На броненосце “Князь Суворов" (Десять лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою)

А. Морской корпус. 10 января 1894 г.

Я теперь уже совсем привык к корпусу. Учение у меня теперь поправляется, вот мои отметки. Закон Божий 10, алгебра 9, история 10, французский 10, английский языки 7,7. С поведением только я до сих пор никак не могу справиться; до сих пор все шло хорошо, а сегодня опять утерпел. Получил записку.

Дело было так: вчера мы все сговорились пускать на английском уроке мыльные пузыри, вечером приго- 1 овили мыльный раствор, в классе навертели трубочек, и началась потеха. В начале класса я не пускал пузырей, но когда преподаватель выгнал из класса одного из пускавших, я не вытерпел и сел на его место и начал пускать пузыри. Все шло благополучно, один пузырь особенно хорошо полетел, весь класс поднял галдеж, гак что преподаватель поневоле заметил и выгнал меня из класса. Я, ничуть не унывая, прошел в классный W.C., а через несколько времени вернулся в класс, явился тому же преподавателю и, чтобы он как-нибудь не вспомнил, что выгнал меня из класса, залез под скамейку, где благополучно пролежал до конца урока. Все бы ним и кончилось, если бы он не надумал еще сверх всего подать записку на нас двоих. Теперь не знаю, что мне за это будет: наверно, сбавят с поведения; это тем оолее досадно, что в роте я вел себя отлично и до сих пор не получил но одного замечания, не только что записки.

Напишите мне папа, пожалуйста, подробнее, что у вас делается: мне очень хочется знать, как вы теперь проводите время.

Б. Роченсальм. Учебное судно “Баян”. 20 августа 1894 г.

Сегодня я получил ваше письмо от 27 июня; по ›гому вы можете судить, как исправна здешняя почта. Вы пишете, что писали уже несколько раз, но до сих пор до меня не дошло ни одного письма; весьма вероятно, что в один прекрасный день я получу их все за раз: от здешней почты всего можно ожидать.

Теперь я постараюсь, дорогой папа, описать вам, по возможности, нашу здешнюю жизнь с самого начала.

Отправили нас из корпуса 12 мая в 12-м часу после молебна и краткой напутственной речи директора. Нашу роту отправили в Кронштадт на большом колесном портовом пароходе “Ижора”, который и доставил нас на наш “Баян”. В Кронштадте мы постояли до 14 числа вечера, когда нас вытянули на рейд два паровых барказа и пароход-помощник. В 8 часов пришел “Скобелев”, мы ему подали буксирные перлиня, и он потащил нас в Роченсальм. Мы в среднем шли около 5 узлов и к вечеру 20 мая были уже в Роченсальме.

Не обошлось у нас без приключения, которое могло кончиться очень печально, но, к счастью, обошлось благополучно. Когда мы пришли в Роченсальм, “Скобелев” вместо того, чтобы сразу войти в фарватер и идти на рейд Лангекостка, пошел за чем-то на королевский рейд, который находится с другой стороны острова Котки. Когда он делал поворот, то лопнули оба перлиния, и хотя мы сейчас же отдали якорь, но нас все-таки поперло на камень, которым нам и содрало медную обшивку подводной части от грот- русленей почти до самого ахтерштевня. Это мы узнали, конечно, после, когда спустили водолаза. Будь тогда хоть небольшое волнение, мы отделались бы далеко не так дешево.

С трудом достали в Котке буксирный пароход, который и взялся перетащить нас на рейд Лангекостка, содрав за это 100 марок. Но этим наши злоключения еще не кончились: едва мы с великим трудом выходили якорь и наложили стопора, как вдруг все стопора поломались, якорь шлепнулся в воду и пошел сучить канат. К счастью, шпиль был разоружен, а то бы все стоявшие около, а таковых было очень много, почти все кадеты, были бы убиты на месте и превращены в фрикуасэ. Наконец поздно вечером мы очутились в бухте Лангекостка, где и бросили левый якорь.

С тех пор потекла наша однообразная жизнь. День мы проводим так: в 6 часов дудка: “Кадеты вставай, койки вязать”. Мы все встаем, одеваемся, вяжем койки. Через 15 минут дудка: “кадеты, койки наверх”; мы относим свои койки наверх и подаем их укладчику, который и укладывает их в бортовые сетки. Когда все койки вынесены, опять дудка: “кадеты наверх на молитву”. Мы становимся на шанцах во фронт и поем “Отче наш” и “Спаси, господи люди твоя”, после чего дудка: “кадеты, чай пить”. После чая нас гоняют через марс, и мы спускаем шестерки. В 8 часов подъем флага. После подъема нас посылают на все гребные суда, и мы делаем на веслах круги версты в полторы вокруг яхточки, вехи и “Баяна”. После гребного учения очередное отделение выступает на вахту, а остальные кадеты посылаются на шестерки для парусного учения, которое и продолжается до 10 часов.

В 11 часов дудка: “пробу наверх”, после которой следует другая: “команда и кадетам обедать”, и подымается флаг О (отдых). Время от 11 до 2-х, когда поднят флаг “отдых”, считается на корабле в некотором роде священным: во время него не смеет без крайней необходимости употреблять команду, кроме, разумеется, вахтенного отделения, ни для каких работ. В 12 часов подымается флаг В (полдень); вахтенный начальник командует: “восемь бить”(склянок), и следующее отделение вступает на вахту.

В 2 часа нам дают чай и отпускают на отдых. От 2-х до 4-х у нас или палубные занятия, или артиллерийская тревога. От 4-х до 6-ти опять парусное учение. В 6 часов мы ужинаем, и опять следующее отделение вступает на вахту. От 6-ти до 8-ми бывает иногда водяная или пожарная тревога и подымают учебные суда. В 8-м часов молитва; после молитвы команда: “кадетам койки брать”. Мы берем койки, кто подвешивается, а кто и просто пристраивается где-нибудь на полу. С заходом солнца спускают флаг, и морской день кончен.

Офицеры здесь у нас очень хорошие, и отношения здесь у нас вовсе не корпусные. Это видно уже из того, что я до сих пор ни разу не был наказан.

Единственным разнообразием за все лето был приход Государя (Е.И.В. Александр III), который посетил “Баян”, угощал нас шампанским и на прощание подарил нам две лососки аршина в полтора каждая.

Даст Бог, мы с вами скоро увидимся, и тогда я вам расскажу все подробно, – теперь же нет никакой возможности написать все то, что хотелось бы рассказать.

I. Москва. 28 января 1895г.

Дорогой папа! Я думаю, вы очень удивитесь, получив мое письмо из Москвы. По правде сказать, я даже для самого себя попал сюда совершенно неожиданно.

В среду, 24-го, к нам приехал Государь. Вышло это, несмотря на постоянные ожидания, как-то совсем неожиданно: явился он во время четвертого урока и прямо прошел в класс 5-й роты, где и просидел до конца урока. Потом его, по обыкновению, повели показывать корпусные достопримечательности. Наш класс чуть было не попал в очень неловкое положение: пятый урок у нас был аналитическая геометрия – и вдруг оказалось, что у нас из всего класса буквально ни один человек не знает урока! Хороши бы мы были, если б к нам в класс пришел Государь! За себя я, впрочем, был спокоен, так как накануне получил по аналитике 11, и меня, наверно, не вызвали бы. К счастью, урок на половине прекратился, и Государь стал обходить роты.

У нас произвели боевую тревогу, и мы имели счастье рвать в Царском присутствии вытяжные и гальванические трубки. В результате нас отпустили до понедельника вечера, и я моментально решил ехать в Москву с первым же поездом.

Отправляюсь к Евтихию Константиновичу за деньгами, не застаю его дома. Прождал до 6 часов, его все нет… Пришлось обратиться к его жене Александре Семеновне. К счастью, у нее оказалось 15 рублей. На мою беду, пришлось ехать скорым поездом, в котором 3-го класса нет, да еще берут дополнительные за честь ехать в скором поезде, так что все удовольствие обошлось около 12 рублей. Как тут быть? Однако я решил, что бабушка может меня отправить в Питер на свой счет.

В довершение всех прелестей я с самого утра ничего не ел: по случаю ожидания Евтихия Константиновича, обед еще не был готов, пришлось питаться на вокзале, и в результате в Москву я приехал с единственным рублем в кармане. Бабушка (Мария Григорьевна Вырубова – Ред. изд. 1910 г.), конечно, была очень рада моему приезду. Вообще, этой поездкой я очень доволен, хорошо только, если бы в корпусе не попало.

"С нами на рейде стоял артиллерийский отряд под флагом контр-адмирала Гильдебранта, состоявший из броненосцев “Первенец”, "Кремль", броненосца береговой обороны “Чародейка”, родной сестры несчастной “Русалки” и канонерки “Туча”.”

II. Кронштад т. Учебное судно “Князь Пожарскй”. 23 июня 1895г.

В Ревеле мы простояли около недели, причем стоянка была одна из самых веселых. С нами на рейде стоял артиллерийский отряд под флагом контр-адмирала Гильдебранта, состоявший из броненосцев “Первенец”, “Кремль”, броненосца береговой обороны “Чародейка”, родной сестры несчастной “Русалки” и канонерки “Туча”. Отряд каждый день упражнялся в стрельбе. Особенно интересна была стрельба “Чародейки” 9-ти дюймовыми бомбами по мишеням, стоящим на песчаном островке.

Сам город Ревель мне очень понравился своей оригинальностью: он своими узкими улицами и старинными домами, крытыми черепицей, производит впечатление чего-то средневекового, но, впрочем, город довольно пыльный и вонючий, причем каждая улица имеет свой специфический запах. Впрочем, в городе мы пробыли недолго: только занесли на почту мое письмо, да я купил себе сирену, и мы отправились в Екатерининский парк, где первым долгом выкупались. Парк, действительно, чудный, и мы очень весело провели время. Возвратившись в Ревель, мы еще успели слазить на знаменитую Олай-Кирку, которая выше Исакиевского собора.

Дня через три после съезда на берег мы снялись с якоря и ушли: “Воин” в Ригу и Либаву, а мы в крейсерство. Однако крейсировали недолго: ветер стих, мы развели пары и на другой день были уже в Балтийском порту. Здесь мы простояли всего четыре дня. На берег нас не пустили, хотя и было воскресенье, так как поднялась настолько сильная волна, что сообщение с берегом еле-еле поддерживалось. На другой день волнение стихло, мы поставили паруса, отошли на более мелкое место и начали стрельбу минами. Преинтересная это штука. Мина выкидывается сжатым воздухом из аппарата, имеющего вид медной трубы, почти у стен борта падает в воду, где сейчас же начинает работать ее машина, и она со скоростью 25 узлов лупит под водою к цели.

Из Балтийского порта мы вышли под парусами уже вечером. К ночи погода разыгралась настолько сильно, что пришлось убирать большую часть парусов. Наконец дело дошло до того, что грот-марс-рей треснул, и когда стали брать рифы на фор-марселе, то его оторвало от марса, и с ним мы еле-еле справились. На другой день ветер стих, и марса-реи кое-как скрепили. Штормом нас снесло к самому Ревелю, так что все-таки пришлось развести пары. На другой день вечером мы стали на якорь в Роченсальме. Однако нам пришлось прийти в Кронштадт, чтобы взять новую рею, так как в Роченсальм ее прислать оказалось невозможно.

“Особенно интересна была стрельба “Чародейки” 9-ти дюймовыми бомбами по мишеням. стоящим на песчаном островке."

III. С.-Петербург. Морской корпус. 25 сентября 1895 г.

Извините меня, пожалуйста, что я вам до сих пор не писал. Времени до того мало, что просто не знаешь, что и делать. Судите сами; на приготовление уроков полагается всего два часа; от 7 до 9 вечера, да еще неофициального свободного времени наберется часа полтора, между тем, как на каждый день приходится по крайней мере три математических предмета. Кроме того, пришлось порядочно таки нагонять. Новых предметов количество довольно порядочное.

Навигация, астрономия, теоретическая механика,начертательная геометрия, аналитическая геометрия, дифференциальное и интегральное исчисления и сферическая тригонометрия. Мало того, теперь 6 и 7 считаются неудовлетворительным баллом, и за них приходится сидеть без отпуска, чему я, впрочем, отчасти рад, так как в свободное время я успел почти уже нагнать пропущенное, да после дальнего отпуска здешние отпуски не представляют ничего интересного.

Баллы у меня за это время довольно по нынешним временам, хорошие, а именно: по астрономии 9, аналитике 8, механике 7 и 21, истории 12, французский 10, русский тоже должно быть 10. Астрономию удостоился отвечать в присутствии самого директора, а так как мои предшественники получили один 4, а другой 0, а я отвечал довольно гладко, сам же он в астрономии понимает очень мало, то он от моего ответа остался в восторге и вообразил, что мне преподаватель поставил 12.

Вообще нам бедным теперь приходится туго: предметов все прибавляется, и требования все возрастают. Да и мне теперь, сидя вторым, неловко получить неудовлетворительные баллы: приходится поддерживать свое звание.

Николай Федорович Руднев действительно умер, и вместо него назначен командиром 5 роты наш бывший начальник отдела лейтенант Данчич.

Кстати, в 4 роту поступил какой-то Александр Вырубов (Александр Васильевич Вырубов, троюродный брат. В Цусимском бою спасен со “Светланы”. – Ред. изд. 1910 г.), кажется, нам родственник. Напишите, пожалуйста, как вы устроились, учатся ли ребята и вообще хорошо ли вам живется. Я понемногу втягиваюсь в корпусную жизнь и уже вошел в колею.

“Сам город Ревель мне очень понравился своей оригинальностью”

IV. С.-Петербург. Морской Корпус. 12 ноября 1895г.

За это время произошло столько всякой всячины, что просто не знаешь с чего начать. Эта неделя вышла у нас просто необыкновенная: ученье было только в пятницу и в субботу – остальные дни гуляли. В понедельник был наш корпусный праздник, 6 ноября. Хотя, вследствие болезни Государыни, бала и не было, но праздник очень удался, и было очень весело. На обеде присутствовал В.К. Алексей Александрович, который и приказал нас уволить до среды вечера. 5-го вечером мы должны были явиться в корпус на всенощную, после которой я с несколькими товарищами отправился в Александринский театр, где мы накануне взяли в складчину ложу. Шла глупейшая драма, которую мне когда-либо приходилось видеть: “Медовый месяц” и водевиль “Аз и Ферт”, тоже довольно глупый.

Играли, кроме Варламова и Потоцкой, довольно отвратительно, так что впечатление получилось самое гнусное. Из театра я отправился пешком в корпус, так как нужно было являться в 8 часов утра. Идти пришлось по набережной Невы, которая в это время поднялась до своего апогея, но, несмотря на это, и на сильное волнение, вода не достигла уровня мостовой. Говорят, в это время низменные части города были уже под водой.

На другой день парад был очень удачен, и Великий Князь остался очень доволен. Обед также очень удался. Меню было следующее: суп пюре “a la Reine” (попросту, овсянка), пирог с капустой, котлеты пожарские с гарниром, традиционный гусь с яблоками, пунш гранит и венские пироги. На десерт были фрукты, конфеты и кофе, сверх того, на стол полагалось по четыре бутылки кахетинского. Все это было очень хорошего качества, хотя котлеты были холодные. Музыка играла за обедом из опер “Рогнеда” и “Князь Игорь” и разные другие пьесы.

После обеда мы с одним товарищем хотели взять билеты в Александринку, но там, кроме лож, ничего не оставалось, и мы отправились в Малый театр (Суворина), где взяли места в амфитеатре во втором ряду. Давали там “Власть тьмы” Л.H. Толстого. После глупейшей пьесы и отвратительной игры, которую мы видели накануне, приятно было смотреть на такую образцовую пьесу и великолепную игру актеров литературноартистического кружка. Особенно хороши были: Стрепетова в роли Матрены, Михайлов – Аким, Красовский – Митрич, недурна также была Домашева, игравшая Анютку. Подгуляла только Холмская – Анисья: она все время была, как будто не в своей тарелке, видно она не привыкла играть деревенских баб. Но за то такой игры, как играет Стрепетова, мне еще не приходилось видеть. Обыкновенно в таких ролях актрисы с первого же действия изображают что-то зловещее, нечто “а ла киевская ведьма”, здесь же была самая простая деревенская старуха, которая совершенно без злобы, скорее даже из любви к сыну Никите, совершает целый ряд самых ужасных преступлений. Все остальные действующие лица тоже замечательно хороши. Сама пьеса, по моему, великолепна. Видно, что ее писал великий мастер.

““Верный”, замечательно красивое судно по обводам, скорей, похож на яхту и отделан, как игрушечка."

“Пока я писал это письмо, у нас успели сделать два аврала: подняли брам- рей, отдали паруса для просушки и начали готовиться к походу.”

В четверг спускали учебное судно “Верный”, и мы были в почетном карауле. “Верный”, замечательно красивое судно; по обводам, скорей, похож на яхту и отделан, как игрушечка. На нем устроены все самые новейшие приспособления: артиллерия вся скорострельная. Из орудий, четыре крупных системы Кане с броневыми щитами. Подача патронов к ним электрическая. Котлы на нем бельвилевские водотрубные, и вообще пропасть всяких новостей. Пошел на воду “Верный” необыкновенно плавно и красиво. На спуске присутствовал Государь. После спуска завод угостил нас чаем со всякой всячиной, и каждому кадету были выданы на память очень изящно отпечатанные подробные сведения о “Верном”. В корпусе нам дали завтракать, позволили спать до обеда и после обеда опять уволили в отпуск. Но мне здешние отпуски так надоели, что я не пошел, а ходил только опять до Николаевского вокзала и обратно.

“24-го на буксире того же парохода, который нас привел сюда, ушли в Котку, а 20-го переселились на “Воин””

V. Кронштадт. Учебное судно “Князь Пожарский”. 3 июня 1896г.

Доехал я сюда вполне благополучно. В Севастополе я до четырех часов никуда не ходил и проболтался все время около вокзала. Наш вагон был почти пуст, и я устроился очень удобно. В Москве поезд останавливался всего на четверть часа и затем катил прямо на Питер, куда и прибыл в час ночи 29 мая, так что в дороге я был всего около двух суток.

В Питере мне первую ночь пришлось провести в мебелированных комнатах, где меня чуть не съели клопы. Кое-как дождавшись утра, я отправился разыскивать новую квартиру Евтихия Константиновича. Он, как оказывается, поселился на Преображенской ул. № 42. Но покамест квартира еще занята и перевезена только канцелярия, для которой помещение нанято в том же доме. В том же помещении свезены и все вещи. Не знаю, как квартира, но помещение для полигона великолепное во всех отношениях. Евтихий Константинович оказался, как и следовало ожидать, в Красном Селе, и я с двенадцатичасовым поездом к нему отправился.

В генеральском виде он очень эффектен и, вообще, стоит на высоте своего призвания. В Красном Селе, по обыкновению, шла пальба, во время которой произошел довольно курьезный инцидент, едва не кончившийся трагически: стрельба велась по мишеням, изображавшим целую деревню со всевозможными постройками, между которыми, между прочим, была мельница. Саженях в двухстах левее мишени была расположена наблюдательная вышка с разными инструментами для наблюдения места разрыва снарядов, около которой толпилась кучка офицеров и солдат. Батарее, только что выехавшей на позицию, велено было стрелять между мельницей и одним из домиков. Наводчик первого орудия принял вышку за мельницу, но, к счастью, промахнулся и попал немного левее, прямо в стадо, где разрывом гранаты убило двух коров. От нас казалось, что снаряд попал прямо в толпу, и там поднялась какая-то возня, так что пока все не выяснилось, несколько минут было пренеприятных.

В тот же день вечером мы с Евтихием Константиновичем отправились в город, и я отправился в корпус. 30-го в корпусе нам устроили баню и медицинский осмотр и отпустили в отпуск до 10 часов вечера 31 мая, так что я имел возможность еще раз съездить в Красное Село, где на другой день была очень интересная стрельба по подвижным мишеням.

1-го июня мы наконец со всем подобающим сему случаю церемониалом направились в плавание. Директор с нами еще не прощался окончательно, но сказал нам очень удачную речь и при том сказал с искренним чувством, чего обыкновенно не случается, “Пожарский” остался тем же, за исключением некоторых мелких подробностей, но зато состав офицеров почти целиком переменился. Новый адмирал, как кажется, человек очень милый. Вчера он водил нас за свой собственный счет смотреть кинематограф Люмьера. Ужасно остроумная штука: иллюзия получается полная, жаль только что не в красках.

Вчера и третьего дня было ужасно тоскливо, чему, вероятно, способствовало полнейшее отсутствие дела, и я ужасно досадовал, что пошел в плавание. Также меня одолела тоска по родине, но сегодня уже пришлось стоять первую вахту. Досталась мне самая собачья должность при вахтенном начальнике и адмирале. Вахтенный начальник до того меня загонял разными поручениями и докладами, что куда и тоска девалась.

Днем мы с товарищами ходили на американский крейсер “Mineapolis”, где вследствие незнания английского языка были в очень комичном положении. Вообще, эти дни идет такая сутолока, что я пишу это письмо уже третий день.

“Стоянка в Кронштадте, несмотря на довольно частые прогулки по порту, нам порядочно надоела …"

VI. Котка. Учебное судно “Князь Пожарский”. 11 июня 1896 г.

Сегодня мы в два часа снимаемся с якоря и идем лавировать под парусами, конечная же цель пока не известна, вероятно, это будет Гельсингфорс. Последняя почта отправляется в 10, авралов предстоит масса, а потому спешу вам написать.

Стоянка в Кронштадте, несмотря на довольно частые прогулки по порту, нам порядочно надоела, и мы всё очень обрадовались, когда наконец 4 июня часов в 8 вечера мы окончательно ушли из Кронштадта. Первая вахта досталась как раз нашему отделению. Мне пришлось стоять сигнальщиком, но я решил, что гораздо будет интереснее заняться машинным телеграфом. Мы брали на буксир “Моряка”; ход машины постоянно меняли и останавливали, и вообще потрезвонить в телеграф мне пришлось всласть. Почти одновременно снялись “Воин” и “Верный”. Первый немного раньше, второй позже. “Верный” – это то самое учебное судно, которое строилось для нашего корпуса и про спуск которого в ноябре прошлого года я вам писал своевременно. Он, несомненно, лучший по современности и качествам из всего нашего отряда, да и притом, благодаря своим барбетам и трубе, имеет очень красивый боевой вид, напоминающий отчасти наши прежние корветы.

В Роченсальм (Котку) мы прибыли на другой день часов в 11 утра и, конечно, по обыкновению при входе два раза довольно сильно стукнулись о камень, впрочем, без вредных последствий. Эта история повторяется с нами хронически каждый год. Вчера даже посылали четвертое отделение нашей роты со штурманом делать промеры, но они ничего путного не нашли.

На берегу здесь пришлось побывать мельком два раза. Один раз мы вшестером поехали с офицерами па шестерке под парусами к царскому домику. Время провели очень весело и съели целый чан простокваши. Другой раз я с товарищем Ждановым был назначен на паровой катер “Птичку” ехать с флагманским кадетом на почту. Покамест мы втроем разгуливали по Котке, пришел дежурный паровой катер “Рыбка” и раньше срока отослал “Птичку” на “Пожарский”. Старшина “Птички” был так глуп что даже не сказавши офицеру и не давши свистка, удрал на “Пожарский”.

Можете вообразить наше удивление, когда мы увидели что “Птичка” превратилась в “Рыбку”, – удивление не из приятных, так как по правилам мы катера покидать не могли, разумеется, за исключением флагманского кадета, обязанность которого ходить за почтой. Впрочем, на наше счастье старший офицер был в духе, и потому дело ограничилось только легким нагоняем со стороны нашего корпусного офицера. Мы же, со своей стороны, основательно распекли старшину катера.

На днях мнё пришлось стоять первую “собаку”, т.е. вахту от 12 часов ночи до 4-х часов утра. Спать хотелось страшно, да и было порядочно прохладно, вдобавок стояло вахту только нас двое: я, да еще волонтер-лицеист, плавающий с нами. Мы целую вахту шлялись по мостику и ругались, впрочем, к концу вахты у меня соскочил весь сон, и я подменил товарища, стоявшего следующую вахту при отходящей шлюпке, и таким образом еще раз попал на берег.

Нельзя сказать, чтобы в этом году нас особенно морили авралами: в прошлом году мы работали гораздо больше. Живется вообще довольно весело, и если бы побольше работы да почаще на берег, то было бы совсем хорошо. Пока я писал это письмо, у нас успели сделать два аврала: подняли брам-рей, отдали паруса для просушки и начали готовиться к походу. Сейчас, того и гляди, опять вызовут на верх.

“Вчера вечером мы расстались с нашей баржей и перебрались на “Воин”, на котором послезавтра уходим в Либаву с заходом для нагрузки угля в Ревель."

VII. Роченсальм. Описная баржа № 10. 2 июня 1897г.

Мы продолжаем блаженствовать на нашей барже, время летит страшно быстро, пожалуй, не успеем оглянуться, как наступит роковое 23 июня, день нашего переселения на “Воин”.

В понедельник 15-го мы уходим в Ловизу на соединение с отдельной съемкой Балтийского моря, которой командует Юрий Константинович Иваницкий, тот самый, у которого я готовился в корпус. Наши работы просто кипят: мы уже покончили с триангуляцией и уже начали работать мензулой, снимая попутно отдельные острова компасом. Параллельно ведутся и астрономические работы, на которые мне почему-то особенно часто приходится попадать: мною уже представлено 9 задач, всего же предстоит подать около 40 штук за все это время.

Жаль, что погода нам не благоприятствует: почти все время облачно, солнце никак не поймаешь, довольно часто идет дождь и порядком холодно.

На работы с нами постоянно ездит баржевой пес, на вид ничего особенного не представляющий, он слегка смахивает на заньковского Волчка, только малость потоньше, но по своим внутренним качествам собака замечательная. Зовут его “Мальчик”. На барже он уже десять лет, но на съемку ездит всего второй год, и так полюбил это занятие, что не брать его с собой просто невозможно. Впрочем, нужно ему отдать полную справедливость, ведет он себя безукоризненно, никому не мешает и своим серьезным отношением к делу ужасно нас забавляет. Плавает этот пес удивительно: на днях он путешествовал с буфетчиками в город, там ему надоело, и он, долго не думая, переправлялся вплавь на остров Наблюдений, который отстоит от берега Котки сажень на 100.

VIII. Роченсальм. Учебное судно “Воин”. 27 июня 1897г.

Вчера вечером мы расстались с нашей баржей и перебрались на “Воин”, на котором послезавтра уходим в Либаву с заходом для нагрузки угля в Ревель.

Мы очень быстро обжились на новом месте. Если и были какие-то пустяковинные неудобства, то про них все скоро позабыли. С офицерами очень быстро установились самые дружественные отношения, и работа у нас закипела, даром что погода все время стояла отвратительная. В три дня покончили триангуляции и приступили к мензульной съемке. Так как снимать пришлось местность, изрезанную массой небольших, крайне извилистых заливов и усеянную мелкими островами, то работали преимущественно полярным способом. Триангуляционная сеть была раскинута очень удачно: ориентироваться было легко из каждой станции, и на всю работу пошло не больше недели. Кроме того, на отдельные острова посылались партии для компасной и инструментальной съемки.

Мне больше всего понравились последние два способа работ. Четырех человек снабжают 24 саженным линем, компасом или секстаном, высаживают на остров и предоставляют полную свободу, лишь бы к концу дня остров был готов. Понятно, кончают гораздо раньше. Мы, например, сняли остров Хир-Сари, длина которого по магистралям вышла в 4000 сажень, от 10 часов утра до 2-х часов дня. Завтраки на работы брали в виде бутербродов с сыром, чай варили тут же на привале в медном чайнике, кроме того, буфетчик обыкновенно отправлял с каждой партией несколько коробок сардинок и плиток шоколада, которые голодная публика раскупала нарасхват.

Не назначенные на съемку посылались на остров Наблюдений, где решали астрономические задачи, данные для которых получали тут же из наблюдений. К несчастью, было всего два ясных дня, уловить солнце было очень трудно, так что в результате на каждого пришлось по 33 задачи.

Такого скверного лета здесь не запомнят: в прежнее время бухта, в которой мы стояли, славилась своим спокойствием, а нынче мы едва остановились на двух якорях и верпе, да еще едва не пришлось бросить им в подмогу кошку.

14-го окончили все работы в Роченсальме, 16-го вечером ушли в Ловизу. За нами должен был прийти на “Зоркой” начальник съемки Ивановский, но его внезапно потребовали в Транзунд к погибшему “Гангуту”, и нам пришлось нанимать буксирный пароход. От Котки до Ловизы 32 мили шхерами. Буксир был плохой, так что, когда в 3 часа ночи я сменился с руля, нам еще оставалось пройти около 5 миль. В Ловизе мы застали только одну описную баржу № 2. Миноноска № 3 только что была уведена в Транзунд.

Приняли нас крайне любезно и для практики дали нам обследовать одну из балок, входящую в программу их промера. Работа ответственная, так как балка предполагалась на 24-футовом фарватере, где была нанесена только 30-футовая отличительная глубина. Для начала мы отправились на катере с командиром

№ 2 лейтенантом Деливроном за 15 миль на пустынную группу островов Хамн-Хольморкэ выставлять триангуляционный сигнал 3-го разряда. Поездка вышла очень веселая. Нас вел на буксире паровой катер, в 2 часа доставивший на место.

Сигнал нужно было поставить на месте бывшего когда-то здесь в тридцатых годах, от которого не сохранилось никаких следов, так что искать его пришлось по приметам, на манер Кинда. Знак ставили на совершенно голом гранитном острове, сосны пришлось рубить на соседнем лесистом, отделенном от него полувысохшим проливом. Пока любители рубили сосны, мы измерили весь остров, представляющий из себя целый хаос гранитных скал. Разыскали пропасть чайкиных и гагарных гнезд, наловили молодых чаек, а одному удалось поймать шапкой взрослую гагару. Однако за такое легкомыслие мы были наказаны. Рубившие сосны, кончив свою работу, сочли для себя самым выгодным благородно ретироваться, и нам пришлось волочить сосны за полверсты по таким дебрям, что и налегке еле пролезешь. Один из наших фотографов снял работу, когда мы уже установили сигнал и начали скреплять его досками.

На другой день шел дождь, и нас восьмерых отправили на № 2 сделать предварительно вычисления, построить на планшете меркаторскую сеть и нанести сигнал. На барже № 2 все офицеры, кроме командира, оказались мичманами, вышедшими из корпуса уже при мне. Свои вычисления мы кончили очень быстро, и все остальное время провели в кают-компании за мадерой с мичманами.

““Верный” – это то самое учебное судно, которое строилось для нашего корпуса и про спуск которого в ноябре прошлого года я вам писал своевременно. Он, несомненно, лучший по современности и качествами из всего нашего отряда."

19-го начали промер и к 23-му нашли на 24-футовом фарватере две каменные балки: одну 18-, а другую 17-футовую, одна из которых будет названа в честь нас – Гардемаринская. 24-го на буксире того же парохода, который нас привел сюда, ушли в Котку, а 20-го переселились на “Воин”. Расставание с офицерами на барже было самое сердечное: за этот месяц мы так привыкли друг к другу, что впечатление получилось вроде как при отъезде из дома.

IX. С.-Петербург. Морской корпус. 21 сентября 1897г.

За это время я совсем вошел в корпусную колею. Дел в этом году пропасть, и время идет еще быстрее прошлогоднего. На прошлой неделе, в четверг, произвели молодых мичманов, и теперь наш выпуск самый старший в корпусе. Странно видеть прошлогодних товарищей, с которыми мы за этот год так сжились и привыкли, в офицерской форме. Подумаешь, что еще какой-нибудь год и самому придется обновлять мичманский мундир.

Просто даже не верится: я еще помню, как вчерашний, мой первый день в корпусе.

Странно думать, что с тех пор прошло целых пять лет. Завтра, в 12 часов, назначен акт, и мичманы будут приносить присягу. Как и в прошлом году, я назначен в почетный караул, только на этот раз уже командиром первого взвода.

Выпуск этого года довольно скромный, и особых буйств не предстоит. После акта большинство собирается разъехаться из Питера по домам, так ли будет на самом деле – увидим завтра. Корпус еще до сих пор перестраивается, и половина 1-й роты спит в нашей спальне. Их помещение раньше первого октября готово не будет. Будь у нас теперь директором Арсеньев, я до сих пор был бы в отпуске. На этой или на будущей неделе нас повезут осматривать Обуховский завод. Вероятно, встречусь там с Алексевым (Алексеев – в данное время известный сотрудник “Нового Времени” – Брут.-Ред. изд. 1910 г.)

“Наш “Верный” прехорошенькое суденышко, очень удачное по постройке. Жаль только, что, вследствие поспешности работ, он строился меньше одного года, многие детали плохо пригнаны: особенно это заметно в такелаже и механизмах".

Выпуск гардемарин 1898 г. В верхнем ряду, слева направо первый Жданов, второй Вырубов

6 ноября наш корпус праздновал свой храмовой праздник, и того же числа я был произведен в фельдфебели. На парадном обеде и балу я был вторым распорядителем. Дела нам было не мало, но зато в награду мы получили от смотрителя 4 бутылки шампанского и целую батарею прочих вин. В общем, обед у нас вышел на славу. Бал в этом году очень удался, хотя давка была страшная. Очень удачно у нас были убраны гостиные при помощи флагов, офицерской мебели, винтовок, палашей и голубых шаров для электрических лампочек. Мы соорудили такие гостиные, что публика приходила специально их смотреть, и у дверей чуть не устроили ходынки.

Вчера получил курьезное письмо от бабушки из Москвы: она из “Нового Времени” узнала о наводнении 4 ноября и ужасно беспокоится о моей судьбе. Конечно, я написал ей успокоительное письмо и даже послал три фотографии музея нашего корпуса.

XI. С.-Петербург. Морской Корпус. 22 марта 1898. г.

Мои экзамены уже начались. Покончены счеты с теорией девиации и астрономией: по обеим получил 12. Еще не ясен балл за астрономические задачи. Впрочем, и они решены, кажется, порядочно. Заниматься приходится основательно: мичманские звездочки даром не даются. До пасхи остались экзамены: пароходная механика, теория кораблестроения, морская практика. Больше всего я боюсь теории кораблестроения: она у меня всегда хромала, хотя имею в годовом 12. Придется приналечь. Прошлую субботу нас водили на казенный счет в Михайловский манеж смотреть репетицию карусели, в которой принимал участие чуть не весь питерский большой свет. Мы изображали из себя галерку. Было очень весело.

По субботам я рыскаю по всевозможным портным и магазинам; как новинка это занимает, но устаешь, как собака. Между прочим, присматривал я дорожные вещи у Мюллера: цены просто сногосшибательные, прямо страшно становится. Но вещи очень хорошие. Один сюртук я заказал у Нарденштрема из английского материала специально, чтобы постигнуть разницу между сюртуком в 60 и 115 рублей. Вчера была первая примерка платья, которое я шью у Дмитриева. Все оказалось очень хорошо, особенно сюртук. Заходил я в новый магазин экономического общества присматривать офицерские вещи, которые не нашел себе еще по вкусу. Дешевизна страшная и вещи очень недурные, так что в конце концов, вероятно, куплю там.

"Здесь мы застали новый крейсер "Светлану”, только что пришедший из Португалии."

XII. Либава. “Верный”. 3 июня 1898 г.

Нельзя сказать, чтобы наше плавание (последнее плавание перед выпуском в гардемаринском отряде) началось для отряда особенно счастливо. В первый же день, как мы вышли на рейд, “Азия” потеряла якорь, а мы при подаче буксира навалили на “Моряка”, сломали ему фор-брам-стеньгу, ободрали блинд-гафель и у нас оказалась погнутой шлюпбалка. На переходе же в Роченсальм у нас лопнул стальной буксир, а “Азия” ухитрилась напороться на камень, к счастью, без особенно серьезных последствий. Неудачи продолжаются: вчера уже в Либаве налетел страшный шквал с дождем.

Нас едва не сорвало с якоря и понесло на “Рынду”, на которой, в свою очередь, лопнул канат левого якоря. Переходы до сих пор были спокойные: ветра не было, и все время ходили под парами. Впрочем, завтра нас, вероятно, основательно потреплет: море со вчерашнего дня никак не может успокоиться, а переход до Ревеля предстоит суток в трое. Живется нам нельзя сказать, чтобы плохо: делать абсолютно нечего, и народ больше спит. Я лично ничего не имел бы против какого-либо занятия, а то подчас скучновато. Кормят нас на убой, и перед обедом полагается по рюмке водки и закуски. Вообще, в этом отношении мы обставлены шикарно.

Наш “Верный” прехорошенькое суденышко, очень удачное по постройке. Жаль только, что, вследствие поспешности работ, он строился меньше одного года, многие детали плохо пригнаны: особенно это заметно в такелаже и механизмах. Состав офицеров прекрасный. Корпусным офицером с нами пошел фанатик астрономии Михаил Михайлович Б-ов. Он нас порядочно изводит своей астрономией. Впрочем, во всем остальном он милейший человек. С командиром “Верного” наш выпуск уже имел дело раньше, когда он был старшим офицером на “Пожарском”. Мы с ним были в отличных отношениях. Вообще, офицеры относятся к нам как к субъектам, которые наденут через четыре месяца мичманскую форму. В Роченсальм мы почти каждый день съезжали на острова. Места там очень красивые, благодаря развалинам старинных шведских укреплений. Несмотря на страшно холодную воду, что-то около 11° Цельзия, мы даже несколько раз купались.

В Роченсальме простояли до 28 мая, а 31-го вечером уже благополучно прибыли в Либаву. Здесь мы застали новый крейсер “Светлану”, только что пришедший из Португалии. Сегодня утром, как раз, когда я начал это письмо, нас повезли осматривать “Светлану”. Она приспособлена служить яхтой Генерал- Адмиралу, и отделка ее поражает роскошью. Кроме этого, она представляет последнее слово науки по всем статьям корабельной техники.

Приняли нас на “Светлане” замечательно радушно: несмотря на то, что нас было 54 человека. Нас чуть не допьяна накачали шампанским и ликерами. Жаль, у меня еще не проявлены снимки “Светланы” и Либавского порта.

С прошлого года работы в порту сильно подвинулись вперед. Канал собственно кончен вместе с первым доком – остались бассейны и второй док. Морской городок почти готов, и осенью, говорят, переводят один из экипажей Кронштадта. Недурны офицерские квартиры: женатому обер-офицеру, например, полагается квартира в пять комнат с лепными потолками и паркетными полами. Оригинален дом с мичманскими квартирами: каждому мичману полагается две комнаты и кухня, а такими квартирами полны два громадных трехэтажных дома. Вот где должно быть будет житье! Работы поражают своей грандиозностью и, вместе с тем, дикостью затеи выстроить этакую штуку на совершенно ровном берегу. Отсюда мы идем завтра в Ревель, где пробудем до одиннадцатого, а оттуда пойдем в Балтийский порт, где простоим до восемнадцатого. Наш маршрут напечатан в “Новом Времени”.

“Приняли нас на “Светлане” замечательно радушно: несмотря на то, что нас было 54 человека. Нас чуть не допьяна накачали шампанским и ликерами."

XIII. Роченсальм. “Верный”. 21 июня 1898 г.

Ваше письмо получил в Ревеле, а деньги в Балтийском порту. За деньги благодарю, впрочем, особой нужды в них я не имел. Хотя у меня в Балтийском порту вышел последний двугривенный, я чувствовал себя превосходно, так как мы, главным образом, предпринимаем экскурсии в места необитаемые. Как я вам писал, живется нам превосходно, но всевозможные несчастия продолжают на нас сыпаться. На днях наш командир, милейший человек, которого мы все очень любили, сошел с ума, и его пришлось из Балтийского порта отправить в отпуск впредь до выздоровления.

С минуты на минуту мы ждем приезда назначенного временно командовать “Верным” капитана 2-го ранга Вирена, по слухам, субъекта довольно свирепого. Собственно у командира сильнейшее нервное расстройство, и, кроме того, он почему-то вообразил, что из денежного ящика пропало восемь тысяч рублей. Три раза комиссия ревизовала сундук, и, кроме тридцати рублей лишних, все обстояло благополучно. Он несколько успокоился и перешел на другое: вообразил, что “Верный” во всех отношениях худшее судно в отряде, и ни за что не хотел верить троекратной благодарности адмирала, которую он нам поднимал сигналом за отличную выправку и работу. Дело дошло до того, что пришлось у него отобрать, тайным образом, конечно, револьвер. В конце концов адмирал уговорил его ехать в отпуск, что было страшно трудно.

Говорят, с молодыми командирами это случается: настолько тяжела ответственность и так резок переход от каторжной, но не ответственной должности старшего офицера к на вид заманчивой, но страшно ответственной должности командира. Мы все искренно желаем ему скорее поправиться, настолько мы его полюбили за те два года, что плавали с ним на “Пожарском”, да и в этом году он был с нами замечательно мил. Собственно до сих пор нам была не жизнь, а масленица. Отъелись мы страшно: наш артельщик просто талант, и едим мы куда лучше офицеров, но, по-моему, такое безмятежное благополучие несколько скучновато. Дело дошло до того, что мы для моциона каждый вечер, по собственной воле, часа три гребем на баркасе, который у нас тяжести непомерной, а по утрам бегаем через салинг. Впрочем, нельзя сказать, чтобы мы уже очень бездельничали: занятий у нас порядочно, да, и кроме того, приходится занимать судовые должности. Например, я теперь назначен на месяц штурманским гардемарином, что уже само по себе дает порядочно дела, особенно на ходу. К несчастию, все это довольно однообразно, и приходится самому изобретать развлечение – таковым, главным образом, служит катание на шлюпках и скитание по диким местам.

Один из моих товарищей завел даже себе, с разрешения начальства, ружье и деятельно истребляет всякую тварь. Я сам подумываю выписать из Питера вновь появившуюся винтовку La Frencaisee, благо она стоит всего 26 рублей и приспособлена для бездымного пороха и для патронов монтекристо. Только до сих- пор не могу собраться проделать всю церемонию, для этой выписки необходимую. Переходы нас последнее время стали несколько беспокоить: третьего дня было довольно свежо, и размахи доходили до 33°. К счастью, “Верный” качается так плавно, что у нас укачало только одного человека, остальные чувствовали себя превосходно. За этот переход мы опять получили благодарность адмирала. Собственно, что мы совершили особенного, так и осталось неизвестным.

Нам опять не повезло: из Балтийского порта мы должны были идти в Гангэ, где всегда бывает очень весело, но вследствие неведомых причин адмирал отправил нас в скучную Котку, где простояли уже до тридцатого числа. Куда мы пойдем отсюда, неизвестно. Знаю только, что в первых числах мая мы проведем неделю в Ревеле, где будем проходить полный курс стрельбы из орудий на артиллерийском отряде. Я надеюсь, не знаю, насколько основательно, что нас повезут смотреть подъем из недр морского покойника “Гангута”. Во всяком случае в Трапезунде мы побываем, так как там стоит минный отряд, на котором мы также будем заниматься недельку.

На “Пожарском” дифтерит; поэтому всему отряду запрещено купаться, так что приходится пользоваться для купания поездками на берег. Досадно страшно. Погода-то стоит чудная, то начинается невозможная пакость. В Балтийском порту мы еще застали ландыши, земляника еще цвела. На днях у нас начинаются поверочные экзамены по всем предметам. По некоторым это будет балаган, а по некоторым довольно серьезная штука.

XIV. Ревель. “Верный”. 11 июля 1898 г.

За эти недели наша жизнь изменилась совершенно: в Котку приехал новый командир на смену заболевшего старого – и пошла писать губерния. Весь строй судовой жизни оказался перевернутым. Попало нам, но еще больше попало офицерам. Теперь, впрочем, все образовалось и живется не хуже прежнего. Пришлось встряхнуться от сплина и приняться за дело, чему я, впрочем, искренно рад, так как начинало становиться скучновато.

Новый командир капитан 2-го ранга Роберт Николаевич Вирен – личность довольно оригинальная, очень знающий офицер, прекрасный гимнаст и, вообще, спортсмен до мозга костей. Жаль только, он чересчур мелочен и, обращая внимание на ерунду, упускает из виду серьезные вещи. Внутренней жизни гардемаринской палубы он, к счастью, не касается. Попробовал было подтянуть за курение на палубе, да из этого ничего не вышло, он и оставил нас в покое. В общем, больше всего боится командира наш корпусный офицер. Господа гардемарины сначала были очень недовольны, воспели даже все эти события в стихах, но теперь все обстоит благополучно. До первого недоразумения, конечно.

Из Котки прошли в Гельсингфорс. Там я отпраздновал 29 июня. Довольно удачно простояли мы здесь до 3 го июля. В Гельсингфорсе я, между прочим, заказал байдарку по очень хорошим чертежам, которые удалось достать в местном гребном кружке. Из Гельсингфорса мы отправились в Балтийский порт, где нам 8 июля произвел смотр генерал-адмирал в.к. Алексей Александрович, пришедший на “Светлане”. Наш отряд, кроме “Рынды” и “Верного”, оскандалился: работали “Пожарский” и “Азия” преотвратительно. Тем приятнее нам было получить благодарность генерал- адмирала.

В Балтийском порту был в десанте, да раз был на балу в килечном сарае с приложением концерта и любительского спектакля на эстонском языке. Комичнее этого зрелища я ничего не видел. Погода изменилась: начались холода, становилось скучновато, и мы как раз вовремя снялись с якоря и пошли под парусами в Ревель на соединение с артиллерийским отрядом. В настоящее время “Верный” находится в прикомандировании к артиллерийскому отряду, вплоть до 17 июля. Приступили к выполнению программы, составленной начальником артиллерийского отряда Бирил евым. Дела пропасть и преинтересного дела: кроме стрельбы, нас угощают в изобилии всевозможными лекциями, и моему артиллерийскому сердцу остается только радоваться. Спешу кончить свое письмо, так как сейчас у нас лекция о дальномерах от 2-х до 3-х, а от 3- х до 5 будем стрелять с миноносцев на полном ходу.

“Пишу вам из Морского Собрания. За эти пять дней я уже успел устроиться, нашел себе квартиру и даже побывал в Питере.

XV. Балтийский порт. “Верный”. 22 июля 1898 г.

17-го мы выполнили программу наших занятий в артиллерийском отряде и пришли на соединение с эскадрой в Балтийский порт. Вчера эскадра ушла в Ревель праздновать 22 июля, мы же почему-то остались здесь и только завтра уходим в Биоркэ на стрельбу минами. Неделя, проведенная в прикомандировании к артиллерийскому отряду, прошла замечательно оживленно. Адмирал Бирилев, командующий отрядом, начал с того, что по неизвестным причинам изругал нас вдребезги. Но такое начало оказалось простым недоразумением, так как прощаясь с нами, он покаялся и уже восхвалял нас до небес. Впрочем, было за что: работали у нас лихо и стреляли замечательно метко. Но окончательно адмиральское сердце было покорено блестящей съемкой с якоря под парусами и стрельбой по тактическому плану, в которой мы, так сказать, побили рекорд числом попаданий.

Жаль, что уже нет на свете Евтихия Константиновича Адасовского: было бы мне о чем с ним потолковать, посмотрел бы он, как мы разнесли сухопутную батарею, стреляя только из одного 47-мм и одного 70- мм орудия. Дело в том, что стрельба по таким батареям до сих пор считалась безрезультатной за совершенной невозможностью определить расстояние. Но, благодаря тому, что у нас выработаны особые способы управления своим кораблем, расстояние становится вполне известным, меняется пропорционально времени, и кроме того, горизонтальная наводка почти не меняется.

В тот день предполагалось две стрельбы. Но мы стреляли настолько быстро, что до обеда обе стрельбы были закончены, так что весь день оказался свободным, и по этому случаю адмирал перенес назначенный на 18-е число доклад лейтенанта Кладо о наших новейших броненосцах на сегодня и пригласил нас присутствовать. Это нужно считать выражением его особого к нам расположения и доверия, так как доклад был крайне важный и, как у нас обыкновенно делается, даже секретный. Лейтенант Кладо, наш преподаватель тактики в корпусе и академии, субъект крайне талантливый. Сообщение, сделанное в очень резком тоне, вышло в высшей степени интересным. Жаль только, трактовались вопросы крайне печальные.

В Балтийском порту мы занимались взрыванием мин с парового катера. Зрелище получается замечательно красивое и, кроме того, полезное, так как наша партия, например, взорвала почтенных размеров селедку, которую за ужином мы торжественно съели.

Погода все лето стоит преотвратительная: редкий день проходит без дождя. Живется, впрочем, несмотря на все это, очень и очень недурно. Отсюда мы уходим в Биоркэ, с отрядом соединимся только в Котке 30 июля.

6-го августа мы приходим в Кронштадт. Наш отряд, кроме “Верного”, кончает кампанию, а нас отпускают на три дня в Петербург, специально для приведения в порядок своих дел по части обмундирования, после чего мы уходим на 12 дней в крейсерство. Производство бывает очень скоро после плавания.

XVI. Кронштадт. Морское Собрание. 28 ноября 1898г.

Пишу вам из Морского Собрания. За эти пять дней я уже успел устроиться, нашел себе квартиру и даже побывал в Питере. Служебное мое положение тоже выяснилось: я назначен адъютантом и уже третий день ношу аксельбанты. Не могу сказать, чтобы это назначение меня особенно порадовало, но судя по всему, лучше заведывать экипажной канцелярией, чем получить сразу две роты, не имея никакой опытности по этой части. Служба отнимает у меня не более двух часов в день, остальное время провожу или у товарищей, или в Собрании, где имеется громадная библиотека, и скучать не приходится. По вечерам тут довольно часто делаются научные доклады на животрепещущие темы. На двух лекциях я уже был. 25-го капитан 2-го ранга князь Ливен делал доклад об Испано-Американской войне, а вчера в отделении технического общества Попов демонстрировал жидкий воздух.

Квартиру нашел на углу Стрельбища и Высокой улицы в доме Гончарова. Живем вдвоем с товарищем. Занимаем две комнаты, большую и маленькую, конечно, с мебелью, обе очень чистенькие, светлые и с паркетными полами. За свою комнату с прислугой и самоваром плачу 12 рублей. Оказалось, что квартиру найти здесь очень трудно, в гостиницах же здешних невозможно жить даже мичману. Моя квартира удобна тем, что близко решительно отовсюду, хотя, правда, она не в показной части города. Обедать хожу в Морское Собрание, кормят прекрасно: обед из четырех блюд обходится в полтинник, подается в определенные часы (в 2, 3, 4 и 5), в остальное время по карте, что конечно дороже.

Жалованье получил за три месяца со всеми вычетами 151 рубль и 38 копеек, да еще буду получать прибавки за адъютантство по 8 рублей в месяц. Начальство у меня довольно милое и служить легко. Письма адресуйте в 7-й экипаж. С нетерпением жду от вас известий.

“Картина совершенно фантастическая: громадный пароходище идет по льду толщиною больше аршина, как по обыкновенной воде, даже не убавляя хода, а кругом него около самых бортов неистовствует тысячная толпа.

XVII. Кронштадт. Загородная гауптвахта. 11 декабря 1898 г.

Пишу вам при довольно оригинальной обстановке: стою караульным начальником на загородной гауптвахте и стерегу артиллерийскую лабораторию со всеми ее складами. Целые сутки приходится сидеть в пальто, да еще надетом на мундир, при заряженном револьвере и сабле, в комнате, в которой разность температур у пола и на высоте роста человеческого доходит до 8°. Спать приходится не раздеваясь и в высоких сапогах, правда, на бархатном диване.

Впрочем, это пустяки, вообще служба очень легка, дела даже слишком мало, так что даже такая скучная история, как караул, служит развлечением. Оригинально, что Рождество я буду встречать в этом самом помещении. Следующая моя очередь будет в самый сочельник, 24 декабря. 6 декабря парадировал со своим знаменем в морском манеже, а 5-го командовал взводом на похоронах убитого взрывом штабс-капитана Королькова. Вероятно, вы уже из газет знаете подробности. Катастрофа ужасная, унесшая 12 человеческих жизней в самый день окончания мобилизации, продержавшей около месяца всех людей на фортах. Живется вообще недурно. Милости просим, приезжайте. В Питере я уже давно не был: совершенно некогда, да по правде сказать, и не тянет.

XVIII. Кронштадт. 3 января 1899 г.

С Новым годом. С новым счастьем! Нельзя сказать, чтобы Рождество я встретил особенно удачно: сочельник стоял в карауле да еще с флюсом, а 27-го дежурил по 2 экипажам. Вообще флюс отравил мне все праздники. Спасибо Волковичу, он положил мне в зуб кокаину, и боль прекратилась, что дало мне возможность бегать по морозу с повязанной физиономией. Живется здесь вообще недурно. Доказательство тому то, что уже месяц как я не был в Питере и в настоящую минуту не чувствую никакого желания туда ехать. Службой я очень доволен.

Экипажный командир относится ко мне очень хорошо. Познакомил меня со своей семьей, и я у него бываю. Дома только ночую, а потому не собрался еще прибрать хорошенько комнату, хотя, например, купил для украшения в арсенале четыре старых пистолета. Наша молодежь держится дружной стайкой. Иногда покучиваем, впрочем, умеренно и, вообще, чувствуем себя прекрасно. В собрании теперь довольно часто балы и маскарады, на которых мы бываем всей компанией, хотя и не танцуем. Впрочем, за меня здесь принялись довольно энергично знакомые барышни и в конце концов, кажется, обучат танцам. Венгерку я по крайней мере уже выучил. Нам на свою судьбу грешно жаловаться: живется даже слишком спокойно.

XIX. Кронштадт. 30 января 1899 г.

Марья Константиновна говорила мне, что вы были очень недовольны, что я вам не писал о своем намерении идти в Тихий океан. Дело в том, что вам я писал накануне жеребья, ничего о нем не зная, а ей после него. После этого я вам не писал. Я еще не могу сказать вам положительно, куда меня забросит судьба. Знаю только, что начальник штаба относится к нам очень мило и всегда устроит плавание. На днях мне, например, предлагали идти в Белое море на “Бакане”, но я отказался, так как не хотел перебивать вакансию у двух приятелей, которые об этом назначении сильно хлопотали. Пока до свидания. Хотел написать больше, но должен идти сейчас же в экипаж, так как только что принял две роты и должен быть на перекличке.

На палубе ледокола “Ермак”. Первый ряд: в центре С.О. Макаров, справа Ферзен, слева Васильев: во втором ряду справа первый Развозов, третий Вырубов

XX. Кронштадт. Загородная гауптвахта. 5 марта 1899 г.

У нас теперь злоба дня – приход ледокола “Ермак” с адмиралом Макаровым. Я участвовал в его встрече. Событие, действительно, поразительное и не для одного Кронштадта. Картина совершенно фантастическая: громадный пароходище идет по льду толщиною больше аршина, как по обыкновенной воде, даже не убавляя хода, а кругом него около самых бортов неистовствует тысячная толпа. Лед режет “Ермак” так легко и аккуратно, что нет ни трещин, ни нагромождений льда кругом. Он его засовывает под себя и подсовывает под окружающий лед, оставляя за собою совершено чистый канал. Нечего и говорить, что весь Кронштадт высыпал на стенки гаваней, а большинство прямо окружило “Ермак”’ на льду.

Еще накануне вечером, когда он еще только показался на горизонте, вся публика взбудоражилась. Мы поехали было встречать его в море, когда он был еще верст за 20, но попали в метель, сбились с пути и в конце концов доехали до громадной трещины, идущей поперек залива, переправиться через которую на извозчике было невозможно. Пришлось вернуться назад. Главная встреча была на “Полтаве”. Туда собралась вся избранная публика, которая потом перешла на сам “Ермак”, где и был устроен торжественный обед.

Теперь уже выясняется, что лето я плаваю на “Полтаве” и осенью, по всей вероятности, на ней же уйду за границу. Такой комбинацией я вполне доволен. Волкович уходит на “Бакане” на Шпицберген 15-го марта, он уже должен быть в Либаве. Плавание “Бакана” будет замечательно интересно. Знай я это два месяца тому назад – теперь я был бы уже на нем. Впрочем, жалеть особенно не приходится. Если “Полтава” действительно осенью уйдет за границу, то я только выиграю.

Масленица прошла довольно весело, хотя я два раза на ней стоял в карауле. Блины ели только в собрании, где их готовят прекрасно. Совершенно неожиданно для самого себя я начал кататься на коньках. Как- то раз решительно нечего было делать: я взял на прокат коньки и, несмотря на то, что семь лет не катался, ни разу не шлепнулся и чувствовал себя настолько свободно, что в тот же день отправился и на вечернее катание. На этом катании, между прочим, был пущен фейерверк, довольно оригинальный. Он весь состоял из довольно сложных фигур, которые начинались чем-то вроде вертящихся фонтанов, потом загорались разноцветными огнями и начинали испускать массу швермеров, змеек и бомб с самой разнообразной начинкой.

Просто приходилось удивляться, где это все помещалось в сравнительно очень небольшой фигуре. Новинкой был воздушный велосипедист. Он проехался по веревке через весь каток, преисправно работая ногами. Сама фигура из бенгальских огней, а велосипедные колеса нечто вроде больших китайских колес. В общем очень мило. Как на зло, лишь только я начал кататься на коньках, наступила оттепель, и кажется, скоро снегу совсем не останется. Судя по газетам, в Киеве уже давно весна, у нас она пока еще только собирается.

В собрании начались великопостные развлечения: лекции всевозможных лекторов, за ними последуют художественные вечера, а на 2-й или 3-й неделе состоится любительский спектакль с благотворительной целью.

"Совершенно неожиданно для самого себя я начал кататься на коньках"

XXI. Финский залив. “Ермак”. 17 марта 1899 г.

Вы, вероятно, удивились, получив мою телеграмму из г. Ревеля. Впрочем, я и сам до сих пор удивляюсь, как это я сюда попал. Началось с того, что мы 8-го самым мирным образом слушали лекцию в Морском собрании. Читал полковник Мышлаевский о Прутском походе и читал очень увлекательно. Лекция кончалась в 9 часов 30 минут вечера. В 9 часов 45 минут мы узнали, что завтра “Ермак” идет в Ревель спасать пароходы, а в 10 часов 15 минут мы уже получили разрешение адмирала Макарова ( С. Макаров в своей книге “Ермак” во льдах” пишет в дневнике от 8 марта: “Поздно вечером ко мне явились два мичмана, Развозов и Вырубов, и просили, чтобы я взял их на какую угодно должность. Я охотно согласился на это, назначив их вахтенными начальниками, и был ими очень доволен, так как они всюду поспевали и везде умели быть полезными”.- Ред. изд. 1910 г.).

С такою же быстротой было получено согласие и берегового начальства, которое отнеслось с большим одобрением к нашему намерению и всячески нам содействовало. Моего экипажного командира я поймал чуть-чуть уже не в постели. 9-го в девять часов утра мы с Развозовым уже были на “Ермаке”, а в 10 часов 20 минут ушли в море. Собрались мы настолько быстро, что нечего было и думать доставать что-нибудь теплое, кроме того, что было в запасе. Мне пришлось довольствоваться шведской курткой и шелковой сеткой. Как на зло 8-го, я все свои деньги сплавил в сберегательную кассу, оставив себе на расход около десяти рублей. Касса открывается только около десяти утра, и пришлось оставаться с тем, что было в кармане. Однако я рассчитывал, что этого хватит. К несчастью, в Ревеле в морском собрании была устроена торжественная встреча: пришлось покупать эполеты, портупеи и белые перчатки. В общем, наказали нас на девять рублей каждого.

Сначала думали, что “Ермак” пробудет в отлучке около недели, но когда мы теперь попадем в Кронштадт, одному богу известно. Жалеть нам не приходится, хотя служба довольно тяжелая, зато действительно увидали много интересного и кое-чему научились.

До Ревеля пробивались сплошным льдом. За туманом невозможно было определиться, из-за чего и шли двое суток. Пароходы, из-за которых мы шли, увидали одиннадцатого. Они действительно завязли основательно в торосах от пятнадцати до двадцати пяти фут толщиною, которые мы взяли воистину молодецки в несколько часов, но зато нам пришлось промучиться двое суток, буксируя всю эту компанию в семь штук по пробитому нами каналу. Сколько за это время нами разворочено пароходных носов и порвано буксиров это просто уму непостижимо.

Адмирал и командир с вахтенного мостика все это время не сходят: работают они больше нас всех вместе взятых. В Ревеле нас встретили овациями. Биржевой комитет поднес серебряную братину с чарками в стиле рококо, очень изящной работы.

Морское и военное собрание приглашали нас нарасхват, но было весело и симпатично только в собрании Двинского полка. Насколько ценную услугу мы оказали своей работой, видно из того, что, например, один из пароходов “China” имел грузом на шестьсот тысяч рублей серебряной монеты, чеканенной во Франции, и как раз он-то и имел наибольшие шансы погибнуть. Из Ревеля мы вывели еще восемь пароходов и ввели пять. Затем пошли в Ганге, где погибала еще целая компания пароходов, но из-за туманов опять должны были вернуться к Ревелю, где кстати ждала нас новая партия пароходов. Завтра мы зайдем в Ревель, чтобы узнать, в каком положении пароходы у Ганге и затем, вероятно, пойдем их спасать.

Живется, в общем, очень недурно. Компания на “Ермаке” собралась просто на редкость, начиная с адмирала. После кронштадтского сидения служба, хотя и труднее, несется с удовольствием.

XXII. Кронштадт. Загородная гауптвахта. 30 апреля 1899 г.

Мое назначение на Тихоокеанскую эскадру можно считать состоявшимся, так, по крайней мере, сказал мне начальник штаба. Предписание и прогоны я, вероятно, получу уже на будущей неделе. Пароход отходит по измененному расписанию 17 мая, так что времени до отправления у меня будет не особенно много. Вы спрашиваете, какое значение имеет поверстный срок? Дело в том, что со дня выдачи предписания вы обязаны в 73-х дневный срок быть на эскадре. Пароход Добровольного флота идет около сорока дней, так что около 20 дней остается в вашу пользу, но это только в том случае, если назначение состоялось за 20 дней до отхода. Мне, например, не удастся воспользоваться этим преимуществом, так как времени будет только в обрез. Мне кажется, было бы лучше, если вы приехали на этих днях сюда. Кстати мне придется шить штатское платье, и ваши советы будут далеко не лишними. Впрочем, я только тогда уверую, что назначение состоялось, когда получу 1070 рублей прогонных, а до этого, несмотря ни на какие уверения здешнего начальства, может выйти какая-нибудь ерунда.

"До Ревеля пробивались сплошным льдом

XXIII. Кронштадт. 7 мая 1899 г.

Мое назначение все никак не может состояться окончательно, а идет через час по столовой ложке. Я уже отчислен с броненосца “Адмирал Синявин”, на котором плавал, и мои счеты со здешней эскадрой покончены. Теперь все дело за предписанием из Петербурга, которое мыкается по разным инстанциям. Теперь нужно только желать, чтобы оно промыкалось там до 15 мая: тогда вместо 17 мая я выеду 15 июня и у меня будет месяц отпуску. В общем, положение таково, что мне невыгодно хлопотать до 15-го о скорейшем назначении, ибо, если оно состоится теперь, то придется лететь сломя голову в Одессу и в Киеве пробыть не более двух суток. Положение мое довольно странное: с Кронштадтом почти все счеты кончены, а в Тихий еще не назначен. Ужасно не люблю такую неопределенность, а то все было бы хорошо. Погода у нас поправляется: сегодня надели белые чехлы, а я даже и китель.

Третьего дня вернулись из заграницы “Герцог Эдинбургский”, “Джигит” и “Крейсер”, последний находился лет семь в плавании. Можете себе представить сияющие рожи его офицеров. Просто даже трогательно на них смотреть. Через три года будете иметь случай видеть и меня в таком же настроении.

Очень жаль, что Вы сюда не приехали. Теперь уже поздно, а если бы я Вам не писал, Вы бы, наверное, были бы здесь. Я против преждевременных сообщений: гораздо было бы спокойнее и лучше, если бы я Вас известил, когда все уже было бы решено окончательно. Пока до свидания. Надеюсь, мне все таки, удастся провести дней 20 с Вами. Право это уже потеря для казны не такая большая, ввиду последующей трехлетней разлуки. В этом направлении я теперь и буду хлопотать (назначение состоялось, и мичману Вырубову пришлось провести в Киеве лишь 2 дня и затем ехать через Одессу на Дальний Восток. – Ред. изд. 1910 г.).