Часть 2 Проекты будущего
Проектирование будущего может быть двояким.
Это может быть мечта человека о лучшей жизни: мечта голодного (а их на Земле около миллиарда) о хлебе, ищущего — о знаниях и красоте, неравнодушного — о справедливости.
Это может быть утопия мыслителя, стремящегося открыть горизонты нового мира, но не имеющего еще для этого достаточных оснований.
Это может быть научно обоснованный прогноз, базирующийся на теоретически доказанных выводах.
Может это быть и пустым прожектерством.
Последнее особенно опасно, ибо увлекает массы людей утопической верой в неосуществимое, порождая как следствие кровь и разруху: и в жизни, и в головах.
Но без проектов будущего невозможно развитие Человека. И кажущиеся ныне очевидными и «естественными» феномены рынка и парламентаризма, неприятие рабства и крепостничества — все это еще каких два столетия назад казалось в России опасной утопией, хотя к тому времени их реализация превратилась в не только интеллектуально доказанный, но и практически апробированный путь прогресса.
Но так ли это для нынешнего мира?
Трагедии, преступления и последующий крах СССР, по мнению властей предержащих, практически доказали вредоносность «утопий». Постмодернизм, как кажется многим, окончательно развенчал самую идею прогресса, а вместе с ней возможность и необходимость разработки и реализации научно обоснованных моделей будущего. Но почему же тогда продолжается анализ великих достижений социалистических движений и СССР? Почему идет не только теоретический поиск моделей нового общества, но и активный диалог разрабатывающих эти модели теоретиков и практиков социального творчества — активистов новых общественных движений и «старых» левых партий, сотен тысяч неправительственных организаций и миллионов одиночек, в меру своих сил стремящихся снизить меру отчуждения, зла в этом мире? И так ли уж бессмыслен их поиск? Не их ли усилиями был побежден фашизм, а затем и колониализм? Не они ли не дают окончательно разрушить прежние завоевания «социального государства» и разрушить биосферу?
Эти вопросы столь же сложны и мучительны, сколь и важны.
И еще. Будущее рождается сегодня. Из противоречий настоящего. Из нашей деятельности. Из ее субъективных интенций и объективных ограничений.
Проектов «спасения России» постсоветская эпоха породила массу. Мы не собираемся умножать их число. Мы лишь показываем объективно вызревающие альтернативы и максимально подробно раскрываем ту из них, которая в наибольшей степени обеспечивает возможности прогресса Личности, ее свободного гармоничного развития в диалоге с обществом, природой, другим Человеком.
Что конкретно стоит за этими императивами, и показывает алый проект — проект выращивания предпосылок Новой Касталии.
Последняя оговорка: ниже представлены три версии одной и той же по своим принципиальным ориентирам модели будущего нашей Родины. Но эти версии сугубо различны по акцентам, структуре, жанру и контексту. Ни содержательно, ни текстуально они не повторяют друг друга. Поэтому мы сочли возможным опубликовать все три текста.
«СЕРЫЕ» ПРИХОДЯТ В СУМЕРКАХ: АЛЫЙ ПРОЕКТ ДЛЯ РОССИИ XXI ВЕКА
«Эти настоящие хозяева могут появиться и у нас в стране. Не сегодня. Не завтра. Послезавтра. Но это будут не наивные бюрократы, для которых верхом роскоши был правительственный паек и государственная дача; не нынешние «цеховики», не знающие, как потратить в кооперативном кафе шальные тысячи. Нет! Новые хозяева жизни еще придут к нам.
Они частично вырастут в Отечестве — новое поколение сыновей и внуков номенклатуры и мафии — чистенькое, не запятнанное мелкими родительскими грехами, со свастикой или скромным крестиком на лацкане элегантного пиджака. Частично эти новые хозяева жизни придут «оттуда». Они не будут бегать за шмотками и привилегиями, выставлять себя перед объективами телекамер. Они тихо, незаметно, под покровом добропорядочности, «протестантской этики» и неолиберальных доктрин будут ворочать не тысячами и миллионами — миллиардами. Они будут управлять нами — учеными и рабочими, художниками и крестьянами, тихо и незаметно, но каждый из нас, попытавшись проявить излишнюю прыть или стать хоть чуточку свободным человеком, тут же получит по носу. Вежливо, незаметно, но оч-чень больно. И самое страшное: те, кто терпел, ухмыляясь, зверства «серых», с радостью примут власть «боевых монахов»: да бог с ним, что власть и наша жизнь в их руках, было бы что жрать!»
Бузгалин A.B., Колганов А.И. Кто будет богом? (1991)
Окончательный образ этой статьи у авторов сложился, когда программа «Культ кино» с Кириллом Разлоговым решила показать экранизацию (на наш взгляд, не слишком удачную, но симптоматичную) известнейшего романа Стругацких «Трудно быть богом». Именно она напомнила нам об опубликованной почти 15 лет назад статье, где размышления о фильме стали для нас поводом проанализировать перспективы «реформ» в нашей стране. Этот анализ завершался весьма пессимистическим прогнозом — скорее, научным предвидением, которое мы рискнули напомнить читателю в качестве своеобразного эпиграфа к данной статье. К сожалению, этот прогноз сбывается на наших с вами глазах.
Сумерки, «серые»
Контекст
С той поры, как мы написали наш текст об угрозе не только победы «серых», но и смены «серых» на «черных» (коричневых?), прошло 15 лет. В России сложился весьма специфический общественный строй, имя которому ищут десятки исследователей в нашей стране и за рубежом. И дело здесь не в хлестком названии. Дело в научной квалификации нового общественно-экономического явления, природа которого (исследованная и отображенная в адекватном имени-понятии) позволит показать «анатомию» этой системы. Только таким путем мы сможем понять закономерности его эволюции (или инволюции?), прогресса (или регресса?). Только такой анализ позволит не просто построить некоторый прогноз, но показать логику развертывания данной системы, раскрыть спектр возможных (в рамках данных объективных закономерностей развития) и более или менее вероятных (в зависимости от соотношения субъективных факторов) сценариев будущего.
Не претендуя на готовое решение этой сложнейшей проблемы в короткой статье, мы, тем не менее, берем на себя смелость суммировать выводы наших многолетних исследований[41] и представить на суд читателя спектр некоторых устойчиво воспроизводимых закономерностей развития социально-экономической системы нашего Отечества.
Начнем с начала.
Генезис нынешней общественной системы — ключ к пониманию ее основных закономерностей, а значит — будущего. А генезис этот стал результатом пересечения двух объективных процессов исторического масштаба.
Первый — многократно описанный процесс развития новой глобальной экономико-политической системы, базирующейся на быстро растущих постиндустриальных (прежде всего — информационных) технологиях. Эта система оказалась жестко связана с «закатом»:
• социал-демократических моделей «государства всеобщего благоденствия» и «народного капитализма» в экономике — они сменились неолиберальным «рыночным фундаментализмом» (Дж. Сорос);
• тенденции к «равноправному сотрудничеству» и «новому мышлению» в геополитике — им на смену приходит протоимперия ;
• идей плюрализма, демократии и прав человека в политике и идеологии — их активно вытесняет новая авторитарная волна, обозначившаяся еще в начале 90-х и ныне ставшая очевидной.
Конец XX века стал эпохой формирования нового типа «позднего капитализма». Современный мир постепенно движется (но еще не продвинулся окончательно) к власти протоимперии, оставляя в прошлом тысячелетии иллюзии восстановления свободного рынка, частной собственности и открытого общества, равно как и иллюзии «конца истории» и окончательного ухода в прошлое великих идеологий.
Это движение к открытому оформлению господства глобальных игроков — таких как гигантские транснациональные корпорации, крупнейшие национальные государства, выступающие в качестве глобальных повелителей (а это прежде всего Соединенные Штаты — этот «старший брат» современного мира), и наднациональные организации (НАТО, ВТО, МВФ, Мировой банк и т. п.).
Это переход к эпохе открытых военных столкновений, порождаемых гегемонистскими силами.
Это движение к открытому идеолого-политическому оформлению гегемонии глобального капитала, когда плюрализм капитулирует перед ура-патриотической пропагандой.
Так начинается переход к новой системе, в которой, возможно (альтернативы все еще существуют!), начнут вновь сбываться многие предсказания, сделанные столетие назад творческими марксистами, писавшими об агрессивной сущности империализма и его стремлении к подчинению слабого не только экономически, но и методами прямого насилия.
История, как ни странно, подтвердила этот тезис. Парадокс XX века состоял в том, что необходимость социализма, порожденная глобальными катаклизмами такого масштаба, как Первая мировая война и антиколониальные революции, действительно была доказана еще на стадии империализма. И Мировая социалистическая система не случайно возникла в масштабах, охватывавших треть человечества, и просуществовала семь десятилетий, показав достаточно высокие и устойчивые темпы развития, ознаменовав свое господство высокими достижениями в области технологий, науки, образования, социальной защиты и культуры. Но одновременно эти семь десятилетий существования МСС показали, что эта система (а она, повторим, была не случайно порождена противоречиями предшествующего мира) не имела достаточных оснований для своего возникновения. Посему она оказалась, по сути дела, мутантом — обществом, возникшим в условиях недостаточных объективных и субъективных предпосылок для движения к более экономически эффективному, чем капитализм, более социально справедливому и свободному, чем так называемое «открытое общество», строю[42].
Это парадокс: «реальный социализм» не только обеспечил высочайшие достижения и прорыв в области науки, культуры и социальных гарантий, но и ознаменовался торжеством тоталитарной политической системы, массовым насилием и подавлением инакомыслия. Но этот парадокс не случаен. Именно последние черты возникшей, как мы подчеркнули, не случайно и не случайно ушедшей в прошлое советской системы, к сожалению, сегодня воспроизводятся возникающей в мировом масштабе глобальной протоимперией. Последняя может стать началом новой, достаточно длительной эпохи, для которой будут характерны тенденции:
• эволюции от видимости свободной мировой конкуренции к прямому диктату крупных, сращенных с мета-государством (США, ЕЭС) и/или наднациональными институтами государственного регулирования (ВТО, МВФ) корпоративных структур в экономике;
• замещения скрытого политического манипулирования (при помощи различных политических технологий и PR’а) формами более или менее открытого авторитаризма и тоталитаризма, прямого наступления на институты демократии, гражданского общества, права человека как на «периферии», так и в «центре»;
• циничного использования «права силы» и методов реколонизации в геополитике;
• перехода от скрытого идеологического манипулирования при сохранении хотя бы формального идейного плюрализма и относительной свободы слова, совести и т. п. к однозначному господству государственной («имперской») идеологии и давлению на инакомыслящих.
При этом ценности «цивилизованного мира» чем дальше, тем больше будут отождествляться с интересами глобальных игроков (хозяев «империи»), и последние будут действовать (уже начали действовать), конечно же, исключительно в интересах «цивилизованного мира», как в сталинской системе номенклатура действовала в интересах «народа». И точно так же всякий инакомыслящий и инакодействующий человек или их ассоциация будут квалифицироваться как то ли «антипатриотичные», то ли «попирающие ценности цивилизации» при угрозе появления новых «врагов народа» («цивилизации», «империи»).
Перекидывая мостик к реалиям нашей Родины, заметим, что закат и кризис «реального социализма» (при всех внутренних противоречиях последнего) оказался фактором не только позитивным, разрушающим авторитарную систему прошлого, но и сугубо негативным. Это регрессивное влияние распада мировой системы социализма выразилось не только в том, что он породил предпосылки для экономического и геополитического торжества глобального капитала и формирования однополюсного мира, но и в том, что он, по сути дела, расчистил дорогу для реверсивного хода истории, ведущего в «имперский» тупик.
Причины этого на уровне социофилософского рассмотрения видятся в тенденции «увода» силами «протоимперии» основной траектории развития в русло, противоположное задачам свободного гармоничного развития Человека в диалоге с природой. Приоритетными для зарождающегося реверсивного русла становятся такие направления использования возрастающего технологического потенциала, как милитаризм, финансовые трансакции, паразитическое перепотребление и массовая культура при росте и углублении глобальных проблем и конфликтов. Аргументация этих тезисов уже достаточно хорошо известна (вновь упомяну такие имена, как Н. Хомски, Э. Валлерстайн, С. Амин, Э. Туссейн и мн. др.):
• закат неолиберализма на практике показал свою ориентацию на рост военных расходов и использование войн и насилия для достижения своих целей; имперская геополитика на практике ориентирована на прямую ре-колонизацию и подчинение слаборазвитых стран, и потому усугубление глобального противостояния;
• глобальный финансовый капитал (как не просто доминирующая, но господствующая форма эпохи заката неолиберализма) по своей природе заинтересован в максимальной свободе движения и самовозрастания; как таковой он предельно антагонистичен каким бы то ни было социальным и т. п. ограничениям (в отличие от производственного, хоть как-то ограниченного необходимостью соблюдать интересы работника, национального — обеспечивать социальную стабильность и т. п.);
• общество потребления и адекватная ему массовая культура способны генерировать лишь относительно узкий слой специализированных профессионалов, все более отчуждая подавляющее большинство граждан от свободной творческой деятельности, усугубляя их бытие как потребителей-конформистов, пассивных объектов манипулирования, для чего «империя» (в отличие от не(^либерализма) не брезгует использовать и прямые методы политико-идеологического давления.
Все эти тенденции и свидетельствуют о реверсивности данной эволюции по отношению к линии прогресса, ориентированной на обеспечение простора для человеческого развития на базе использования новых постиндустриальных технологий.
При этом, конечно же, остается открытым вопрос о наличии прогресса и возможности его научного критериального отображения. Для постмодернизма здесь очевиден однозначно отрицательный ответ. Однако для практики неолиберализма (этот постмодернизм взрастившей и его адептами поддерживаемой: мало кто из постмодернистов не голосовал за правящие партии на выборах и не поддерживал «гуманитарные миссии» США в Югославии, Афганистане и т. п.) критерий прогрессивности и регрессивности очевиден: те, кого бомбят «наши» государства, — регрессивны, а мы (те, кто бомбит) — прогрессивны и цивилизованны. И это не публицистическая гипербола, а практика социально-политической жизнедеятельности современного мира, где плюралистичное безразличие до недавнего времени оставалось прикрытием этой циничной позиции, а ныне постепенно отбрасывается за ненадобностью и неудобностью маскировки (отсюда уже упомянутый тезис автора о закате не только неолиберализма, но и характерной для этого периода методологии постмодернизма).
Безусловно, эта тенденция является не единственной, и в настоящее время разворачивается достаточно широкий спектр оппозиционных сил. Однако сама по себе она достаточно явственно проявляет себя в лозунгах оправдания (под эгидой борьбы с терроризмом) едва ли не любых форм неоколониальной экспансии, любых форм насилия, подавления инакомыслия и антидемократических, антигуманных акций, вплоть до развязывания войн под вывеской защиты ценностей цивилизации.
Как уже было сказано, либеральные «реформы» в России неслучайно совпали с этим фундаментальным общемировым сдвигом. Именно этот сдвиг, подчеркнем, стал первым важнейшим фактором, обусловившим специфику строя, сложившегося в нашей стране в начале XXI века.
Второй процесс, обусловивший эту специфику, еще более очевиден и значим. Генезис нашей новой системы стал результатом кризиса и распада «реального социализма» и, в частности, второй сверхдержавы мира — СССР. Хорошо известно, что «мертвый хватает живого». В данном случае связь еще более сильная: прошлое так до конца еще и не умерло в нас, и его генотип живет в новом организме (причем споры о том, в какой мере это «хорошо», а в какой — «плохо», и по каким критериям «добра» и «зла», прогресса или регресса оценивать эту меру, не стихают до сих пор, и мы в них еще будем разбираться).
Оба эти процесса привели к возникновению нового общественного строя, который складывается к тому же в специфических условиях России — социума с глубочайшими и мощными культурно-историческими традициями, страны с высоким уровнем научно-технологического и социально-экономического развития, достигнутым вне рыночно-капиталистической системы.
Такой историко-теоретический взгляд на нашу нынешнюю экономико-политическую систему требует гораздо более глубокого анализа природы нашего строя, нежели указание на успехи «перехода к рынку».
Прежде всего следует отказаться от телеологической заданности исследования и идеолого-нормативного подхода. Практически все исследователи наших трансформаций вот уже 15 лет однозначно твердят о том, что мы переходим к рынку и демократии (последнее сейчас муссируется меньше), споря лишь о том, как быстро следует двигаться к рынку и к какому типу рынка мы должны двигаться. «Иного не дано!» — таков нынешний лозунг ученых, аналитиков и тех, кого они обслуживают.
Между тем исследователь должен и может задаться прежде всего иным вопросом: «А что дано?» Какая общественно-экономическая система реально складывается в нашей стране? Ведь хорошо известно, что ход истории нелинеен и многовариантен.
Движение к капитализму рождало монстров инквизиции (интеллигентному читателю вряд ли стоит напоминать, что эта форма уничтожения инакомыслия и инакомыслящих была наиболее мощной в наиболее «продвинутых» по капиталистическому пути городах-государствах Италии периода Ренессанса), рабовладения (половина США вплоть до середины XIX века), фашизма (а эта эпидемия поразила в XX веке Италию, Испанию, Португалию, Германию и т. п. — вплоть до Чили 70–80-х гг.), а также массу колониальных и локальных, гражданских и мировых войн.
Путь к капитализму во многих странах многократно прерывался попятными движениями, возрождавшими феодализм и крепостничество в еще более варварских, чем прежде, формах. Да и современность дает нам массу примеров крайне специфических образований, весьма далеких от модели «рынка» и «демократии», прописанных в современных учебниках.
С чего мы взяли, что реальная эволюция России идет по направлению к модели, прописанной в этих учебниках? С того, что так обозначили курс страны ее президенты и их идеологи? С того, что так она называется в нашей конституции? Но в 1936 году мы уже принимали конституцию победившего социализма. Между прочим, ее статьи внешне адекватно отображали экономико-политический строй СССР той поры, но все дело как раз в том, что в сущности это была совсем иная система, хотя гражданам СССР того периода в большинстве своем она казалась социалистической.
Неужели мы еще раз наступим на те же грабли, принимая идеологические вывески за реальность?
Не менее важен другой вопрос: какая социально-философская, экономико-политическая парадигма наиболее адекватна для исследования природы нашей системы? Обозначение наших трансформаций как перехода к рынку и демократии — это не более чем формальная абстракция, причем не безобидная. В самом деле, оба понятия-имени — демократия и рынок — обозначают чрезвычайно широкий круг явлений, лежащих в историческом периоде по крайней мере двух с половиной тысячелетий. Любители именно этих имен это прекрасно знают, но, тем не менее, активно их используют. Почему? Да потому, что на практике они стараются создать в нашей стране вполне определенный тип экономики и общества, более строго обозначаемый как неолиберальная модель периферийного зависимого капитализма. Но такое «имя» (на самом деле достаточно строгое понятие, раскрытое в работах Р. Пребиша, Э. Валлерстайна, С. Амина и мн. др.) очевидно не годится для идеологе-политических целей, и на его место неслучайно ставят нечто заведомо камуфлирующее действительные объективные процессы, так же как это делали в прошлом веке ждановско-сусловские идеологи «победившего» (или «развитого») социализма.
Но и это не вся правда: действительное (а не идеологически закамуфлированное под «рынок») «строительство» неолиберальной модели капитализма в действительности в конкретных условиях экс-СССР привело к возникновению далеко не того детища, на которое рассчитывали «прорабы реформ». Все получилось как в сказке: «Родила царица в ночь // Не то сына, не то дочь, // Не мышонка, не лягушку, // А неведому зверушку».
В своих академических исследованиях авторы сформулировали эту связь строже: попытки перехода форсированными методами шоковой терапии к неолиберальной модели позднего капитализма (обозначим этот параметр знаком «Ш») в конкретных условиях разлагающегося советского типа экономики и общества («С»), сохраняющихся российских цивилизационно-культурных традиций («Р») и разворачивающегося нового глобального порядка с его тенденциями реколонизации периферии («Г»), не могли не привести к образованию специфической экономическо-политической системы (обозначим этот искомый параметр как «X»), а отнюдь не «рынка» и «демократии».
Так получается «формула» наших трансформационных «реформ»:
(С + Р) × Ш × Г = Х
Дело, конечно же, не в «формуле». Дело в том, чтобы дать, наконец, ответ на вопрос о действительном содержании социально-экономической и экономико-политической системы, возникающей (но еще не до конца сложившейся) в нашей стране.
Результаты. Экономика
В качестве основных структурных блоков нашей системы «X» возьмем для простоты результаты проведения трех основных «реформ», провозглашавшихся их авторами: либерализация, приватизация, демократизация[43].
Нельзя сказать, что наши реформаторы не приложили усилий к либерализации российской экономики. Конечно, либерализация в России не сразу вышла на те рубежи, которых быстро достигли некоторые наши соседи из Центральной и Восточной Европы — но ведь и начинали-то они совсем с других точек отсчета. Скажем, венгерский рынок еще до начала «радикальных реформ» (в 1988 г.) был более либерализован, чем наш в 1992 году, в первый год после их начала. Но скачок в деле либерализации экономики в России был беспрецедентный, куда как более резкий, нежели в этих странах. В результате с плановой системой покончили, свободу предпринимателям дали, цены либерализовали — а все что-то «не вытанцовывается». Что же именно пошло не так, как было обещано (а кое-что — даже и не так, как задумано)?
Во-первых, советскую бюрократическую плановую систему выгнали в дверь, но она ухитрилась влезть обратно в окно. Правда, не в виде системы централизованного планового управления — ею-то как раз у нас и не пахнет. А вот отягчавший эту систему запашок произвольного бюрократического вмешательства в экономику почему-то никак не выветрится. Впрочем, ясно, почему: у власти осталась значительная часть прежней номенклатуры, с энтузиазмом включившаяся в рыночные реформы, а наше свободное предпринимательство предпочло терпеть на своей шее всевластие бюрократии, лишь бы эта бюрократия, не считаясь ни с чем, проложила им дорогу к светлому капиталистическому завтра.
Ну, а за это надо платить — ведь у чиновника в этом деле тоже должен быть свой интерес. Потому чиновник и запускает без зазрения совести свои лапы как в государственную казну, так и непосредственно в карманы населения, включая и господ предпринимателей. Делать же это он может одним, хорошо отработанным за столетия способом: оставляет окончательное толкование любых законов за собой, любимым, и, пользуясь этим, расставляет всюду бюрократические препоны и рогатки. А если хочешь эти препоны как-нибудь объехать — изволь раскошелиться! Если же поделишься с кем надо, не скупясь, тебе вообще позволят хапать обеими руками.
Так коррупция превратилась в главный элемент государственного регулирования экономики, а отношения чиновников и предпринимателей лучше всего характеризуются приобретшим универсальный смысл словечком «откат». Для такого типа поведения как предпринимателей, так и чиновников имеется в экономической теории даже специальный термин — rent seeking — то есть «поиск ренты», основанной на каких-либо исключительных преимуществах. При этом наш государственный аппарат нимало не озабочен проведением какой-либо осмысленной политики общенационального экономического регулирования, помимо решения простейшей задачи, от которой никак невозможно уклониться, — поддержания равновесия денежного обращения.
Во-вторых, даже если отвлечься от существования бюрократии, разросшейся далеко за пределы, достигнутые в советском прошлом, то и тогда наше рыночное хозяйство не выглядит примером торжества либерализации. Где же вожделенный свободный конкурентный рынок? А нет его. И быть не могло. Ибо эта сладкая капиталистическая мечта могла быть реальностью лишь где-нибудь в середине XIX века, да и то далеко не везде. Уж тем более призрачны были надежды создать свободный конкурентный рынок на постсоветском пространстве.
Тому есть немало причин — и высокий уровень концентрации и специализации производства, создававший объективную основу для монополизма, и сильнейшие позиции естественных монополий, и выросшие на этом базисе корпоративно-монополистические структуры, подчиняющие рынок собственному регулирующему воздействию, и своеобразный путь становления «правил игры» в российском рыночном хозяйстве.
В результате в России до идеала свободной конкуренции очень далеко. На большинстве рынков правит бал не свободная игра рыночных цен, а диктат корпоративно-монополистических структур (действующих рука об руку с бюрократией). Даже те рынки, где по видимости есть все условия для свободной конкуренции множества производителей, оказываются не вполне свободными и не вполне конкурентными. Почему же?
Помимо возможности монополистического сговора крупнейших производителей (что можно наблюдать, например, на рынках бензина или мясопродуктов), отношения свободной конкуренции подрываются своеобразным характером сложившихся институциональных норм. Поскольку российское государство крайне пренебрежительно отнеслось к задаче формирования, закрепления и защиты рыночных институтов, норм и правил рыночного поведения, эти нормы складывались стихийно. По существу государство отдало их на откуп иным силам: так, например, вопросы контрактного права в 90-е годы регулировались главным образом не по законам, а «по понятиям», и обеспечивалось это право не судами, а братками с пистолетами TT и автоматами Калашникова. Мелкие и средние предприниматели оказались не в состоянии в подобных условиях обходиться без «крыши» того или иного рода (будь то паханы, окруженные бритыми «пацанами», или носящие государственную форму их собратья по ремеслу).
Таким образом, на российском рынке наблюдается не просто свойственная любому современному капиталистическому рынку смесь монопольных, олигопольных и свободных конкурентных тенденций, а нечто гораздо более своеобразное. Эти рынки оказываются под регулирующим воздействием, складывающимся из равнодействующей сил бюрократического, корпоративно-монополистического и криминального произвола (или, если угодно, «неформальных институтов»).
Подобного рода ситуация вырастает, с точки зрения марксистского анализа, на базисе объективно обусловленной тенденции к планомерному регулированию производства. При капитализме такая тенденция a priori не может приобрести характера общественного регулирования производства, и приобретает вид локального монополистического регулирования (даже государственное регулирование в этих условиях квалифицируется как локальное — то есть и не всеобщее, и не выражающее общие интересы). Однако в России эта объективная тенденция выступает не как современная историческая форма согласования противоречивых экономических интересов в системе позднего капитализма, а, скорее, как предлог для хищнического разграбления национального достояния бюрократией и корпоративно-монополистическими группировками.
Другое «достижение» радикальных рыночных реформ — обвальная приватизация. Исходя из достаточно логичной предпосылки, что эффективное капиталистическое хозяйство нельзя построить при всеобщем огосударствлении экономики, наши реформаторы сделали отсюда совсем не логичный вывод, что всеобщее огосударствление нужно в один момент сменить всеобщим «очастниванием», причем никаким иным способом, кроме как немедленной приватизацией любой ценой.
Каково было экономическое содержание процесса приватизации? Под громогласные обещания «сделать всех собственниками» и «вернуть собственность народу» разворачивался процесс ликвидации прежней государственно-бюрократической формы собственности, имевший две основные составляющие: во-первых, смена одной формы отчужденной от трудящихся собственности (государственно-бюрократической) на другую отчужденную форму (частно-корпоративную); во-вторых, экспроприация некоторых действительно принадлежавших трудящимся прав собственности (право на доход от экономического использования общегосударственного имущества, выражавшееся в общественных фондах потребления и в социальных фондах предприятий, что обеспечивало советским гражданам широкий спектр социальных гарантий, а также национальная безопасность, стабильность, гарантии занятости и мн. др.).
Как заметил еще в 1992 году омский парламентарий О.Н. Смолин, «российские приватизаторы отличаются от героя «Собачьего сердца» только одним: Полиграф Шариков предлагал все отнять, а потом поделить, а они предложили все поделить, а потом отнять».
Последнее указывает на сходство происходящего процесса приватизации с так называемым первоначальным накоплением капитала. Стоит напомнить, что этот процесс именуется «так называемым первоначальным накоплением» потому, что его существо определяется не столько фактом сосредоточения капитала в руках некоторого числа частных лиц, сколько лежащим в его основе фактом отделения работников от ранее принадлежавших им прав собственности. Некоторые сторонники проводимых реформ из числа ученых, не связанных политико-пропагандистскими соображениями, говорят об этом прямо: да, нельзя построить капитализм, не экспроприировав трудящихся, ибо нет другого источника для формирования отправной базы капиталистического экономического развития.
Приватизация в России стала не только экспроприацией трудящихся, но и с самого начала приняла номенклатурно-криминальный характер. Расхватанная за бесценок государственная собственность обернулась для приобретателей не только выгодами, но и головной болью: до сих пор еще на этом поле беспредела не выросла сколько-нибудь эффективная система спецификации и защиты прав собственности. Еще до завершения приватизации основной массы государственной собственности начался ее передел, сопровождавшийся настоящими гангстерскими войнами — волной заказных убийств, взрывов, вооруженных налетов на предприятия и т. д. Сейчас несколько шире в ходу более мирные методы — искусственные банкротства.
Доставшаяся за бесценок собственность, приобретенная не благодаря предпринимательским талантам, а благодаря ловкому использованию связей, коррупции, криминального давления и т. п., имела для приобретателей ценность только как источник быстрого дохода. Любое предприятие можно было пустить по ветру, распродать оборудование по цене металлолома, использовать помещения под склады, если это сулило немедленную прибыль. Необходимость инвестировать средства в собственное предприятие рассматривалась как чистый убыток, которого стремились избежать.
Построенная на таких предпосылках система собственности не могла быть устойчивой и стимулировать экономическое развитие, эффективное производство. Чтобы ее стабилизировать, стихийно формировались новые нормы и правила игры в системе отношений собственности, основанные, разумеется, не на верховенстве закона, а на совсем иных принципах.
Эти принципы (как и способы координации) тоже трудно назвать капиталистическими. Гарантией прав собственности и некоторой устойчивости существования фирмы как производственного организма выступает здесь не санкционированный законом характер путей приобретения этой собственности, а принадлежность нового собственника к тому или иному влиятельному хозяйственному клану, опирающемуся на номенклатурные (и/или криминальные) связи. Такие отношения, скорее, сродни восточному феодализму. Что же касается характера отношений внутри клановой иерархии, то они, пожалуй, напоминают древнеримскую клиентелу, отношения между «патроном» и его «клиентами». Нередко эти отношения приобретают выраженный криминальный душок.
Формально говоря, в российской экономике существует обычная для всего мира система форм собственности (сформировавшаяся не без некоторых дурацких перекосов — например, в ходе приватизации явно переусердствовали с преобразованием всех крупных и средних государственных предприятий только в открытые акционерные общества). Однако формальные корпоративные структуры дополняются неформальными клановыми отношениями, связывающими множество фирм и предприятий в большие иерархически организованные группы. Эти кланово-корпоративные группы включают в себя одну или несколько промышленных компаний, а также финансовые корпорации и торговые фирмы, через которые проходят основные финансовые потоки. Часто для управления финансовыми потоками используются офшорные компании и фирмы-однодневки, что делает бизнес малопрозрачным. Нередко для обеспечения формального контроля над всей группой или ее частью создается головная холдинговая компания, но формальный контроль не является обязательным условием главенства в группе. Кроме того, любая группа включает в себя систему лоббистских отношений с государственным аппаратом, систему прямого или косвенного участия «нужных» государственных чиновников в бизнесе, а нередко и более беззастенчивые формы коррупции.
Именно такая (соединяющая черты гегемонии корпоративного капитала, личной полуфеодальной зависимости и постсоветского протекционизма) система неформальных отношений охраняет права принадлежащих к ней собственников (но лишь в меру соответствия интересам хозяев клана), обеспечивает доступ предприятий к финансовым ресурсам и рынкам сбыта, служит контролю над центрами производства прибыли и ее изъятию и перераспределению хозяевами клана. В этой системе нет места компромиссу интересов собственников и трудящихся: работники выступают лишь как один из ресурсов, который так же, как и природные ресурсы, и доставшийся от советских времен основной капитал, нужно выжать досуха — а там хоть трава не расти (и она таки расти не будет).
Таковы реалии российской экономической системы. Они, как показывает наш анализ, свидетельствуют именно о трансформационном характере нашего социума, в котором в причудливом симбиозе узами неформальных институтов соединены пережитки прежней советской системы, мутации позднего капитализма и вновь рожденные формы полуфеодальной личной зависимости, вызванные попытками применить шоково-капиталистические методы к неадекватной им российско-советской среде.
Результаты. Политика
Относительная (коррупция, массовая нищета и чеченская война еще отнюдь не в прошлом) стабилизация этой системы на первый взгляд кажется парадоксом, но он вполне объясним. Сложившиеся за годы «реформ» институты (а это не только организации, но и «правила» — как формальные, так и реальные — общественно-экономической жизни) выросли во многом стихийно, ибо процесс «реформ» был, по большому счету, неуправляемым. Иными словами, институты, «правила жизни» в России не столько формировались целенаправленно организованным гражданским обществом и государством, и даже не элитой (элитами), сколько явились результатом стихийного приспособления широких масс населения к выживанию в условиях болезненных противоречий трансформационной системы, проявлявшихся в форме межклассовых и межнациональных столкновений, а также многочисленных «подковерных» корпоративных, криминальных и внутригосударственных баталий. Завершился процесс формирования этих институтов, преимущественно формально не зафиксированных ни законом, ни господствующими нормами морали (если таковые нормы вообще есть), не тогда, когда так решило государство, а государство смогло начать наводить некоторый относительный институциональный порядок, а тогда, когда основные субъекты трансформаций, с одной стороны, осознали новые неформальные правила и на практике убедились, что их выгоднее соблюдать, чем нарушать, а с другой — большинство населения научилось стихийно преодолевать «диффузию институтов» (попросту — вечный кавардак), выработав свои, часто даже неосознанные правила выживания. Именно последние стали основным фактором относительной стабилизации экономической и общественной жизни. Причем эта относительность определяется именно тем, что правила сии сугубо неформальны и толком неясны даже тем, кто их соблюдает, став своего рода «коллективным бессознательным» российского социума.
В качестве косвенного свидетельства правомерности этой констатации укажем на современный бытовой язык (а он всегда очень точно отражает реальные отношения в обществе), где в причудливой смеси новообразований интегрированы старые советские термины и некоторые понятия современной рыночной экономики при господстве криминального сленга. При этом господствующим во всех без исключения слоях общества сегодня стал своеобразный «нравственный императив» современности: надо жить «по понятиям». Он пришел на смену господствовавшему еще 5–7 лет назад, но постепенно отступающему «беспределу», отражая стабилизацию неформальной институциональной системы, реально регулирующей нашу социально-экономическую и общественно-политическую жизнь.
«Официальным» оформлением этой стабилизации «неофициальных» (неформальных) институтов стала относительно (это ключевое слово — процесс вступает в фазу завершения, но еще далек до конца) стабильная государственная пирамида во главе с президентом, на всех своих этажах тесно сращенная с различными (опять же ключевой термин — раздел и передел каналов доступа к «пирамиде» пока не завершен) олигархическими группами — финансово-промышленными, региональными, силовыми.
Сказанное позволяет предположить, что в нашей стране складывается реальная власть государственно-олигархических структур, сохраняющая пока что видимость демократии. С теоретической точки зрения система этой власти, как и в экономике, представляет собой весьма специфическую мутацию современных позднекапиталистических форм.
Общеизвестная специфика политической системы позднего капитализма состоит в том, что там происходит постепенный процесс замещения демократического государства и гражданского общества механизмами массового политического производства и идеолого-политического манипулирования населением со стороны государственно-корпоративных систем. В результате на место активной политической деятельности индивида (гражданина), самостоятельно принимающего политико-идеологические решения, постепенно приходит массовое производство необходимых политических решений. Механизм этого производства хорошо известен: обладающие властью и деньгами (строже — капиталом) государственно-олигархические структуры при помощи профессионалов-наемников (политтехнологов) организуют массовое политическое производство. Его «сырьем» является такой пассивный объект, как «электорат», его «продуктом» — голоса, отданные за нужную партию, а сам процесс основан на новых высокотехнологичных механизмах политико-идеологического манипулирования. Впрочем, все эти механизмы действуют лишь в той мере, в какой не развиты (или подавлены) социально-политическая активность индивидов и их массовых организаций, демократические институты и гражданское общество.
Таков реальный (а не выдуманный и обозначенный абстрактным словом «демократия») глобальный «контекст» формирования политической системы в нашей стране. Политическое наследие СССР известно гораздо лучше. Однако все же напомним, что оно не сводится к пережиткам авторитаризма и однопартийноой системы, включая и такие мощные тренды, как социальная пассивность и отсутствие опыта самоорганизации, а также привычка к государственному патернализму. Последние оказываются вдвойне сильны в силу культурно-исторических традиций российского социума.
Соединяя названные выше параметры в реальном политическом процессе, мы и получаем тот результат, который фрагментарно описан в многочисленных политологических исследованиях. Давайте пройдем по этой цепочке умозаключений. Перестройка как «революция сверху» разрушает лишь внешние формы власти номенклатуры, оставляя в руках ее молодого, наиболее активного и циничного слоя основные каналы реальной экономической и политической власти и большую часть старого аппарата. Распад старой системы «выпускает на волю» все неформальные институты властного воздействия на экономику и общество (а это далеко не только организованный криминал, это прежде всего неправовое поведение не соблюдающего законы и не уважающего власть большинства населения). Институты гражданского общества, самоорганизация населения и социальная активность индивидов и их союзов находятся на крайне низком уровне. Провозглашаемые в этих условиях формальные демократические институты не работают, что приводит к окончательному торжеству неформальных механизмов власти и управления (попросту — разгулу криминала, коррупции и иных форм беспредела). Так завершается первый этап.
На втором этапе в экономике формируются сращенные с государством корпоративные группы, обладающие деньгами и властью и нуждающиеся в постепенном налаживании порядка. Его же алкает и уставшее от беспредела, но не способное (в силу названных выше условий) преодолеть собственную пассивность и неорганизованность население. В мире в целом нарастают адекватные этим внутрироссийским тенденциям настроения авторитаризма и все более широкое использование технологий массового политико-идеологического манипулирования.
В этих условиях в нашей стране не может сложиться ничего иного, кроме специфической мутации этой общемировой тенденции. На смену сыгравшей свою роль и выходящей в тираж «новой» генерации «старой» номенклатуры («прорабов реформ») приходит новая, взращенная корпоративно-государственными хозяевами экономики и общества, номенклатура профессионалов-политтехнологов. Паразитируя на пассивности населения, они, тем не менее, оставляют видимость демократических институтов для того, чтобы сохранить поле для относительно открытой межклановой борьбы олигархических структур, еще не поделивших окончательно экономико-политическую власть и сферы влияния.
Однако Россия — это не Запад с его «цивилизованными» формами политико-идеологического манипулирования, к тому же сильно ограниченными демократическими традициями и относительно сильным гражданским обществом. В условиях полураспада советской политической системы и пассивности населения мы не могли не прийти к государственно-бюрократической мутации современных форм политического манипулирования, к тому же густо замешенного на дрожжах неформальных институтов власти. (Последние столь мощны не случайно: искоренить их может только последовательная демократия и самоорганизация снизу; любые авторитарные механизмы изменяют лишь формы блата, коррупции, неформальных личных связей и т. п. механизмов власти; не будем забывать и об исторических традициях России-СССР).
Так складывается государственно-олигархическая мутация формально-демократической системы политико-идеологического манипулирования в России с ее особенными (по сравнению с Западом) чертами:
• Неформальное подчинение государственному аппарату и сращенным с государством олигархам основных демократических (NB! — пока что именно демократических) институтов.
• Неформальное подчинение тем же субъектам основных механизмов политико-идеологического манипулирования (прежде всего средств массовой информации).
• Борьба основных олигархических группировок за влияние, прежде всего на бюрократию (причины чего очевидны: слабость самих группировок и неразвитость демократии).
• При этом сохранение формальных демократических институтов и процедур как следствие слабости кланово-корпоративных группировок и незавершенности процессов раздела и передела сфер влияния.
• Пассивность населения и сохранение в сознании патерналистских тенденций как доминирующих при слабости форм самоорганизации и гражданского общества.
Социальной базой и гарантированным электоральным фундаментом этой все еще довольно рыхлой пирамиды стал сохранившийся в буре реформационных коллизий постсоветский обыватель. Мощный социальный рефлекс конформизма позволил более чем половине бывших homo soveticus пережить все коллизии реформ, не изменяя своим правилам невмешательства в социальные битвы (правда, едва ли не треть общества в этих коллизиях потеряла человеческое достоинство, здоровье, а то и сами жизни), и вновь занять роль пассивного (но не свергаемого) фундамента власти. Более того, нынешняя власть вообще стабильна и прочна лишь в той мере, в какой не нарушает неписаные правила выживания пассивно-послушного большинства. «Гарантом» ее дальнейшего существования являются не олигархи, не силовики, не расплодившееся вновь в невероятных масштабах чиновничество и уж тем более не «интеллектуальная элита», а стихийно вымучивший новые неформальные правила выживания обыватель.
Да-да, именно он, пресловутый «средний класс», который сегодня расположен не посередине, а внизу нашей социальной иерархии, более напоминающей новогоднюю елку, чем типичную для Запада юлу.
Может показаться, что авторы открыли «велосипед»: во всяком стабильном обществе опорой власти является «средний класс». В некотором смысле мы с этим не спорим. Но только в некотором.
Пассивно-послушное большинство россиян сегодня — это отнюдь не «средний класс» обществ с социальным рыночным хозяйством и демократической системой политической власти, где он состоит из более-менее (причем скорее более, чем менее) экономически и политически самостоятельных граждан.
В России же все не так. Разложение прежней экономико-политической системы, анализу анатомии которого мы посвятили предшествующие части статьи, породило, с одной стороны, узкий слой «новых русских» — тех, кто сумел «прихватизировать» основную часть государственного общественного богатства и обслуживающих их (в том числе и интеллектуально, культурно, идеологически) лиц. Назовем их «белыми» (хотя апологеты «чистоты» и «благородства» белого движения начала прошлого века, скорее всего, ужаснутся этой параллели). Эти прорвались наверх, получив доступ к власти, но не сумев (в силу специфики целей, средств и методов — откровенно антиобщественных) завоевать поддержки пассивного большинства, а потому в этой власти не укоренились.
С другой — редеющую когорту «красных», когда-то способных к сопротивлению и оппозиции этой «шариковщине наизнанку» (они, впрочем, тоже мало похожи на «ленинскую гвардию»). Но они не пошли по пути пробуждения в советском и постсоветском человеке латентных качеств гражданина: достоинства, инициативы, самоорганизации — и потому не могли не проиграть.
В промежутке же оказалось пассивное большинство, значительная часть которого, как мы уже сказали, деградировала и умерла.
(Вдумайтесь, читатель — это величайшая трагедия нового времени.)
Но большинство выжило.
Эта серая масса воспроизвела (в силу описанной выше специфики наших псевдорыночных реформ) наихудшие черты мещанина и, в частности, мещанские черты homo soveticus — пассивное неформальное отторжение всякой социальной инициативы (не только социалистической, но и буржуазной, более того — даже криминальной). Вызревшие в аморфном болоте выживавшего мещанства неформальные институты и привели ныне к власти «серых».
Это слой именно и прежде всего пассивный (как тут не вспомнить гневные перестроечные филиппики в адрес «агрессивно-послушного большинства»), но, в отличие от homo soveticus, не послушный. Он подобен болоту, засасывающему в себя и постепенно проглатывающему всех, кто не соблюдает его правил. Вот почему этот слой оказался способен постепенно выдавить и чисто «белых», и «красных», породив систему, универсальным правилом которой стало подчинение всех снизу доверху сложившимся неформальным институтам и тем официальным структурам (а значит — составляющим их сердцевину серым — талант и стратегическое мышление здесь строго противопоказаны — исполнителям), которые им подчиняются. Так к власти пришла серая исполнительская масса, опирающаяся на серую массу «низов» и инкорпорировавшая в себя подчинившиеся ей «элиты» (почти всех — от новых «воров в законе» до старых «интеллектуалов при власти»).
Именно эта серая масса смогла стабилизировать Россию, приостановив ее крах.
В этом, кстати, проявился своеобразный «черносотенный демократизм» этой системы. В условиях, когда «белые» дискредитировали либеральные ценности «прихватизацией» и «шоком без терапии», а «красные» не смогли очистить ценности социализма от грязи и преступлений сталинщины, иной реакции «низов» ожидать было нельзя, и она не заставила себя ждать, что мы и предсказывали еще накануне «реформ».
Но эта серая аморфная (лишь выползающая из болота кризиса) и пассивная по своей сути система не способна к развитию. А Россия объективно стоит перед вызовом модернизации. Стабилизация, эволюция и выживание в глобальном постиндустриальном мире — это путь в тупик.
Каковы же возможные сценарии развития?
В знаменитом романе Стругацких «серых» перемалывают настоящие новые хозяева, носящие рясы зловеще-черного (мы бы сказали — коричневого) цвета.
Накануне ночи, «коричневые»?
Хорошо известно, что синоптики лишь предсказывают погоду, делают же ее совсем иные люди.
В отношении экспертов и аналитиков это утверждение верно в гораздо меньшей степени: наше сообщество, не имея решающего влияния на ход истории (его имеют лишь те массовые социальные силы, которые объективно и субъективно дозревают до того, чтобы оказаться в нужный день и в нужный час в необходимом месте, что и позволяет им «поймать в свои паруса ветер истории»), тем не менее способно оказывать немаловажное влияние (нет, не на президента, олигархов и прочую «элиту» — от нее на самом деле мало что зависит) на общественное мнение. А общественное мнение («идеи») способно становиться материальной силой, когда оно соединяется с реальными социальными интересами нового субъекта исторического творчества («овладевает массами»).
Так какие же идеи «носятся в воздухе» в сегодняшней России, грозя завтра «овладеть массами»?
Новый государственнический, державный, «имперский» проект — это новое откровение от… на самом деле ото всех: от Зюганова и Шафаревича до Чубайса и советников президента — пытается навязать России новый тип формирующейся «серой» элиты. Впрочем, серая посредственность, пытающаяся выразить аморфное мычание «серого» обывателя, ничего другого, кроме повторения старой идеи стоящего над народом, всех подчиняющего, но и за все отвечающего державного вождя («держиморды»?), придумать и не могла.
Во-первых, потому, что неталантлива: разочаровавшись в «либеральном проекте», какие-либо «новые» решения может лишь позаимствовать из прошлого, в тысячу первый раз повторяя имперские потуги — на сей раз, как и следует из известного выражения, в виде фарса.
Во-вторых, потому, что по природе своей ретроградна, консервативна и ищет будущее в прошлом (сие типично для добуржуазного «мировидения» вообще и российской феодально-имперской критики капитализма и неолиберализма — в частности).
В-третьих, — и это определяющий параметр — этот консервативный проект как нельзя лучше соответствует чаяниям основных пассивно-приспособливающихся, но при этом вязко-мощных социальных сил современной России — обывательского большинства и серой исполнительской массы «элиты» (государственной и корпоративной бюрократии).
Наконец, «имперский проект» адекватен как современным общемировым тенденциям эволюции глобального капитала, так и все возрастающим тенденциям ностальгии по советской державе.
Проблема, однако, в том, что этот проект «почему-то» пока плохо работает и очень вяло претворяется в жизнь, не вызывая энтузиазма ни у «масс», ни у «элиты».
Коротко объяснить этот парадокс можно одной фразой: «имперский проект» для России устарел, еще не воплотившись. Причин для этого несколько.
Прежде всего место действительной империи, способной оказывать решающее влияние на происходящие в мире геоэкономические и геополитические процессы, уже занято США и их ближайшими конкурентами, и в рамках имперской логики у нашей Родины перспектив на лидерство нет.
Гораздо более важен, однако, другой аспект: так как имперско-державная модель по самому замыслу ее разработчиков является консервативным проектом, она не может стать основой стратегии опережающего развития, не может обеспечить модернизационного прорыва нашей страны в условиях перехода к глобальному постиндустриальному обществу.
Последнее требует некоторого комментария. В большинстве своем сторонники державно-имперского проекта апеллируют к патриархально-консервативным тенденциям, а это означает ориентацию на аграрно-индустриальный уклад и опору прежде всего на крестьянство и чиновничество. Эти сектора и слои, играющие наименее значимую роль в постиндустриальном обществе, не могут стать основными технологическими укладами и социальными силами модернизации. Не менее важно и то, что державный проект предполагает возрождение патерналистской модели управления обществом и экономикой, а это методы преимущественно государственно-бюрократические и опирающиеся на пассивное послушание народа, занимающего позицию любящего «сына» державной власти, а потому пассивного объекта ее управляющих воздействий. Более того, патерналистский вариант управления в рамках державно-имперского проекта приведет к усилению и без того мощных тенденций личной зависимости работника от работодателя, развитию таких типичных и для царской империи, и для СССР форм подчинения человека, в которых соединены воедино силы бюрократии и капитала. Наконец, в идейно-духовной сфере этот проект будет сопровождаться даже не манипулированием сознанием, а однозначным контролем за сознанием на основе сращивания все более алкаемой ныне «государственной идеологии» с все более превращающимся в государственную религию православием. Такое державно-имперское консервативное соединение технологической патриархальности с государственно-патерналистским капитализмом находится в прямом противоречии с основой прогресса современной постиндустриальной системы — развитием новаторского творческого потенциала личности в открытом, интернациональном свободном диалоге индивидов и культур.
Наконец, эта система по определению (авторов этого проекта) не должна включать механизмов низового демократического контроля за властью как исполнительным аппаратом народа (державность предполагает реализацию обратного проекта — народ как «сын» государства-отца). Вследствие этого идеальная модель авторов проекта, в которой «государь» есть отец народа, заботящийся прежде всего об интересах страны, неизбежно будет на практике вырождаться (как, например, во времена распутинщины или брежневщины) во властвование бюрократии, нацеленное на реализацию своих собственных интересов как узкого привилегированного слоя, укрепляющегося за счет народа и экономики. Последнее, как известно, очень быстро сводит на нет все достоинства патернализма, вызывая бурное развертывание его недостатков. Вот почему консервативный державно-имперский проект в самой своей конструкции содержит механизмы своего вырождения.
Но есть в России и иные державные проекты: «старый», растущий из «патриотической оппозиции» и в чем-то напоминающий описанный выше консервативный вариант, и «новый» — лишь вылупливающийся из недр «либерального проекта» под присмотром пропрезидентских наседок.
Что касается социал-державников, то они собирались сочетать сильное государственное регулирование и относительную закрытость в экономике с эволюцией в сторону авторитарного государства — в политике и державностью (в последнее время — «имперскостью») — в идеологии. Во многом этот подход носит ностальгический характер и грешит сугубым идеализмом. В добавление к сказанному выше заметим следующее.
Во-первых, активное государственное регулирование (как мы постараемся показать ниже) в современной России реально выродится в бюрократический произвол и разгул коррупции, если государство не будет находиться под жестким и определяющим демократическим контролем организованных и активных граждан (этот тезис мы аргументируем ниже). Впрочем, в вопросах активного государственного регулирования в экономике некоторые из социал-державников (те, кто открыт к научному диалогу) как раз относительно близки к стратегически перспективному решению, и здесь мы будем спорить не столько о необходимости такого регулирования, сколько о том, какое государство и при каких условиях может и будет успешно проводить такое регулирование. Как мы постараемся доказать ниже, «имперское» государство эффективного, нацеленного в будущее, социально ориентированного регулирования проводить не будет.
Во-вторых, надежды вырваться из «оков глобализации» за счет протекционистских ограничений стратегически реакционны, ибо предполагают в конечном итоге консервацию нашей отсталости и замкнутости (авторы с болью вынуждены констатировать, что наша Родина и без того ускоренно превращается в периферию мировых культурных, экономических, социальных и геополитических процессов). Любой серьезный современный экономист понимает, что в условиях перехода к глобальной информационной экономике любая национальная система должна активно включаться в мировое разделение труда. Вопрос лишь в том, как она может и будет включаться, возможен ли в некоторых сферах частичный и временный протекционизм и как он должен включаться в стратегию активной экспансии на мировых рынках. Замкнутость же (даже ограниченная, как в проектах умеренных державников) приведет нас к тем же результатам, которые стали одной из основных причин краха СССР, а именно — неспособности дать адекватный ответ на вызовы информационной революции и глобализации.
В-третьих, проект социал-державников утопичен, ибо он не опирается на реальные социальные силы, способные его реализовать. Если отбросить риторику о национальных культурных традициях (а они действительно существуют и значимы, но сами по себе изменить социально-политическую ситуацию не могут), то остается, по сути дела, одно — упование на «доброго царя». Никаких иных активно и самостоятельно (не в качестве эманации воли государя) действующих субъектов этот проект не предусматривает и в принципе не может признать, ибо суть данного течения как раз и состоит в том, что только носитель державной воли может даровать (естественно, сверху) консервативно-православному народу избавление от бед (недаром вся эта оппозиция — от Проханова до Зюганова — регулярно поминает уваровские «самодержавие, православие, народность»).
Но такого «доброго царя» в России нет и уже не будет, ибо интересы господствующих социально-экономических сил, приводящих к власти царей, состоят в ином.
А иное — это относительно новоявленный и постепенно реализуемый на практике либерал-державный проект или проект «либеральной империи» (А. Чубайс). Сие течение называют также эволюцией по направлению к государственному (что неточно — термин занят и обозначает совсем иную социально-экономическую систему) или бюрократическому (последнее точнее, ибо в России формируется власть не государства, а аппарата, чиновничества, «серых») капитализму.
В принципе либерализм (термин восходит к понятию свободы) и державность, а тем паче серая бюрократическая власть не должны сочетаться. Но так уж сложилась (и не случайно!) история, что классический либерализм, опиравшийся на приоритет свободы индивида как высшую ценность, сегодня на это место реально ставит собственность и прибыль глобального корпоративного капитала (к тому же сращенного с государственным аппаратом), с легкостью попирая во имя этого идола права человека и иные ценности либеральной «классики»[44].
В России ситуация сложилась несколько особым (по сравнению с нынешними протоимпериями) образом. Мы стали своеобразной карикатурой на глобальный капитализм XXI века. В силу слабости (да-да, именно слабости!) нашего доморощенного корпоративного капитала (т. н. «олигархов») в нашей стране и началось перерождение одного типа мутаций позднего капитализма (криминально-олигархического) в другой тип — олигархо-бюрократический.
Сами по себе российские нувориши оказались и экономически, и политически слабы, чтобы решить проблемы трансформационного кризиса (спад, диффузия институтов или попросту беспредел и т. п.). Более того, доморощенный российский олигарх, выросший из беззаконий и преступлений приватизации, финансовых пирамид и разворовывания природных ресурсов, сам по себе в принципе не мог (и не хотел — в его узкоклассовые интересы восстановление и стратегический прогресс России не входил — достаточно было только сколотить и вывезти капитал) решать эту проблему. Между тем, как мы показали выше, российский обыватель и чующие его глубинные интересы «элиты» дозрели до необходимости преодоления «диффузии институтов» как условия всеобщего выживания.
Выходов из этой ситуации было два.
Первый — народно-демократическая революция снизу, ломающая феодально-олигархические ограничения и формы и открывающая простор как минимум для современной модели социально ориентированного демократического буржуазного общества (мы еще вернемся к этому сценарию). Он в силу объективных и субъективных причин в России конца 90-х реализован не был, хотя шанс — единый сильный кандидат от левых и более-менее демократического центра (коммунисты + мелкие социал-демократы + Яблоко + Лужков и Примаков) при нейтралитете последовательных либералов (все настоящие «демократы», сейчас прозревшие, к чему привела их поддержка Путина) в качестве альтернативы Путину на выборах 2000 года — был.
Второй вариант сейчас воплощается в жизнь. Это компромисс олигархов и других слоев новообразовавшегося капитала со ставшим массовым социальным слоем чиновничеством при молчаливой надежде-поддержке обывателя. Цель этого компромисса (не до конца осознаваемая даже самими его участниками) — стабилизация в условиях, когда ни одна из сил не может сама по себе взять на себя груз решения проблем страны, а дальнейший распад крайне опасен для всех. Однако в отличие от явного, демократического публичного «гражданского договора» у нас этот компромисс сложился «как всегда» — в виде аморфного, неявного, коллективно-бессознательного сговора, правила и границы которого, повторим, неясны даже для самих его участников.
Так в России начал складываться либерал-державный проект.
В экономике он оказался максимально выгоден той общественной силе, которая и занимает решающие позиции в этой сфере — олигархическому и иному капиталу, либо прямо сращенному с государством, либо пошедшему на компромисс с последним. В результате пришедшие к власти «серые», пощипав «баронов-разбойников» политически, в экономической сфере полностью выполнили их заказ (а сейчас норовят и перевыполнить, поняв, что и им от этого пирога перепадает немало). Основными примерами этого стала наша отнюдь не государственническая социально-экономическая политика последних лет.
Никаких серьезных ограничений для капитала и никакого серьезного государственного программирования экономики — раз.
Гарантии неприкосновенности частной собственности и результатов приватизации (т. е. полная амнистия всем, «приватизировавшим» народное достояние, в том числе и прямым уголовникам, нарушавшим даже ельцинские законы, если они соблюдают правила компромисса с нынешней властью) плюс начало новой волны приватизации, в том числе в образовании и социальной сфере — два.
Отказ от прогрессивного подоходного налога (водочный король и артель инвалидов, миллиардер и рабочий в России ныне платят одинаковые налоги), который существует даже в цитадели либерализма — США, — три.
Ограничение и без того сведенных к минимуму прав трудящихся (Трудовой кодекс 2003 г., достойный времен капитализма Чарльза Диккенса) плюс резкое сокращение и без того невеликих социальных обязательств государства по отношению к гражданам (замена льгот на денежные выплаты и другие антисоциальные законы) — четыре.
Свертывание государственной поддержки и дальнейшая коммерциализация и приватизация науки и образования — пять.
Перечень этих уже осуществленных и планируемых нынешним государством мер легко продолжить.
Никакой иной экономической программы у нашего либерал-державного курса быть не могло и не будет, ибо экономически он ориентирован, повторим, на интересы капитала, прежде всего олигархического. Других сильных агентов, способных защитить интересы граждан, в России пока нет. Что же касается государства, то команда президента, как мы уже показали, пошла на неявный для них самих (NB! мы это настойчиво повторяем, ибо это существенно!) компромисс с уступившим им политическую власть капиталом: Мы (чиновничество) не трогаем ваших экономических интересов, а Вы не вмешиваетесь активно в государственную власть. При этом Вы (в некоторых разумных масштабах) делитесь с нами деньгами и собственностью, а Мы не наступаем на ваши интересы в экономике. Более того, именно такой курс обеспечивает нынешним «серым» экономическую устойчивость, ибо сами они в силу своей серости (в прямом, а не только в переносном смысле — бюрократичности, коррумпированности, вялости, разобщенности) проводить какую-либо активную и эффективную экономическую политику не способны. Посему дорога активного государственного регулирования для них закрыта. Социально ориентированная экономика так же ныне (в отличие от советских времен) будет означать необходимость развития гражданского общества, демократического контроля, что для «серых» нож острый. Капитал же готов их поддерживать и помогать им, принимая их серость как благо (впрочем, как мы покажем ниже, до поры до времени).
Интересы же граждан (подчеркнем: в данном случае не обывателей, готовых все стерпеть, лишь бы жизнь была сносной и стабильной, а именно граждан) России оказались попраны. И иного быть не могло, ибо граждане ничего не сделали, чтобы эти интересы отстоять, в результате же активных политико-экономических субъектов, способных решительно эти интересы отстаивать, в России пока нет.
Вот почему власть «серых» в экономике обернулась продолжением МВФно-гайдаровского курса радикальных либеральных «реформ». Иную политику нынешний государственный аппарат в России проводить не будет, ибо не заинтересован.
Другое дело, что такое положение дел не может обеспечить действительного импульса развития и коренной модернизации российской экономики в современных условиях, когда перспективы развития жестко связаны с прорывом в сферы высоких технологий, образования и науки на мировом уровне. Иначе — роль периферийного, отсталого и зависимого анклава глобального капитализма.
Эту задачу вялый компромисс пассивных олигархов, побаивающихся бюрократии и активно вывозящих капитал (всем известно, что с 2003 г. отток капитала из России вновь растет), с не способной к долгосрочной активной модернизационной стратегии «серой» бюрократией решить по определению не может.
Отсюда вывод: либо консервация отсталой промышленно-сырьевой экономики в рамках олигархо-бюрократического капитализма, либо достаточно радикальное изменение природы нашей социально-экономической системы и переход власти к тем силам, которые способны провести радикальную модернизацию.
Пока такие силы в нашем Отечестве себя не проявили. Но можно предположить (и мы об этом писали еще в начале 90-х), что ими может стать блок активных государственно-корпоративных структур, заинтересованных в переходе от нынешнего вялого строя к активно развивающейся системе, мобилизующей ресурсы развития на основе блока высокотехнологичных корпораций с новой, стратегически мыслящей, способной на реализацию долгосрочных программ модернизационной элитой.
В идеале такой проект мог бы разворачиваться на основе соединения социально ориентированной долгосрочной стратегии общественно-государственного регулирования в экономике с реальной властью сильного гражданского общества, соединенного задачей радикального изменения качества жизни россиян и возрождения нашей Родины.
Однако более вероятен иной вариант, основанный на сращивании власти военно-промышленных корпораций с диктаторской политической корпоративной властью («коричневые»).
Такие корпорации в нашей стране давно разрушены, но могут быстро воссоздаться и уже воссоздаются в военно-промышленном комплексе. В той мере, в какой уже сегодняшняя «серая» власть вялого чиновничества сможет создать задел такого модернизационного потенциала (в частности, перекачивая нефтедоллары из социальной сферы в ВПК), в этой мере они подпишут смертный приговор и самим себе, и большинству нынешних олигархов (на смену «серым» придут «коричневые», частью инкорпорировав активный слой серой массы и вовремя перестроившихся экс-олигархов). Зато у России появится потенциальная возможность для ограниченной и в стратегическом отношении регрессивной модернизации на базе соединения сырьевого экспорта с милитаризированной промышленностью и наукой.
Ниже мы аргументируем этот тезис, а сейчас продолжим анализ. Для осуществления хотя бы такой модернизации нужна, как мы отметили, и новая политическая корпорация, способная отнять власть у «серых» и достаточно долгое время сильной рукой реализовывать некоторую новую стратегию. Эта корпорация пока не видна, но это не значит, что ее нет. Другое дело, что она должна прийти как символ организованности, воли и возрождения (скорее всего, по видимости, снизу), выразив новые интересы новой, готовой к развитию, выросшей «по ту сторону» постсоветских трансформаций и не столь обремененной комплексами выживания (но ностальгирующей по СССР) генерации российских обывателей. Тем самым она придет именно как корпорация — единая властная пирамида, выстроенная на иерархических принципах соподчинения сверху донизу и пронизанная единой реально действующей властью и реально воспроизводимой снизу доверху единой идеологией, базирующейся на некотором, хотя бы частичном, но реальном единстве интересов ее основных слоев (в том числе низов).
Это будет модернизация, но, повторим, исторически регрессивная даже с чисто экономической точки зрения, ибо, во-первых, будет осуществляться в интересах узкого круга новой корпоративной элиты и потому лишь в некоторых сферах экономики (ВПК и сращенные с ним отрасли), оставляя все остальные на периферии развития. Поэтому, во-вторых, такая политика вновь, как и в сталинские времена, может быть реализована только за счет экспроприации ресурсов из других сфер экономики и большинства населения. Как следствие такой модернизационной политики, в-третьих, власть в стране окажется в руках узкого круга корпоративной элиты (как экономической, так и политической) при подавлении инициативы и самостоятельности широких слоев «рядовой» интеллигенции. В-четвертых, суммируя, несложно сделать вывод, что совокупная власть военно-промышленных и сырьевых монополий, сращенных с властью политической корпорации коричневых, сможет развиваться лишь экстенсивно (для интенсивного развития нужно свободное развитие и инициатива большинства граждан), а это значит — по геополитическому сценарию «империи».
Этот сценарий ныне все более кажется реалистическим (а кое-кому даже и оптимистическим). Но это не так. К «коричневому» (неофашистскому) проекту Россия, по большому счету, уже опоздала, так же как она опоздала, еще 15 лет назад, к «рынку». Точно так же, как применение «рыночных» (шоковая терапия) рецептов к постсоветской России в условиях торжества неолиберального мирового порядка породило кризис, хаос и криминально-олигархическую пародию на капитализм, точно так же попытки использования методов неофашистской модернизации в России XXI века приведут к пародии на коричневую диктатуру.
Мир радикально изменился по сравнению с обстановкой середины прошлого века. Все эти основные параметры неофашистского сценария модернизации находятся в прямом противоречии с основными тенденциями развития современных технологий «общества знаний» и процессами генезиса глобальной протоимперии.
Во-первых, развитие в условиях перехода к «обществу знаний» не может идти по пути узкокорпоративного прогресса — оно должно обеспечивать открытый прогресс всех (или как минимум большинства) граждан в таких сферах, как образование и инновации. Во-вторых, основой такого развития является раскрепощение творческого потенциала личности как главного источника модернизационного прорыва, а это несовместимо с моделью диктаторской корпоративной экономико-политической и идеологической организации. В-третьих, ставка на развитие ВПК и связанных с ним отраслей, предполагающая, как мы отметили, неоимперский геополитический курс, Россией не сможет реализоваться хотя бы потому, что раздел сфер влияния в мире уже завершен и мы к нему опоздали, что мы и постараемся доказать ниже.
Все это отнюдь не означает, что угроза «коричневого» проекта нереальна. Проект радикально-капиталистических реформ был реализован в нашей стране, несмотря на его заведомую неадекватность нашим условиям (что и привело к кризису и вырождению либеральных поползновений в режим «серой» власти). Точно так же велика опасность и того, что в нашей стране попытаются реализовать неофашистский проект (естественно, в специфической, национальной упаковке), хотя заранее известно, что он приведет к печальным результатам.
Прежде чем размышлять о них и об альтернативах, вернемся к нашему сопоставлению двух ныне господствующих державных проектов в области политики и идеологии и посмотрим, какие тенденции будущего вырисовываются при анализе этих сфер общественной жизни.
В том, что касается политики и идеологии, то здесь программы социал— и либерал-державников очень схожи. И не случайно.
И те, и другие исходят из необходимости (1) превращения аппарата высшей государственной власти (двора его императорского величества или администрации президента — не суть важно) и его символа — верховного правителя в единственную действительную власть в центре и на местах при свертывании независимой от этого аппарата и не подконтрольной ему социальной самоорганизации граждан, т. е. реальной демократии и гражданского общества, и (2) внедрения того или иного вида государственной идеологии при реальном ограничении свободы слова и прав человека.
Эта пирамида власти цементируется единой идеологией, роль которой неслучайно отводится религии, ибо последняя, во-первых, основана на вере (т. е. по определению не-критическом, не требующем самостоятельного анализа восприятии мира) и, во-вторых, проводится в жизнь церковью, т. е. таким же бюрократическим, централизованно-иерархическим аппаратом, как и государственный.
Идеологическое оформление этих мер, однако, выглядит существенно иначе: государство не случайно отождествляется с державой (а в перспективе — империей), которая трактуется не как аппарат власти, а как единство народа-территории-культуры, спаянных властью. В результате государство отождествляется с народом, а народ с государством, концентрированным (и, что очень важно, на практике единственно возможным) выражением которых является верховная власть и ее символ — государь. И иначе, чем через власть государя, народ-территория-культура не могут найти своего единения и сохраниться как таковые. Духовным стержнем этого единства, как мы уже заметили, неизбежно становится Вера (отождествляемая с высшим нравственным началом, только и способным сохранить и семью, и народ).
В реальности же державная власть, не опирающаяся на социально-экономическое единство граждан и их действительную культурную (а не идеологически навязанную внешними институтами, будь то церковь или партком) общность, неизбежно и быстро вырождается (если она вообще до этого существовала). Власть в центре становится бюрократической (т. е. властью оторванного от народного и преследующего свои узкокорпоративные цели слоя исполнителей — «бюро»), жесткость и неповоротливость этой системы компенсируется блатом, коррупцией, тенденциями к ведомственности и местничеству (ибо демократических, идущих снизу механизмов народовластия в державно-имперской модели нет по определению), эффективность управления резко падает, что усиливает внутренний кризис системы. Отчуждение человека от власти и механизмы личной зависимости приводят к тому, что идеология, внедряемая внешними институтами этой же бюрократической власти, начинает отторгаться на личностном уровне, а внешнее следование ей превращается в лицемерный ритуал. Подлинная культура (а она всегда глубоко личностна и в этом смысле народна) замещается внешними огосударствленными формами искусства и развивается как некоторое «диссидентство». Цепочку легко продолжить, ибо именно так разлагались и царская империя, и СССР.
Но внешне все может выглядеть по-прежнему (пока не рухнет в одночасье как в 1917 или в 1991-м): единство власти-народа-идеологии в рамках великой державы, Сии подмены неслучайны. Политическая система в мире отчуждения всегда строится как совокупность превращенных форм, отрицающих, искажающих действительное содержание и ставящих на его место ложное. Глобальная протоимперия массовое политическое производство и манипулирование прикрывает вывеской демократии. Отечественная власть бюрократии прячется за вывеской державности, народности и православия.
Впрочем, в России эта трансформация идет сразу по двум руслам (и одинаково противоречиво): политическое манипулирование выдают за демократию, а укрепляющуюся власть бюрократии — за возрождение державы. При этом в то, что нынешнее российское государство становится державой, церковь — средоточием общенациональной идеи, народ объединяется в своей любви к государю, и мы все вместе движемся к превращению России в новую империю, ныне не верит, по-видимому, никто.
Нынешняя «серая» власть, как мы показали выше, не способна пойти дальше уже возникших тенденций развертывания олигархо-бюрократической мутации периферийного капитализма, живущего за счет сырьевой ренты и сверхэксплуатации своего же народа. Это очень опасные и стратегически регрессивные тенденции. К образованию чего-либо похожего на «империю» они привести не могут. Сколько-нибудь реальной тенденцией в этих условиях является образование «периферийной империи» (Б. Кагарлицкий). На наш взгляд, правильнее было бы сказать «империйки», ибо ни на какие колонизационно-объединительные проекты нынешняя Россия с такой (сырьевой, в лучшем случае — промышленной, т. е. в XXI веке технологически отсталой) экономикой, как она существует сейчас, в принципе неспособна. В лучшем случае мы будем имитировать имперскую политику при помощи имперской фразеологии и военных действий против своих же собственных регионов, как это происходит в Чечне — полуторамиллионной республике, где на полицейскую операцию против бандитских группировок численностью до нескольких сотен человек мобилизованы многие тысячи (десятки тысяч? — кто знает) профессионалов из лучших подразделений российской армии.
Никуда дальше собственных границ государство с зависимой и отсталой экономикой, пассивным населением и коррумпированным бюрократическим аппаратом не пустят, даже если оно и дальше будет пытаться бряцать ядерным оружием, взбадривая патриотический дух населения.
Социал-державный проект сочетает в себе инфантильный идеализм с консерватизмом и потому нереалистичен.
Что же касается «коричневого» проекта, к которому мы, по большому счету, опоздали на полвека, то развитие по этому сценарию, к огромному нашему сожалению, возможно, хотя и в карикатурно-неэффективных формах.
Да, в настоящее время при более-менее явном понимании того, что нашей Родине нужна единая экономико-политическая программа, мобилизующая активную часть народа на политику ускоренной модернизации, точно так же пока присутствует понимание того, что реально таких общественно-политических сил, способных реализовать такую программу, нет. Есть, однако, растущая востребованность такой силы у молодежи, среди некоторых силовых структур и (что по-настоящему опасно) в кругу некоторых возрождающихся военно-промышленных корпораций. Учитывая, что сырьевые олигархи (если у них вдруг прорежется стратегическое мышление, не сводимое к задаче как можно более быстрого вывоза денег за рубеж) могут начать вкладывать высвобождающиеся деньги в эти же сферы модернизации, эти тенденции образования «узлов» будущего «коричневого» проекта могут стать реальными.
Но при всех этих угрозах создать целостную диктаторскую экономико-политическую корпоративную систему в нашей стране вряд ли удастся.
Во-первых, развернуть в массовых масштабах современный военно-промышленный комплекс в России будущего можно лишь при условии общего радикального скачка в массовом образовании и науке, а на это «коричневая» власть не пойдет, ибо превратившийся в большинство народа свободный творческий индивид не может быть опорой такого строя. Массовой опорой диктаторских режимов может быть прежде всего озверевший от ужасов кризиса мещанин индустриального общества. У нас такой обыватель имеется и в массовом масштабе. Но он уже пережил кризис. Кроме того, этот слой не может стать субъектом модернизации в условиях перехода к глобальному обществу знаний, а мы рассматриваем сейчас именно модернизационные проекты. Следовательно, в России возможно лишь имитирование данного курса в ограниченных масштабах и без серьезного модернизационного потенциала, со все большим отставанием от мировых лидеров, что плохо совместимо с любым видом имперско-корпоративной идеологии и власти. Все это приведет к неизбежной слабости такой власти, даже если она сложится, к ее неспособности провести современную модернизацию, а значит — ее разложению и краху.
Во-вторых, с одной стороны, в социально-политической сфере у наших граждан, при всей усталости от «демократического» беспорядка, существует достаточно стойкое отторжение диктатуры вообще и фашизма в особенности (этот тезис мы развивать не будем, но большинство социологических замеров свидетельствует именно об этом). С другой стороны, не видно реальных политических сил и новой современной идеологии, способных привести к созданию новой политической корпорации, подобной фашистским или национал-социалистическим партиям.
В-третьих, в области геополитики «коричневый» вариант имперского проекта выглядит не более реалистическим, чем нынешний. Российский «младший брат» с достаточно сильным ВПК не нужен нынешнему «старшему брату» (с «терроризмом» США и НАТО выгоднее бороться самим, иначе невозможно будет оправдать нынешнюю гонку вооружений и авторитарные тенденции, да и мощный конкурент на рынке вооружений не нужен), и потому он будет противодействовать превращению нашей «серой» и пассивной власти в реально опасную «коричневую». На противодействие же «старшему брату» нынешние экономико-политические элиты России не способны, а иных у нас пока нет.
Все это, однако, не повод для успокоения.
Опасность «коричневой» деградации российского общества есть, и она велика. Отсюда принципиальная важность борьбы с ней.
Однако, как показывает опыт последних лет, для такой борьбы принципиально недостаточно повторения старых общедемократических лозунгов. И они сами, и их носители глубоко дискредитированы политикой «шока без терапии», проходившей под их прикрытием. Демократам (без кавычек) сегодня придется так же отскребать от себя грязь гайдаровщины и чубайсовщины, как коммунистам (тоже без кавычек) необходимо продолжать очищать себя от преступлений сталинщины и ждановщины. «Белым» предстоит очиститься от желто-поносного цвета криминально-олигархического капитализма; «красным» — от коричневых оттенков державности. «Белым» предстоит стать хотя бы немного «розовыми», на деле поняв, что без защиты базисных экономических и социальных интересов трудящихся они никогда не смогут противостоять демагогии и социал-популизму коричневых; «красным» — стать настоящими демократами, поняв, что без отказа от державных амбиций и без последовательной защиты реальной демократии и прав человека они вновь станут жертвами коричневого Термидора.
Если такой практический компромисс будет достигнут, у нашей Родины появится реальный шанс разбудить спящего обывателя, превратив его в гражданина, способного к самоорганизации и самозащите своих социальных и общеполитических интересов.
Так может начать складываться альтернатива укреплению власти «серых» и угрозе «коричневых».
Перед рассветом. «Алые»
Вынесенный в заглавие этого раздела лозунг не случайно перекликается с ключевым призывом Всемирного и иных социальных форумов, где вот уже 5 лет десятки и сотни тысяч социально активных, социально ответственных граждан планеты ищут альтернативы проимперским «сценариям» развития[45].
При этом не забудем и о том, что не только мещански-пассивное поведение, но и иные ценности, мотивы и образы жизнедеятельности имеют историческую укорененность на нашей Родине.
На протяжении всей истории как царской империи, так и Советского Союза наш народ (причем отнюдь не «элита», а прежде всего — трудящиеся: от крестьянства и рабочего класса до «разночинной» интеллигенции) был и остается автором многочисленных новых форм социальной организации и самоорганизации. И в социальной сфере его творческий потенциал по-настоящему велик, причем велик как в созидании, так и в разрушении: новые формы базисной демократии (чего стоят хотя бы Советы 1905 года) и производственного самоуправления (на уровнях от бригады до страны и во все времена, даже сталинские), уникальный опыт созидания нового общества на протяжении более чем 70 лет в адских условиях и мощнейшие крестьянские бунты, гражданская война — перечень легко продолжить.
За этими обозначениями реальной проблемы скрыт анализ (и наш, и наших коллег) уникального феномена — мощнейшей потенциальной социальной энергии, скрытой в трудящихся нашей страны.
Здесь важно каждое понятие. Во-первых, эта энергия по-настоящему велика, ибо формирует ее глубинное противоречие, на одном полюсе которого — постоянно глубокие социальные противоречия, присущие российскому социуму, задавленность населения государством, господствующими классами и патриархальными традициями, а на другом — высокий культурно-творческий потенциал трудящихся нашей страны.
Во-вторых, она сугубо потенциальна («латентна») и высвобождается лишь при соединении всех необходимых и достаточных условий, что, однако, исторически случалось не раз, доказывая, что такие условия в обстановке глобальных социальных напряжений (от мировой войны до тупиков перестройки) могут сложиться очень быстро и совершенно неожиданно для властей предержащих. Латентный, неявный характер этой энергии неслучаен: она накапливается в условиях подавленности (неразвитости или даже полного отсутствия) легальных форм самоорганизации и гражданского общества, что создает видимость полного отсутствия или чрезвычайной слабости социальной энергии россиян, но, как показывает история общественных потрясений в нашей стране, — это не так.
В-третьих, латентный характер этой энергии и отсутствие легальных, органично встроенных в политическую систему, развитых форм самоорганизации граждан обусловливают высокую вероятность развертывания прежде всего разрушительных, а не созидательных форм этой энергии.
В-четвертых, смутный, неясный страх этих взрывов вызывает в российских властях постоянное стремление к подавлению даже зародышевых форм социального творчества граждан, что лишь усугубляет и без того большую угрозу взрыва перегретого пара в котле, хозяин которого стремится запаять в нем малейшие дырочки.
Так каковы же альтернативы нынешней власти «серых» (чреватой к тому же приходом к власти «коричневых») и угрозе взрыва «перегретого пара» социальной энергии масс?
Прежде всего, зададимся вопросом: а при каких условиях серый российский мещанин становится гражданином, способным к совместным историческим действиям ! То, что такая способность в принципе существует, история доказывала не раз.
Эта же история подсказывает и ответ на наш вопрос. Эта невозможная на первый взгляд трансформация серого в алый происходит тогда, когда (1) появляется субъект, объективным интересом которого становится изменение экономической и общественной жизни; (2) противоречия общественной жизни достаточно обострены, чтобы пробудить социально-творческую энергию граждан (пробудить спящего на печи богатыря); (3) этот субъект достаточно организован, чтобы это действие осуществить и (4) субъективно способен к осознанному конструктивному действию, т. е. осознает необходимые цели преобразований и возможные средства их реализации достаточно адекватно, чтобы направить социальную энергию в конструктивное русло.
Такова проверенная жизнью теоретическая модель. Для современных исторических условий России эта «формула исторического творчества» кажется неприменимой. Но так ли это?
Во-первых, в России традиционно сохраняются два ключевых фактора интенсивного общественного развития постиндустриальной эпохи — природа и культура. Расшифруем. Природа — это не только и не столько сырьевые ресурсы, сколько экологически чистые биогеоценозы (лес — значит воздух, вода, природные заповедники и т. п.). Культура — это прежде всего не масскультура как один из наиболее быстро растущих глобальных рынков, а образование, наука, накопленные столетиями достижения искусства. Именно последнее есть условие формирования творчески активного человека-новатора, который, как мы покажем ниже, единственно может стать и станет в ближайшем будущем главным источником прогресса. И точно так же, как для индустриального общества главной сферой модернизации было массовое производство машин, для постиндустриального становится всеобщее «производство» человека-новатора (подчеркнем — не профессионала-исполнителя, а именно творчески активного субъекта создания know-how во всех областях общественной жизни: от высоких технологий для сельского хозяйства и промышленности до новых форм образования и воспитания, социальной организации и управления. Субъект, заинтересованный в такой модернизации в России, объективно существует: новое поколение активно тянется к образованию, причем на первых курсах вузов (пока «проза жизни» не задавит исходные мотивы) знания и способности как таковые выступают для студентов не меньшим мотивом получения образования, чем будущий доход и карьера. Следовательно, дело за «малым»: сформировать такие экономические и общественные отношения, в которых культура и талант человека, реализуемые в любой сфере общественно полезной деятельности (а не только бизнесе и финансах,) гарантировали бы достойное качество жизни и общественный престиж.
Во-вторых, в нашем обществе подспудно зреет понимание того, что Родина все больше вползает в исторический тупик, выход из которого в принципе есть, но нынешней властью не реализуется. Пока временная стабилизация «серой» власти и «нефтегазовый» рост смягчили это глубинное противоречие. Большинство трудящихся глухо ропщет (неявно выражая свой протест против исторически бесперспективной траектории эволюции экономики и общества) и, как всегда бывает в таких случаях неосознанности проблемы, ищет альтернативы в прошлом, выбирая простейшую траекторию ностальгии и консерватизма.
Но новое поколение нового общественного слоя реальных и потенциальных наемных рабочих массовых профессий постиндустриальной эпохи (прежде всего учителя, врачи, инженерно-технический корпус, социальные работники и часть творчески активного промышленного и аграрно-промышленного («традиционного») пролетариата в силу своего «социального рефлекса» (как правило, неосознанных объективных общественных интересов) не принимает консервативный курс как реальную альтернативу. Оказываясь в стратегическом тупике, они уходят от проблем социальной бессмысленности жизни в мещанскую серость и/или иллюзии осмысленности и социального действия. Отсюда пандемии таких форм псевдотворчества, как рок— и спортфаны или просто уход от жизни в «виртуалку», алкоголизм, наркотики; а там и самый край — массовые молодежные суициды, в том числе среди «благополучных» детей.
Альтернативой может быть только конструктивный, новый курс, очевидно нацеленный в будущее и социально востребованный (не обязательно властью — оппозиция здесь даже предпочтительнее).
Эта альтернатива может быть и будет (рано или поздно) привнесена во все более жаждущее ее общество той или иной социальной силой — «прогрессорами» (выражаясь языком Стругацких) или «регрессорами» (а это уже из творчества Лукьяненко).
Так вновь встает дилемма: кто придет на смену «серым» — «коричневые» или исторический компромисс «белых» и «алых», способных к демократическому соперничеству в борьбе за наиболее эффективную реализацию модернизационного проекта.
В-третьих, в России все еще имеются интеллектуальные силы для того, чтобы предложить конструктивные альтернативы (именно так — во множественном числе) демократическими методами осуществляемого модернизационного проекта, выводящего нашу страну на траекторию прорыва в постиндустриальное будущее, а не на обочину «периферийной империйки».
Основные черты таких альтернативных проектов уже многократно прорисовывались интеллектуальным сообществом России в диалоге с нашими друзьями в СНГ и других странах мира.
Начнем с того, что эти альтернативы не постулируются как благопожелание, а выводятся на базе широкомасштабных исследований основных тенденций развития технологий и общества, а также тщательного анализа объективных интересов реальных «пассионарных» сил нашей страны.
Такие исследования позволяют показать, что в постиндустриальном обществе основными сферами развития (и, как следствия, прогресса производительности, эффективности, качества роста и жизни) становятся новые отрасли широкомасштабного «производства» главного ресурса новой экономики — не денег, не машин и даже не информации, а «человеческих качеств» — новаторских способностей и способностей к неотчужденному диалогу и кооперации с другими людьми и подлинной культурой (а не только «знаниями»). Именно такие люди — свободные, творчески развивающиеся, выбирающие «быть», а не «иметь» (К. Маркс, А. Печчеи, Э. Фромм, Ж.-П. Сартр), создают и «информацию», и know how, и все другие высокоценные блага неоэкономики. Без таких качеств такого Человека нет и не может быть творческой деятельности, которая по определению есть процесс-продукт-отношение вступающих в диалог друг с другом и с культурой субъектов (если непонятно — читайте Бахтина, Батищева, Библера; «на пальцах» это можно объяснить так: любая новая идея есть продукт обучения, т. е. кооперации учителя и ученика, диалогов — очных или заочных — с коллегами, а также открытости человека к новому в культуре, а не только в узкой сфере своих профессиональных знаний).
Отсюда органично вытекает следствие — основными «отраслями» такой экономики ближайшего будущего становятся воспитание и образование (непосредственное «производство» человеческих качеств как «I подразделение» постиндустриального общества), а также наука, искусство, высокотехнологичное производство и социальное новаторство (сферы реализации человеческих качеств, II подразделение постиндустриального общества). Добавив к этому охрану и воспроизводство экологически чистых территорий, мы получим эскиз структуры передовых секторов российской экономики будущего.
И, пожалуйста, читатель, не задавайте вопрос: «А что будут есть и что носить граждане такого общества?» — задумавшись хоть на минуту, вы легко найдете на него ответ.
Во-первых, как известно, тысяча ученых, подняв хотя бы вдвое урожайность сельскохозяйственных культур, могут тем самым заменить миллионы крестьян, талантливый технолог и управленец могут сэкономить труд десятков тысяч рабочих. То, что тысячи занятых в сфере высоких технологий высвобождают труд миллионов, занятых в индустриальном производстве (не говоря уже о ручном труде), хорошо известно. Что же касается «лишних» работников, высвобождаемых в этом процессе, то в постиндустриальном обществе существует круг сфер деятельности, где постоянно требуется дополнительная рабочая сила — учителя, «садовники» (люди, воссоздающие природу), социальные работники и т. п. могут и должны составлять большую часть занятых в обществе эпохи «человеческой революции», подобно тому как промышленные рабочие составляют большую часть занятых в индустриальном обществе.
À propos позволим себе историческую параллель: для решения проблемы достаточного производства сельскохозяйственной продукции в вечно голодном аграрном обществе феодальной эпохи (где 80 % занятых составляло крестьянство) надо было: в несколько раз сократить численность населения, выращивающего зерно и пасущего скот, и занять большую часть населения совершенно бесполезным (с точки зрения средневекового крестьянина) делом производства даже не сельхозинвентаря, а станков, оборудования и т. п. В результате уменьшившееся до 5–10 % аграрное население оказалось способно производить в несколько раз больше сельскохозяйственной продукции, чем 80 % в прежнюю эпоху. Не резонно ли предположить, что переход к постиндустриальному обществу требует такой же перегруппировки, в результате которой 10–20 % занятых в материальном производстве (при 80 % занятых в образовании как I подразделении неоэкономики и науке, культуре и т. п. как II подразделении) будут создавать больше материальных благ, чем составлявший ранее большинство населения промышленный пролетариат?
Во-вторых, почему бы нам не перейти к новой стратегии — опережения, а не повторения того, что делает Запад? Почему бы нам стремиться не производить автомобиль, такой же или — о предел мечтаний — чуть лучше, чем в США или ФРГ, а разрабатывать технологию общественного транспорта будущего (возможно, электромобиля, возможно, вообще поставтомобильный проект). Производить же эти «поставтомобили» могут и корпорации Запада.
Это утопия? Сейчас — да. Но когда-то порывы отцов американской демократии конца XVIII века превратить свою страну (колонию с полубандитским населением, примитивной экономикой и полным отсутствием «квалифицированных управленческих кадров» — а двести лет назад весь цивилизованный мир знал, что управлять обществом могут только «профессионалы», т. е. короли и дворяне, а отнюдь не «быдло» — третье сословие) в передовую экономико-политическую державу выглядели еще более смешной утопией. Но США пошли по пути развития самых передовых на то время форм организации экономики — свободного рынка (капитализма) и демократии без каких-либо примесей феодализма (даже таких, что сохранялись в Великобритании с ее лендлордами и королем), начав и выиграв войну с прежней эпохой колониализма и рабства (Революция, Гражданская война Севера и Юга), дав простор индустриальной революции, США опередили (на этой основе социальной и технологической революции) все остальные страны через сто лет.
Более того, научно обоснованная стратегическая цель (в отличие от основанной на вере утопии) является важнейшим компонентом мобилизации исполнителей долгосрочного проекта. Для России такой целью, как видно из сказанного выше, является культурная (в подлинном смысле слова: включая сюда образование, науку, высокие технологии, решение природоохранных и социальных задач) экспансия.
(В скобках заметим, что слово «экспансия» малоадекватно для обозначения существа этой стратегии: речь идет не о внешнем насильственном воздействии, а о стратегии и тактике очарования мира подлинной культурой, о развертывании науки, искусства, воспитания, общения, диалога с природой, самостоятельного критического освоения мира Человеком в его диалоге с другими людьми как альтернативе потребительству, масскультуре, манипулированию.)
Инициатором такой всемирной стратегии и могла бы стать наша Родина в единстве с другими мировыми силами, заинтересованными в «экспансии» такого мира (а в условиях генезиса «общества знаний» университеты и школы, экологические и образовательные НПО и общественные движения — это именно силы, которые пока кажутся малозначительными, подобно тому как малозначительными казались силы различных союзов третьего сословия в эпоху мощных феодальных империй XVIII века).
Это стратегия, принципиально отличная от нынешней борьбы за геоэкономическое или геополитическое доминирование и/или монополию на know how, в которой мы уже проиграли (у нас под контролем нет достаточно мощных ТНК и международных институтов типа ВТО и МВФ, чтобы такую монополию прорвать или создать). Она предполагает отказ от частной собственности на фундаментальные научные разработки, новые образовательные и социальные технологии, использование экологически чистых территорий и т. п. Это принципиально антиимперская стратегия, но в то же время это подлинное завоевание мира путем открытости и распространения своих культурно-экологических достижений.
В чем-то это перелом, аналогичный тому, что совершили первые буржуазные республики в эпоху Ренессанса: открыв для беспошлинного проезда дороги и предоставив бесплатно площади и дома своих городов для торговли (т. е. сделав бесплатным то, за что князья и бароны драли деньги), они не только не потеряли в доходе, они его многократно увеличили, ибо «поймали в свои паруса ветер истории», открыв новую эру открытых рынков.
Точно так же и сейчас те, кто первым откажется от искусственных барьеров частной собственности на фундаментальные достижения культуры, выиграет в мировом соревновании нового столетия, взорвав изнутри протоимперские тенденции, подобно тому как свободная торговля подорвала изнутри феодальную раздробленность две-три сотни лет назад.
А теперь от исторических параллелей и долгосрочных утопий вернемся к реалиям России начала XXI века.
Вынося на передний план развитие таких сфер прорыва в постиндустриальное общество, как воспитание и образование, наука и высокие технологии, искусство и природоохранная деятельность, управление и социальная работа, мы должны все же конструктивно, а не образно ответить на вопросы о производстве промышленной и сельскохозяйственной продукции, судьбах работников этих секторов, способах обеспечения конкурентоспособности нашей открытой (эту модальность мы обосновали еще в начале нашего текста) экономики в глобальной среде и социально-экономических механизмах реализации этой стратегии, а также о том, кто и почему окажется способен и заинтересован ее реализовать.
Ответы на все эти вопросы (кроме последнего) есть. И многократно были представлены научной общественности и представителям гражданского общества.
Коротко их формула проста: ограничение рынка и расширение сознательного общественно-государственного регулирования в экономике при сокращении роли государства и усилении гражданского общества в политике. Чуть подробнее это расшифровывается следующим образом.
В экономике это активное общественное регулирование (в рамках долгосрочных модернизационных программ) с целью обеспечения приоритетного развития культуры как основной сферы прорыва; обеспечение социальной справедливости как условия формирования современного типа работника, а значит — экономической эффективности; существенное перераспределение реальных прав собственности в пользу социально-творческих слоев общества (прежде всего — трудящихся, ибо без хозяйской мотивации не может быть современного работника-новатора); ограничение спекулятивных сфер бизнеса и изъятие природной ренты, прогрессивное налогообложение доходов, используемых на престижное потребление, и т. п.
В политике — безусловное соблюдение всех международно признанных прав и свобод человека, развитие базисной демократии и демократии участия, первенство гражданского общества по отношению к государству.
Такова программа-минимум, и она общеизвестна среди «розовых» и «алых» и в Европе, и в США, и в Латинской Америке, но, впрочем, не в России[46]).
И все же эта программа, как правило, либо вообще не воспринимается, либо воспринимается как утопия.
Почему?
Именно потому, что нет вразумительного ответа на последний вопрос, ибо только поняв, какие общественные силы способны реализовать новый проект, мы сможем уточнить и конкретные параметры последнего. Более того, новый субъект сам востребует новых разработчиков и «реализаторов» этого проекта. Подобно тому как буржуазия вызвала из небытия к жизни таланты тысяч техников, инженеров и путешественников, новый социальный субъект вызовет к жизни таланты миллионов педагогов, ученых, художников и «садовников».
Так кто же он, этот новый субъект?
Qui prodest?
Социальные силы реализации нового модернизационного проекта. Вместо заключения
Толкового ответа на этот вопрос нет прежде всего потому, что его не там ищут.
Ответ на вопрос о социально-политических силах модернизации ищут «там, где светло, а не там, где потеряли» — среди реально существующих политических элит, уповая то ли на олигархов (они уже, по большому счету, проиграли первый раунд и взять реванш в третьем сами по себе могут разве что в рамках «коричневого» проекта, тоже, как мы показали, исторически тупикового), то ли на государственную бюрократию (она второй раунд выиграла, но переход экономики и общества к новому качеству роста обеспечить не может).
Искать же надо там, где есть силы (пусть пока потенциальные), заинтересованные в переходе к новому качеству развития.
Ими, во-первых, не может быть вообще никакая элита. Общедоступное образование и культура плюс чистая природа — это ресурсы развития, в которых заинтересованы широкие творчески-активные круги общества, а не элита. И без активного включения в освоение этих ресурсов этой части общества проблема в принципе не может быть решена. Прорыв в области культуры и экологии может быть сделан только миллионами активных учителей, студентов, инженеров, врачей, «садовников» в союзе с проснувшимися и возвысившимися до защиты хотя бы своих собственных интересов рабочими материального производства.
«Тайна» пробуждения в мещанине гражданина и возвышения в загнанном и задавленном проблемами выживания интеллигенте и рабочем социального творца общеизвестна.
Во-первых, культура — подлинная, доступная каждому (доступная и экономически, для чего ее блага должны быть бесплатными или как минимум дешевыми, и социально, для чего граждане должны обладать свободным временем, а не вкалывать на трех работах), каждым востребованная (а для этого необходимы соответствующее общественное воспитание и общедоступное универсальное, а не только узкопрофессиональное, образование для всех).
Но этого мало. Если жизнь будет заставлять человека жить ради добывания денег, которые нужны ради потребления, которое позволяет добыть еще больше денег, никакое образование и культура не будут социально востребованы, мотивации к активному историческому творчеству по-прежнему не будет. Следовательно, во-вторых, нужны мощные общественно-признанные материальные (но не денежные и не вещные) мотивы, возвышающие «рядового» интеллигента и рабочего до роли социального новатора. Нынешний обыватель и его ученый апологет таких мотивов не знает. Но давайте посмотрим хотя бы на недавнюю историю нашей Родины: что подняло миллионы рядовых граждан СССР на участие в самоуправлении, деятельности неформальных общественных объединений, демократическом движении (которое, кстати, вплоть до 1989 года шло под лозунгами «Больше демократии, больше социализма!», которые искренне и сознательно поддерживало большинство граждан)? Ответ известен: реальная возможность реализовать свои материальные общественные интересы (они были очень разнообразны: производственное самоуправление позволяло поднять производительность труда и проконтролировать распределение прибыли, экологическое движение — предотвратить вырубку парка, неформальные общественные объединения — добиться свободы слова, что для творческого человека есть материальное условие его жизнедеятельности, и т. п.).
Следовательно, там и тогда, где и когда граждане получают возможность самостоятельно реализовать свои социальные интересы на основе самоорганизации (развитого гражданского общества) и эта совместная деятельность дает реальные результаты — там и тогда «население» превращается в граждан, способных к совместному социальному творчеству и заинтересованных в нем.
Более того, эта конструктивная социальная энергия неминуемо вызывает интерес к самостоятельному и творчески-критическому освоению культуры, а это освоение делает исторические действия людей сознательными и конструктивными.
Соединение культуры и социальной активности граждан, организованных в сети развитого гражданского общества, и есть та сила, которая единственно способна пробудить Россию к качественным модернизационным подвижкам, адекватно отвечающим на вызовы глобального постиндустриального общества.
Ни олигархические структуры сами по себе, ни государство само по себе этой задачи решить не может.
Капитал может перераспределять свои ресурсы, направляя средства, ранее предназначавшиеся на паразитическое потребление, на решение общественно значимых проблем и получая общественные признание и благодарность вместо нового особняка и особого старого «Роллс-Ройса», а может и продолжать политику варварской эксплуатации, обрекая человека на 12-часовой рабочий день ради обеспечения сносного существования семьи (в нынешней России капитал, как правило, выбирает вторую траекторию). Государство может поддержать и помочь организовать этот процесс, а может и активно мешать, всячески тормозя гражданские инициативы и отсекая большинство от «чрезмерного» образования и поддерживая процессы политико-идеологического манипулирования (что оно и делает по преимуществу в современной России, ибо так бюрократии легче сохранять свою власть).
Но совершить модернизационный прорыв может лишь гражданское общество, т. е. сами проснувшиеся к историческому творчеству граждане, объединенные в открытые, добровольные структуры (НПО, социальные движения, гражданские союзы и т. п.), ибо только они способны на столь масштабные подвижки и только они по-настоящему заинтересованы в их осуществлении.
Впрочем, абстрактно рассуждая, в России будущего и государство, и современный (адекватный вызовам постиндустриальной эпохи) бизнес стратегически тоже заинтересованы в поддержке такой культурной экспансии, осуществляемой гражданским обществом (рассуждая конкретно, в современной России господствующие силы государства и бизнеса такой заинтересованности не проявляют). Во всяком случае, в той мере, в какой государство и бизнес являются действительно социально-ответственными, т. е. реально заинтересованы в развитии вместе с народом России, а не за счет народа России (а именно последнее происходило и происходит вплоть до настоящего времени). Для этой заинтересованности есть веские основания.
Во-первых, любые другие сценарии, как мы показали выше, в конечном итоге стратегически заведут страну (а вместе с ней и большую часть бизнеса и государственной номенклатуры) в тупик. Правда, кое-кто успеет до того набить свои карманы и спрыгнуть с катящегося в тупик поезда «Россия», но не все. Поддержка же этого модернизационного проекта обеспечит стратегическую устойчивость и ускоренное развитие экономики, рост производительности и конкурентоспособности в глобальной системе, т. е. в конечном счете (но не сразу — для начала как раз придется, что называется, «поделиться») увеличит экономический потенциал и государства, и бизнеса.
Во-вторых, этот проект, если его с самого начала проводить в условиях социального компромисса гражданского общества с олигархо-бюрократической номенклатурой, способен в определенной степени гарантировать демократическое разрешение социально-экономических и политических противоречий. Последнее создаст базу для относительно спокойной жизни и гражданам, и чиновникам, и бизнесменам, которые смогут не опасаться, что неизбежный в условиях других модернизационных сценариев (в том числе — «периферийной империйки» с ее видимостью порядка) произвол стихийно сменяющих друг друга диктаторов, коррумпированных чиновников и новых/старых «беспредельщиков» будет постоянно угрожать их достоинству, собственности и самое жизни, так же, как даже членство в ЦК или коллегии НКВД не спасало от репрессий в сталинском СССР.
В-третьих, основанный на развитии гражданского общества проект российской культурной экспансии обеспечивает государству и бизнесу шанс на достойный выход на мировую арену и возможность войти в историю несколько иначе, чем в нее вошли Чубайс и Пиночет.
Все эти рассуждения, однако, верны в той мере, в какой в России могут (могут ли?) сложиться социально ответственные, способные к компромиссам с гражданами и обузданию собственных алчности и властолюбия капитал и государство. На основе развития сильного гражданского общества последние тоже могли бы (но сегодняшние власти и бизнес — не могут и не хотят) поучаствовать в создании социально-политических предпосылок для радикального изменения нынешней (олигархо-бюрократической) модели экономической и политической власти и замены ее современной формой социальной буржуазной демократии. Последняя (да еще и при условии сильного гражданского общества) могла бы стать основой реализации российского модернизационного проекта еще в рамках «позднего капитализма». Но для этого изменения должны происходить снизу (сверху в России все получается делать только «как всегда») на основе политического компромисса «розовых» и «алых»[47] и усилиями гражданского общества, которому придется заставить власть и бизнес пойти на компромисс, так, как это сделали граждане Европы полвека назад по отношению к своим капиталу и государству.
Вот почему мы беремся утверждать, что в России объективно существует возможность качественно нового модернизационного проекта — открытой культурной (в единстве образования, науки, высоких технологий, искусства и экологии) экспансии на базе развития сильного гражданского общества.
Есть ли для этого проекта достаточные социально-политические предпосылки в России 2005 года — это второй вопрос. Его мы в данной статье не обсуждаем.
КАСТАЛИЯ КАК ВСЕМИРНАЯ СЕТЬ
На пространстве постсоциализма может родиться новый союз прогрессоров (Интеллектуальная игра в жанре «Российская утопия»)[48]
Бытие профессора в современной России имеет наряду с очевидными недостатками (небогатая жизнь, полупрезрение со стороны «э-э-э-литы») и некоторые достоинства. К числу последних относится, в частности, возможность видеть огонь неподдельного энтузиазма и заинтересованности в глазах Ученика, когда ты читаешь лекцию или участвуешь в диалоге по теме, которая тебе по-настоящему важна и дорога.
Для автора такой темой, над которой хочется размышлять вновь и вновь, давно стал вопрос о возможности реализации невозможного проекта — превращения моей Родины в локомотив социального прогресса. Не центр, не авангард, не лидер, а именно локомотив — средство, ускоряющее движение в направлении, признаваемом как прогрессивное социально-творческим большинством человечества (Гумилев бы сказал — пассионариями, но я не люблю работы Гумилева и считаю малообоснованным их понятийный аппарат, все еще модный у части нашей интеллигенции).
При этом я всегда был и остаюсь категорическим противником любых имперских проектов. И не потому, что я убежденный сторонник народовластия (хотя это именно так), но потому, что они объективно реакционны. Имперский проект был трагически-реакционен и одновременно стратегически-утопичен в его сталинской версии (хотя я отнюдь не считаю утопическим многие интенции, заложенные в советской модели, рожденной мировым социалистическим и коммунистическим движением). Тем более реакционен (но уже как фарс) проект превращения России в периферийную империйку, о чем уже писали и мои коллеги, и автор этих строк[49].
Где же и как же тогда искать ответы на вызовы новой эпохи, в которой нашей стране уготовано (при продолжении нынешней аморфно-неопределенной эволюции) место на обочине истории?
Прежде всего позволю себе очень провокационное заявление: искать ответ надо не для России, а для всех тех граждан человечества, кто может и захочет изменить нынешний образ жизни сытого (или голодного — разница большая, но не принципиальная) обывателя, усердно алкающего и развивающего общество потребления, подтачивая корни нынешнего мира.
«Когда бы вверх могла поднять свое ты рыло, тебе бы видно было, что желуди растут на мне».
Точнее, так: искать ответ надо в том числе и для граждан России, которые (далее по тексту). При этом, конечно же, очень хочется, чтобы это движение началось именно у нас на Родине, чтобы именно мы стали его локомотивом, но. Но по большому счету, неважно, кто начнет это движение. Важно, в каком направлении мы пойдем. Если мы (повторюсь, мне лично очень хочется, чтобы это были именно мы) найдем это направление и сумеем увлечь всех в движении по данной траектории, то именно наша Родина и станет таким локомотивом. Но это (опять же намеренно повторюсь) уже второй вопрос.
В каком же?
Прежде чем искать ответ, позволю себе три интерлюдии.
Три интерлюдии
Интерлюдия первая, совсем короткая: предостережение. Об упоминаемой ниже опасности я прошу помнить на протяжении всего последующего текста-игры: какой бы мы ни нашли ответ, следует помнить, что благими намерениями устлана дорога в ад. Мы, граждане, живущие на постсоветском пространстве, знаем это как никто другой, и при всех наших дальнейших размышлениях нам надо будет твердо помнить о той угрозе, которую таит в себе активизм социальных творцов.
Интерлюдия вторая, литературно-философская. Так получилось, что «Игру в бисер» я прочел впервые, только завершая свое обучение в университете, и тогда она произвела на меня весьма противоречивое впечатление. Я не увидел тогда в ней тех сопряжений с проблемой вечного и бесконечного пространственно-временного бытия подлинной культуры, которое позднее стало основой ключевого для меня (хотя и не мной сделанного) вывода о тождестве мира культуры и мира свободы. Этот вывод принципиально значим для данного текста, поскольку он будет посвящен прежде всего доказательству того, что действительная победа в геоэкономическом и геополитическом соревновании в XXI веке может принадлежать только открытым сетям (миру, пространству-времени), в которых складываются неотчужденные отношения между людьми по поводу опредмечивания творческой деятельности и распредмечивания ее результатов.
Этот тезис (я вполне отдаю себе в этом отчет) выглядит как некая философски-утопическая сентенция, столь же неопределенная, сколь и непонятная, а потому малосодержательная и еще менее продуктивная. Даже в качестве «мобилизующей утопии».
Но не будем спешить и вспомним о Германе Гессе, неслучайно упоминанием о котором я начал эту интерлюдию. Второй раз я обратился к «Игре в бисер» три года назад, и тогда мир Гессе показался мне созвучен тем поискам, которые автор вел в социально-философской и политико-экономической областях. И вот три года спустя я решил позволить себе смелость (наглость?) предложить читателю свою интеллектуальную игру.
Касталия сотворена писателем как некий мир (отчасти страна — но с очень неопределенными границами), где живут творческая деятельность человека и ее результаты. Это мир музыки и математики, воспитания и образования. И еще мир Игры. Игры в бисер. Со-творчества как процесса «в себе и для себя» (роман есть своего рода эманация «Науки Логики» Гегеля, и потому я позволю себе иногда кокетство с языком великого немецкого философа).
Пересказывать Гессе невозможно и не нужно: мыслящему читателю этот роман хорошо знаком, а для тех, кто случайно прошел мимо «Игры», эти строки будут малоинтересны. Поэтому я позволю себе лишь краткие и очень субъективные аллюзии, рожденные бытием Касталии как социального феномена.
Во-первых, Гессе очень убедительно показал, что такой мир есть. Быть может, не географически и политически, но и не только как идеальный феномен. Он есть как непрекращающийся вот уже многие тысячелетия реальный диалог друг с другом всех тех, кто когда-либо писал и слушал музыку, стихи и прозу; искал новые истины и опровергал их; учил и учился. То, что этот мир есть, знали и до Гессе и независимо от Гессе. Но Гессе наделил мир культуры плотью, дал ему имя и превратил в реальный объект, показав, что можно жить так.
Во-вторых, Гессе показал, что на самом деле только так жить нельзя. Магистр Игры в конце романа неслучайно покидает Касталию. Только так жить нельзя, потому, что (1) реальная жизнь включает в себя и материальное производство утилитарных благ, и отчужденные отношения по поводу этого производства. Людям надо есть, пить, одеваться, т. е. просто жить. И желательно не просто, а красиво. Так, чтобы хлеб с маслом, а еще лучше так, — цитирую депутата Государственной думы от Единой России, — чтобы можно было написать черной икрой по капоту белого «Мерседеса» «жизнь удалась!». И в самом деле, рынок, деньги, капитал, государство и т. п. рождают конкуренцию, богатство одних и бедность других, насилие и войны. Тут уж не до равноправного и неотчужденного диалога субъектов сотворчества. Более того (2), сам мир культуры (науки и искусства, образования и воспитания) был и остается доныне пронизан погоней за деньгами и властью. Так что все те, кто не стремится копить и еще больше покупать, властвовать и бороться за еще большую власть, оказываются людьми не от мира сего, место которым в монастыре (если такие монастыри вообще существуют).
Однако, в-третьих (да простит читатель автору еще одну гегельянскую игру в тезис — антитезис — синтез), читая Гессе, возникает вполне обоснованное (логикой самого романа) чувство, что Касталия все живет в сем мире, живет иначе, чем в виде некоего аналога монастыря, она реальна и может стать открытой формой бытия прогрессоров (это уже из мира Стругацких) нынешнего глобального сообщества вообще и России в частности.
Не буду спешить отвечать на этот вопрос (не забывайте: мы все еще в пространстве интерлюдий!). Но позволю себе маленькую интригу: поищите, уважаемые читатели, в нынешнем реальном мире значительную (многие миллионы, если не десятки миллионов) группу (группы) людей, которые (1) ориентированы на создание культурных ценностей и «счастья для всех и задаром» (опять Стругацкие) независимо от того, сколько им за это заплатят и заплатят ли вообще, живя при этом, как правило, на среднюю зарплату своей страны; (2) связаны друг с другом культурным и социальным диалогом, тема которого — поиск путей, как именно лучше решать обозначенные выше задачи культурного и социального творчества; (3) считают, что деньги, власть, иерархия лишь мешают их работе, хотя и стремятся к самореализации и личностному признанию, а в сотворчестве его мера определяется просто: чем больше и активнее круг тех, кто вступает с тобой в диалог, тем выше твой авторитет. Нашли?
Даже если нет, неважно. Просто представьте себе, что они есть (а они действительно есть, и вы их хорошо знаете, поверьте).
Теперь сделайте первый шаг на пути утопического моделирования Новой Касталии: представьте себе, что большая часть прогрессоров (или, если вам больше нравится, пассионариев) убеждается на практике, что для их деятельности (культурного и социального созидания новых идей, гармоний, смыслов, личностных типов и форм экономической и общественной жизни) более эффективна и личностно приятна (скажем так) жизнь по правилам сотворчества, а не рыночного обмена и обогащения, наемного труда и капитала, насилия и властной иерархии. Жить же эти люди могут, зарабатывая себе за 10–20 часов в неделю (они же талантливы!) средний для данной страны доход или получая гранты от правительства или общественных фондов.
Это нереально? Быть может. Впрочем, ниже автор постарается кратко аргументировать тезис: жить по «правилам» неотчужденного творческого диалога, имея социально-гарантированный средний уровень удовлетворения утилитарных потребностей и ориентируясь прежде всего на потребность в труде, социальном признании и т. п., для творческого человека в принципе (но не в современной среде) наиболее адекватно. Пока же примем это утверждение как некую фантастическую гипотезу: мы же работаем в жанре утопии.
Итак, мы себе это представили. Продолжим цепочку утопического моделирования.
Следующий шаг. Эти люди устанавливают некие неписаные «правила» своего мира — сети (точнее, совокупности сетей) «Новая Касталия». (Замечу à propos, что эти правила неявно позаимствованы автором у Германа Гессе и некоторых других мыслителей, имена которых несложно установить, задумавшись о методолого-теоретических корнях данной работы.)
Правило № 1. Все принадлежит каждому. Все результаты и ресурсы творческой деятельности в данной сети бесплатны и открыты для пользования каждым (в том числе — не-«гражданами» Новой Касталии). Ваши симфонии и песни может слушать каждый, оплачивая лишь стоимость копирования музыки на носитель. Ваши изобретения может внедрять каждый — патенты в Новой Касталии отменены. Предложенные вами новые методы социальной организации и управления тут же становятся открыты для каждого. Иными словами, интеллектуальной собственности нет: создатель нового творческого продукта может дать ему свое имя, но не хочет и не будет как-либо ограничивать доступ к его использованию.
Правило № 2. Каждый открыт для диалога с каждым. Все сети открыты, и их участники самостоятельно, исходя исключительно из своих собственных личностных предпочтений, выбирают (постоянно корректируя) круг тех, с кем им интересно (продуктивно etc.) вести диалог. Все ограничения сугубо личностны, социальных ограничений, связанных с правами собственности, лимитом денег, гражданством и т. п., нет.
Правило № 3. Образование и воспитание общедоступны. Никаких социальных ограничений для получения образования нет.
Правило № 4. «Гражданин» Новой Касталии добровольно не использует свой потенциал в коммерческих и/или властных целях (т. е. в своей деятельности всегда руководствуется правилами 1–3).
Правило № 5. Получение «гражданства» в Новой Касталии происходит путем личного оповещения сети о решении добровольно следовать названным выше правилам. В случае их нарушения он публично лишается «гражданства». (Замечу, что это правило нисколько не ограничивает возможности коммерческих и властных структур, а также всех не-»граждан» Новой Касталии свободно и бесплатно пользоваться любыми ресурсами этого мира.)
Таковы некоторые контуры «Конституции» этого мира.
Вдумчивый читатель легко сможет «просчитать» основные следствия (и последствия), которые будут иметь место, если такой мир (1) действительно возникнет; (2) постепенно объединит большую часть творчески активных граждан планеты (вопрос о том, зачем и почему они захотят добровольного принять на себя эти обязательства, пока не обсуждается); (3) будет получать достаточную материальную поддержку и институциональную защиту от некоторых реально существующих структур, достаточно авторитетных, богатых и сильных для того, чтобы поддерживать и оберегать жизнедеятельность Новой Касталии, ее «граждан» и сетей.
Вы сразу же скажете, что такое положение дел невозможно: творец хочет получать интеллектуальную ренту, государства — охранять свои секреты, фирмы — коммерческие тайны. Возражения многообразны и хорошо известны (равно как и правила мира, которому автор просто дал новое имя, позволив себе некую интеллектуальную игру в литературные аллюзии). Но жанр утопии тем и хорош, что позволяет моделировать невозможное. Посему автор пока оставляет вопрос о возможности возникновения и влиянии Новой Касталии (буде она возникнет) на «обычный» мир и предлагает читателям следующее отступление.
Интерлюдия третья, геополитическая. Хорошо известно, что СССР был закрытой системой, в отличие от которой постсоветская Россия стала системой открытой.
Но вот парадокс: «закрытый» СССР был реальным субъектом, активно влиявшим на мировую политику и экономику, а вот Российская Федерация…
Давайте посмотрим на эту проблему повнимательнее.
Начну с необычного вопроса: а был ли СССР в каком-либо отношении открытой системой? Уже сама эта постановка легко подскажет ответ: да, был. Причем в некоторых аспектах даже более открытой, чем, скажем, США. Начнем этот перечень, оставив в стороне примеры закрытости как очень хорошо известные и потому малоинтересные.
Во-первых, советский мир был открыт подлинной культуре Запада и Востока, Севера и Юга. По числу изданий классики мировой литературы (включая великие имена XX века — от Хемингуэя до Картасара) на душу населения мы опережали самые развитые страны. Мы постоянно экранизировали и ставили на подмостках театра практически всю мировую классику. На нашем телевидении и радио мы слышали больше классической музыки, чем где-либо. Наши ученые (даже засекреченные) работали в активном диалоге со своими зарубежными коллегами. Итак, граждане СССР реально были в общем и целом едва ли не глубже и полнее включены в мировую культуру и науку, чем жители «свободного мира». Да, при этом у нас был запрет на масскультуру Запада, вплоть до Битлз и т. п., а также масса идеологических ограничений даже на классику, гонения на евреев и т. д. и т. п. — но об этом мы договорились пока «забыть».
Во-вторых, СССР, особенно в период своего расцвета, после победы во Второй мировой войне, в период распада колониальной системы (о ней как важнейшем атрибуте «открытого общества» XV–XX веков либералы предпочитают не вспоминать), был открытой системой в еще одном отношении. Наша страна вела активное «наступление», создавая все более и более адекватное себе пространство во всех сферах и регионах мирового общественного развития. Я сейчас не обсуждаю вопрос — позитивным или негативным (и с какой точки зрения) было это влияние. Этот вопрос для нас сейчас неважен. В данном случае нам важно понять: как бедная, разоренная чудовищной войной страна с принципиально неэффективной (как считают все либералы) экономикой могла вести активную экономическую, политическую, научную, образовательную и культурную экспансию, завоевывая себе миллиарды сторонников по всему миру?
Секрет прост. Он в том, как и в каких сферах шла эта «экспансия». Конечно же, Советский Союз экспортировал оружие, посылал военных советников и строил заводы в Восточной Европе и Азии, Африке и Латинской Америке. Но это, позволю себе спорное утверждение, было не главным. СССР тогда экономически был слишком слаб, чтобы выигрывать соревнование с США + Западной Европой + Японией +… в чисто рыночной конкурентной борьбе. Дело было в ином: СССР предложил миру самые прогрессивные для XX века идеи социальной справедливости (в частности — выравнивания разрыва между бедными и богатыми, равного доступа всех к образованию и культуре), равенства рас и наций, освобождения от колониализма и т. п. И эти идеи вкупе с действительно великими достижениями в науке (мирный атом, космос, математика, физика, химия, микробиология), искусстве (десятки имен мирового уровня, вошедших в историю практически всех искусств XX века), образовании (одно из лучших в мире при относительной бедности нашей страны) дали необычный эффект взрывного роста нашего влияния на мировое развитие. На какой-то короткий период в середине XX столетия СССР стал прогрессором по отношению к остальной части человечества.
Уточню: советские прогрессоры, временно получившие поддержку (или нейтралитет) со стороны властей, совместно с прогрессорами многих других стран мира смогли сделать невозможное: переломить не только общественное мнение, но и реальные экономико-политические процессы в свою пользу, выигрывая у несравненно более богатых, сильных и организованных противников. Они были очень различны, эти космонавты и поэты, геологи и металлурги, педагоги и военные советники из СССР; партизаны Вьетнама и учителя Анголы, кубинские революционеры и индийские приверженцы ненасилия. Среди них были предатели и корыстолюбцы. Многие из них «сходили с дистанции», едва начав прогрессорскую деятельность. Подавляющее большинство из них постоянно сталкивалось с уродливостью поддержки, а то и саботажем и прямым противодействием со стороны партийной и прочей бюрократии СССР и иных институтов власти.
Это все так, но, несмотря на все это, они сделали невозможное. Ушедший от фашизма мир признал: права человека должны соблюдаться не только в Западной Европе и США, но и во всех странах мира, а люди всех рас и наций равны; Восток и Юг не нуждаются в «помощи» колониальных империй, но обязаны получить компенсации за столетия угнетения; социальная защита, преимущественно бесплатное образование и здравоохранение, перераспределение хотя бы части дохода сверхбогатых в пользу бедных есть минимально необходимое условие «цивилизованной» жизни; человеческие качества и таланты более престижны и уважаемы, чем власть и деньги. Все это стало нормой для прогрессивной части человечества. Для активистов тысяч неправительственных организаций и общественных движений. Для большинства представителей интеллигенции. Не только для коммунистов и социалистов, но и для социал-демократов. Это были частичные и временные завоевания, но…
Но прецедент налицо: пусть даже полустихийный и во многом неопределенный (1) союз активно действующих в (1) СССР и (2) разных уголках мира профессоров, хотя бы частично поддержанный (3) одним из государств вкупе с (4) организованными оппозиционными политическими силами других стран, может обеспечить успех в противостоянии с превосходящим противником. Этот успех, однако, возможен, только если налицо единство как минимум названных четырех параметров и если (5) прогрессоры сумели «поймать в свои паруса ветер истории», выбрав тот курс, который объективно востребован логикой общественного развития.
Такова несколько вольная авторская интерпретация уроков, которые мы можем извлечь для конструирования нашей утопии из некоторых успехов СССР (и «прогрессивных сил человечества») 50–60-х годов XX века.
При этом я отнюдь не забываю того, что наша Родина вела политику «двойных стандартов» (авторитаризм, преследование инакомыслящих, бюрократические привилегии и т. п. внутри в СССР — проповедь свободы и социального равенства вовне), что мы жили в условиях экономики дефицита и были лишены свободы слова — все это хорошо известно, и об этом нельзя забывать, но мы сейчас ведем речь о другом. Мы ведем речь о том, что (намеренно еще раз повторим сделанный выше вывод) модель соединения (1) основных прогрессорских (культурно-творческих и социально-творческих) сил внутри некоторой достаточно развитой (в социокультурном смысле) страны и (2) хотя бы части прогрессоров в других частях мира при (3) поддержке хотя бы некоторых достаточно влиятельных государственных структур, а также (4) достаточно сильных (хотя и не определяющих мировую жизнь) международных институтов могут существеннейшим образом скорректировать траекторию развития человечества и радикально поднять престиж страны, являющейся Родиной проекта, если этот проект (5) отвечает объективно сложившимся вызовам общественного развития.
Если принять приведенные выше размышления как некоторую рабочую гипотезу, на которую будет опираться последующая интеллектуальная игра в утопию, то дело окажется за малым: понять эти самые «вызовы» общественного развития и возможное место нашего Отечества в оном, а также определить прогрессорские силы и условия их развертывания.
Глобальный контекст российских футурологических проектов
Дело в том, что основное содержание предлагаемого ниже текста достаточно тесно сопряжено со всеми предшествующими разработками автора по проблемам генезиса постиндустриального общества (неоэкономики, общества знаний и т. п.), где я в том числе анализировал и соответствующие источники[50]. Не раз мы (в данном случае автор подчеркивает, что эти тексты, равно как и основные идеи этого материала, им были выработаны совместно с А.И. Колгановым) публиковали и обновляющиеся практически ежегодно версии своего рода «экономической футурологии»: текстов под названием «Стратегия опережающего развития», где показывали доступные для нашей Родины цели и средства новой социально-экономической политики.
Ниже мы, как легко догадаться по первой части, сделаем несколько иной акцент — постараемся показать, почему и как кажущаяся в принципе неразрешимой задача превращения нашей Родины в одного из лидеров общественно-экономического развития в исторически сверхкороткие сроки (1,5–2 десятилетия) является в принципе разрешимой, если используются качественно новые механизмы достижения новых целей[51]). Каких — интродукции были призваны указать на направление поиска. Сформулируем же мы их позже. А теперь к существу дела.
Автору неоднократно приходилось писать ранее о глобализации и ее противоречиях[52], поэтому начну с выводов моих предшествующих работ: новый мировой порядок, называемый глобализацией (мы бы его назвали глобальной гегемонией, властью корпоративного капитала), формирует систему отношений, в которых слабые страны (в том числе Россия) оказываются в подчиненном и, по сути дела, эксплуатируемом положении. Включение этих государств (нас!) в орбиту «свободной конкуренции» приводит к тому, что под угрозой бегства капиталов (которые прихватят с собой и новую порцию «мозгов») из страны или того, что МВФ не даст кредита или отсрочки платежей по долгам, ВТО применит санкции, а НАТО — силу, в странах, подчиненных власти глобального капитала, разворачивается мощное наступление на права граждан, работников:
• государство вынуждено все меньше участвовать в регулировании экономической жизни (в России это приведет, в частности, к дальнейшему развитию преимущественно грязных и примитивных производств при деградации постиндустриального сектора);
• налоги на бизнес и предпринимателей должны сокращаться;
• расходы на социальные нужды — уменьшаться;
• социальные, экологические и т. п. рамки рыночной экспансии будут устраняться;
• зарплата (с целью повышения конкурентоспособности) — сокращаться;
• безработица (вследствие перетока капиталов в регионы с более дешевой — даже по сравнению с Россией — рабочей силой) — расти;
• профсоюзы и другие организации, контролирующие и ограничивающие «свободу» бизнеса — сворачивать свою активность;
• законы и другие правила экономической и социальной жизни — подгоняться под неолиберальный стандарт «Севера» независимо от социокультурных и национальных особенностей;
• граждане — подчиняться не своим демократически сформированным институтам (от органов местного самоуправления до международных демократических организаций), а решениям высшей мировой бюрократии («саммитов» и т. п.).
Перечень этих следствий легко продолжить.
В то же время выход из ловушки глобализации в принципе возможен. К третьему тысячелетию человечество приходит как никогда богатым, способным совершить переход от индустриального, экологически грязного и социально опасного типа материального производства к постиндустриальному обществу, утверждающему ноосферный тип цивилизации и развивающемуся на основе движения к доминированию творческого труда — труда ученого и рабочего-новатора, художника и педагога, врача и воспитателя детского сада. Как когда-то для решения проблемы достаточного производства сельскохозяйственных продуктов надо было перейти к доминированию индустриального труда и сократить до 5–10 % аграрный труд, так и ныне для того, чтобы решить проблему достаточного для всех жителей Земли производства материальных благ, необходимо резко сократить удельный вес материального производства, обеспечив приоритетное развитие креато (ноо-) сферы. Это сфера, где будут не только реализовываться гуманистические императивы, но и формироваться и развиваться важнейшие ресурсы будущего — обладающие творческим, новаторским потенциалом работники, экологически сбалансированные биогеоценозы, культурные ценности (от know how, которые уже сегодня стали самыми дорогими и конкурентоспособными товарами на мировом рынке, до произведений искусства и новых методов и форм воспитания и образования).
Но на пути реализации этой тенденции стоят мощные барьеры. Общеизвестно, что при сохранении существующей ныне системы экономических и политических отношений для всех регионов Земли невозможно (в силу абсолютных ограничений) ни воспроизведение структуры производства первого мира, ни выход на траекторию догоняющего развития с надеждой в обозримом будущем войти всем вместе в информационное общество. Последнее все более становится будущим всего лишь для «золотого миллиарда».
И все же попытка построения альтернативной общественной модели, основанной не на конкуренции вокруг производства вещных благ, а на сотрудничестве в творческой деятельности, не будет казаться столь уж утопичной, если принять во внимание следующие соображения.
Во-первых, тенденции формирования постиндустриального и — шире — лежащего по ту сторону отчуждения общества объективны и непреодолимы. Рассуждая глобально, исторически, следует признать, что невозможно ни законсервировать индустриальный буржуазный строй, ни повернуть развитие вспять ради добуржуазных, патриархальных идиллий, которые на самом деле гораздо более утопичны, чем многие проекты, нацеленные в будущее.
Следовательно, когда мы говорим о невозможности всех стран повторить модель «золотого миллиарда», мы утверждаем: тупиковым является не сам путь в постиндустриальное общество, а та социально-экономическая и геополитическая оболочка, которая навязывается постиндустриальным тенденциям со стороны «хозяев» нынешнего глобального сообщества.
Этот тупик, во-вторых, связан не только со складывающимся глобальным противостоянием наиболее развитых стран и стран, которые физически не в состоянии повторить пройденный первыми путь к развитости. Нет, тревожные тенденции содержатся прежде всего внутри той модели развития, которая принята высокоразвитыми странами.
Власть транснациональных корпораций, тотально господствующих на мировом рынке, и государств большой семерки, где демократия существует только для немногих, а также созданных первыми и вторыми международных институтов (от МВФ до НАТО) — власть в мире этих структур привела к формированию гигантской надстройки над мировым производством благ, необходимых для прогресса человеческой личности — надстройки перенакопления и перепотребления. Это сфера трансакций (прежде всего гигантские «пузыри» финансовых структур, а также переразвитые в условиях общества потребления торговля, маркетинг и т. п.), съедающая в развитых странах столько же ресурсов, сколько все производство; военно-промышленный комплекс; бюрократия государств и корпораций; массовая культура и индустрия mass media. Перечень легко продолжить. Наконец, важнейшей частью этой паразитической надстройки является перепотребление утилитарных благ и услуг в странах «золотого миллиарда», где престижное потребление, погоня за искусственной новизной и т. п. создают чрезмерную нагрузку на производство и, как следствие, на природу и человека, отвлекая его от жизнедеятельности в ноосфере.
Все эти феномены хорошо известны, едва ли не очевидны. Но гораздо менее очевиден вывод, который может быть сделан на этом основании: человечество должно качественно изменить самые основы своей экономической, социальной, политической и духовной жизни, с тем чтобы избавиться от бремени перенакопления и перепотребления — с одной стороны, вывести 4/5 человечества (включая Россию) из гетто нищеты и отсталости — с другой.
На наш взгляд, Россия имеет некоторые шансы на то, чтобы стать одним из оазисов такого опережающего развития. Не стремление к новому «большому скачку», а выход на новый путь к новым целям при помощи новых (но во многом уже имеющихся в наличии) средств — такой смысл мы вкладываем в понятие опережающего развития. При этом, подчеркнем, речь идет не об утопиях и надеждах, а о поиске объективно существующих (но пока задавленных миром отчуждения) траекторий прогресса.
Предпосылки прорыва
Каковы же основные параметры таких траекторий, каковы материальные предпосылки реализации альтернативной стратегии, которую автор ниже будет называть «стратегией опережающего развития»?
Первой предпосылкой является развертывание глобального процесса перехода к постиндустриальному, информационному обществу, где наиболее важными и дорогостоящими ресурсами являются know-how, услуги образования и здравоохранения, инновационный потенциал человека и иные культурные ценности. Тот, кто обладает ими, будет хозяином мировой экономики (точнее, «постэкономики») XXI века, как в XIX веке хозяевами мира стали страны, осуществившие индустриальную революцию.
Второй предпосылкой является процесс глобализации, создающий возможности диалога России и наиболее передовых (с точки зрения продвижения к ноосфер-ному типу цивилизации) социумов (не обязательно стран — возможно, некоторых регионов или интернациональных ассоциаций). Решить проблемы «опережающего развития» любая страна (ив том числе Россия) ныне может лишь в диалоге с прогрессорскими силами мирового сообщества.
Последнее, как уже было замечено, пронизано системой фундаментальных противоречий. На одном их полюсе — сохраняющаяся экономическая и политическая власть глобальных игроков; эта власть порождает углубление глобальных проблем, отставание и обнищание большинства населения Земли. На другом полюсе — возрастающая роль демократических национальных и международных организаций и движений — профсоюзных, экологических, миротворческих и т. п., выступающих за развертывание альтернативной модели глобализации.
Последняя тенденция отчасти подорвана «ренессансом» праволиберальных идей и постепенным свертыванием систем социальных гарантий, снижением активности и роли массовых демократических организаций в ряде развитых стран. Но временные отступления не отменяют общей логики развития на рубеже столетий — объективной необходимости социализации и гуманизации экономической жизни. Эта тенденция развертывается нелинейно, но она существует, и более того, конец 90-х гг. показал, что даже такие квазилевые, как социал-демократы Германии или лейбористы Великобритании, ныне задумываются о поиске «третьего пути», поиске альтернатив обществу потребления.
Опираясь на общемировую тенденцию социализации и гуманизации, в диалоге с массовыми демократическими организациями развитых стран, прогрессивными силами «третьего мира» (буде в этом мире найдутся силы, ищущие выход на дорогу опережающего развития), — в союзе с такими ассоциациями на пороге XXI века можно и должно искать путь выхода на новую дорогу. А это, подчеркнем вновь, путь созидания культурных ценностей (а это еще и наиболее дорогостоящие ресурсы XXI века — знания, технологии, квалифицированные, обладающие новаторским потенциалом кадры и т. п.) как главного стратегического ресурса будущего. Создавая этот ресурс в массовых масштабах, мы сможем получить и остальные — промышленные, сельскохозяйственные и т. п. — как за счет внутреннего производства, так и путем международного сотрудничества.
Третья предпосылка. Если мы теперь посмотрим именно на Россию, то заметим, что наша страна до сих пор обладает достаточными возможностями для того, чтобы реализовать названную стратегию. К числу таких ресурсов относятся: высококвалифицированные (хотя и ускоренно деградирующие вследствие выбранного курса реформ) кадры в таких сферах, как наука, образование, высокие технологии и др.[53]; сохраняющиеся традиции коллективной и новаторской деятельности на направлениях «прорыва» («энтузиазма»); предприятия с элементами высоких технологий; значительные природные ресурсы и экологически чистые территории. Более того, мы можем утверждать, что Россия и ряд других стран экс-МСС, наши граждане в социально-культурном отношении подошли достаточно близко к «стандартам» постиндустриального общества, а этот параметр имеет первостепенное значение для перехода к обществу, где ключевым ресурсом и целью прогресса является свободное всестороннее развитие человека.
К настоящему моменту мы обладаем и определенными теоретическими предпосылками для выработки программы опережающего развития.
Во-первых, это наш исторический опыт периода нэпа и «хрущевской оттепели» в критическом сравнении с более современным опытом стран, проводивших ускоренную модернизацию, а также достижениями и «провалами» стран с социал-демократической организацией экономики.
Во-вторых, мы можем разрабатывать нашу модель и по принципу «от противного», опираясь на негативный опыт прошлого и ища антитезу асоциальным, негуманистическим экономическим системам — от авторитарной составляющей сталинизма до нынешнего праволиберального дрейфа к «номенклатурному капитализму».
В-третьих, мы располагаем определенными теоретическими заделами: от гуманистических левых теорий до ряда разработок Римского клуба, от концепции ноосферы до современного социал-демократизма и теорий информационного общества.
В-четвертых, как мы уже отметили, в наших странах начиная с 90-х гг. XX века был выработан ряд программ, нацеленных на решение выдвигаемой нами «сверхзадачи».
Все это позволяет достаточно определенно сказать, «от какого наследства мы отказываемся» и какие потенциальные возможности мы будем развивать.
Безусловно, выше были названы лишь некоторые предпосылки реализации стратегии опережающего развития. Они, конечно же, требуют конкретизации, а также ответа на вопрос, как именно мы можем использовать этот потенциал.
Технология поиска возможностей опережающего развития (Новая Касталия как экономический проект)
В качестве короткого предисловия к этому разделу позволю образную характеристику проблемы — своего рода отступление, указывающее на суть проблемы.
Общеизвестен тезис о том, что мы уже опоздали к дележу мирового пирога и потому должны довольствоваться объедками со стола тех, кто занял лидирующие позиции в глобальной системе. Единственной альтернативой видится либо курс на автаркию и самодостаточное развитие (очевидно тупиковый в условиях глобализации), либо путь «заполнения щелей» мирового рынка товаров и геополитических амбиций.
Отвергая эти варианты, мы предлагаем ниже иное решение проблемы: найти (или создать) такой новый пирог, который бы не сокращался, а рос пропорционально количеству «едоков». Чем больше его ешь — тем больше он становится. Вы скажете, что так не бывает? Отнюдь. Именно так и устроен мир знаний, информации, культурных ценностей и смыслов, где «потребление» (распредмечивание) этих благ лишь увеличивает их объем. Следовательно, если мы сумеем пойти по пути созидания такого качественно нового общедоступного «пирога», то мы можем стать локомотивом новой интеграции новых агентов по поводу новой — наиболее передовой — деятельности, получив потенциально бесконечный потенциал роста не за счет других конкурентов, а благодаря расширению круга партнеров по диалогу.
Этот диалог в мире сотворчества (мире Новой Касталии, о которой пришло время вспомнить вновь, т. е. в мире науки, образования, культуры) строится на основе снятия, диалектического отрицания неолиберальной модели глобализации, рождая новый интернационализм. Для него характерны принципы не ограничения доступа и монополизации, а общедоступности и расширения круга участников; не конкуренции и тотальной унификации («глобальный человейник», «поколение пепси»), а диалога, основанного на своеобразии (культурное взаимодействие тем интенсивнее, чем выше открытость и своеобычность, уникальность контрагентов).
А теперь от языка образов и абстракций перейдем к более конкретному анализу проблемы, посмотрев, как именно может быть воссоздан мир Новой Касталии, предположив, что именно наша Родина станет тем пространством, где будущие садовники начнут пестовать первые ростки этой новой реальности. (В качестве важной ремарки замечу: мир культуры вообще и наш проект в частности нельзя строить — он живой, многообразно-индивидуальный, и потому ему можно лишь помочь вырасти, как садовник помогает саженцу, учитель — ученику, прогрессор — новому социальному опыту.)
В данном подразделе автор ставит перед собой несколько необычную задачу: взглянуть на проблему выработки стратегии выращивания Новой Касталии по принципу «должного», а не возможного (напомним: этот текст — не более, чем интеллектуальная игра автора в жанре «российская утопия»).
При этом, однако, переведем наш анализ в несколько более прагматичную плоскость. Выберем (по вполне понятным патриотическим соображениям) в качестве базового поля для первых ростков новой сети нашу Родину и подчиним тем самым наши рассуждения поиску ответа на вопрос: при реализации каких условий (формировании каких отношений и институтов, быть может, на первый взгляд совершенно фантастических) задача превращения России в одно из ведущих в технологическом, экономическом и гуманитарном отношении государств мира окажется «технически» разрешимой.
Такой подход является не волюнтаристской, а сугубо прагматически-объективистской (если угодно, «инженерной») постановкой вопроса: анализируя налично-данные в мире процессы как некоторые внешние предпосылки и одновременно «вызовы» нашей системе — с одной стороны, ее природно-ресурсный, производственный и человеческий потенциал — с другой, мы можем сформулировать объективно стоящую перед нашей страной задачу, а уж затем рассуждать о том, имеет ли она решение.
В контексте сказанного выше представляется достаточно очевидным, что наша страна сможет войти в разряд не отстающих, а развитых систем лишь при реализации следующих трех основных условий:
1. Обеспечения опережающего развития наиболее передовых сфер до уровня наиболее развитых стран образца 2015–2020 годов.
2. Для функционирования этих систем как открытых (а иначе как таковые, т. е. интернациональные, они эффективно функционировать просто не могут) в нашей стране будут созданы социальные формы (институты), обеспечивающие прорыв ныне существующей монополии глобальных игроков (не наших!) на производство и реализацию такого рода продукции.
3. Для народа России реализация этих задач должна нести улучшение качества жизни (причем практически сразу — ждать еще десять лет построения светлого постиндустриального завтра в нынешних условиях в нашей стране никто не намерен).
Продолжим формулирование условий задачи (пока, повторю, задумываясь не о возможности ее решения, а об обоснованности выдвигаемых императивов).
Первое условие означает, что мы должны найти такие сферы, в которых не только необходимо, но и возможно обеспечить взрывные темпы развития, позволяющие (за счет использования новых, пока что не задействованных механизмов) обеспечить радикальное (на 1–2 порядка) увеличение отдачи от имеющихся ныне ограниченных ресурсов. Возможно ли это — мы такой вопрос не ставим. Мы утверждаем: либо нам удастся найти такие сферы, в которых возможны такие механизмы, либо у России нет шансов на опережающее развитие.
Примем без доказательства посылку, что в области индустрии и основанного на индустриальных технологиях сельского хозяйства механизма увеличения эффективности использования ресурсов в несколько десятков раз за десять-пятнадцать лет нет. К тому же эти отрасли сегодня уже не определяют лицо прогресса. Доминирующими технологическими системами в мировой экономике в течение ближайших лет (максимум 10–15) станут не просто постиндустриальные или даже информационные, но обеспечивающие мировой уровень производства главных ресурсов развития ближайшего будущего: «человеческих качеств» (прежде всего — новаторского потенциала, а не только высокой профессиональной квалификации), know how и других смыслов, а также способов их производственного использования. Следовательно, необходимо развивать взрывными темпами именно эти сферы.
Гипотеза авторов состоит в том, что именно в этих сферах, в силу их собственной специфики, присутствует и потенциальная возможность вырастить качественно новые механизмы, обеспечивающие радикально более высокую отдачу от имеющихся у нас ресурсов, и привлечь новые.
Итак, темпы развития таких сфер, как образование, фундаментальная и прикладная наука, высокотехнологичные отрасли (или хотя бы некоторые из них) и культура (понимаемая в данном случае узкоэкономически, как отрасль, формирующая «человеческие качества»), должны быть как минимум на порядок выше, чем в развитых странах, т. е. развиваться взрывообразно, создавая качественно новый результат примерно каждые 5–7 лет.
Используем ниже в качестве примера наиболее близкую для автора сферу — образование. Его взрывное развитие предполагает (используем аналог из прошлого), что страна, на 70–80 % неграмотная, должна за первые 5–7 лет решить проблему поголовной грамотности, следующие 5–7 лет — всеобщего среднего (10-летнего) и общедоступного массового (около 20–30 % выпускников школ) среднего специального и высшего образования. Для современной России речь должна идти, скажем, о создании в течение первых 5–7 лет системы университетов, обеспечивающих мировой уровень высшего образования (с суммарным числом учащихся порядка нескольких миллионов), при адекватной системе подготовки учащихся в средней школе. В следующие 7–10 лет должна решаться качественно более сложная задача создания атмосферы не только всеобщей доступности, но и всеобщей востребованности (как всеобщая доступность и востребованность грамотности в нашей стране 50 лет назад) непрерывного образования и воспитания, обеспечивающего решение следующих качественных задач:
• широкое и достаточно универсальное образование, обеспечивающее способность самостоятельного поиска знаний и культурных ценностей, — для каждого;
• адекватное требованиям высоких технологий профессиональное обучение для всех, обеспечение высшего и послевузовского образования для всех желающих и способных его получить (скорее всего — более половины населения);
• систематическое переобучение взрослых. Аналогичные качественные скачки (т. е. взрывообразный рост при достижении качественно новых результатов каждые 5–7 лет) должны быть реализованы в области воспитания, а также фундаментальной и прикладной науки и культуры.
Подчеркну: автор выше формулировал не благопожелания, а требования, которым должно удовлетворять образование в стране, которая хочет через 10–15 лет занять ведущие позиции в «обществе знаний». Иными словами, я выше всего лишь уточнил одно из условий задачи на примере такой сферы, как образование.
Замечу, что данная сфера выбрана в качестве базового примера неслучайно. В знаниеинтенсивной экономике образование становится своего рода I подразделением общественного воспроизводства. Подобно машиностроению, создававшему в индустриальном мире средства производства для производства предметов потребления и определявшему уровень развития экономики, в постиндустриальном мире образование «производит» креативный потенциал личности и «человеческие качества», являющиеся главным средством производства информации, определяя тем самым уровень развития неоэкономики.
Общеизвестно, что решение названных выше задач «взрывного» развития образования известными сегодня методами экстенсивного привлечения ресурсов с целью создания уже известными методами уже известных механизмов решения этих задач (инвестиции для повышения доходов профессоров и ученых до уровня мировых, закупка — главным образом за рубежом — в соответствующих масштабах оборудования, строительство зданий и объектов инфраструктуры и т. п.) в России невозможно и вряд ли будет возможно (для этого только в образование в первые же годы нужны инвестиции во многие десятки, если не сотни миллиардов долларов). Следовательно? Следовательно, должны быть найдены новые решения. Какие именно? Давайте поразмышляем, продолжив нашу логику поиска «от должного», а не экстраполяции «от сущего».
Иными словами, если денег для решения задачи нет, то можно (а) считать ее неразрешимой или (б) найти способ решить ее без денег (так, как, например, решают проблемы социальные движения — экологические и т. п.).
Для этого сформулируем задачу несколько иначе: какими могут быть механизмы развития образования мирового уровня, не требующие от России значительных кратковременных вложений дорогостоящих ресурсов?
Ответ в принципе прост: необходимо создать такие отношения в сфере образования, когда выполнялось бы как минимум одно из следующих условий (или оба):
1. Образовательные задачи решались без затраты крупных материальных средств (в том числе — за счет добровольной или относительно низкооплачиваемой, но инициируемой при помощи иных стимулов) деятельности.
2. Значительные ресурсы в сферу образования передавались бы бесплатно (или по символическим ценам).
Аналогичным образом можно переформулировать и задачу нахождения ресурсов для производства know how. (Мы в данном случае оставляем в стороне ключевую социально-экономическую проблему — как обеспечить приоритетное использование имеющихся средств для приоритетного развития «человеческих качеств», вообще Человека.)
Мировой (и наш собственный в том числе) опыт знает примеры решения каждой из этих задач. Следовательно, в принципе мы от абсолютно фантастической задачи перешли к блоку задач, в принципе имеющих решения. Годятся или нет такие решения, возможны и целесообразны ли они для России нового столетия (автор уже слышит вопли своих коллег-преподавателей: мы и так работаем за гроши, а вы нас и этого лишить хотите!) — это уже другие вопросы. К тому же не будем забывать о возможности нахождения и качественно новых решений (в XX веке не только СССР, но и «цивилизованный мир» нашел сотни, тысячи новых институтов и механизмов решения прежде, казалось, абсолютно неразрешимых задач, вплоть до создания единой государственной системы из стран, развязавших между собой две чудовищные мировые войны).
Пока мы вопрос о поиске решений не ставим. Мы продолжаем уточнение задач.
Впрочем, уже сейчас укажем на одно из возможных направлений поиска таких решений. В самом деле, очевидно, что ресурсы для развития образования и науки нам заинтересованы предоставлять те структуры, кто знания главным образом не производит, а покупает (конкретно это — страны третьего мира, но не только они). Эти структуры согласятся передавать нам ресурсы для образования и науки дешево (по ценам, которые будут радикально ниже, чем мировые) или бесплатно, при условии, что они гарантированно через оговоренный срок получат от нас образованных специалистов и know how: так же по низкой (в сравнении с мировыми) цене или бесплатно, так что в конечном итоге это обеспечит им в обмен на единицу ресурсов большее количество знаний и образованных лиц, чем при взаимодействии с ТНК по ценам мирового рынка.
Для нас же этот механизм может быть выгоден в том случае, если мы производим такой товар, который мы, передавая покупателю, не теряем сами. Как известно, знания являются именно таким «товаром»: затраты на производство know how для одного потребителя и для нескольких (в пределе — для всех) одинаковы, т. е. продав знания одному, другим их можно отдать бесплатно (или можно использовать механизм равного распределения издержек[54] между всеми получателями новых знаний, радикально снизив их цену для отдельного покупателя). Следовательно, производя знания для третьей страны за ее деньги, мы производим их и для себя (и для всех наших друзей) бесплатно. Плюс к этому мы получаем у себя на Родине такой «побочный» (а на самом деле — главный для общества будущего) результат, как развитие творческих способностей и самореализация всех тех, кто эти знания производил и кто у них при этом учился. Для того чтобы «заработал» этот механизм, нужны всего лишь такие «пустяки», как отсутствие частной собственности на know how и доверие к нашей стране как гарантированно выполняющему свои обязательства партнеру, способному создавать новые знания и «человеческие качества» на высочайшем мировом уровне. Но это уже проблема обеспечения второго (из названных выше) условия реализации опережающего развития нашей страны в мировой экономике.
Со вторым условием — созданием институтов и механизмов прорыва монополии глобальных игроков — дело обстоит еще сложнее. Для прорыва на мировые рынки (особенно высокотехнологичной продукции) известными в настоящее время методами необходимы ресурсы еще более масштабные, чем для решения первого блока задач. Основной институциональной формой продвижения в массовых масштабах товаров и услуг на мировые рынки ныне являются транснациональные корпорации, объемы капиталов которых составляют от нескольких десятков до нескольких сотен миллиардов долларов. Такая страна, как Россия, даже при условии супермонополизации своего экспорта, вряд ли сможет создать хотя бы несколько достойных ТНК в несырьевых сферах.
Следовательно, как и в первом случае, необходимо начать с иной постановки задачи. Сформулируем ее так: какие институты и механизмы могут обеспечить продвижение знаний и новых технологий в мировую систему (заметим: мы слово «рынок» не случайно заменили более широким понятием — «социально-экономическая система»), не требуя для этого значительных финансовых ресурсов? Эта задача имеет как минимум два простейших решения (они могут взаимодополнять друг друга).
Первое: это может быть система бесплатного (или существенно более дешевого) распространения знаний, know how и новых технологий. Вопрос — зачем такой способ продвижения наших разработок в мировую систему может быть нужен нам (кстати, существенно: кому именно — нам? Автор в данном случае размышляет о гражданах, а не бизнесе или государстве) — мы пока оставим без ответа, отметив, что ответ на него у нас есть. Пока что отметим, что даже бесплатные или дешевые знания и иные культурные ценности мы сможем распространять в широких масштабах только при условии высокого престижа нашего образования, науки, культуры, доверия и уважения к ним.
Второй: развитие экспорта должно идти в тех сферах, которые не могут быть монополизированы ТНК или аналогичными институтами (простейший пример — информационная сеть Интернет).
Позволим себе в качестве примера, анонсирующего будущие ответы на эти вопросы, маленькую фантазию: представьте себе, что произойдет, если в Интернете будет создана система бесплатного (или очень дешевого) распространения программного обеспечения, превосходящего по своим возможностям то, что предлагает Майкрософт (и совместимого с существующим), подкрепленная бесплатным (или очень дешевым) дистанционным обучением программированию и иным дефицитным специальностям с высокой котировкой получаемого в этой сети диплома; а если все это дополнить бесплатным распространением систематически вырабатываемых несколькими миллионами ученых патентов в самых различных областях: каков будет престиж (и все вытекающие из этого в современном мире знаний блага) ассоциации (страны), создавшей такое?
А теперь вернемся на грешную землю. Для реализации названных сверхзадач необходима экономика, работающая на новые, не коммерческие в узком смысле слова цели при затратах на разработку и «доставку» новых знаний качественно более низких, чем у нынешних ТНК.
Итак, мы вновь переформулировали задачу (условие № 2). Теперь она звучит так: какими могут быть социальные и экономические механизмы, обеспечивающие создание и распространение знаний в мировых сетях на принципах общедоступности с затратами финансовых ресурсов качественно более низкими, чем у господствующих в настоящее время разработчиков (как правило — ТНК)? Согласитесь, что поиск ответа на этот вопрос выглядит уже более рациональным, нежели задача создания сотен ТНК такой страной, как Россия.
Решение этой задачи предполагает (1) использование механизма распределения издержек на неограниченные по своему содержанию ресурсы (а всякое знание по своей природе есть неограниченный ресурс — его может «потреблять» сколь угодно широкий круг лиц, от знания «не убудет»); (2) отказ от присвоения интеллектуальной ренты корпорацией-собственником нового знания и (3) ориентацию творческой части работников преимущественно на постиндустриальные (постматериальные) стимулы (свободное время, самореализация в деятельности, престиж и т. п.) при условии обеспечения им рационального уровня утилитарного потребления (условно примем его равным потреблению университетского профессора в Западной Европе или США).
По поводу последнего позволю себе комментарий: условием «задействования» таких стимулов в достаточно широких масштабах является формирование качественно отличной от существующего ныне «общества потребления» с имманентно присущим ему «рыночным фундаментализмом» социально-экономической атмосферы. В том сообществе, где преимущественно работают, общаются и получают общественную оценку прогрессоры (мы эту сеть назвали выше Новой Касталией), престиж новаторства, творчества, знаний и культуры должен быть (в общем и целом) выше престижа денег и власти. Как и повсюду в данном разделе, мы не обсуждаем реалистичности этого предположения; мы лишь фиксируем его как одно из необходимых условий реализации стратегии, позволяющей совершить России (как гипотетической геополитической «прародине» Новой Касталии) качественный скачок к новым технологиям, экономике и обществу.
В сочетании с отказом от огромных потерь, связанных с (1) трансакционными издержками на охрану прав интеллектуальной собственности, (2) сверхприбылями ТНК, занятых в этих сферах, (3) расходами на маркетинг (составляющими до 20–30 % издержек ТНК), все это может дать качественно новый уровень эффективности использования ограниченных материальных ресурсов для развития новой общедоступной и качественно более дешевой (а во многих случаях, о чем — ниже, бесплатной) сети распространения знаний и образования.
Вопросы, кому и зачем она нужна, повторю, мы прокомментируем в следующем разделе.
Третье из названных выше условий мы пока что вообще оставим без комментария: ниже, при рассмотрении средств реализации стратегии опережающего развития, мы специально покажем, как именно может социально справедливо решаться задача ускоренного развития экономики при условии существенного изменения социально-экономических и общественно-политических форм этого прогресса.
А сейчас подведем промежуточный итог. Кажущиеся в принципе неразрешимыми задачи качественного скачка в деле развития нашей страны по траектории, выводящей нас через 10–15 лет на уровень наиболее развитых стран, мы логически трансформировали (рассматривая проблему как теоретическую, «инженерно-конструкторскую», а не социально-политическую) в систему в принципе решаемых проблем, а именно:
• ориентации в социально-экономическом развитии на те сферы, где не только необходим, но и в принципе единственно возможен качественный скачок в развитии в течение ограниченного времени, а именно — образование, науку и культуру;
• обеспечения приоритетного развития образования, науки и культуры главным образом за счет качественно более дешевых (а во многом — получаемых бесплатно) ресурсов (напомню, их нам будут давать в расчете на то, чтобы с гарантией получить в будущем бесплатные или качественно более дешевые, чем предлагаемые ТНК, знания и образовательные услуги);
• обеспечения приоритета постматериальных стимулов для творческих работников при создании открытого сообщества с качественно новой атмосферой приоритета и престижа новаторской, образовательной, художественной деятельности;
• создания новых институтов и механизмов распространения знаний и образовательных услуг (общедоступные, основанные на распределении издержек, предполагающие отказ от интеллектуальной ренты и т. п. сети знаний), разрывающих порочный круг монополии ТНК на развитие знаниеинтенсивной экономики.
Напомню, что выше речь шла лишь о формулировке определенного «социального заказа» к стратегии опережающего развития. Мы все наши рассуждения строили выше по принципу «от обратного», задавая себе вопрос: при реализации каких условий (формировании каких отношений и институтов, быть может, как мы писали в начале, совершенно фантастических) задача превращения России в одно из ведущих в технологическом, экономическом и гуманитарном отношении государств мира окажется «технически» разрешимой?
Как мы постарались показать выше, она действительно разрешима и при условиях в принципе, «технически», отнюдь не фантастических, а вполне реальных. Необходимо «всего лишь» создать систему, стимулирующую приоритетное развитие свободной творческой деятельности в России и новый тип мировых социально-экономических отношений (хотя бы в некоторых, достаточно значительных, «анклавах» — сетях современной глобальной системы). Конечно, с социальной (в том числе социально-политической) точки зрения эта задача пока выглядит крайне трудноразрешимой, но это другой вопрос. Сейчас же, после этих пространных вводных замечаний, мы можем обратиться к пояснениям по поводу развития общедоступных сетей знаний как «материальной базы» Новой Касталии.
Общедоступные сети знаний (культурных благ): новый тип отношений, обеспечивающий возможности прорыва (зачем и кто будет «выращивать» Новую Касталию)
Как мы уже писали, ныне достаточно широко известны положения о развитии «общества знаний» как новом этапе развития экономики и общества, где существенно изменяются все фундаментальные характеристики материального производства, хозяйственных и иных социальных отношений. Основные ресурсы развития этого общества становятся неограниченными и непотреблямыми (как, например, законы Ньютона и романы Толстого), наиболее значимым трудом становится новаторская деятельность — перечень легко продолжить. В рамках нашей гипотезы несложно показать, что для развития этого мира одним из важнейших ресурсов и средств могут стать (и отчасти уже становятся) общедоступные сети знаний (или, используя предложенную выше терминологию, культурные сети). Речь идет о формировании («гражданами» Новой Касталии) общедоступных и бесплатных сетей (прежде всего — информационных, «виртуальных», но обязательно дополняемых «живым», непосредственным общением на различного рода форумах, от локальных до всемирных, типа Мирового социального форума в Порту-Алегри), в которые новаторы передают (опять же безвозмездно) свои разработки, которыми может свободно и бесплатно пользоваться любой гражданин Земли.
Естественно, главным в данном случае остается вопрос: кто же станет «гражданами» этого мира, какие институты (какие государства) возьмут его под свою опеку? Иными словами, зачем и кому может быть выгодно развитие таких общедоступных сетей, требующих значительных вложений за счет государственных, общественных или иных трансфертов?
Прежде чем предложить ответ на этот вопрос, требуется понять, что эта выгода будет иметь существенно иную, чем ныне, природу. И вот здесь нам придется начать с некоторого отступления.
Дело в том, что для Новой Касталии (в строго научных работах я этот мир назвал креатосферой — сферой «жизни» творческой деятельности, ее результатов, в частности, знаний и других культурных благ, ее субъектов и отношений между ними) характерна иная, чем в рыночной экономике, система ценностей и целей развития. Ими становятся мера развития творческих способностей, возможности сотворчества и свободное время граждан. Причем — и это существенно! — любых граждан любой страны, в мире креатосферы классовый подход «не работает» (хотя он, естественно, сохраняет свое значение для господствующего ныне мира реальных социальных отношений[55]).
Критерии прогресса, «выгодности» здесь видоизменяются в еще большей степени, чем при переходе от феодальных королевств и империй к буржуазным республикам.
Позволю себе некоторую историческую параллель с отказом от феодальных перегородок. Напомню: для рубежа перехода от феодальной раздробленности к открытому рыночному пространству был характерен любопытный парадокс. Логика феодальной жизни требовала взимание ренты за пользование дорогами графства (баронетства, княжества) и обусловливала действие правила «Что с воза упало, то пропало». Каждый сеньор стремился как можно четче и жестче охранять свои границы, чтобы никто не смог бесплатно воспользоваться его территорией. Первые буржуазные республики предлагают прямо противоположную, с точки зрения частного собственника территории (графа, барона) совершенно нерациональную логику: сделать проезд бесплатным, да еще и помочь развитию транспортных коммуникаций, построив за свой счет хорошие дороги. И кто же выиграл? Рациональные, защищающие по старинке феодальную частную собственность бароны или новые буржуа?
Не таков ли и нынешний вызов новой эпохи, требующей «открыть дороги» для свободного движения информации и знаний, отказавшись от устаревших перегородок частной интеллектуальной собственности?[56]
Разовьем это сравнение (оно, конечно же, не есть доказательство, но как иллюстрация весьма полезно). В самом деле, возникшие в результате распада аристократических королевств небольшие буржуазные республики (например, Нидерланды) по феодальным критериям были регрессом: ни для короля и его наместников, ни для аристократии процесс их образования не был выгоден. Более того, сильным — по феодально-имперским меркам — государством Нидерланды первоначально (в «краткосрочном периоде», сразу, непосредственно) не стали. Но распад Испанской империи и крах блестящего феодального двора были прогрессом для «третьего сословия», для торговли и промышленности (критерии второстепенные с точки зрения аристократии).
Подобно этому переход к общедоступным сетям знаний и других культурных благ в «краткосрочном периоде», сразу и непосредственно не даст государствам или ассоциациям, их внедряющим, коммерческих, геоэкономических или геополитических выгод. Он даст «всего лишь» большие возможности для сотворчества всем потенциальным и актуальным пользователям этих сетей, а их создателям принесет первоначально лишь издержки и «головную боль», связанные с созданием и обеспечением функционирования этих новых механизмов.
Тогда в чем же может состоять заинтересованность тех или иных институтов (и каких именно?) в создании таких сетей?
Исходя из сказанного выше (в том числе — о новых системах ценностей и критериев прогресса), на создание общедоступных сетей знаний могут пойти те ассоциации, для которых наиболее значимыми (сопоставимы с издержками, которые им предстоит нести) станут качественно новые результаты. Какие конкретно структуры могут пойти по этому пути? Возможно — государства, возможно — неправительственные международные организации и новые социальные движения, возможно — интернациональные движения или даже сети, например, «альтерглобалисты». В идеале могла бы сложиться некоторая конфигурация всех этих агентов, которую мы и назвали Новой Касталией.
А теперь попробуем систематизировать те результаты, которых может достигнуть наша гипотетическая Новая Касталия.
Во-первых, к числу ожидаемых результатов развития таких сетей относится рост престижа и приоритета данной ассоциации (в том числе государства-прогрессора) в среде новаторов (мирового научного, конструкторского, воспитательного, образовательного, художественного, экологического сообществ, различного рода неправительственных организаций, занятых социальным творчеством, и т. п.). Последнее может стать основой культурно-творческой эмансипации, превращающей Новую Касталию (и институты, ее поддерживающие, в идеале для нас — российское государство) в «Землю обетованную» культурных и социальных прогрессоров всего мира. Оборотной стороной такой эмансипации стала бы мирная и, более того, приветствуемая широкой общественностью «креатосферная экспансия» данного сообщества (страны, ассоциации). Замечу, что для выбравшей эту стратегию страны эта стратегия может принести уже вполне осязаемые геополитические и иные выгоды. Если такую эмансипацию инициирует некоторое государство, то оно (даже если на время забыть о высоких креатосферных ценностях) в «прагматическом» отношении могло бы получить:
— рост своего престижа и распространение своего культурного, образовательного, идейного и т. п. влияния (например, бесплатное образование и распространение know how преимущественно на русском языке вызовет мощную волну интереса к нашему языку и культуре, что будет немало способствовать культурно-творческому престижу нашей Родины) в среде новаторов и профессионалов, которой в «обществе знаний» принадлежит все более значимая, а в перспективе — определяющая — роль; напомним, что престиж и «сфера влияния» в современном мире — это еще и постматериальные ценности, «производством» которых занимается целая отрасль;
— подавление (опять же таки исключительно мирными и неконкурентными, нерыночными методами) деятельности коммерческих сетей и производителей знаний на платной основе, т. е. «конкурентов» общедоступной сети по борьбе: нет, не за деньги и доход, а за влияние на новаторов, профессионалов, ищущих возможностей обучения молодых людей, и т. п. (а это одновременно будет и средством «выдавливания» коммерческих и распространения ценностей, что для свободных ассоциаций и есть один из результатов);
— превращение данного социума в центр развертывания подлинной культуры как альтернативы масскультуре и критической системы новостной информации, альтернативной нынешнему массмедийному пространству ;
— распространение — особенно среди творческой, ищущей части общества, молодежи — новых, нерыночных альтернативных ценностей, целей и мотивов, т. е. в конечном итоге все то же выдавливание своих соперников (по борьбе за Человека и граждан, за Природу и Культуру), как носителей менее доступных (платных) и пользующихся все меньшей притягательностью благ.
Во-вторых, одним из наиболее значимых достижений общедоступных сетей знаний (культурных благ, включая know how, новые технологии, образовательные услуги, произведения искусства, новые социальные технологии и формы организации общественной жизни, в частности, управления, новые способы решения экологических проблем и т. п.) является их способность к акселерации научно-технического и социокультурного прогресса.
Прежде чем прокомментировать этот пункт, заметим, что этот прогресс будет распространяться на всех и доставаться всем, причем бесплатно (как тут не вспомнить знаменитый «Пикник на обочине» братьев Стругацких с финальным пожеланием главного героя, прошедшего через все муки ада: «Счастье всем и задаром»; конечно, прогресс — это еще не счастье, но, по меньшей мере, — одна из его важнейших предпосылок). Выгода же создателей и «хранителей» сети будет лишь косвенной: им тоже будет доставаться все, что получают и другие, но не более того. И все же выгоды от создания и поддержания сети получаются немалые:
— научно-технический прогресс при прочих равных условиях (о его издержках и социальной форме пока «забудем») повышает производительность труда и уровень благосостояния, плюс (и это для нас особенно важно) объем рационально используемого свободного времени. То, что авторы новшеств не получают ренты от эксклюзивного использования новшества, не отменяет того, что они получают выгоду от роста вызываемого его внедрением производительности труда. При этом денежный доход может не увеличиваться или даже — вследствие снижения цен — сокращаться, но свободное время будет расти, содержание труда обогащаться (иной тип прогресса участниками общедоступной сети будет, скорее всего, просто отвергаться), уровень культуры граждан — повышаться, т. е. будут достигаться именно те цели, ради которых создается сеть. С прагматической точки зрения существенно, что ассоциация (государство), инициирующая такой тип развития, будет (и это достаточно очевидно) постоянно упрочивать свой престиж как лидер мирового научно-технического, культурного, образовательного и т. п. прогресса’,
— общедоступное и бесплатное образование станет условием максимально полного использования главного потенциала современного экономического и социального развития — способностей человека, «человеческих качеств». Общедоступность же образования даст один из важнейших (и иными способами вообще не достижимых эффектов) — возможность «задействования» любых талантов и способностей в потенции любого и каждого гражданина. Последнее станет гарантией (настолько, насколько они здесь вообще возможны — личность «человека творческого» по определению свободна) — «не потери» человеческим сообществом новых Эйнштейнов или Моцартов только от того, что они родились в семье крестьянина в Бангладеш, а не представителя среднего класса «золотого миллиарда»;
— новые возможности решения глобальных проблем, в том числе за счет (1) утилизации тех достижений прогресса, которые служат целям сети (а среди них одной из приоритетных по определению является, например, гармоничное сотрудничество с природой, т. е. решение одной из наиболее опасных глобальных проблем) и (2) выравнивания уровней развития стран и социальных слоев вследствие свободного доступа к знаниям, технологиям, образованию. Последнее заслуживает некоторого комментария: как мы уже писали в другом месте и по другому поводу[57], так называемый «мировой терроризм» является одним из неизбежных следствий неравномерности экономического и социального развития, сопровождаемого к тому же культурным и информационным империализмом. В свою очередь, этот «терроризм» вызывает не только человеческие и нравственные потери, но и огромные растраты материальных ресурсов: известно, что одним из следствий атаки на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года стало ассигнование 40 млрд долларов на решение вызванных этим проблем. Потенциальная возможность предотвращения этих жертв (действительностью эта возможность становится по мере изменения социальных отношений, снятия нынешней модели глобализации) вследствие открытости для каждого возможностей прогресса в рамках общедоступных культурных сетей (а те же 40 млрд долларов — это более чем достаточно для первого этапа развертывания такой мировой сети) может стать одним из каналов сокращения человеческих и материальных потерь, вызываемых ныне в том числе неравномерностью социо-культурного и научно-технического развития;
— открытость сети к социальным, а не только научно-техническим и т. п. новациям (в том числе — в области управления) в потенции создаст предпосылки для наиболее эффективного использования уже имеющихся в распоряжении человечества ресурсов, включая рационализацию свободного времени:
В-третьих, такая общедоступная сеть (т. е. моделируемая нами Новая Касталия) получит возможность своего постоянно расширяющегося самовоспроизводства (самомультипликации) при все сокращающейся внешней «подпитке» по мере развертывания следующих взаимозависимостей:
1. Свободное распространение научных, технических, образовательных продуктов приведет к общему повышению и относительному выравниванию уровней развития, что не только будет способствовать, как мы уже отметили, снижению напряжений в области глобальных проблем, но и обеспечит мультипликацию достижений каждого из участников кооперации (косвенным подтверждением этого служит известный факт: большая часть мировой торговли и инвестиций — это обмен внутри развитых государств, им выгоднее кооперироваться друг с другом, чем с третьими странами).
2. Бесплатный доступ в сеть возможен (как уже было отмечено) лишь при условии бесплатной передачи в нее своих новаций. Через несколько воспроизводственных циклов сеть будет работать почти полностью на бесплатной основе (к вопросу, где и как будут при этом «зарабатывать на жизнь» новаторы, мы вернемся ниже).
3. Сеть становится механизмом формирования у ее участников приоритета неутилитарных ценностей и потребностей (главный стимул и потребность — самореализация в творческой деятельности при уровне потребления не выше рационального). Граждан с иными мотивами данная сеть будет либо «заражать» новыми ценностями, либо «самовыдавливать» их как чуждые элементы, ибо с приоритетом нетворческих потребностей престиж в такой сети получить и сохранить невозможно. Существенно, что сеть будет «заражать» такими ценностями прежде всего молодежь, причем преимущественно наиболее талантливую и открытую к поиску и диалогу молодежь из относительно бедных слоев относительно бедных стран. Для нее это будет к тому же и способ защиты от культурного империализма и манипулирования со стороны ТНК и иных глобальных игроков; сеть же, заметим à propos, тем и отличается, что она открыта и неиерархична, не имеет «центра» и потому манипулировать кем-то не может иначе как путем «самовоспитания» у ее участников системы ценностей, мотивов, способов жизнедеятельности, адекватных для жизни в этой сети.
4. Сеть в принципе может формироваться и жить лишь как открытая, и потому ее экспансия в принципе так же не ограничена, как и креатосфера. Более того (и это крайне важно!), сеть открыта для любых креатосферных инициатив, для любого новаторства, включая непрофессиональное (социальные новации, которые доступны любому — садовнику, дворнику, активисту комитета местного самоуправления, экологического, потребительского, молодежного и т. п. союза; работнику любого уровня, начиная от домохозяйки, предлагающей новый рецепт, и рабочего-рационализатора, педагогов и воспитателей всех уровней и т. п. — о критериях ценности, «отбора» знаний и новаций — ниже). В силу этого Новая Касталия потому принципиально общедоступна и как таковая «заразительна; в ней нет ни денежного, ни образовательного, ни какого иного (гражданство или т. п.) «ценза».
В названных выше особенностях этой сети, по сути дела, кроется и ответ на вопрос, каковы будут стимулы и мотивы участия в такой сети для новаторов («поставщиков» знаний и иных культурных благ в сети), которым придется в случае принятия «гражданства» Новой Касталии добровольно отказаться от частной собственности (но не от культурно-творческого приоритета — он сохраняется) на свое произведение и, следовательно, от возможности получения интеллектуальной ренты?
Для начала замечу, что такой частной собственностью (на знания и т. п.) ныне, как правило, обладают не творцы, а корпорации, их нанимающие (так, патент на программные продукты Майкрософта принадлежит не их создателям, а этой корпорации, причем интеллектуальную ренту в данном случае получает прежде всего Билл Гейтс — этот «барон» нового образца, использующий высокооплачиваемых интеллектуалов-крепостных, продавших «сеньору» свой талант и тем самым душу). Но если забыть об этом, то вопрос окажется весьма жестким: ведя диалог с общедоступной сетью, творец может сильно проигрывать в материальном отношении. В чем же он выигрывает?
Во-первых, входя в эту сеть, он получает гарантию, что его произведение будет доступно всем (что для творца, работающего в условиях частной собственности, есть большая проблема: например, врач, создавший новое лекарство, знает, что его не сможет купить лишь некоторая часть потенциальных пациентов, особенно в бедных странах, поскольку оно дорого, а в этой высокой цене большая часть — плата за патент).
Во-вторых, он получает любые необходимые ему ресурсы, имеющиеся в сети бесплатно и с гарантией доступа к ним и всем новым разработкам и достижениям в любое время.
В-третьих, он получает не зависимый от его доходов, места в иерархии и т. п. престиж, уважение, имя, возможность найти последователей, учеников и критиков в Новой Касталии — наиболее важной (и постоянно развивающейся по мере самовоспроизводства и роста таких сетей) среде новаторов и творческих личностей, а это стимулы едва ли не главные для такого типа людей.
В-четвертых, творец может работать на сеть как бесплатно (и это будет правилом для большинства лиц, занимающихся творчеством не постоянно и готовых отдавать свои разработки ради получения не-денежных результатов, и имеющих доходы из других источников), так и на основе гарантированного удовлетворения своих рациональных потребностей, не попадая в зависимость от какой-либо корпорации или государства. Новая Касталия (т. е. сеть = его коллеги) сама автоматически проведет компенсацию его затрат. Это может осуществляться как через механизм распределения издержек, так и путем гарантированной оплаты постоянных созидателей ресурсов для сети.
В этой связи замечу: организация оплаты труда в университетских и академических структурах строится примерно таким же образом — гарантированный доход на уровне, близком к среднему в данной стране, при некоторых, в целом довольно необременительных, обязательствах. Это будет крайне выгодно как для творца (он может заниматься своим любимым делом, не отвлекаясь на проблемы бизнеса), так и для сети (которая в подавляющем большинстве случаев будет получать результаты, несравнимо большие по ценности, нежели издержки на обеспечение рациональных потребностей ее агентов). Отличие этой системы от оплаты труда работников государственных вузовских и академических структур (где, кстати, уже сейчас действуют в чем-то схожие принципы: государство выделяет, например, математическому НИИ средства, которые используются самоформирующимся коллективом для производства текстов, которые они же сами в диалоге с коллегами оценивают) будет касаться «пустяка»: ее открытости и интернационального характера.
Впрочем, подчеркну вновь, главными для сети должны быть принципы добровольной бесплатной работы и компенсации затрат на основе принципа распределения издержек при финансировании технического аппарата сети за счет спонсорской поддержки (ассоциаций, государств, граждан).
Направления и ресурсы развития Новой Касталии
Выше мы, однако, оставили без ответа три весьма важных вопроса.
Первый: какими могут стать основные направления развития Новой Касталии?
На принципиальном уровне ответ на этот вопрос автор уже дал выше: это прогресс креатосферы. Однако данный принципиальный вопрос требует существенного уточнения: приоритетными для нашего проекта станут те виды творчества, которые в наибольшей степени адекватны решению задач гармоничного и свободного развития личности. В этом качественное отличие данного проекта от подавляющего большинства нынешних, прямо или косвенно ориентированных на решение иных задач: либо максимизации денежного дохода той или иной корпорации (как правило, за счет развития массового или «элитарного» потребления, в том числе масскультурных, посреднических — финансовых и т. п. — трансакций и т. п.), либо геополитического доминирования (милитаризм, борьба с мировым терроризмом, массмедийные и идеологические войны и т. п.). В нашем же случае приоритетными становятся проекты, оттесненные на обочины прогресса или искусственно тормозящиеся нынешней моделью эволюции. Попробуем сделать первый набросок таких приоритетных сфер-направлений.
1. Общедоступные воспитание и образование, ориентированные прежде всего на формирование личности, а не профессиональных способностей. Это чрезвычайно широкая и общедоступная сфера творчества, включающая десятки миллионов человек, начиная с воспитателя детского сада и заканчивая университетским профессором. Акцент на воспитание показывает важность именно этого направления, что в полной мере согласуется с «уроками» деятельности самых разных великих педагогов, будь то Януш Корчак или Макаренко, «работавших» (уместнее было бы сказать «строивших совместный творческий диалог») с очень трудными молодыми гражданами.
2. Социально-творческие инициативы, направленные на развитие самых разнообразных форм самоорганизации и развития гражданского общества. Их уже сегодня известны многие тысячи: от опыта муниципальной демократии участия и латиноамериканских движений безземельных крестьян до сети «фри софтвер» и АТТАК. Принципиально важно, что эти формы творчества по своим параметрам ближе всего подходят к «правилам» Новой Касталии (бесплатная инициативная деятельность в рамках добровольных, открытых ассоциаций).
3. Подлинная (способствующая гармоничному развитию личности в диалоге с иными субъектами сотворчества) мировая культура[58]. Замечу: подлинная культура находится в оппозиции и к масскультуре (товарам, предназначенным для массового потребления), и к «элитной» культуре (товарам, предназначенным для элитарного потребления). Она предполагает распредмечивание («вытаскивание» человеческой сути, Истины, Добра и Красоты) музыки или книги. Такая культура сугубо неэлитарна. Она включает в себя широчайший спектр человеческих отношений, возникающих в процессе включения-действования, создания-слушания-видения доброй детской сказки и мифа; или кинофильма «Броненосец «Потемкин», которому сопереживали десятки миллионов зрителей (и одновременно виртуальных участников восстания); или манифестации-карнавала Всемирного социального форума; или музыки Альфреда Шнитке, ставшего любимейшим композитором диссидентского движения.
Есть и другая сторона этой медали: активнейшая экспансия масскультуры как одного из ключевых (наряду с know-how) товаров глобального рынка и «маркетизация» культуры вообще создают мощные негативные предпосылки для развертывания альтернативного проекта распространения подлинной мировой культуры во всех ее проявлениях: от доброго детского мультика и бардовских песен до классической литературы и музыки. Формирование особого времени-пространства подлинной культуры (прежде всего — книг, а также теле— и радиопрограмм, интернет-пространства) уже происходит, но оно чрезвычайно фрагментировано и очень слабо связано с педагогическими и социально-творческими сетями. Оно практически не имеет прогрессорской (отнюдь не только спонсорской) поддержки. Подлинная культура позиционирована как маргинальная и «не-стильная», «не-модная». Она, конечно же, в принципе не может и не должна быть «модной». Однако она может быть и будет активно востребована каждым, ориентированным на прогрессорскую деятельность и образ жизни в рамках проекта, превращающего подлинную культуру в атрибут «продвинутого» касталийца, в противоположность нынешней гламурной культуре как атрибуту «продвинутого» яппи.
4. Ориентированный на развитие человеческих качеств научно-технический прогресс, идущий в направлениях, во многом противоположных тем, что востребованы современной эпохой «рыночного фундаментализма». Если оставить в стороне научные исследования в области социальных инноваций и педагогики (они уже были упомянуты выше как первоочередные), то далее откроется довольно хорошо известный круг приоритетов. К их числу относится, в частности, приоритетный поиск альтернативных источников получения и сохранения энергии (ныне они искусственно тормозятся завязанными на нефть и газ корпорациями и государствами); путей развития некоммерческого дистанционного образования и бесплатных информационных сетей; медицины для бедных (в отличие от нынешних исследований, ориентированных на продление жизни сверхбогатым); экологически чистого общественного транспорта (а это альтернатива автомобильной цивилизации) и т. п.
Эти четыре аспекта далеко не исчерпывают поля возможных инновационных проектов Новой Касталии. Они лишь указывают, какого типа приоритеты могут быть характерны для этой «сети сетей». Если же какое-либо государство возьмет на себя роль прогрессора именно этих, ныне «не популярных» направлений прогресса, оно «автоматически» станет центром широкого круга прогрессоров.
Продолжая жанр утопического конструирования, мы могли бы предположить, что, взявшись за такого рода инновации, Россия могла бы стать «родиной» альтернативных международных прогрессорских проектов. В этом случае «российская экспансия» была бы экспансией не наших нефти и вооружений и даже не русской культуры, а, скажем, международной сети поддержки подлинной культуры. Это была бы программа поддержки любых проектов развития Культуры для Человека, открытых для использования любым представителем человеческого сообщества (пофантазируем: почему бы не предложить гранты настоящим мастерам культуры — музыкантам, художникам и т. п., — работающим в стиле «передвижников», приближая художественное творчество к тем, кто «внизу» отчужден от него ныне более чем когда-либо; или создателям доброго кино; или — впрочем, идея понятна, а дальше фантазии у каждого будет довольно).
Другим проектом могли бы стать гранты педагогам (работающим, опять же, в любой стране мира), развивающим обучение в рамках традиций, созвучных идеям Корчака или Макаренко.
Третьим — финансирование ВТК, занятых разработкой некоммерческих технологических проектов.
Что касается ресурсов для этих проектов, то о том, где их взять, мы специально будем размышлять ниже, но уже сейчас заметим: даже такая бедная страна, как Россия, потратив на эти цели суммы, равные стоимости земли и особняков в районе Рублевки (и/или обложив прогрессивным подоходным налогом буржуазию[59]), могла бы предложить миру касталийцев гранты на 20–30 млрд долларов[60], а это около миллиона (!!!) педагогических, социальных и т. п. проектов для касталийцев.
Почему мы должны эти деньги давать всем, а не только россиянам? Да потому, что, реализуя эти проекты с самого начала как международные, мы ничего не теряем (все продукты касталийских инноваций как общедоступных по определению достаются и нам, в той же мере, как и всем остальным), а выигрыш же огромен: мы подключаем к этим проектам таланты всего мира, а не только России. Кроме того, деятельность касталийцев в качестве побочного эффекта («забудем» на время о подлинных целях развития человеческих качеств каждого, в том числе россиян) дала бы огромный рост международного престижа нашей Родины, а следовательно, и огромный геополитический и геоэкономический выигрыш.
Наконец, достаточно легко предположить, что если мы начнем такого рода активность в таких (десятки миллиардов) масштабах, то у нас тут же появятся «конкуренты» (как минимум из ряда социал-демократических стран Западной Европы, уже ведущих такую деятельность), что вызовет цепную реакцию саморасширения сетей Новой Касталии. В перспективе — рождение нового типа геополитического соперничества: какая страна (корпорация и т. п.) внесла больший вклад в развитие таких проектов, чьи проекты оказались результативнее и т. п.
И еще раз подчеркну: главный выигрыш от таких проектов достанется не касталийцам: они будут как раз работать по преимуществу бесплатно или за среднюю для данной страны зарплату, отказываясь от собственности на их разработки, а значит, и от гонораров за изобретения, интеллектуальной ренты и т. п. По большому счету человечество будет получать эти результаты почти задаром (во всяком случае, намного дешевле, чем от High-Tech корпораций, в цене на продукцию которых огромную долю занимает именно интеллектуальная рента).
Все это чистая фантазия? Да, это утопия. Но это утопия, которая имеет (1) содержательное обоснование и (2) немало реальных прецедентов такой деятельности (сектор различного рода НПО и общественных движений растет в течение последних десятилетий быстрее, чем частный и государственный, а масштабы его деятельности приближаются к полусотне миллиардов долларов).
А теперь добавим несколько ложек дегтя в эту бочку утопически-сладкого меда.
Второй — очень вредный — вопрос, связанный с проблемами генезиса Новой Касталии, я бы сформулировал так; могут ли предоставляемые сетью потенциальные возможности превратиться в реальные и не станут ли этому препятствовать господствующие ныне институты (от корпораций, заботящихся о сохранении коммерческой тайны, и государств, оберегающих оборонные секреты, до творцов, желающих получать не только компенсацию издержек, но и интеллектуальную ренту)? Очевидно, что для этих институтов не просто чужды, но прямо противопоказаны предлагаемые выше принципы общедоступной культурной сети.
Сразу же подчеркнем, что предлагаемая нами модель Новой Касталии находится в фундаментальном противоречии с фундаментальными принципами господствующей ныне социально-экономической, политической и культурной организации, а именно — отношениями глобальной гегемонии корпоративного капитала (более примитивно — законами частной собственности и рынка эпохи глобализации). Развитие такой сети (а в потенции — оговорим это сразу — таких сетей может и должно быть много и разных) возможно лишь как «внесистемное», «плывущее против течения» (мы используем язык западных интеллектуалов) явление. Кто и почему может в условиях глобальной гегемонии инициировать и поддерживать развитие такой сети (сетей) — это вопрос принципиально важный. На наш взгляд, возможны следующие потенциальные инициативы:
— сеть, создаваемая общественными организациями и движениями (особенно так называемыми «новыми социальными движениями», например, «альтерглобалистскими»[61]), ориентированными на реализацию тех же целей, что и сеть;
— государство (или их союз), реальной высшей целью геополитики которого станет совокупность ценностей, сходных с ценностями сети;
— единство таких сетей и государства (государств) как оптимальный вариант.
Возможно ли появление таких субъектов как достаточно мощных, чтобы противостоять глобальной гегемонии капитала, — этот важнейший вопрос мы в данном тексте рассматривать не будем, ибо это вопрос конкретно-политический, а потому выходящий за рамки данного текста[62]. Но подчеркнем, что в уже называвшихся других работах мы предложили авторский вариант ответа и показали: ключевыми проблемами сегодняшнего мира отчуждения являются социально-экономические и политико-идеологические ; все вышесказанное о потенциале общедоступной Новой Касталии — не более (но и не менее) чем констатация наличия потенциально иных, более эффективных (но не в смысле прибыли отдельных институтов — фирм или государств, — а в смысле больших возможностей развития «человеческих качеств»), чем рыночные и частнособственнические, механизмов создания, распространения и освоения (распредмечивания) знаний и культурных ценностей.
Третий вопрос — где взять деньги на создание и жизнедеятельность Новой Касталии и ее «граждан» — решается, как ни странно, проще.
Во-первых, принципиально возможны механизмы деятельности такой сети на принципах «самоокупаемости» (покрытия затрат, в том числе, возможно, на развитие сети, при отказе от присвоения интеллектуальной ренты). Наиболее очевидны механизмы распределения издержек и/или «абонентской платы», а также добровольных пожертвований относительно обеспеченных пользователей сети. Такой паллиатив (переходная форма между частнособственническим, рыночным и бесплатным механизмами) наиболее вероятен в качестве практически реализуемого в обозримой перспективе варианта.
Собственно бесплатная общедоступная сеть возможна, как мы уже, по сути дела, показали, лишь в случае поддержки проекта со стороны либо сильных международных движений, способных добиться от глобальных игроков и «богатых» государств частичного перераспределения ресурсов на цели развития таких сетей (подобно тому, как профсоюзы и другие общественные структуры и левые политические силы добились бесплатного общедоступного образования и т. п. в рамках социальных государств), либо одного или нескольких государств. Это могут быть государства, (1) преследующие адекватные сети цели и (2) достаточно мощные для того, чтобы отвоевать «место под солнцем» в мире глобальной гегемонии корпоративного капитала. Такое государство (государства) может получить к тому же немалые прагматические выгоды (рост престижа и, как следствие, геополитического влияния в наиболее значимых для XXI века средах новаторов, профессионалов, молодежи и др., т. е. потенциал креатосферной, творчески-новаторской, геокультурной «экспансии»).
Более того, общеизвестно, что на протяжении XX века, да и ныне можно найти немало примеров создания институтов, во многом напоминающих предлагаемую нами сеть или, по крайней мере, действий общественных организаций и других институтов на основе аналогичных принципов — принципов открытой, добровольной, работающей ассоциации.
Наконец, используя уже упоминавшуюся выше историческую параллель, можно сравнить этот будущий прорыв государств — «покровителей» сетей с успехами тех стран, что вступили на путь буржуазной эволюции, временно проиграв из-за отказа от феодальных привилегий (например, платы за провоз товаров по территории, высоких налогов на производителей и торговлю и т. п.), но выиграв в перспективе за счет новых факторов развития, в частности роста благосостояния третьего сословия и развития промышленности. Мы можем ожидать, что страны, первыми вступившие на пути развития общедоступных сетей знаний (know how, образовательных, культурных и т. п. благ), неся первоначально значительные издержки, в перспективе станут лидерами нового типа общественного развития, обеспечив своим гражданам наибольшие преимущества в деле развития «человеческих качеств».
Точно так же, как страны, отказавшиеся от феодально-имперской экспансии и перешедшие к ускоренному развитию торговли и промышленности, выиграли в XVII–XIX веках, так в XXI веке выиграют страны, отказывающиеся от геоэкономической и геокультурной экспансии и переходящие к креатосферной, культурной «экспансии» (это слово не случайно взято в кавычки — речь идет о равноправном творческом диалоге на принципах общедоступности, а не о навязывании своих идей силой или путем манипулирования).
Автор очень надеется и делает со своей стороны все возможное для того, чтобы одной из таких стран стала моя Родина.
В заключение позволю себе несколько оговорок.
Первая и самая важная. Напомню самому себе и уважаемым читателям о первой интерлюдии: а не следует ли нам бояться исполнения желаний? Буде Новая Касталия станет реальностью, что она будет представлять собой на самом деле ! Человечество знает массу примеров того, как проповедь христианских добродетелей оборачивалась мракобесием и инквизицией, а социалистических идеалов — сталинизмом. Не получим ли мы и в данном случае некий новый «орден меченосцев»?
Что ж, опасения вполне обоснованные. Всякий новый социальный проект (как и любой другой — научный, образовательный) несет в себе немало угроз. И чем он масштабнее, тем больше угрозы. В этих условиях очень хочется спрятать голову в песок и положиться на стихийно развертывающиеся объективные процессы или провидение. Но вот в чем закавыка: социальное бездействие в эпоху назревших перемен или искусственное их торможение ведет к бедам и страданиям еще большим, чем адекватные объективным вызовам и поддержанные прогрессорами действия масс. Так что вопрос на самом деле стоит так: насколько объективно необходимыми и своевременными могут стать шаги в направлении постепенного соединения уже существующих ростков Новой Касталии в единую сеть сетей?
Ну а угроза превращения в «орден» в данном случае как раз предельно мала, ибо данный проект с самого начала строится как сугубо открытый, общедоступный (еще раз подчеркну: дворник, по своей инициативе вырастивший цветы в убираемом им дворике, или рабочий, инициировавший бригадное самоуправление, гораздо больше касталийцы, чем догматически преподающий с равным усердием и марксизм, и либерализм профессор), добровольный.
Вторая оговорка. О том, что в данном тексте должно было быть раскрыто, но было лишь упомянуто.
Автор выше слишком кратко аргументировал свое стремление к тому, чтобы именно наша Родина (а для меня это постсоциалистический мир в его и географическом, и социально-культурном измерениях) стала базой для развертывания проекта «Новая Касталия». Эта тема требует особого анализа; он частично уже содержится в работах моих коллег, а автором будет проделан позже. Что же до наиболее важной темы, прямо продолжающей данный текст — вопроса о конкретном дереве целей и системе средств реализации стратегии опережающего развития, то данная проблематика уже была раскрыта в наших предшествующих публикациях, упомянутых выше.
И последняя, третья оговорка. Еще раз напомню, что данный текст был задуман и исполнен как интеллектуальная игра в жанре «российская утопия». Это особый жанр, и его правила позволяют быть не всегда абсолютно строго академичным в формулировках, не слишком утруждать себя научным аппаратом и «цифирью» etc. Все это, однако, не означает, что я несерьезно отнесся к данной работе. Напротив, она для меня принципиально важна, и основные ее тезисы продумывались в течение последних трех лет. Что же до оформления, то большая часть этого текста была написана по вдохновению, за неполных три дня, и мне не захотелось менять именно такой стиль.
РОССИЯ КАК ЛИДЕР ГЛОБАЛЬНОГО ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО МИРА?[63]
Мне менее всего хочется брать на себя роль гадалки или даже ученого-футуролога. Я хочу предложить читателю совместный поиск решения проблемы, которая на первый взгляд выглядит совершенно неразрешимой, — проблемы превращения нашей Родины в лидера мирового сообщества будущего.
Начнем с поиска ответа на первый вопрос: а в каком именно мире мы хотим быть лидерами? Каковы его видимые уже сегодня очертания?
Эти очертания не надо выдумывать. Они проявляют себя всюду и хорошо нам известны. Другое дело, что выглядят они весьма парадоксально.
Эта поговорка известна каждому из нас. Но я берусь спорить, что каждый из нас сотни раз пользовался неким вкуснейшим бесплатным сыром, ни разу при этом не попав в мышеловку, сиречь не заплатив ни копейки за возможность съесть кусочек (а то и кусище). Не верите? Скажите, а вы хоть раз брали в руки стихи Пушкина? А вы пользуетесь правилами арифметики? А вы хоть раз в жизни заглядывали в общедоступную библиотеку?
Таков первый шаг к одному из известнейших парадоксов «общества знаний»: каждый из нас уже сегодня может совершенно бесплатно получать и использовать по своему усмотрению огромные богатства — несравнимые по своей ценности (кстати, и в немецком, и в английском слово «ценность» является синонимом слова «стоимость») с модной шмоткой или даже «Мерседесом-600». «Идите и берите. Уносите сколько сможете!» — вопиют общедоступные библиотеки и бесплатные образовательные порталы Интернета. Берите знания — величайшую ценность человечества! Но далеко не все стремятся заполучить это «дармовое» богатство.
Причины очевидны. Во-первых, эти ценности — и в этом их отличие от вкусного сыра — трудно «съесть». Для того чтобы осваивать культурные богатства человечества, нужно работать. Много, серьезно, творчески. Во-вторых, многим из нынешних россиян (и не только) «сыр» знаний, культурные богатства кажутся… невкусными. А между тем знания — это не только абстрактная и вечная ценность. Это еще и важнейший товар новой эпохи. В современной экономике они буквально, а не фигурально дороже золота. Самые быстрорастущие рынки глобальной неоэкономики — это рынки инноваций, образовательных услуг, НИОКР.
Так возникает новая проблема: кто и при каких условиях захочет «печь» и поглощать «пирог» знаний?
Если знания, даже шире — культурные ценности человечества — общедоступны, то… То кто же тогда их собственник? Ответ будет вновь парадоксален: каждый из нас. В мире знаний действует удивительная закономерность: здесь каждый собственник всего. Потенциальный или реальный (выбор зависит от нас).
Не верите? Но я несколькими строками выше доказал эту тезу (научная совесть профессора требует честно признаться: задолго до меня тезис о всеобщности собственности и труда и мире сотворчества был раскрыт К. Марксом и его последователями): основные культурные богатства человечества общедоступны. Любые из них (потенциально) может освоить каждый. Это свойство знаний быть «неограниченным ресурсом» хорошо знакомо и современным ученым (в частности, Д. Беллу, Э. Тофлеру, М. Кастельсу и мн. др.).
Более того, в принципе известно и еще одно удивительное свойство этого «продукта»: знания — это такой «пирог», объем которого становится тем больше, чем больше «едоков» его поглощают. Вы, я уверен, уже догадались, в чем тут дело: процесс сотворчества увеличивает исходное богатство, культурный потенциал человечества. Вот простейший пример: Александр Сергеевич Пушкин «испек» всем нам хорошо известный «пирог» — роман в стихах «Евгений Онегин». Петр Ильич Чайковский «съел» этот «пирог», не просто прочтя шедевр Пушкина, но написав удивительно красивую музыку. В результате человечество имеет два «пирога»: и роман, и оперу «Евгений Онегин». Такие же результаты мы находим и в науке: Альберт Эйнштейн, «съев» прежнюю теоретическую физику, не отменил законы, открытые Исааком Ньютоном, но дополнил их новым миром теорий и гипотез…
Впрочем, реальный мир экономики знаний XXI века отнюдь не так идилличен. Здесь все и все норовят превратить в частную собственность, товар, объект купли-продажи…
Если культурные ценности — всеобщее благо, то почему же тогда в мире знаний сегодня столь активно распространяются отношения частной собственности и рынка? Почему столь актуальна тема [частной] интеллектуальной собственности?
Ответ прост: потому, что человечество живет по преимуществу в мире, суть которого Джордж Сорос выразил понятием «рыночный фундаментализм». Это мир, хозяева которого (боссы ТНК, либеральные политики и т. п.) считают единственно эффективной формой общественно-экономической организации отношения купли-продажи и успешно превращают в товары все. В том числе и то, что по своей природе (неограниченное, всеобщее благо) товаром быть не может. И в этом своем стремлении они аналогичны дворянству эпохи индустриальных революций, стремившемуся любой ценой сохранить свои сословные привилегии и крепостничество, даже в XIX веке используя на фабриках (в России) или хлопковых плантациях (в США) рабский труд. Тогда это казалось нормальным и даже единственно возможным. Это были действия аристократии, элиты того мира. Вот только что из этого вышло…
Здесь не место для длинных теоретических выкладок, поэтому суммирую свои теоретические трактаты в одном предложении: для мира знаний частная собственность устарела.
В этой связи замечу: главные ценности Человека нигде и никогда (ни в Древнем Риме, ни в Советском Союзе, ни в США XXI века) нельзя было купить. Их можно было только обрести. Своим собственным трудом и вдохновением. В открытом диалоге с другими Личностями.
В этом легко убедиться.
Нельзя купить ваши собственные знания. Можно купить «корочки». Можно купить учителей. Но знания, творческие способности можно обрести только самому. Через труд. И творческий при этом.
Нельзя купить любовь. Вашу любовь. Способность любить обретается только в открытом, самоотреченном диалоге с тем, кто стал для вас единственным на свете…
Нельзя купить катарсис, который вы испытываете на концерте или в музее.
Нельзя купить свою способность быть другом…
Нельзя, наконец, купить способность искать истину, творить красоту, приносить добро.
Если вы думаете, что я о высоких (едва ли не религиозных) нравственных идеалах, то вы не правы: я не только об этом и здесь главным образом не об этом. Я о «прозе жизни». О новой мотивации работника в новой экономике — экономике знаний, сотворчества.
Я берусь утверждать, что для новой экономики характерно постепенное превращение рационального экономического человека, соразмеряющего свои дела и поступки с критерием денежной выгоды, в человека творческого, для которого утилитарные блага отходят на второй план, а ценности интересной, креативной деятельности, свободное время, отношения солидарности с товарищами по работе выходят на первый план.
Начну с очередного парадоксального утверждения: творческая деятельность может и должна стать доступна каждому.
Когда интеллектуалы размышляют о «креативности» (очередной англицизм, принятый в научной литературе), они обычно имеют в виду великих ученых, художников, политиков, менеджеров…
А я хочу вести речь о главных и массовых творческих профессиях экономики ближайшего будущего — учителях и врачах, воспитателях детского сада и садовниках, социальных работниках и библиотекарях, создателях новых технологий и картин…
Давайте задумаемся, ради чего работает сельский учитель, получающий в российской глубинке едва ли 5 тысяч в месяц? А почему более половины выпускников аспирантуры американского университета стремятся получить работу ассистента или доцента в колледже, а не менеджера в фирме (в последнем случае их зарплата могла бы быть в 2–5 раз выше)?
Ответ давно известен социологам: у человека, занятого творческой деятельностью, особенно социально-востребованной, интересной и действительно необходимой людям, денежная мотивация не является главной. Последняя присутствует, но не на первом месте. Первое же место в их мотивации занимает… сама работа. Плюс отношения солидарности и творческого соперничества (но не рыночной конкуренции) с товарищами по работе. Плюс большой объем свободного времени (в идеале у сельского учителя его должно быть не меньше, чем у профессора престижного университета). Плюс гарантированная занятость. Плюс надежда на бессмертие (А. Макаренко и Я. Корчак, И. Павлов и А. Эйнштейн не умерли, это общеизвестно)…
Продолжим. Кто из вас не посмеивался над известным принципом коммунизма «каждый — по способностям, каждому — по потребностям»: дескать, всем всего никогда не хватит. Однако. Если мы примем предложенную выше посылку — главной потребностью «человека творческого» становится сама деятельность, — то коммунистический принцип становится вполне реалистичным. В самом деле, в этом случае по потребностям будет распределяться… труд. Так решается — причем автоматически, без внешних ограничений — проблема торможения бесконечной погони за все большим количеством материальных благ, проблема отказа от пресыщения. Занятому интересной работой, включенному в круг товарищей по общему делу человеку попросту неинтересно гоняться за десятым костюмом или выбирать себе третий автомобиль. Ему нужна красивая и удобная (но не дорогая и престижная) одежда. Простота решения проблемы перемещения, а не шикарный автомобиль. Уютное, создающее благоприятную атмосферу для работы и отдыха жилище, а не огромные апартаменты…
Решение порождаемой обществом потребления проблемы пресыщения создает к тому же предпосылки для решения проблемы преодоления бедности (в мире, уходящем от бессмысленного пресыщения и других превратных ценностей — от финансовых спекуляций до масскультуры — высвобождается огромное количество ресурсов…).
Впрочем, мы увлеклись. Пора поставить давно напрашивающийся вопрос:
Для того чтобы ответить на этот вопрос, использую историческую параллель (меня опять гложет ученая совесть, твердящая, что параллель — не доказательство; придется от нее отмахнуться: я пишу публицистическую статью, а не теоретический трактат). Итак, параллель.
Известно, что ключевой проблемой аграрных обществ был недостаток продуктов питания и сельскохозяйственного сырья. Большинство крестьян в Средние века (а в России так еще и сто лет назад) жили впроголодь и имели скудную одежду. И это при том, что более 80 % населения было занято в сельском хозяйстве. Как решилась эта проблема, например, в Западной Европе, скажем, в Голландии? Очень просто. Путем радикального сокращения числа занятых в сельскохозяйственном производстве. Индустриальная революция доказала: чем меньше работников занято производством продуктов питания, тем больше этих самых продуктов производится в стране. Правда, для этого нужен «пустяк» — мощная индустрия, обеспечивающая относительно небольшое количество сельских рабочих машинами, удобрениями и т. п. В результате сейчас в Западной Европе 2–3 процента занятых непосредственно в аграрном секторе производят столько продуктов питания, что их хватает на всю Европу плюс на экспорт… в страны, где в сельском хозяйстве работает едва ли не половина всей рабочей силы.
По аналогии сформулирую парадокс: для того чтобы обеспечить производство большого количества качественных утилитарных потребительских благ (не только еды и одежды, но и автомобилей, жилья, бытовой техники и т. п.), а также оборудования, необходимо… резко сократить число занятых в сфере материального производства. При этом, однако, надо резко увеличить число и производительность тех, кто будет занят созиданием главных «ресурсов» развития новой экономики — новых технологических и культурных знаний плюс — главное — творческих способностей человека.
Простейший пример: для того чтобы производить, скажем, не десять, а двадцать миллионов легковых автомобилей, можно увеличить в два раза — пусть до двух миллионов — число занятых в автомобильной промышленности. Но можно поступить и иначе: при помощи нескольких тысяч новых креативных работников поднять в два раза производительность труда. А можно вообще предложить новый путь решения транспортной проблемы, уйдя от личных машин с двигателем внутреннего сгорания и перейдя к общественному электротранспорту, радикально сократив затраты в материальном производстве и успешно решая экологические проблемы.
Вот почему ключевым сектором экономики ближайшего будущего станут сферы производства инноваций плюс «отрасли», занятые формированием креативного потенциала человека — обучение и воспитание (причем через всю жизнь!), искусство, спорт и т. п. Это рождающееся уже сегодня «первое подразделение» постиндустриальной экономики — аналог промышленности для экономики XXI века. Формула производства будущего проста: если экономика является постиндустриальной, то 20 % занятых в материальном производстве производят больше, чем 80 в индустриальной.
Но вот вопрос: а чем в этом случае будут заняты остальные 80 %?
Ответ на него автор уже дал выше. Для того чтобы 20 % населения смогли полностью обеспечить высококачественными материальными благами и оборудованием новое общество, каждый из этих работников должен иметь как минимум 15–20 лет образования и переучиваться раз в пять лет. Он должен быть человеком высококультурным и здоровым. И жить лет 80, а то и 100 в среднем. Иначе ничего не получится. Иначе мир XIX — начала XX века. А чтобы такие образование, культура, здравоохранение стали реальностью, необходимо огромное количество высококвалифицированных, творчески относящихся к делу воспитателей детских садов и школьных учителей (чтобы группы в обычном садике и классы в обычной школе были по 7–10 человек), нужно, чтобы более половины работников имели магистерские дипломы, нужны миллионы и миллионы людей, занятых рекреацией общества (проблемами тех, кто не может и/или не хочет ни учиться, ни работать) и природы…
И здесь дело найдется каждому, ибо общество и даже экономисты быстро поймут, что социальный эффект и даже коммерческая выгода в экономике будущего, получаемые от доброй нянечки в яслях, не меньше, чем от финансового спекулянта, ворочающего миллиардами.
В детстве я слышал такой анекдот. Мальчик приходит с папой в зоопарк и видит огромного слона. «Папа, — спрашивает мальчик, — а слон десять булок хлеба съест?» — «Съест», — отвечает папа. «А сто булок?» — «Съест». — «А грузовик булок съест?» — «Съест-то он съест, да кто ж ему даст?» — раздраженно заключает отец.
Так и в нашем рассказе. Все это прекраснодушные мечтания, скажет просвещенный читатель и… будет абсолютно прав. С одной, однако, оговоркой. Если в сегодняшнем строе экономической и политической жизни ничего не менять, то и предложенная выше модель нереализуема.
Да, сегодня бизнесу и властям и в России, и в мире в целом нужны креативные способности не всех, а меньшинства. Да, эти таланты человеческие сегодня в большинстве своем используются для управления корпорациями, финансовых спекуляций, производства все новых вооружений, «произведений» масскультуры и т. п. Да, именно это сегодня выгодно и глобальным игрокам (прежде всего, транснациональным корпорациям), и национальным государствам, и даже большей части малого бизнеса.
Вот только вопрос: а почему мы, собственно, решили, что в этом мире ничего не нужно и невозможно изменить?
Ведь речь-то идет об очень понятной и простой программе-минимум. Радикальное сокращение финансовых спекуляций, военных расходов и свертывание масскультуры при развитии общедоступного образования, воспитания, медицины и культуры — раз. Развитие социально-ответственного бизнеса, государства и наднациональных органов управления (ООН и др.) — два. Превращение институтов гражданского общества в полновластных субъектов управления (с тем чтобы поставить под контроль граждан, и чиновников, и бизнес) — три. Перечень легко продолжить. И все это отнюдь не утопия. В маленькой Финляндии доля расходов на образование в 4 раза выше, чем в России, все школы — государственные, большинство вузов — тоже, повышение квалификации для временно безработных — бесплатное. И эта страна занимает первое (!) место в мире по развитию инноваций. Почему бы не распространить хотя бы этот опыт?
В сталинские времена шутили: «Россия — родина слонов». Но я не хочу шутить. Я предлагаю вполне серьезную концепцию превращения моей Родины в одного из лидеров мирового развития.
Для этого нужно лишь несколько «пустяков»: (1) правильно оценить, где именно пролегает «столбовая дорога» прогресса; (2) понять, есть ли у нашей страны предпосылки для того, чтобы по ней идти, поймав в свои паруса ветер истории; (3) разобраться с тем, какие общественные силы могут сдвинуть наш воз с нынешней мертвой точки.
Что касается первого, то с этим мы в первом приближении разобрались. Вектор XXI века — это наращивание творческого потенциала каждого человека и его использование для развития личности, общества и природы. Ничего особенно нового, за одним исключением: ныне общедоступное творчество (а вместе с этим общедоступные высококачественные образование, культура, здравоохранение) стало не только возможно, но и необходимо. Это не только ценность, но и главный ресурс экономического и социального прогресса.
Более того, мы выяснили и другое — то, что в современном мире этот новый огромный потенциал используется превратно. Потенциал социальных новаторов реализуется в сфере финансовых спекуляций, инженеров — в ВПК, художников — в масскультуре. Не везде и не всегда, но по преимуществу.
В результате на Севере «общество потребления» превращается в «общество пресыщения», которому даже мозги приходится экспортировать (хотя бы из той же России). Большинство же жителей Юга по-прежнему остается в гетто бедности, из которого вырваться пытаются опять же в гетто — только сытости. И то, и другое — путь в тупик.
У России и наших потенциальных друзей есть шанс выбрать перпендикулярную траекторию. Пусть «они» снабжают нас шмотками и автомобилями, видеотехникой и оборудованием. Пусть «они» занимаются финансовыми спекуляциями и тиражируют голливудскую муть. Для нас это позавчерашний день.
Мы пойдем другим путем. Так, как пять веков назад это сделала маленькая Голландия, а два века назад — тогда еще тоже невеликие Североамериканские Соединенные Штаты, отказавшись от проторенного пути «цивилизованных» феодальных монархий.
Мы можем пойти дорогой приоритетного развития общедоступного образования (иначе мы не сможем вырастить многие десятки миллионов креативных людей). Дорогой массового развития творческой деятельности (производя инновации и культурные ценности для всего мира). Дорогой социальной и экологической рекреации нашей страны (иначе творческий человек не сможет ни сформироваться, ни реализовать свой потенциал). Так Россия сможет стать культурным и научно-образовательным лидером.
И на этом пути мы обретем немало союзников: начиная с тех же социально-ориентированных европейских государств и ряда государств третьего мира и заканчивая сотнями тысяч влиятельных национальных и международных неправительственных организаций и движений.
А США вполне могут оставаться финансово-промышленным придатком креативной России. Мы даже будем им не очень дорого продавать наши новые технологии, меняя труд сотни наших креаторов на труд сотен тысяч их работников…
Последнее, возможно, шутка.
Но не шутка то, что у нашей страны до сих пор сохраняется мощный задел культурно-образовательных, научно-технических, социально-творческих традиций. Креативный потенциал России по-прежнему один из величайших в мире. Почему именно это так — вопрос особый, и в данном тексте я о нем размышлять не буду. Но тому, что дело обстоит именно так, есть масса доказательств: от шуток Задорнова до массовой скупки российских мозгов Западом.
Гораздо сложнее решается вопрос с наличием реальных общественных сил, которые могли бы начать этот переворот во всем строе нашей общественной жизни, поведя затем за собой всех остальных так, как когда-то отцы нидерландской, североамериканской и других буржуазных трансформаций повели за собой большинство, показав всем нам дорогу из средневековья к миру модерна.
Российские власти этого делать не будут. Это показывает анализ структуры государственного бюджета и реальной деятельности правительства (а такой анализ не раз проводился моими друзьями-экономистами). Государственная «элита» современной России только «пиарит» идею инновационной экономики, продолжая проводить политику поощрения вывоза сырья и роста социального неравенства (укажу лишь на примечательную цифру: расходы на образование в 2009–2010 годах будут расти в 2 раза медленнее, чем расходы на силовые структуры государства…).
Российский бизнес по-прежнему ищет по преимуществу возможности доступа к сырью и государственным кормушкам. Большая часть наших частных «инноваций» — это что-то вроде приспособления «их» сборочных технологий к «нашим» рабочим и климату. Разве что в ВПК мы начали чуть более активно, чем прежде, доводить до современных стандартов старые советские технологии.
А остаемся только мы. Те, кто обладает творческим потенциалом и хочет иметь достойные условия для его развития и использования во благо стране, миру, самим себе и нашим потомкам. И мы — это не «элитная», обогретая властью и бизнесом придворная интеллигенция, а обычные учителя и врачи, профессора и инженеры, библиотекари и компьютерщики, садовники и рабочие.
Да, у нас нет денег и власти. Но у нас есть талант. Если вдобавок к этому у нас проснется чувство гордости и социальной ответственности, способность к социальным действиям, а не только болтовне на кухне или в живом журнале, то дело может сдвинуться с мертвой точки…
(кланово)
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги