На седьмой день: рассказы

Какое было время... Ах, какое замечательное было в р емя ...

Во-первых, мы были на двадцать лет моложе, а следовательно – намного сильнее и глупее. Жизнь казалась нам захватывающей авантюрой, и то, будет ли она вдобавок еще счастливо-веселой, а дружба, ее крепившая, – верной и вечной, зависело, на первый взгляд, только от нас...

Во-вторых, незадолго до описываемых событий мы жили в Италии, на берегу самого синего-синего моря, которое называлось Тирренским. Умирающий декабрь и на этих берегах – не подарок, но мы помнили жаркий молодой сентябрь, октябрь с его уже равнодушным и уставшим солнцем и сменивший его теплый, ласковый и пожилой ноябрь, месяц-пенсионер. Истома гостеприимной итальянской осени до сих пор иногда накатывает на меня приятной волной.

К декабрю мы продали все «командирские» часы, фоторужья, все простыни и полотенца, армейские погоны, презервативы и даже пионерские значки. Деньги ушли, не прощаясь.

Американское консульство на виа Венето нас не беспокоило. Если бы мы не видели, что ежедневно кто-то из собратьев-беженцев счастливо помахивает документами на въезд в США в городском скверике (это называлось «получить транспорт»), то можно было бы подумать, что консульство вообще прекратило работу. Мысли о том, чтобы остаться в Италии или уехать в открытые Канаду или Австралию, нами отгонялись как крамольные. Эмиграция в Штаты представлялась завершением первого жизненного этапа, этапа интересного, но черно-белого. Цветной многосерийный второй этап мог начаться только с Америки. Других стран не существовало.

– Почему ты едешь в Америку, Алессандро? – спрашивал меня старик-итальянец, владевший пиццерией на виа Франча в Торваянике, у которого я подрабатывал время от времени. – Оставайся в Италии. Ты молодой и сильный. Это чудесная страна, пока ты молодой и сильный.

– Потому что Америка – это страна неограниченных возможностей! – отвечал я на чудовищном итальянском. – Равных возможностей для всех...

– Такой страны нет, – качал головой старик. – Не бывает такой страны. Бывает, что ты – молодой и сильный, а потом становишься старым и слабым. По-другому не бывает. Так происходит в любой стране...

С отъездом друзей я все чаще наведывался к нему. Старику было скучно. Работавшего у него племянника откуда-то с юга он называл «фильо ди путана», что, наверное, можно перевести как «сукин сын». Племянник завел себе девицу в Риме и днями не являлся на службу. Впрочем, делать в пиццерии на самом деле было нечего. Оказавшиеся в «отказниках» эмигранты, в страхе перед неизвестностью, к зиме стали экономить на всем, а местные жители заглядывали сюда изредка. Я мыл розовых курей и обсыпал их всякими травами. Потом старик засовывал их в гриль и начинал уговаривать меня не ехать в Америку.

30 декабря 1989 года сотрудники американского консульства, очевидно, делали уборку, нашли наши бумаги и прислали новогодний подарок – транспорт на 11 января. Я пришел к старику, поздравил его с Новым годом и подарил последний пионерский галстук.

– Прендо куэсто, грацие, – сказал он. – Это я возьму, спасибо.

– Через одиннадцать дней я уезжаю, – сказал я, повязывая ему галстук.

– Напрасно, – отозвался он. – Америка – сумасшедшая страна. Я там прожил почти восемь лет. Италия – тоже сумасшедшая страна. Но здесь у людей душа умирает одновременно с телом. А там – раньше...

Я надолго забыл того старика и даже его имя. Имя так и не вспомнил, а вот его слова вспоминаю от случая к случаю. Недавно я оказался в Остии, в аэропорту Леонардо да Винчи, километрах, кажется, в десяти от Торваяники. У нас было минут тридцать между самолетами. Взлетев над морем, мы сразу же попали в сильную облачность, и я не увидел Торваяники. И вообще ничего не увидел, кроме серо-молочной мглы. Но потом самолет набрался храбрости и рванул вверх, и вскоре солнечные лучи, ликуя, ворвались в салон, и лайнер плавно поплыл по голубому океану над Атлантическим – туда, где я теперь живу, дышу, надеюсь и помню, где хорошо и комфортно моему телу. Вот только душа, похоже, действительно порой чувствует себя неважно и стремится в другие измерения, где ей не так тесно.

Коль смогли бы они жить в согласии – душа и тело – вот бы чудесно было... Но так, наверное, не бывает. Как сказала когда-то моя любимая Токарева: «Создатель фасует справедливо – или одно, или другое...»