящие лучи солнца затем высушивали ее в какие-нибудь четверть часа. От этого воздух в лесу был, как в душной парной бане, вызывавшей расслабляющий и изнуряющий пот. Весь мокрый от него Виктор засыпал в своем шалаше и вдруг просыпался от сплошного потока, лившего с неба.

Он знал, как убийствен для непривычногочеловека подобный климат и подобная жизнь показалась ему окончательно невыносимо суровой. С каждым днем решимость его не показываться в пещере таяла, и раз вечером, под струями особенно больно хлеставшего его нагое тело дождя, он бежал в неё и считал себя счастливым, что хоть на время избавился от этой пытки ведь, обессиливавшие его мучения на которые он столько времени обрекал себя добровольно, не вернут ему товарища и друга! Но всю эту ночь он, всё-таки, не смог сомкнуть глаза.

По утру он вскочил от страшного смрада. Онвыбежал из пещеры, но на вольном воздухе стояла та же удушливо противная вонь. „Это оттуда от него” — метнулось в его расстроенном мозгу. „Конечно, оттуда! Теперь дождя нет, вот по ветру и несет!” Никакого ветра, однако, не было. Тяжело и тихо парило после ночного ливня. Он бросился на гребень скалы — там тот же невыносимый запах бежал к морю — на всем побережье то же зловоние!..

Он сорвал цветок какой-то лианы, поднес к носу, и лицо его прояснилось. Ну, разумеется, это от этой дряни так противно воняет разлагающимся трупом вовсе не оттуда!.. Со злостью вырвал он лиану с корнем и даже разрыл в этом месте землю, чтобы уничтожить даже мельчайшие корни, а потом с остервенением затоптал ногами это место... Запах вдруг исчез, словно его и не бывало. Потом он послышался и стал душить его опять...

С тех пор этот тяжелый смрад стал его преследовать, как невралгическая боль. Он то всюду бросался ему в нос, то вдруг пропадал, и Виктор вздыхал свободно и глубоко... Когда он поражал его обоняние, он вскрикивал от ужаса, леденившего кровь, терял всякое самообладание, выходил из себя, бегал, как одержимый, защищаясь от этого кошмара наяву первыми попавшимися подруку предметами. Потом почему-то воздух становился совершенно чистым, моряк успокаивался и сам удивлялся тому беспорядку, который он вокруг себя наделал. Его руки, которые уж никак нельзя было назвать нежными, пылали как в огне.

„Не боюсь я его! Пустяки все это! Уж справлюсь я с этим!” — думал он, но в то же время его попытки заглушить смрад, несшийся так далеко от рокового места его преступления, казались ему унизительными по своей глупости и в его представлении вставала ужасная картина разлагающегося трупа, усаженного плотной кучей птиц, растаскивавших по всему острову гниющие внутренности...

„Тем хуже для меня! Это возмездие! Приходится платиться! Конечно, что и говорить, всякому своя судьба! Терпи, брат!” — трагически размышлял он в минуты просветления и хриплым голосом затягивал песню. После этого его одиночество становилось для него настоящей пыткой.

На него напало предчувствие близкой смерти и, чтобы заглушить эту страшную мысль, ему пришло, голову заняться охотой на овец, не для своего пропитания, а для того, чтобы попытаться приручить хоть одну, обзавестись привязанным домашним животным, за отсутствием собаки. Сознание говорило ему, что с помощью западни или капкана этого сделать нельзя, животное надо было поймать живым из стада. „Пойду я без лука, подкрадусь к стаду, выберу овцу послабее и поймаю ее руками за шерсть...” — решил он. Целый месяц он потратил на такую, разумеется, бесплодную охоту. Наконец, он понял, что овцы никогда не подпустят его к себе, и в голове его появилась другая мысль засесть на ветвях густого дерева и, подражая блеянью барашка, приманить к себе стадо. Долго разыскивал он такое дерево, ветви которого были низко над землей и густо покрыты листвой, в которой его было почти незаметно. Наконец, найдя подходящее, он с утра забирался на него и до вечера без устали колотя изо всех сил палкой по дереву, подражал голосом, вместо блеянья, колокольному звону. .

— Ту-ру-ту-ту-ту! — выводил он беспрерывно, в своем безумии, считая этот манер очень заманчивым для овец и в полной уверенности что они должны подойти на его призыв. Сам в прочем очень остерегался показываться, настолько еще здравогосмысла у него оставалось, и он понимал, что онимоментальноисчезнут если его увидят. Привлечённыелюбопытствомглупые животные, конечно, иногда показывались вдалеке и этого ему вполне было достаточно, чтобы радоваться свей хитрости и гордиться успехом. Иногда он принимался и блеять, но с тем же сомнительным результатом и, странное дело теперь терпение было положительно неистощимо, неудача его почти не волновала.

Зато эта оригинальная охота имела для него ту хорошую сторону, что, ни разу, вот уже довольно долгое время, пока он занимался ею и подстерегал овец на своем дереве, он не слышал ужасного трупного запаха...

„Это его овечий дух отбивает”, — с радостью думал он.

„Когда я поймаю овечку, да приручу ее, будет она за мной ходить, как собака, я совсем тогда его не услышу!..” Он был в восторге от этой надежды. И он вставал на толстом суку и, заметив издалека стадо, подымал адский крик и шум.

Дни текли за днями. Сколько их прошло, Виктор! конечно, не мог бы сказать... Он знал только, что светло бывает днем, темно — ночью… И только!

И вдруг раз вечером, когда солнце уже низко стояло над горизонтом, он вскочил с плоской скалы, на которой дремал и, прикрыв рукой глаза от солнца, почти не дыша и запрокинув голову, пристально уставился в далекую точку, показавшуюся на вечно пустом доселе океане. Через несколько секунд он уже безумно мчался к берегу с громким криком и смехом. Потом опять остановился и устремил неподвижный взгляд в ту же точку.

Далеко, далеко в океане, видимо, приближаясь к северной части острова шла, небольшая трехмачтовая красавица шхуна под всеми парусами, стараясь захватить ими последние остатки вечернего бриза. Судя по медленности её хода, она была в виду острова в течении добрых часов. Так, по крайней мере в своём лихорадочном побуждении заключил Виктор. И она определенно шла к острову.

Павшая на море ночь, однако, скоро поглотила её.

Смертельный страх охватил тогда Виктора. Ведь даже при таком медленном движении, завтра утром судно может пройти мимо!.. Но чем дать о себе знать? Опять огнем? Конечно, но, ведь, под ночным небом, усеянной такими крупными, яркими звездами, огонь его костра шхуна может принять за большую звезду и потом, решится ли она вообще бросить якорь в этих неизвестных водах, руководясь лишь одним коварным огоньком?

„Знаю я этих капитанов!”—мелькало у Виктора. — „За исключением некоторых,— все сволочь! Только этому, к моему счастью, кажется, нужна пресная вода. Иначе, чего бы ему сюда лезть, с таким прекрасным бризом с кормы!”

Изо всех сил помчался он к пещере. С той поры, как Жиль заведовал их хозяйством, в углу её была сложена целая куча хвороста для просушки. Громадную вязанку его он взвалил себе на плечи. Над отверстием пещеры высился крутой гребень, доминировавший над всей окрестностью. То было место, откуда огонь должен был дальше всего быть виден. На эту отвесную, дьявольски обрывистую скалу и стал почти все время на руках подыматься Виктор. Ни страшная тяжесть на спине, оттягивавшая его вниз, ни кромешная тьма, ни мучительная одышка не помешали ему, однако, доползти до вершины. Даже скорее, чем днем, когда он между скал пытался найти удобный проход по ту сторону пещеры. На острых камнях он оборвал кожу на руках и коленях, колючки, вонзавшиеся в тело, заставляли его лишьразражаться страшными ругательствами…

Добравшись до вершины, онаккуратносложил громадный костер и поджег его. К небу взвился столб яркого пламени. Виктор вздохнул с удовольствием.Как оно казалось ему прекрасным, каким могущественным. Он нерасчетливобросал в него все новые и новые охапки сучьев, корней и толстых стволов, с восторгом глядя, как языки огня подымались все выше. И вдруг заметил, что сухое дерево почти на исходе. Два раза ему поэтому пришлось слезать в грот за новым запасом и опять подыматься с громадными усилиями наверх. Но огонь, пожирал всё, к полуночи стал уменьшаться и теперь перед моряком была лишь громадная куча жарких углей, на которые тот стал подбрасывать уже сырые ветки с листьями, но от них шел лишь густой дым, они не горели.

Вскарабкавшись на большой камень, Виктор,обратившись лицом к морю, стал глядеть непроглядную тьму.

Никогда, казалось, ночь не была еще такой темной, и никогда, в столь же глубокой тишине, в голову Виктора не приходило столько самых разнородных мыслей. Как солдат в окопе, ежеминутно ожидающий нападения, так лежал он на скале, измученный и голодный, с твердой надеждой на чудо. Ему казалось, что, если он все свое внимание сосредоточит, все свои желания соединит на одном, — чтобы тьма рассеялась, сейчас станет светлее. И не заметил он как желание его сбылось: тусклый свет вдруг показался у самого горизонта, через несколько минут уже заскользил по поверхности океана, смутно стали выделятсяокружающие скалы. Занималось раннее утро, чуть забрезжилрассвет.

Виктор вскочил и вскрикнул. Как раз под скалойу его ног, в небольшом расстоянии от берега, в утреннем тумане, на якоре стояло судно с убранными парусами.

Как безумный скатился он, не разбирая дороги вниз. По скалистым обрывам, по головоломным спускам вместе с. целый потоком гальки,сыпавшейся за ним, спотыкаясь и падая,перескакивая через камни, перепрыгивая черезрасщелины… Когда он подбежал к берегу солнце уже всходило. Со шхуны уже отчаливала лодка, в ней, как разглядел Виктор, было трое. Он стал им махать руками, кричать, подпрыгивая на месте и потом стремглав понесся вдоль скал к небольшой мелкой бухточке, где лодка могла свободно подойти к самому берегу. Лодка тоже направлялась туда. Наконец, она килем коснулась дна, набежавшая волна накренила её и из неё прямо в пенистую воду выскочили люди, стараясь криком заставить остановиться Виктора, вдруг повернувшего и пустившегося бежать дальше.

Трое из лодки бросились по его пятам. Береговые осыпи сначала затрудняли их бег, но выбравшись на ровное место, они пустились за беглецом рьяно и смело. То были, видимо, молодые, сильные люди. Одному из них, бежавшему много быстрее моряка, удалось забежать ему вперед и преградить ему путь, когда же Виктор заметил это и захотел переменить направление, в ста шагах от него на него бежал второй. По хорошо знакомой ему тропинке он, после минутного раздумья, бросился было в гору, но оттуда навстречу ему бежал третий... Он был окружен людьми с трех сторон. Испустив громкий отчаянный крик, он остановился, дико вращая глазами, присел, как настоящий зверь, настигаемый псами, дрожа всем телом и весь в поту.

Люди тяжело дыша, медленно подходили к нему. Они с изумлением рассматривали этого совершенно голого, опалённого солнцем человека с темно-красной шевелюрой, в которой местами видны были светло-рыжие пряди.

Один из них, самый старший, крикнул:

— Ты по-нашему умеешь?

Виктор молчал. Тот повторил свой вопрос

— Словно умел когда-то— глухо и неохотно ответил моряк. Старше подошел к нему на несколько шагов.

— Ну такне дури! Мы же тебе добра желаем! Жизнь ведь тут небось не сахар мы тебя с собой возьмем в лодку и доставляем п любой большой порт. Там ты хоть людей увидишь…

Эти ласковые слова, произнесенные дружелюбным тоном, казалось немного успокоили беснующегося, его взгляд стал осмысленнее и менее диким, позаменее напряженной. Но то было лишь на кое мгновение. В следующий момент, вскочив: — ой кой смрад опять! — кричал он в исступлении. — Тут у меня занимается, понимаете? Говорите же, вы его чуете?..

— Какой смрад? — понюхал воздух старший с недоумением.

Второй матрос с лодки с усмешкой постучал себе по лбу пальцем.

— Гильотина, говоришь? — заорал Виктор. — Как бы не так, это еще посмотрим, грязный щенок!

Все втроем они не могли с ним справиться. Двоих он моментально свалил с ног своими длинными ручищами и, чтобы увернуться от подножки третьего, отпрыгнул и, добежав по голышам до края берега, с высоты тридцати футов ринулся в море.

Люди с криком ужаса бросились к лодке.

Когда они бегом обогнули песчаную косу, они заметили вдали Виктора, плывшего к ним и рукой делавшего им какие-то знаки. Океан, как стол гладкий в эту пору, слегка приподнимал его на тихой волне. Все явственнее становилась видна его голова и лицо, на которое свесилась толстая мокрая рыжая прядь волос.

В это мгновение на поверхности воды, за ним, мелькнуло что-то другое, какой-то черный треугольник высунулся из океана. Как клинок широкого ножа, треугольник этот медленно и упорно резал позади несчастного голубой муар воды.

— Плыви живей! — крикнул старший с лодки,— Не останавливайся! Налегай на весла, вы!.. Сволочь акула добычупочуяла! — Заметил он в пол голоса своим матросам.

Лодка стрелой полетала к Виктору. Люди гребли изо всех сил, ни один изних не обернулся, крепко стиснутыми зубами они навалились на весла, позабыв сочно выругаться, по морскому обычаю. Они понимали, как дорога каждая секунда...

Старший предупредил:

— Целить ниже, в брюхо! Попадешь ей в бок, она бросится на него!

Обойдя немного стороной Виктора, он скомандовал стрелять. Один за другим послышались четыре громких выстрела.

— Стоп! — крикнул старший.

Немного пролетевшая вперед лодка дала задний ход, и через несколько мгновений была рядом с пловцом. — Теперь дружней! Есть?.. Бери его на весла!

Четыре длинных весла согнулись под тяжестью терявшего уже сознание Виктора. Старший придержал багром его тело, без чувств скатившееся затем на дно лодки.

__________________