На грани веков - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Андрей Мартынович Упит (ПОСЛЕСЛОВИЯ) #3

ПОСЛЕСЛОВИЯ

АНДРЕЙ УПИТ[14] (1877–1970)

Творческая жизнь крупнейшего латышского прозаика Андрея Упита отразила и воплотила в себе целую эпоху развития латышской литературы, начиная с конца прошлого века, когда в 1899 году был опубликован его рассказ «В бурю», и до смерти писателя в ноябре 1970 года.

Андрей Упит — это и история латышской литературы, и ее сегодняшний день, ибо его творчество, посвященное своему народу, художественному отражению его нелегкой судьбы, творчество, проникнутое идеалами социализма, существенно повлияло на развитие всей латышской советской литературы.

Андрей Упит родился 4 декабря 1877 года на хуторе «Калнини» в Скривери, где его отец был испольщиком. Уже в раннем детстве он, как и большинство латышских писателей XIX и первой половины XX века, приобщился к крестьянскому труду, прошел через все его ступени, начиная с пастушонка. Бедность родителей не позволяла как-то облегчить детскую участь, и будущий писатель сполна испытал тяжесть ежедневного подневольного, изнурительного труда, его отупляющую, не оставляющую возможности для духовного роста жестокость. А. Упит рос в патриархальной среде, где высшей мерой всех ценностей был собственный клочок земли, так и не доставшийся семье Упитов. Чтобы вырваться из этого тесного круга, проявить себя на другом поприще, нужна была большая воля и целеустремленность, которой в полной мере обладал будущий писатель.

Андрей Упит жаждал вырваться из деревни; его, как и Яниса Робежниека, героя его романа «Новые истоки», манила другая жизнь, возможность приобщиться к образованию, культуре. Детство и юность писателя совпали с эпохой, когда в Латвии бурно развивалась национальная культура, когда все наиболее одаренные крестьянские дети стремились «выйти в люди», когда формировалась латышская художественная интеллигенция, выдвинувшая из своей среды целую плеяду талантливых литераторов, композиторов, художников, театральных деятелей, считавших своей задачей выведение латышского искусства на европейский и мировой уровень культуры.

У Упита, кроме его врожденных способностей — «светлой головы», как о нем говорили окружающие, — не было никаких других условий, чтобы встать в ряд с этими людьми. Вначале он и не помышлял ни о чем большем, чем стать учителем. Но даже эта ступень давалась нелегко. Гимназий или специальных школ ему кончать не довелось. Все его официальное образование ограничилось шестью классами начальной школы. Однако было огромное желание учиться, стремление постичь вершины мировой культуры.

Школа мало способствовала удовлетворению этих стремлений. Учителем в волостной школе был довольно популярный писатель того времени Янис Пурапуке, известный своими консервативными взглядами. К ученикам он относился, как к неизбежной обузе, и совсем не старался расширить их кругозор. Способности сына бедного арендатора он оценил и извлек из них пользу — поручил перебеливать свои рукописи, а в последних классах частенько передоверял ему класс. Андрею Упиту, уже начинавшему сознавать свое писательское призвание, оставался только один путь — путь самообразования, по которому он и шел всю жизнь, не уставая расширять свои знания до глубокой старости.

В предисловии к автобиографии А. Упит обращал внимание на обстоятельства, характерные для становления латышской интеллигенции начала XX века: «На моем примере читатель увидит, каких нечеловеческих усилий и труда стоило одаренному парню из бедной семьи путем самообразования и самоистязания добиться хоть каких-нибудь знаний и приобрести литературные навыки»[15].

Упит не испугался ни труда, ни лишений. В 1897 году он перебрился в Ригу, экстерном сдал экзамен на учителя (1901) и около десяти лет учительствовал в младших классах школ городских окраин. Это время он плодотворно использовал для самообразования.

Всего 10–15 лет понадобилось молодому писателю, чтобы занять одно из первых мест в латышской литературе, чтобы стать не только одним из крупнейших латышских прозаиков и драматургов, но и одним из наиболее эрудированных, широко мыслящих критиков и теоретиков литературы, личностью, чья деятельность долгие годы оказывала огромное влияние на весь ход художественного развития в Латвии.

Не имея за плечами сколько-нибудь весомого культурного багажа и материальной опоры, он сумел быстро преодолеть провинциальную узость и идейную ограниченность своих первых литературных опытов (рассказы и повести «В бурю», «Восходящие на гору», «Корчеватели пней» и др.). Этому во многом помогла его ориентация на богатства мировой литературы. Для их освоения он наряду с немецким и русским языками, знание которых было приобретено дома и в школе, изучил также французский и английский. Благодаря этому Упит всегда был в курсе мировых культурных событий, не замыкался только в рамках насущных задач латышской литературы, а видел и учитывал перспективы и задачи общемирового культурного развития.

Определяющими в его судьбе стали события 1905–1907 годов. С тех пор как молодой учитель со скрипкой в руках присоединился к демонстрации рабочих, проходившей перед школой, он уже не отделял себя и свое творчество от судеб латышского пролетариата. Знакомство с марксизмом, работами В. И. Ленина помогло окончательно сформировать революционное мировоззрение писателя.

Период ученичества у Упита был недолгим. Осознав свое призвание писателя, он в 1908 году уходит из школы и, поселившись в Скривери, полностью отдается творческому труду.

Деятельность писателя не ограничивалась только художественной литературой, он много и плодотворно работал в области критики, сотрудничал в журналах и газетах, издавал литературно-критический альманах «Вардс» («Слово», 1912–1913). В это время начинается его деятельность как историка литературы. В 1911 году он издает «Историю новейшей латышской литературы», послужившую началом работы, занимавшей его всю жизнь. Последний, не завершенный труд писателя был также посвящен истории латышской литературы. Совместно с Р. Эгле им написан уникальный по объему материала труд — четырехтомная «История мировой литературы» (Рига, 1930–1934).

Уже в первое десятилетие после вступления в литературу А. Упит создает романы «Новые истоки» (1907), «Женщина» (1910), «Золото» (1914), сборник новелл «Маленькие комедии» (1909–1910) и другие произведения, в которых латышские читатели встретились с небывало острым и прозорливым изображением капиталистических отношений, разоблачением классовых основ общества. С произведениями Упита латышская литература включилась в решение круга проблем, волновавших всю прогрессивную мировую литературу начала века. В них писатель утверждал новый, социалистический идеал человеческих отношений.

Первые произведения писателя свидетельствовали о талантливо воспринятых и преломленных на латышской почве традициях критического реализма XIX века.

Как и у любимых русских классиков Гоголя и Чехова, в первых рассказах Упита читатель сталкивается с обыкновенными, ничем не выделяющимися людьми, с грустной иронией следит за их мелкими житейскими невзгодами. Это мир «Маленьких комедий», где впервые проявляется психологизм творчества писателя, его умение во внешне незначительном эпизоде раскрыть характер, даже создать тип.

Во всем творчестве писателя прослеживаются две существенные линии: стремление как можно глубже проникнуть в мир отдельного человека, интерес к анатомии личности и тяга к эпически широкому охвату событий жизни народа, создание портрета толпы, массы.

Первая линия наиболее полное воплощение получила в новеллах писателя. А. Упиту принадлежит ряд сборников новелл, каждый из которых содержит произведения, объединенные какой-то одной проблемой. Значительное место в творчестве писателя новеллистика занимала в 20-е годы, когда были написаны и изданы такие сборники, как «Битва ветров» (1920), «Щепки в омуте» (1921), «За вратами рая».(1922), «Метаморфозы» (1923), «Голая жизнь» (1926), «Рассказы о священниках» (1930). Порою основная проблема, волнующая писателя, отражена уже в названии сборника. Так, в книге новелл «Голая жизнь» человек поставлен перед лицом смерти, в центре каждой новеллы — борьба между жизненным инстинктом и человеческим духом, стремящимся победить страх смерти. Писатель показывает, как проявляет себя человек в такую минуту в зависимости от характера, убеждений, умения владеть собой. Его герои, борцы за свободу, революционеры самых различных народов и эпох, силой своего духа заглушают в себе инстинкт страха, предпочитают лучше умереть с поднятой головой, чем жить недостойно человека.

Упита часто упрекали в рационализме, в слишком большой приверженности суровому реализму. Да, писатель не принимал эстетики романтизма, считая, что правда жизни выше всяких романтических взлетов. Но его реализм не был сухим, лишенным поэзии. Это был одухотворенный реализм, которому подвластны и воспроизведение психологии крупных массовых движений, и проникновение в тончайшие движения простой, страдающей человеческой души. Причем в зрелых произведениях писателя глубина психологического изображения достигается не за счет внутреннего самораскрытия героев. Упит сохраняет определенный барьер между собой и героями своих произведений, в манере, близкой к чеховской, стремится дать понять читателю, что творится за этим барьером, с помощью характерных деталей, моментов внешнего поведения.

В новеллистике Упита в полной мере раскрылся его талант сатирика. Многочисленные новеллы, изображающие пустую, бездуховную жизнь мещанских, мелкобуржуазных кругов, принадлежат к лучшим страницам латышской критической прозы. В двадцатые-тридцатые годы писателя обвиняли в желчности, преувеличенно критическом отношении к действительности. Борясь за революционные идеалы, он был беспощаден к буржуазному обществу, его укладу, его лживым принципам. Формулируя свои взгляды на призвание писателя в капиталистическом мире, А. Упит подчеркивал: «…первая и главная задача настоящего художника — показывать отрицательное, так как только в борьбе с ним и через него создается ощущение возможного будущего, которое еще нужно создать и завоевать»[16].

Упит был разносторонне одаренным писателем. Большой вклад он внес и в латышскую драматургию. В его литературном наследии встречаемся и с комедией, и с драмой, и с трагедией. С 1911 по 1914 год он написал трилогию пьес — «Голос и отголосок», «Один и многие», «Солнце и мгла», — в которой впервые в латышской драматургии на сцену были выведены рабочие, основой драматургического конфликта стали конкретные проблемы революционной борьбы пролетариата. Эти произведения, во многом перекликающиеся с пьесами М. Горького «Мещане» и «Враги», — в творчестве писателя один из поворотных пунктов к искусству социалистического реализма. В них большое место занимают такие характерные для всего творчества А. Упита проблемы, как значение и место отдельного человека в революционной массе, сущность ренегатства людей, на какое-то время примкнувших к революции. К вершине творчества следует отнести трилогию исторических трагедий: «Мирабо» (1926), «Жанна д'Арк» (1930) и «Спартак» (1942), в которых проблема взаимоотношений исторического героя как отдельной личности и народных масс решалась на широком историческом материале разных эпох и народов.

Но, пожалуй, полнее всего А. Упит проявил себя в жанре романа. Он был мастером монументальных романов, почти все его произведения этого жанра тяготеют к эпопее. Некоторые романы, вначале написанные как отдельные произведения, впоследствии были объединены в циклы, которые охватывают значительные исторические периоды народной жизни. Так, например, создавался цикл «Робежниеки» (1907–1934), задуманный и осуществленный вначале как трилогия, а в законченном виде включивший в себя шесть романов. В этом цикле, особенно в романе «Северный ветер» (1921), написанном в тюрьме буржуазной Латвии, куда писатель был брошен после возвращения из Советской России в 1920 году[17], нарисована широкая, до сих пор непревзойденная картина революции 1905 года в Латвии, создан реалистический образ революционного борца Мартыня Робежниека, который стоит в ряду таких героев социалистической литературы XX века, как Павел Власов М. Горького, Пелле-завоеватель М. Андерсена-Нексе и др.

Откликаясь на выход романа «Северный ветер» на чешском языке, газета «Руде право» в 1975 году писала, что он «…занимает почетное место в ряду социальных романов мировой литературы». Среди таких произведений это одно из первых многоплановых эпических полотен, основным героем которого становится сам народ в эпоху исторических переломов. Особенностью и этого, и других романов А. Упита было обращение к судьбам крестьянства в эпоху революции.

По проблематике, высокому накалу трагизма в изображении эпохи «Северный ветер» можно сравнить с эпопеей М. Шолохова «Тихий Дон», где на своеобразном материале казачьей среды также решалась проблема исторического перелома в жизни крестьян.

Роман открывается панорамной картиной рабочего митинга на окраине Риги. Уже на первых страницах возникает образ северного ветра, сквозным мотивом проходящий через всю книгу. Революция и ветер, встречный, злой, пронизывающий. Но он неспособен воспрепятствовать бурливому прибою толпы, наоборот, прибой весело вскипает, подгоняемый снежными вихрями. В этой картине А. Упит мастерски рисует вдохновенный подъем масс, когда каждый, кого захватывает революционная волна, чувствует себя живой каплей, которая вместе с другими несется и вздымается ввысь.

И совсем иначе мотив ветра звучит тогда, когда писатель обращается к лихой године кровавой, беспощадной расправы, последовавшей за всеобщим подъемом. Теперь это злая стихия, со свистом проносящаяся по голым, ничем не защищенным полям, сеющая уныние и безнадежность.

Основное содержание романа связано именно с временным отступлением, подавлением революции, когда по городам и весям Латвии свистели казацкие шашки и нагайки, каждого, кто участвовал в революционных событиях, преследовала пуля, ждал трибунал — суд скорый и неправый, когда сотни безвинных людей только по подозрению в симпатиях к революционерам томились в сырых погребах помещичьих имений.

Это время показано писателем в романе с беспощадной правдивостью. Рядом с беспредельным героизмом и преданностью соседствуют жестокость, предательство, отчаяние. А. Упит не льстит своему народу, наряду с мужеством Мартына Робежниека, с твердой убежденностью Гайлена, даже на суде бросающим вызов неправой власти, он выводит целую вереницу подхалимов, предателей, просто прихлебателей, помогающих карательным отрядам вершить беззакония.

В романе представлено все многообразие человеческих судеб и отношений, сложность, неоднозначность поведения людей в пору репрессий.

Упит создает целую галерею индивидуальных характеров, через которые, раскрывается эпоха. По-разному ведут себя не только латышские крестьяне, оказавшиеся жертвами разгула реакции. Самих карателей Упит изображает неоднозначно. По-звериному озлобленный отпрыск баронов Вольф, упивающийся собственной жестокостью фон Гаммер готовы жечь, уничтожать, убивать не задумываясь. Иные краски Упит находит для князя Туманова, который исправно несет свою службу, но «несколько глубже разобрался в истории здешних беспорядков, в их причинах и поэтому не может быть столь неумолимо суровым и безжалостным». И на этом фоне разыгрывается личная трагедия молодого офицера Павла Ивановича. Ему глубоко отвратителен кровавый разгул, в котором он вынужден участвовать, но он не может понять психологию народа, ставшего жертвой исторической несправедливости.

С глубокой душевной болью рисует Упит разорение и опустошение латышской земли после того, как над ней пронесся черный вихрь, и вопрошает: «Зазеленеет ли еще когда-нибудь долина, засветятся ли в вышине звезды тепло и мирно?.. Человек! Что ты делаешь со своей землей и небесами!»

Но как и все творчество А. Упита, «Северный ветер», несмотря на трагизм содержания, проникнут глубокой верой в глубинные живые силы народа, устремлен в будущее. Написанный вскоре после Октябрьской революции, он пронизан мыслью о неизбежности победы идей социализма.

После 1934 года, когда в Латвии был установлен авторитарный режим, Упиту пришлось отойти от активного участия в общественной жизни. Театры перестали ставить его пьесы. Он не мог больше печатать свои проникнутые идеями марксизма литературно-критические и публицистические статьи, участвовать в создании энциклопедического словаря, печататься как теоретик и историк литературы. Писатель вынужден был сузить диапазон своей деятельности, но интенсивность его литературного труда не снижалась. Он ищет возможность участвовать в жизни народа через новые для себя темы и жанры. Создается романная дилогия «Улыбающийся лист» (1937) и «Тайна сестры Гертруды» (1939), отразившая атмосферу духовного безвременья и социальной неустойчивости, в которой Упит создает своеобразный образ Ольгерта Курмиса — «лишнего» человека эпохи, одаренного, но безвольного полуинтеллигента, не могущего ни приспособиться к окружающей его среде, ни восстать против нее.

Писатель много переводит, и большим вкладом в культуру латышского народа стал изданный в 1936 году на латышском языке «Петр I» Алексея Толстого. Этот перевод послужил Упиту импульсом для художественного осмысления жизни латышского народа в эпоху петровских войн в романной тетралогии «На грани веков» (1937–1940).

К моменту восстановления Советской власти в Латвии А. Упит пришел как зрелый мастер социалистического реализма. Поэтому крупнейшие произведения советского периода — романная дилогия «Земля зеленая» (1945) и «Просвет в тучах» (1952) — одновременно стали обобщением и завершением всех главных линий в творчестве самого Упита и органически вписались в тот круг советской многонациональной литературы, который образуют романы М. Горького, А. Толстого, М. Шолохова, М. Ауэзова и многих других выдающихся мастеров эпической прозы.

Близость к этим писателям А. Упит ощущал и сам. В период, когда писался роман «Просвет в тучах», он работал над подготовкой крупнейшего теоретического труда «Вопросы социалистического реализма в литературе» (1957). В разделе «Теория документальной прозы и художественное творчество» писатель высказал много интересных мыслей о «Хождении по мукам» А. Толстого, «Тихом Доне» М. Шолохова, «Буре» И. Эренбурга, романах В. Лациса. Все эти писатели были близки А. Упиту по своим идейно-эстетическим принципам как последовательные реалисты.

Одной из вершин романного творчества Упита стал роман «Земля зеленая», написанный в годы Великой Отечественной войны в Кстинине под Кировом. Это произведение рисует многообразную и красочную картину жизни латышского народа в 80—90-х годах XIX века. Сам Упит обозначил жанр «Земли зеленой» как культурно-исторический роман. В это определение он вложил смысл, позволяющий увидеть особенность его широких эпических полотен, их отличие от произведений многих других авторов. Для Упита в первую очередь важна сама эпоха, ее атмосфера, и поэтому он акцентирует географическую, хозяйственную и социальную структуру, причем не в описаниях и пересказах, а в веренице выразительных живых сцен народной жизни. В статье, поясняющей его концепцию, он пишет: «Церковь, кладбище, кабак, базар, волостное правление, приют, вечеринка, помещичья усадьба — это те места, где можно показать не только фигуры своего времени через видение и понимание писателя, но и сам крестьянский народ в многообразии его классов, слоев и групп, от чего и зависит культурно-историческая полнота и ценность повествования»[18]. В романе «Земля зеленая» создана целая галерея великолепных народных характеров, таких, как хозяин хутора «Бривини» Йоргис Ванагс, Анна Осис, Лиена Берзинь. Прототипами многих его героев послужили люди, окружавшие Упита в начале жизни. Покладистость и добродушие своего отца писатель воплотил в характере батрака Мартыня Упита, сохранив даже его имя. А в характере жены арендатора Осиса проступают черты матери писателя.

Источником вдохновения Андрея Упита всегда была любовь к своему народу, своей земле. Действие многих романов происходит в родных местах писателя, описанных очень точно и глубоко поэтично. Воспоминаниями детства окрашен и роман «Земля зеленая». Руководствуясь описаниями Упита, и сейчас можно безошибочно найти места, где жили его герои, пройти путями и тропами, которыми они проходили и проезжали. Описания природы родной земли придают романам писателя особую, неповторимую прелесть. Нигде не становясь самоцелью, они образуют ту неотторжимую часть художественной ткани его произведений, без которой не понять ни развития характеров, ни сущности событий.

А. Фадеев, размышляя о романах А. Упита, сказал: «Я люблю монументальную форму старого реалистического романа с его обилием социальных типов, подробными, точными описаниями быта и всего материального мира, среди которого протекает жизнь людей, где все выражено языком свободным и в то же время таким же материальным и весомым, где все прочно и устойчиво по фактуре, но тем пронзительнее и глубже, и долговечнее воздействие на душу читателя авторской большой гуманистической мысли»[19].

Творчество А. Упита уже давно вышло за пределы Латвии. Его произведения переведены на многие языки народов СССР и зарубежных стран. Языком высокого искусства они рассказывают об истории, жизни и борьбе маленького прибалтийского народа, вносят свой неповторимый вклад в развитие всей прогрессивной реалистической литературы XX века.

Вера Вавере

АНДРЕЙ УПИТ И ЕГО РОМАН «НА ГРАНИ ВЕКОВ»

-

Роман Андрея Упита «На грани веков» занимает особое место в творчестве самого автора и в развитии латышской литературы. Он во многом помогает понять сложный процесс формирования метода социалистического реализма.

«На грани веков» — лучший реалистический исторический роман во всей латышской досоветской литературе. Буржуазные писатели могли дать скрупулезное натуралистическое изображение этнографических обычаев без глубокого понимания исторической взаимосвязи или же, главным образом, надуманные и романтизированные в интересах буржуазии картины прошлого с идеализированным героем в центре. Единственным серьезным произведением в жанре латышского исторического романа до книги Андрея Упита был большой роман А. Деглава «Рига» (1911 и 1920). Но и в нем не хватает глубокого показа классовых взаимоотношений и их общественно-экономических основ.

Роман «На грани веков» в исторически правдивых, художественно ярких индивидуальных образах и многоликих массовых картинах отображает жизнь и борьбу латышского народа в период присоединения Латвии к России. Действие романа начинается в конце XVII века и охватывает период Северной войны (1700–1721), окончившейся изгнанием шведов из Прибалтики и победой русских войск. Роман завершается наступлением новой эры в жизни латышского народа — он соединяет свои судьбы с судьбами русского народа.

Понимание сложных исторических событий опирается здесь на марксистское мировоззрение. Дать точную оценку большого исторического поворота в жизни народа писателю помогли давние симпатии к русскому народу и его демократической культуре.

Еще в условиях буржуазного общества «На грани веков» яснее любого другого произведения намечает переход крупнейшего латышского критического реалиста на новые позиции социалистического реализма.

В романе наиболее четко и непосредственно показана плодотворная взаимосвязь крупнейшего латышского реалиста с русским реализмом, особенно с русской советской литературой. Это последнее наиболее монументальное произведение А. Упита в досоветский период. Художественное мастерство писателя достигло в романе высшей ступени. По художественному методу, мастерству изображения, размаху и законченности, а также по сочности и звучности языка «На грани веков» — самое выдающееся творческое достижение писателя латышского пролетариата в досоветской эпической литературе.

1

Долгий и сложный творческий путь прошел Андрей Упит, прежде чем приступить к созданию романа «На грани веков». В этом произведении воплощены принципы упитовского реализма досоветского периода: глубокий и всесторонний, проникнутый марксистским пониманием истории взгляд на жизнь народа, сознательная борьба за новое, социалистическое общество, резкое отрицание буржуазной идеологии, творческие связи с мировой, особенно русской, литературой, детализированное, исторически конкретное, правдивое и пластическое изображение действительности, многогранная и национально-колоритная галерея характеров, богатый, красочный язык.

В трудные годы ульманисовской фашистской диктатуры А. Упит обратился к историческому роману не для того, чтобы укрыться в прошлом от настоящего. Он изображал прошлое народа лишь для того, чтобы с помощью исторического материала разрешить злободневные проблемы современности. С такой целью, как мы увидим, писал он и «На грани веков».

Мысль создать исторический роман возникла у писателя еще в начале тридцатых годов. Идейный пафос вначале был тот же, что в исторических трагедиях «Мирабо» и «Жанна д'Арк». С помощью художественно обработанного исторического материала автор стремился опровергнуть идеалистически-романтическое убеждение, что не народные массы, а выдающиеся личности направляют развитие общества. Создавая трагедии, Упит прежде всего восставал против восторженного отношения философа-идеалиста английской буржуазии Карлейля к «гениальным вершителям народных судеб в ходе истории». Упит полемизирует в своем большом историческом полотне с идеалистически воспринятой ролью личности в исторических произведениях выдающихся западных романистов Вальтера Скотта и Виктора Гюго.

«Решение написать исторический роман, — замечает Упит, — возникло у меня в те годы, когда, работая над историей мировой литературы, мне пришлось наряду с другими подробно ознакомиться с сочинениями Вальтера Скотта и Виктора Гюго в этом, жанре. Все время меня прямо-таки выводил из себя романтически наивный подход к историческим темам, где отдельный, безусловно сильный индивидуум был выделен не только главным двигателем и руководителем крупных событий, но и их причиной»[20].

В годы ульманисовской диктатуры Упит ознакомился с первыми книгами исторического романа Алексея Толстого «Петр Первый». Идейно-эстетические принципы выдающегося мастера исторического эпоса совпали с исканиями и выводами Упита. Скоро он мастерски перевел на латышский язык это яркое, сложное, исторически правдивое повествование о великом преобразователе России. Переводчик был вынужден скрываться под псевдонимом Ольгерта Курмиса. В газетных аннотациях не указывалось даже это вымышленное имя.

Роман Толстого завоевал у латышского читателя невиданный успех. Первое издание было быстро распродано. Появилось второе. «Таким образом, в самые мрачные дни фашистской реакции латышские читатели получили возможность ознакомиться с одним из ярчайших произведений советской литературы», — отмечает Упит.

Роман А. Толстого во многом помог рассеять мглу национального шовинизма, напомнил о необходимости единства Латвии и России.

Влияние «Петра Первого» сказалось также на творчестве самого А. Упита. Автор романа «На грани веков» пишет:

«Одно из самых чудесных мест в произведении Толстого — встреча Петра Первого и главаря заговорщиков ливонских помещиков Иоганна Паткуля в Москве. Оно побудило меня ближе познакомиться с документами, отображающими эту эпоху в истории Ливонии, особенно в Видземе. Из этих исканий возник роман «Первая ночь»…»

«Первая ночь» появилась через год после перевода «Петра Первого» — в 1937 году. Книга вышла как отдельный законченный роман. Когда А. Упит под влиянием романа А. Толстого изучал исторические материалы, его внимание привлекли главным образом судьбы крепостных в конце XVII века: взаимоотношения латышских крестьян и немецких баронов, классовые противоречия.

Как известно, в конце XVII века, с которого Упит начинает свое повествование, Латвия стала объектом борьбы между различными захватчиками. Ее территория была разделена и находилась во владении иноземных государств. Курземе (Курляндия) была превращена в зависимое от польского короля герцогство, управляемое прибалтийскими немецкими помещиками. Латгалия превратилась в польскую колонию. Видземе (Лифляндия) и Рига, где происходят события романа, находились под властью шведов.

Видземе оставалась под игом Швеции почти сто лет, с 1629 по 1710 год. Чтобы обеспечить себе абсолютную власть, шведский король Карл XI начал борьбу с дворянством и провел несколько реформ. В начале восьмидесятых годов XVII века была проведена редукция (отчуждение) имений. У большинства немецких баронов и пасторов отняли имения и сделали их казенными. Но арендаторами имений в большинстве случаев оставили тех же баронов. В казенных имениях измерили и переоценили крестьянские земли, ввели так называемые «ваккенбухи» — списки, определявшие крестьянские повинности и налоги. Это не позволяло больше помещикам самовольно распоряжаться крестьянами. В казенных имениях положение крестьян несколько улучшилось.

Из-за этой и ряда других реформ немецкие помещики ненавидели шведское господство и мечтали о поляках, во время владычества которых в XVI веке король Сигизмунд Август будто бы издал для видземских помещиков специальную привилегию в благодарность за признание власти Польши. Правда, польский сейм не утвердил эту привилегию, но видземские помещики никогда о ней не забывали.

Особенно горячо выступал против шведов политический деятель Иоганн Рейнгольд Паткуль, имя которого часто упоминается в романе Упита. За организацию заговора видземских помещиков против шведов Паткуль был арестован и приговорен в 1694 году к смертной казни. Но ему удалось бежать. После этого он поступил на службу к польскому королю. В 1702 году Паткуль перешел на сторону Петра Первого. В 1706 году он опять попал в руки шведов и год спустя был казнен.

Эти сложные взаимоотношения между самими эксплуататорами накануне Северной войны и бесправное, ужасное положение крепостных крестьян в последний период владычества шведов в Прибалтике Упит исторически правдиво изобразил в первых двух книгах романа, которые и были опубликованы в 1937 году под названием «Первая ночь».

Сперва Упит не намеревался продолжать «Первую ночь». «Но уже к концу работы, — указывает автор, — возникло такое чувство, что исторически подхваченная идейная нить не развернута до конца, что судьба латышского народа в важные XVII и XVIII века, во время смены шведского и русского владычества требует более широкого беллетристического изображения». И тут снова на помощь пришел автор «Петра Первого». «Толстой, — пишет Упит, — навел меня на мысль начать продолжение своего повествования именно с того места, до которого он довел свое…»

Как известно, в конце второй книги «Петра Первого» показано, что через полтора года после тяжелого разгрома под Нарвой царский генерал Шереметев уничтожил значительные шведские соединения возле Юрьева, еще через некоторое время занял Алуксне и, следовательно, уже вошел в Северную Видземе. Чтобы ослабить тыл Карла XII, Шереметев, по указанию царя, захватил Северную Ливонию. При этом из царской армии дезертировали калмыки. Дезертиры производили набеги и уничтожали все, что им попадалось на пути.

Андрей Упит посылает латышских крестьян во главе с героем «Первой ночи» Мартынем Атаугой летом 1708 года к эстонской границе защищать свою землю от разбойничьих орд. «Но после того, как из этого ничего путного не получилось, — говорит автор с несколько ироническим подтекстом, — я им разъяснил, как глупа их покорность шведскому владычеству, показал всю злостность, деспотичность и алчность проводимой Карлом XII политики в Латвии, убедил крестьян добровольно вступить в армию Петра Первого и бороться «У ворот Риги», чтобы русские заняли город и завоевали всю страну».

Так три года спустя после «Первой ночи» появился новый роман — «На грани веков», который летом 1940 года, незадолго до установления Советской власти в Латвии, вышел двумя отдельными книгами: «На эстонской границе» и «У ворот Риги».

В 1950 году, составляя десятый том собрания сочинений, автор, ничего не меняя в композиции и тексте, объединил все большое историческое повествование о жизни и борьбе латышских крепостных конца XVII и начала XVIII века в один роман «На грани веков». Так было создано большое монолитное художественное полотно.

История возникновения романа Андрея Упита связана, следовательно, с одним из самых выдающихся русских советских исторических эпосов. Эта связь не случайна. К сожалению, историки латышской литературы до сих пор отмечали лишь ее фактическую, а не принципиальную сторону.

2

Роман Алексея Толстого навел Андрея Упита на мысль изобразить события в Латвии эпохи Петра Первого. Тематически оба произведения соприкасаются. Но они соприкасаются также и идейно, по своим проблемам.

В теме Петра Первого Алексей Толстой, как он сам это признает, искал «разгадки русского народа и русской государственности», понятие его сущности и основы. «Чтобы понять, — пишет А. Толстой, — тайну русского народа, его величие, нужно хорошо и глубоко узнать его прошлое; нашу историю, коренные узлы ее, трагические и творческие эпохи, в которых завязывался русский характер»[21].

Эпоха Петра Первого привлекла внимание писателя тем, что первое десятилетие XVIII века «…являет собой удивительную картину взрыва творческих сил, энергии, предприимчивости. Трещит и рушится старый мир. Европа, ждавшая совсем не того, в изумлении и страхе глядит на возникающую Россию…»[22].

Царь Петр, которого Пушкин называет «строителем чудотворным», — наиболее яркий выразитель этой эпохи. Он разрешает историческую задачу великого русского народа — выводит его на мировую арену, в боях прорубает выход к Балтийскому морю. Андрей Упит тоже хочет «разгадать» основы существования своего народа, понять предпосылки его исторического существования и развития. Райнис в своем эпосе, задуманном монументальным, — «1905-й год» — дал отдельным балладам заголовок «Большая загадка» и видел разгадку в революционном единстве латышских рабочих с пролетариатом великой России. Ту же проблему, только в историческом разрезе, выдвигает Андрей Упит в романе «На грани веков». Автор помогает своему герою Мартыню Атауге, который и руководил полным приключений походом к эстонской границе, понять, что этот путь не был настоящим. Верный путь — идти вместе с русским народом, а не со шведами и поляками, не с балтийскими баронами.

И отважный кузнец из Приедайне добровольно вступает в армию Петра Первого, чтобы отогнать от Риги шведов, чтобы под защитой нового мощного Русского государства землю его никогда не топтали иноземные захватчики, чтобы установился мир и народ был огражден от физического уничтожения.

Северная война стала поворотом в жизни латышского народа. Старинная традиционная дружба с русскими приобрела государственную основу, судьбы латышского народа политически, экономически и культурно были связаны с великим русским народом и государством. Россия получает жизненно необходимый выход к Рижскому заливу, а Латвия — защитника против иноземных захватчиков, широкий рынок и верного друга в лице самого русского народа.

Конечно, крепостной Мартынь имел обо всем этом туманное представление. Он лишь чувствует мощь новой России, видит непрерывно идущие по берегу Даугавы войска — хорошо обученные и оснащенные, дисциплинированные и отважные. Вскоре после войны вновь очутившись в Риге, измученной во время осады голодом и чумой, Мартынь видит, что город живет, что в порту кипит работа, потому что расширились торговые связи с внешним миром, а из России поступают разные товары, И хорошие ремесленники здесь ценятся на вес золота.

Разорившийся мелкопоместный помещик поляк Крашевский, чудак и просветитель крестьян, говорит Мартыню:

«Да, с русским царем уже не шути, удивительные дела он вершит. Страна у него необъятна и богата, не ленись только нагибаться и поднимать то, что валяется под ногами. И он учит лежебок, не жалея палок, а голов и того меньше. Бороды боярские долой, долгие полы долой, баричей — за границу учиться труду, ремеслу и ратному искусству, горожан и мужиков в солдаты, церковные колокола на пушки. Попы вопят о пришествии антихриста, но поделать с ним ничего не могут. Петр уже отнял у турок Азов, выгнал из Карелии шведов, среди невских болот заложил новый город, туда уже идут голландские и английские корабли. Скоро может наступить такое время, когда он изгонит шведов со всего Балтийского моря».

Некоторое время Мартынь тоже верит, что с господством Петра наступит новый порядок, крепостным станет легче. Но затем он видит, что прогнанные шведами помещики возвращаются в свои дворцы, получают обратно свои привилегии. Над спинами крестьян снова свистит господская плеть, а драгуны Петра помогают баронам сводить счеты с каждым непослушным крестьянином.

Мартынь и его друзья уже не надеются получить свободу от русского царя. Они вспоминают, чему учил их в окопах на подступах к Риге украинский крестьянин в солдатской шинели.

— Ниякой свободы, браток, не буде и в городи, поки моими не станут Киев, Полтава и Петербург, поки польский мужик не здобудэ Варшаву, а ты оцю саму Ригу.

В конце романа кузнец уходит в Ригу с сознанием, что свободу трудового человека еще нужно завоевать и осуществят это будущие поколения. Автор заканчивает роман предсказанием, что Рига, и леса, и дороги, и вся земля будут когда-нибудь в руках таких людей, как Мартынь Атауга и его маленький приемный сын Пострел.

Андрей Упит и Алексей Толстой одинаково понимают задачи исторического романа. Вооружившись глубоким и верным марксистско-ленинским пониманием прошлого, они хотят, чтобы читатель яснее увидел достижения сегодняшнего дня. Оба писателя смотрят в прошлое с точки зрения настоящего. Царь Петр Толстого и кузнец Мартынь Упита — люди своей эпохи и своего класса. Но их эпоха велика и значительна. Она представляет собой исторически необходимую ступень на пути к настоящему.

Некоему литератору, считавшему «Петра Первого» романом, посвященным исчезнувшему прошлому, Алексей Толстой ответил: «Исторический роман не роман об отжившем. Это повествование о настоящем, точнее, о том наследии предков, которое пережило века и стало нашим достоянием. Писать романы только об отжившем неинтересно»[23].

Говоря об освещении прошлого в историческом романе, Андрей Упит отмечает: «Побуждение к исследованию прошлого вызывается обычно общественными условиями настоящего. Мы наблюдаем вокруг себя и положительные и отрицательные явления различного масштаба, которые могут быть поняты и освещены лишь в историческом разрезе, когда найдены их корни в недалеком или отдаленном прошлом». И тут же, говоря о создателе исторических романов, Упит продолжает: «Даже углубляясь в самое далекое прошлое, он исходит из настоящего, из последнего звена в длинной цепи развития и показывает ту эпоху в свете изучения настоящего, давая понять его органические связи со всем, что пришло после».

А. Толстой тоже указал, что работа над романом «Петр Первый» прежде всего означала для него «…вхождение в историю через современность, воспринимаемую марксистски»[24].

Во второй половине тридцатых годов, когда в наполненной угаром национального шовинизма атмосфере нельзя было вымолвить ни одного слова признательности русскому народу, одним из главных и насущнейших требований стало напоминание об исторической связи латышского и русского народов, о том, что латышский народ может существовать и развиваться лишь вместе с русским народом, ибо ему не по пути с гитлеровской Германией потомков баронов-грабителей. И это Упит сказал своим романом в годы ульманисовской диктатуры, доказав, что передовой социалистический писатель может охватить в историческом материале современные проблемы, связать историю с настоящим, бороться за настоящее и будущее.

Когда Андрей Упит писал «На грани веков», он ощутил такую же потребность в реалистическом изображении прошлого, как Алексей Толстой и другие писатели Советского Союза, где сразу после Октябрьской революции, особенно в тридцатые годы, бурно расцвел жанр исторического романа. Эта потребность вызывалась желанием помочь настоящему верным реалистическим изображением исторических событий и выдающихся личностей.

Алексей Толстой писал свой роман под влиянием победы Октябрьской революции. Упит работал над своей книгой в стране капиталистической диктатуры, но тоже после Октябрьской революции. 1917 и 1919 годы научили его глубже понимать революционность русского народа, его великую освободительную роль в истории человечества. Поэтому он мог смелее направить своего Мартыня на правильный путь. Следует помнить, что в период создания романа русский народ сбросил с себя ярмо эксплуатации, сверг царя, помещиков и капиталистов, стал народом советским. Проповедовать в таких условиях общий путь с русским народом означало призывать к коммунизму. То, о чем А. Толстой мог говорить открыто, А. Упит должен был утверждать иносказательно.

Оба писателя строго придерживаются реалистических позиций, точно соблюдают историческую подлинность. Они отказываются от идеализации и модернизации исторических героев, чем так охотно занимаются романтики. Толстой, изображая царя Петра как смелого и дальновидного созидателя новой России, как выдающуюся, титаническую и прогрессивную личность, в то же время его не идеализирует. Царь был и остается защитником помещиков, не облегчающим участь крепостных крестьян, но порой делающим ее еще более тяжелой. С помощью художественных образов и картин Толстой подтверждает правильность ленинского тезиса о том, что Петр «ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства»[25].

Хотя Андрей Упит нигде художественно не изображает Петра, а лишь дает его публицистическую характеристику или же упоминает о нем в пересказах хронологических событий, писатель представляет себе личность и историческое значение царя так же, как Толстой. В романе «На грани веков» русский царь нигде не показан как друг латышского народа, но его завоеваниям и деятельности придается прогрессивное значение. Упит называет Петра «одним из крупнейших политических и государственных деятелей и психологически наиболее притягательной личностью в мировой истории».

Подчеркнув значение выдумки, воображения и смелой фантазии при создании исторического романа, оба писателя в то же время отмечают, что необходимо собирать материал, заниматься научными исследованиями. Многие годы А. Толстой искал в архивах документы петровских времен, внимательно изучал их и, по признанию советских литературоведов, опередил даже историков.

Заслуга Упита перед историей Латвии в том, что он разоблачил легенду про «добрые шведские времена». Латышские буржуазные историки того времени всячески восхваляли владычество шведов в Видземе. Андрей Упит не отрицает прогрессивного значения проведенного в период царствования короля Карла XI отчуждения имений, введения «ваккенбухов» и других реформ. Он наглядно показывает различие положения крестьян в казенном имении Лапмуйжа и в принадлежавших немецким баронам Атрадзе и Приедайне. Но по ходу романа классовый характер этих мер выясняется все больше. И приедайнский кузнец понимает, что редукция имений и реформы проведены не для того, чтобы улучшить положение крестьян, а чтобы обессилить местных немецких помещиков, а плоды крестьянского труда передать в руки шведского монарха. «Барин барину глаз не выклюет», но «если на два едока одна миска, то иногда и выклюет», рассуждают крестьяне. Изданный Карлом XII закон о жестоких наказаниях крестьян, противящихся помещикам, уничтожает последние остатки веры Мартыня в шведский «гуманизм».

Документальную правдивость романа Алексея Толстого подчеркнул и Упит, отметив, что его «следует причислить к числу тех немногих произведений мировой литературы в жанре исторического романа, в котором документально историческая правдивость органически сочетается с богатой фантазией художника эпического размаха». Это можно сказать и о романе самого Андрея Упита. Художественно роднит произведения писателей язык их романов. Возможны, как известно, два противоположных, в равной мере ошибочных направления — архаизация языка и его модернизация. Вначале советскому историческому роману пришлось особенно бороться с архаизацией. Писатели, пытаясь отобразить языковой колорит соответствующей эпохи, порой слишком увлекались поисками старых, забытых слов, различных варваризмов и вульгаризмов, некритически относились к старинной разговорной речи и таким образом впадали в языковой натурализм. Это такая же ошибка, как и загромождение различными историческими бытовыми деталями, этнографическим реквизитом.

В «Петре Первом» очень силен колорит языка эпохи, но роман без нужды не архаизирован, не стилизован. Устаревшие слова употребляются весьма осторожно, главным образом лишь там, где они нужны для обозначения старинных орудий, оружия, одежды или какого-нибудь архаического предмета и обычая. Между языком автора и речью действующих лиц нет принципиальных различий.

«Мой «Петр Первый» написан языком вполне современным, — отмечал А. Толстой. — Архаизирована лишь тональность речи. Было бы реакционно в наше время прибегать к древнему исключительно языку, даже в историческом повествовании. Тональность архаизировать — это другое дело…»

А. Толстой следовал принципу, сформулированному еще основателем исторического романа Вальтером Скоттом, который тоже выступал против архаизации и модернизации языка.

Этим традициям классического исторического романа последовал и Андрей Упит. В романе «На грани веков» писатель использовал основной фонд запаса слов латышского языка, отбирал слова, которые народ употреблял столетиями. В романе встречается ряд менее знакомых современному читателю слов, но они употреблены для обозначения старинных орудий труда или архаических явлений. Нет германизмов даже в беседах немецких баронов с крестьянами. Автор не позволяет им ломать и уродовать народный язык, как это было обычным в тогдашней латышской литературе. Порой подчеркнуто эстонское произношение Мегиса. Колорит языка эпохи воссоздан с помощью конструкции народной разговорной речи, коротких, обрывистых, лаконичных фраз, метких афористичных выражений, близких народным пословицам и поговоркам. Язык романа родствен латышскому фольклорному стилю, выразительным средствам народных песен.

Как и Толстой, Упит различными приемами архаизирует лишь тональность и стилистическое звучание языка.

3

Роман А. Толстого «Петр Первый» М. Горький назвал первым «настоящим историческим романом» в советской литературе. Алексей Толстой ярко и мастерски применил принципы социалистического реализма в историческом романе. То же совершил и Андрей Упит.

Со времен столыпинской реакции он шел вперед без колебаний, все резче отмежевываясь от буржуазной идеологии. Идя вместе с латышским пролетариатом, А. Упит шел одним путем с М. Горьким, А. Толстым и другими выдающимися русскими советскими писателями. Они были его соратниками, товарищами по совместной борьбе.

Марксистско-ленинское понимание истории, тесная связь с жизнью и борьбой народа укрепляют в советском историческом романе правдивое, объективное, конкретное отображение исторического прошлого в его революционном развитии. Писатели обращаются к наиболее знаменательным эпохам в жизни народа, отличающимся мощным массовым движением, к монументальным историческим эпопеям.

Все эти существенные качества советского исторического романа отличают и роман «На грани веков», тоже написанный после победы Октябрьской революции. Творчество Андрея Упита в двадцатые и тридцатые годы в буржуазной Латвии ни в коем случае нельзя отрывать от Октябрьской революции, завоеваний советского строя в Латвии в 1919 году.

На протяжении всего романа чувствуется, что латышский народ — это закованный в колоду великан, который когда-нибудь сломает кнуты и дубины, разорвет оковы и свергнет власть баронов. Противоречия двух антагонистических классов — крепостных и помещиков — составляют главный конфликт романа. Индивидуальные мотивы, по которым против имения восстают отдельные крестьяне, Мартынь Атауга и его отец Марцис, Друст и Криш, Мильда и другие, превращаются в социальные. Углубляясь и переплетаясь, они охватывают всю систему феодальной эксплуатации.

Чтобы выяснить художественный метод писателя, очень важно сравнить «На грани веков» с историческими эпопеями «Земля зеленая» и «Просвет в тучах», написанными в советские годы. Здесь нет никакого принципиального различия в понимании и художественном освещении изображаемого исторического материала, в общественных намерениях автора и их воплощении в художественные образы. Можно отметить лишь, что в последних произведениях еще выше художественное мастерство, еще значительнее глубина проникновения в исторический материал, пластичность изображении, богатство языка, еще яснее идейная направленность. Но это лишь различия в идейной зрелости и художественном мастерстве, а не в методе. Это относительные, не принципиальные различия.

Весьма знаменательно, что общие для всех трех исторических эпопей Упита элементы чувствуются уже в основных линиях сюжетов и в главных положительных характерах. Мы можем обнаружить в романе «На грани веков» зародыш «Земли зеленой» и «Просвета в тучах». Конечно, нельзя упускать из вида различий в изображаемых исторических эпохах, которые определяют воссоздание характеров и образование сюжета.

Главные положительные герои и романа «На грани веков», и «Земли зеленой» уходят из деревни в Ригу. Во всех трех романах Рига воспринимается как центр экономической и идейной жизни и развития латышского народа, как знаменосец прогресса будущего. Город, следовательно, поставлен выше деревни. Это еще со времен «Новых истоков» отличает А. Упита от так называемых крестьянских писателей.

В романе «Просвет в тучах» показано, что происходит в Риге с героями «Земли зеленой» — Андреем и Анной Осис и Андром Калвицем, как они входят в трудовой и боевой коллектив городского пролетариата, обретают классовую сознательность и вступают в борьбу за социальную свободу. Если бы автор продолжил «На грани веков», то в образах Друста, Мартыня Атауги, Марциса, Мегиса, Пострела и Инты он разрешил бы по существу психологически родственную тему, но раскрывающуюся в условиях XVIII века, в период распада феодализма и образования капитализма.

В романе «Просвет в тучах» ярко подчеркнуты и противопоставлены друг другу две Риги: пролетарская и буржуазная. Они ясно обозначены в романе «На грани веков». В соответствии с общественно-экономическими условиями того времени они показаны здесь как немецкая бюргерская Рига и Рига латышских трудящихся. Показывая трудовую Ригу, автор большое внимание уделяет порту. Там уже в начале XVIII века ярче всего видны первые ростки латышского рабочего класса.

Андрей Упит — непревзойденный в латышской литературе пейзажист Риги. Чудесные, насыщенные красками и деталями пейзажи Риги встречаются и в романе «На грани веков». И здесь писателю больше всего по душе пейзаж трудовой Риги. Взволнованно, порой с наивным любопытством наблюдает Мартынь Атауга суда на Даугаве и в порту, загнанных извозчиками лошадей, толчею на улицах и разнообразие товаров в магазинах, лица ремесленников, рабочих, торговцев.

Упит очень любит Ригу. Эта любовь зародилась давно и с годами возрастала все больше.

Мартынь Атауга своей суровостью, упрямством и гордостью, за которыми скрываются внутренняя застенчивость и сердечная теплота, больше напоминает Мартыня Робежниека из «Шелковой сети», чем Андрея Осиса из эпопеи советского периода. С теми же резкостью и осуждением, с какими относится тот к мещанской семье Янсона, противопоставляет себе Мартынь бюргерскую семью Альтхофов, в которую вошел после женитьбы его брат Юрис, став «липовым» немцем Георгом Атогеном и одним из родоначальников латышской буржуазии.

Уже в романе «На грани веков» мы встречаем и первообраз Анны Осис. Это — Друстова Инта, очень колоритно, с большой внутренней симпатией автора очерченный образ. Упит разрешает одну проблему: пробуждение безжалостно угнетенной, трудящейся женщины, которая смело включается в борьбу вместе с мужчинами. Инта с отрядом Мартыня идет на войну, проявляет удивительную храбрость и выносливость. Дочь Друста, ненавидевшего помещиков, умеет себя защитить. Перед нами — яркий образ женщины-борца.

Много общего и во внешнем и внутреннем стиле всех трех исторических эпопей. В романе «На грани веков» уже чувствуется спокойное и уравновешенное, но одновременно гибкое повествование, позволяющее создать точный, ясный и рельефный рисунок и пластичность изображения, столь характерные для «Земли зеленой» и «Просвета в тучах». Быть может, именно к стилю больше всего относится убежденность автора в том, что в романе «На грани веков» он «последовательнее и дальше отошел от романтизма с его восторженно слащавой пылкостью и сентиментальностью», чем в предыдущих произведениях.

Особое место в романе занимает один персонаж, при появлении которого автор не может сдержать уничтожающую антипатию. Это молодая баронесса Шарлотта-Амалия фон Геттлинг. Для нее автор не жалеет черных красок. Ее нос напоминает птичий клюв, пальцы скрючены, словно когти ястреба-стервятника, почуявшего вблизи добычу…

Так гневно и безжалостно Упит до сих пор не изображал ни одного из своих героев. В Шарлотте-Амалии он собрал в фокус все моральное и физическое уродство прибалтийских баронов.

Алексей Толстой считает внешний стиль — язык и композицию — проявлением внутреннего стиля. Под последним он подразумевает до конца выясненное идейно-художественное отношение к изображаемому материалу. Общие основные черты стиля всех трех исторических эпопей Упита обнаруживают общие идейно-эстетические позиции писателя. У каждого романа есть и свои существенные стилистические особенности. В романе «На грани испои» повествование проходит через множество резких сюжетных поворотов. Элементы авантюрности особенно ярко проявляются в «Первой ночи», когда Мартынь с друзьями громит имение Приедайне во время свадьбы насильно выданной замуж Майи Бриедис и ловит в лесу самого барона. Но это связано с изображаемой эпохой, ее своеобразием, со стихийной природой самого протеста крестьян.

Следует указать и на одно важное различие между романом «На грани веков» и историческими романами Алексея Толстого и многих других советских писателей. Это относится к композиции произведений, к системе образов.

Исследователи русской литературы считают одной из самых характерных черт советского исторического романа то, что в его центре обычно находится определенная историческая личность. У А. Толстого это Петр Первый, у О. Форш — Радищев, у А. Чапыгина — Степан Разин, у В. Шишкова — Емельян Пугачев и т. д. Показывая жизнь и борьбу этих героев, писатель раскрывает эпоху, более или менее широко изображает народное движение. У Андрея Упита таких исторических действующих лиц нет. Центральная фигура романа «На грани веков», носитель главной идеи — вымышленный герой Мартынь Атауга. Сталкивая его со многими другими персонажами, с представителями различных общественных прослоек и взглядов, писатель раскрывает исторические черты эпохи, показывает их и в сложных, острых классовых противоречиях, и на красочном бытовом фоне. Исторические личности, как например, Петр I, Карл XII, Паткуль и другие, не изображены непосредственно, они упоминаются в пересказах хроники или диалогах действующих лиц.

В романе «На грани веков» (а затем и в «Земле зеленой», и в «Просвете в тучах») Андрей Упит опирался на традиции классического исторического романа Вальтера Скотта, Бальзака, Гюго, Пушкина, Гоголя, Л. Толстого, выдвигая в центр повествования не исторические, а выдуманные персонажи. Эти традиции позволяют и в историческом романе всесторонне показать простых людей — представителей широких народных масс, не отмеченных ни в хрониках, ни в других документах, но оставшихся в памяти народа. Вместе с тем роман дает более всестороннюю картину народного движения соответствующей эпохи. В центре внимания автора — отношение самого народа к правителям Карлу XII и Петру I, к господствующему классу помещиков.

В широком эпическом изображении Мартынь вырастает в монументальную фигуру, которая воплощает в себе лучшие черты латышского крепостного крестьянина того времени и, вместе с тем, всего латышского народа, выражает его национальный характер. Одна из самых симпатичных черт этого образа — искренняя дружба Мартыня с представителями других народов. Мартынь упрям и горд. Состязаясь с русскими кузнецами в царской армии, он защищает честь латышских ремесленников. Он ненавидит так называемых «липовых» немцев, но не чувствует ни малейшей ненависти к другим национальностям. Он жестоко воюет с калмыцкими ордами, но лишь потому, что эти мародеры убивают, грабят и разоряют. Лучший друг Мартыня — эстонец Мегис. У вольнодумного философа, бывшего помещика поляка Крашевского он учится глубже понять классовую сущность дворянства. В окопах под Ригой рядом с ним — украинский солдат. Вместе с приедайнским кузнецом ищет он справедливости для угнетенного трудового человека. Чувство доверия испытывает он и к русскому офицеру Плещееву, такому человечному с солдатами. В то же время, однако, он критически относится к философствованию либерального помещика. Немецкие бароны в Латвии отнюдь не отождествляются с немецким народом.

Атмосфера дружбы народов, которой окружены главные действующие лица романа «На грани веков», — еще один существенный момент, подтверждающий социалистический реализм этого произведения.

Пролетарский писатель Упит, конечно, должен был критически отнестись к идеалистическим традициям Вальтера Скотта, которому исторические события служат лишь фоном для показа индивидуальных судеб вымышленных персонажей, чье изображение привлекает главное внимание автора. В противоположность этому для Упита основная проблема — это сама эпоха, ее направленность и значение в жизни не только Мартыня, но и всего латышского народа. Исторические события для Упита не фон, а направляющая сила сюжета. Поэтому роман «На грани веков» ни в коем случае нельзя рассматривать как беллетризацию истории.

Карл Краулинь