На вулканах

В сущности, никакой опасности не было. Однако нам пришлось вспомнить о существовании внешнего мира, о том, что нельзя же вечно сидеть, отгородившись от всего. Пришла пора выходить отсюда, вновь окунуться в пургу, попытаться найти станцию канатной дороги, а если не получится, то хотя бы перебраться на южный склон, по которому можно без особого риска выйти в конце концов в обитаемые места.

Мы собрали вещи и вылезли наружу. Ветер в один миг облепил нас снегом. Ледяные пластинки тумана приклеились к лицу. Фанфан двинулся первым, остальные за ним, вовсе не уверенные, что он знает дорогу. Свежий снег проваливался под лыжами, мы то и дело спотыкались на крутом склоне; приходилось держать против ветра, направление которого служило единственным ориентиром. Вулкана Этны не существовало, грота никогда не было - остался только белесый холодный вихрь, норовивший унести нас. Мы продолжали тащиться наугад.

К середине дня мы куда-то пришли Внезапно снег под лыжами сменился твердой землей, вихри исчезли, пространство вокруг как-то раздвинулось, и мы очутились на вулкане. Он опять был здесь: пепельные просторы, потемневшие от дождей, печальные лавовые поля, клочья дымного султана, прибитые к середине склона и вьющиеся у самой земли, лишенные солнца далекие равнины посреди серого, ненастного дня, а главное - грандиозная гора. Она не просто возвышалась над Сицилией, казалось, кто-то долго и упорно насыпал ее здесь, пока она не достигла такой высоты, что украсилась снегом.

Позднее мы с Ноэль опять приехали на Этну. Был конец лета. Мы побродили между кратерами, стараясь держаться в стороне от экскурсантов. Погода стояла прекрасная. Снежные поля, покрытые коркой и занесенные пеплом, стали невидимыми. Было странно вспоминать, как мы когда-то тут отсиживались в ледяном туннеле. Этна превратилась в обычный вулкан и лишь богатый опыт восхождений говорил нам что она все-таки принадлежит к миру гор: это можно было заметить по тому, как разрежен был воздух, как бил в лицо ветер, напоминая о близости вершин, и как нависали над бездной глыбы, каких не встретишь на равнине. Мы долго смотрели на зияющую пасть зверя, на его огнедышащие ноздри. Потом бегом спустились вниз.

Через несколько дней, уже вернувшись во Францию, мы узнали, что на том самом месте где мы стояли, от взрыва погибли десять туристов. Нам опять повезло, как тогда - зимой, в пургу. Теперь мы запомним, что Этна - считать ли ее вулканом или горой, при буйстве непогоды, сглаживающей склоны, или кипении подземной лавы - всегда таит грозную мощь, о которой никогда нельзя забывать."

Глава одиннадцатая,

в которой вновь говорится о работе вулканологов в зимних условиях и о том, как во время извержения 1971 г. власти пресекли попытки отвести в сторону поток лавы, разрушившей часть городка Форнаццо; где автор просит прощения за бесконечные отступления и кое-что сообщает об извержениях этнейского типа.

Зима на Этне... Я говорил уже о том, что вулканолог должен по возможности вести наблюдения непрерывно. Целыми днями, неделями, а то и месяцами находиться в непосредственной близости от очагов извержения задача сложная, связанная с необычно высокой физической нагрузкой не только для мускулов и нервов, но и для легких и сердца. И спустя некоторое время человеку необходимо отдохнуть, иначе он не сможет должным образом работать.

Этот отдых, который следует за кратким - суточным или двухсуточным пребыванием во враждебной атмосфере извержения, включает в себя не только сон, восстанавливающий работоспособность, но и обязательное горячее питание, не реже одного раза в сутки, и, кроме того, нервную разрядку, то есть возможность поговорить, поспорить, почитать, написать что-нибудь, поразмыслить, сыграть в шахматы, послушать анекдоты. Когда тепло, то на Этне отдохнуть ничуть не труднее, чем в любом другом месте, если только ты не забрался слишком высоко или слишком близко к полюсу: на нашей Монджибелло летом можно сидеть несколько недель без перерыва. Так, например, на Эрта-Але в декабре-январе температура даже ночью не опускается ниже +20oС. Внутри огромного кратера, всего в нескольких шагах от озера кипящей лавы, можно просто растянуться на гладкой базальтовой плите и уснуть под балдахином звездного неба. Ни единого разу мы не спали там в палатке, как и на Мерапи, за исключением сезона дождей. Та же картина наблюдалась и когда новорожденная Ардукоба давала представление на берегу озера Ассал. За неделю мы всего раза два ставили палатку. Но одно дело сидеть в палатке сутки, а другое недели напролет. Это тяжело, порой невыносимо. Такое случается на Эребусе. А также на Этне - с декабря по апрель.

Впрочем, интересные вещи на Этне приключаются не только летом, но и зимой. Пока лава не разрушила нашу "Оссерваторио Этнео", мы часто пользовались ею как приютом. Уж и не сосчитать, сколько зимних недель просидели мы в ней за те двадцать лет, что северо-восточная бокка работала как заведенная. Но с тех пор, как в 1971 г. наша обсерватория скрылась под слоями лавы, зимние экспедиции на Этну стали технически намного сложнее.

Начавшееся в марте и продлившееся до самого июня извержение 1971 г. было одним из самых крупных за последние пятьдесят лет. Его можно с полным правом сравнить с извержением 1928 г., разрушившим Маскали, с событиями 1950-1951 гг., когда лава от верхнего края Валле-дель-Бове дошла до Мило и Форнаццо, а также с мощным прорывом лавы в 1964 г., до неузнаваемости изменившим внешний облик вершинного кратера и затронувшим западный склон самый малонаселенный из всех.

Извержение 1971 г. началось примерно на отметке 3000 м, на южном подножии верхнего конуса, где раскрылось несколько коротких параллельных трещин в направлении север-юг. На трех из них появилось несколько отверстий, из которых под большим давлением стали вырываться газы, а также бомбы и куски шлака, вскоре насыпавшие вокруг каждого жерла отдельный конус, или скорее кольцевую стенку высотой от 10 до 20 м. Лавы, лишившиеся своих газов в результате этого бурного выхода, двинулись вниз и прошли более 3 км, поглотив на своем пути старую обсерваторию и верхнюю станцию канатной дороги, чуть не зацепив на высоте 2500 м и промежуточную станцию, спасенную, как я уже рассказывал, исключительно благодаря предприимчивости Орацио Николозо и его умению управлять бульдозером...

Первая стадия извержения продолжалась два месяца. После этого внезапно раскрылись новые трещины, протянувшиеся на несколько километров в направлении северо-северо-запад. Они косо прошли по верхней оконечности Пьяно-дель-Лаго и от края до края прорезали Валле-дель-Бове. Как и раньше, магматические газы вырвались под давлением из жерла, открывшегося у южного подножия терминального конуса, но лава вышла на поверхность гораздо ниже, на отметке 1800 м, проделав часть пути под землей, по новым трещинам. Лавовые массы вынырнули в чаще леса, сохранив температуру выше 1000oС и двигаясь со скоростью, представлявшей реальную угрозу для расположенных ниже селений.

Смотреть на это было жутковато. Сосны, продержавшись долгие минуты посреди лавы и насквозь иссушенные ее жаром, вдруг вспыхивали как факелы; или штук шесть огненных языков синхронно переваливало через край трещины и устремлялось вниз по склону параллельными ручьями. Примерно на километр ниже они сливались, образуя единый гигантский поток шириной метров пятьдесят и толщиной не меньше сорока, который, несмотря на значительную потерю температуры, продолжал двигаться со скоростью пешехода.

Слияние было обусловлено рельефом. На пути потока стоял высокий гребень, имевший выемку, в которую и устремлялась огненная река. Вырвавшись из нее, она растекалась на километр, затопляя все вокруг. Медленно и неотвратимо лава прошла сквозь сосновый лес и оказалась среди садов и виноградников, угрожая Форнаццо, кольцевой дороге, проложенной вокруг Этны, и низлежащим поселкам.

Некоторые дома уже рухнули. Как зачарованные смотрели мы на лаву, подползавшую к невысокой стенке, огораживавшей виноградник или сад в пятидесяти-ста шагах от дома. Стенки как будто вовсе не существовало: лава слегка напирала, и стенка валилась. Поток не увеличивал скорость, продолжая ползти столь же медленно и неумолимо.

Столпившись метрах в пятнадцати-двадцати впереди надвигающегося потока лавы высотой в два, а то и три человеческих роста, люди молча наблюдали. Жители городка, соседи, пара священников, пять-шесть карабинеров... Обитатели Этны хорошо знают, что рано или поздно поток иссякнет, и они надеются, что и на сей раз лава остановится, не дойдя до них. Хозяева ближайших домов стряхивают с себя оцепенение, охватывающее при виде медленно надвигающегося огня, и начинают суетиться, стараясь спасти, вынести из дома все, что только можно снять с места: в первую очередь, естественно, мебель, а потом - двери, оконные переплеты, краны, трубы, черепицу, дрова...

Через два часа, одолев 50 м от ограды, поток наползает на дом. Стена падает, и лава, не торопясь, вливается вовнутрь. Одна за другой вспыхивают деревянные балки, все деревянные части дома. Мы стоим шагах в пятнадцати и, наблюдая снаружи, видим, как чуть позже начинает подаваться ближняя к нам стена - она выпучивается под мощным натиском адской текучей смеси, по полоскам цементного раствора между камнями кладки пробегают трещинки, брызжут фонтанчики пыли. От стены отделяется ригель - цельный базальтовый блок, и стена смаху рушится наземь. Все так же невозмутимо, двигаясь почти незаметно, поток продолжает ползти поверх свежих обломков.

Рыдают женщины, одетые во все черное, как положено сицилийским крестьянкам. Мужчины, сжав зубы, хранят молчание, хмуро глядя на лаву-убийцу. Кое-кто пальцем смахивает слезу. Для Этны у сицилийцев есть еще одно имя: Vipera - Гадюка...

Я считал, что этих невосполнимых потерь и жертв можно было бы избежать, о чем говорил с катанийскими властями. Они, однако, отвергли предлагавшееся мною средство - перегородить узкую ложбину, по которой шла лава. При этом они руководствовались неписанным, а может быть, и никем никогда не произнесенным законом, запрещающим препятствовать каким бы то ни было образом естественному ходу вещей: отвести поток лавы в сторону - значит взять на себя ответственность за все, что она натворит там, куда вы ее направили. Пока лава течет как текла, ответственность не несет никто, разве что рок, господь бог или дьявол, которых такая ответственность не волнует. А вот администрацию - как выборную, так и назначенную - она очень даже волнует.

Меня особенно поражала трусость этих деятелей, поскольку в данном случае предлагаемое мною средство не грозило ни населенным пунктам, ни - при условии, что извержение не затянется на многие месяцы, - землям, постройкам и дорогам, которые в итоге сильно пострадали. Я предлагал с помощью взрыва соорудить наверху завал из глыб и преградить путь потоку. Завал можно было сделать любой толщины, причем, поскольку места там достаточно, такая запруда была бы в состоянии без труда сдерживать напор миллионов кубометров лавовых масс.

Попробуйте, однако, уговорить власти сделать нечто не предусмотренное ни приказами, ни инструкциями. Пусть себе гибнут поселки и города, главное избежать гнева высокого начальства, а то, чего доброго, не получишь очередного повышения. Так что молчаливое большинство существует не только в университетской среде.

Как же мне написать об Этне или о любом другом из моих любимых вулканов "приличную" книгу, неторопливо и в строгом порядке обсуждая один предмет за другим, не прыгая с темы на тему, сдерживая вольный полет мысли, избегая всяких отступлений, нарушающих стройную композицию повествования?

Вот и опять: я начал было рассказывать о зимней Этне, но тут же отвлекся и заговорил об извержении, случившемся в разгар весны. Извинением мне может служить лишь то обстоятельство, что потеря нашей старой "Оссерваторио Этнео" сделала невозможной систематическую работу в зимний период, вулканологам пришлось довольствоваться краткими набегами не дольше одного-двух дней. Дело в том, что нести с собой теперь приходилось не только научное оборудование, весомое и неудобное само по себе, не только продукты и абсолютно необходимое зимой топливо, но и вдобавок палатки и спальные мешки, а это уже совсем тяжело.

В 1974 г. нам удалось кардинально решить эту проблему способом поистине восхитительным: мы соорудили себе эскимосские иглу. Я был на верху блаженства. Эти жилища меня научил строить в Альпах еще в 1937 г. Луи Малавьель, а его в свою очередь научили гренландские эскимосы. С тех пор я влюбился в эти сооружения.

Я не оговорился это не убежища, а именно жилища. Кто не жил в них, тот и не догадывается, до чего удобный дом - правильно построенное иглу. В непогоду - полярную пургу и бури, обычные для высоких широт - они обеспечивают абсолютную безопасность; в этом отношении их нельзя сравнить не только с палаткой (что само собой разумеется), но и с иными "капитальными" убежищами. Снаружи завывает буран, а внутри снежной полусферы царит полнейшая тишина, как в вате: звукоизоляционные свойства снега столь же высоки, как и теплоизоляционные.

Да, в иглу всегда тепло, даже если снаружи трещит пятидесятиградусный мороз: тепла человеческих тел хватает, чтобы ртутный столбик термометра поднялся выше нуля, а если к этому добавляется пламя свечи или плитки, на которой готовят еду, тут уж можно скидывать с себя и куртку-пуховку, и свитер, и даже рубашку. В палатке, бывало, лежишь, сжавшись в комочек в своем роскошном спальном мешке, и хотя температура не опускается ниже - 20 С, часами не можешь согреться. А в снежном доме любые морозы нипочем. И дело здесь вовсе не в ограниченном и замкнутом пространстве: если иглу правильно рассчитано, через лаз проникает снаружи свежий воздух, а нагретый телами, "отработанный", удаляется сквозь оставленную в своде дырку диаметром в два пальца.

Еще одним ощутимым удобством иглу является то, что в его стенке можно без труда выдолбить нишу и хранить там что угодно, а такие вещи, как нож, карандаш, ложку, зубную щетку, можно без церемоний втыкать прямо в стену. Эскимосам хорошо - они могут жить в иглу по восемь месяцев кряду! (Это замечание не так глупо, как кажется).

Свои иглу мы построили у подножия Пунта-Лючии - холма на северном склоне в верхней части Этны. Северный склон, кстати, мне больше по душе, чем южный: там гораздо меньше экскурсантов. Меньше тут и бетонных зданий (а те, что есть, не так лезут в глаза), и вилл, и отелей.

Западный склон, между прочим, еще приятнее хотя бы потому, что на нем нет дорог. А раз нет дорог, то нет и массового туризма, а значит, и грязи поменьше. Бывает, целый день топаешь по лесной просеке (такие просеки проложены вплоть до высоты 1800 м) и не увидишь ни одной живой души. Редко когда попадется лесник, или лесоруб, или углежог. Встречаются охотники. Или браконьеры. Или туристы. Не экскурсанты, а настоящие, подлинные туристы, любящие природу и не боящиеся усталости. Летом - пешком, зимой - на лыжах.

В 1974 г. у Пунта-Лючии, на высоте 2600 м, открылись новые жерла и пошла лава. С 1976 по 1978 г. я не бывал на Этне из-за забот, связанных с Суфриером, поэтому мне не известно, как и когда завершилось самое последнее по времени многолетнее извержение удивительной северо-восточной бокки (я пишу эти строки в апреле 1983 г.). Проработавшая без остановки с 1911 по 1971 г. северо-восточная бокка, расположенная на высоте 3400 м над уровнем моря, украсилась четырехсотметровым конусом и вознеслась выше (по крайней мере на сегодняшний момент) горделивого центрального конуса.

Долгое извержение середины 70-х годов относилось к тому же типу, что и происходившие на северо-восточной бокке в 1951-1970 гг., причем это касается не только продолжительности, но и прорыва газов с выбросами бомб из жерл и изливания лав из трещин, открывшихся у основания вырастающего конуса.

Относительно жидкие лавовые массы стекали к югу, северу, востоку и западу в зависимости от направления трещин. Текли они довольно низко, спускаясь с отметки 3000 м (где открывались устья) до высоты 2500 и даже 2000 м - там, где этому способствовал напор и в особенности уклон. За двадцать лет здесь вырос целый сбегающий каменный щит, верхний край которого лежит на высоте около 3200 м. Среди этих напластований возвышается вершинный конус, состоящий помимо немногочисленных слоев лавы почти исключительно из шлака и вулканических бомб, выброшенных при выходе газов из жерла.

Казалось, с извержением 1971 г. почти непрерывно действовавшая ранее северо-восточная бокка затихла. Это нас искренне огорчало, так как, несмотря на безденежье, вызванное поистине возмутительными перебоями в финансировании (дожив до седых волос, я так и не осознал, что в узком мирке научных исследований зачастую превалируют не законы этики, а соображения карьеризма), нам удалось кое-как обзавестись нужными приборами. Мы радовались, что теперь имеем то, без чего серьезному вулканологу делать нечего: вполне точную и надежную аппаратуру. Активность северо-восточной бокки позволила бы нам опробовать приборы на практике. Прекращение ее деятельности повергло нас в уныние.

И вдруг бокка вновь заговорила!

Глава двенадцатая,

в которой объясняется, почему так важно изучать эруптивные газы и чем они отличаются от обычных фумарол, где рассказывается о самых крупных и самых тонкостенных в мире газовых пузырях, где повествуется об удивительных приключениях летчика Гийоме в Андах, описанных его другом, писателем Сент-Экзюпери.

Действительно, источником лавовых потоков Пунта-Лючии, мирно изливавшихся с 1974 г. по северному склону Этны с высоты 2600 м, оказалась точка, отстоявшая от этого места более чем на километр и расположенная на добрых 500 м выше: то была вновь активно заработавшая северо-восточная бокка.

Это можно было видеть, во-первых, по трещине, соединявшей бокку с точкой выхода лавы, а во-вторых, по отсутствию прорыва газов в указанной точке, что представляло собой резкий контраст с началом активной "эксплозивной" деятельности северо-восточной бокки, молчавшей уже три года, с самого извержения 1971 г. Ранее бокка действовала почти непрерывно в течение десятков лет. Мы уже привыкли к фейерверкам, плясавшим над северо-восточной боккой, и ее затянувшееся бездействие нас удручало. Вулкан без извержений - все равно что король, не желающий веселиться!

Я надеялся, что выход газов позволит нам взять пробы настоящего эруптивного газа. Они наиболее важны для вулканолога. Можно даже сказать, что эти пробы - единственные, представляющие интерес, в отличие от обычных проб, которые берутся из фумарол. Дело в том, что химический состав фумарольных газов всегда изменен, замаскирован, а иногда и вообще лишен всякого смысла в результате охлаждения (хотя и незначительного), действия воздуха, образующего окислы некоторых компонентов газа, и, наконец, воды, присутствующей как под землей, так и в атмосфере, которая приводит к образованию гидратов.

Мы считаем, что выяснение точного химического состава магматических газов, то есть газов, растворенных в магме под давлением на большой глубине, помогает лучше понять эволюцию эруптивного феномена. Нам представляется, что данный феномен почти полностью определяется именно газами.

В самом деле, если бы не газы, магма не смогла бы подняться на поверхность, так как ее плотность выше плотности породы земной коры, под которой она залегала. И выходит она наружу с глубин в десятки километров вовсе не потому, что какие-то силы "выжимают" ее, словно пасту из тюбика, как считают некоторые: вулканические зоны приурочены вовсе не к районам тектонического сжатия, где образуются складки и вырастают горные цепи, а, напротив, к районам растяжения. В таком случае поднятие более плотной магмы к поверхности сквозь менее плотные слои земной коры должны объясняться включением в работу некоего фактора, обращающего отношение плотности магмы и плотности вмещающих пород. Мы считаем, что таким фактором является возникновение множества газовых пузырей в жидкой магме, перенасыщенной газом. Причинами перенасыщения могут стать уменьшение давления, испытываемого магмой, возрастание ее температуры, увеличение содержания водяного пара и т. д. Как бы то ни было, пузыри "разрыхляют" кипящее каменное тесто, подобно тому как действуют на хлебное тесто пузырьки углекислого газа из дрожжей.

Став относительно легче, магма идет вверх - если находит себе лазейку. Чем выше она поднимается, тем меньше гидростатическое давление. Пузырьки становятся крупнее, и их число растет. Это в свою очередь приводит опять-таки к уменьшению общей плотности и ускоряет подъем. К моменту выхода на поверхность пузыри достигают нескольких метров и даже нескольких десятков метров в диаметре, хотя наряду с этим в магме содержатся также мириады микроскопических пузырьков Газ давит изнутри на стенки пузыря и разрывает их в клочья, которые вылетают из жерла вверх: это и есть вулканические бомбы, лапилли и пепел.

Таким образом, роль газов в вулканическом извержении исключительно велика. Мы называем это явление фундаментальным - по той причине, что без него не было бы ни расширения океанского дна, ни миграции континентов, не возникли бы океаны и атмосфера. Фундаментальна его роль и в еще более важном событии: возникновении жизни. А это значит, что всякий, интересующийся вулканизмом, должен вплотную заняться исследованием газов.

В течение почти уже двух веков химики пытаются выяснить состав этих газов, ими занимались еще Спалландзани, Дэви, Фуке, Джеггер и продолжают заниматься наши современники. К сожалению, в данной области мы не можем похвастать столь значительными достижениями, какие были получены почти во всех других научных дисциплинах. Это обусловлено не столько отсутствием до самого последнего времени необходимого оборудования, сколько трудностью получения проб надлежащего качества - как из-за сложности работы на вулкане, так и ввиду нестойкого, летучего характера самого отбираемого материала. Кроме того, чтобы обнаружить имеющие значение вариации состава, отбор проб необходимо вести по возможности непрерывно или по крайней мере повторять взятие проб как можно чаще. Наша исходная гипотеза состоит в том, что такие изменения предшествуют, сопровождают или происходят вслед за изменениями эруптивной деятельности. Это и дает нам право надеяться, что изучение подобных изменений позволит прогнозировать поведение вулкана.

Спалландзани был, бесспорно, человеком отважным и обладал ловкостью горца, но ему было трудно подобраться к самим эруптивным газам. В наше время техника скалолазания и отбора проб шагнула вперед, однако в данном случае прогресса почти нет. В эпоху вертолетов, ЭВМ и полетов в космос кратер действующего вулкана остается почти столь же недоступным, как и в былые времена.

С самого начала периода активности северо-восточной бокки я надеялся что нам удастся, как уже не раз бывало в 60-е годы, добраться до ее края и задержаться там достаточно долго для продуктивной работы. Располагая к тому времени гораздо более совершенной техникой исследования газов, я мечтал применить ее на практике для изучения настоящих эруптивных газов, а не эманаций, которыми мы так долго были вынуждены довольствоваться на вулканах, в том числе и на Этне; несмотря на их почти тысячеградусную температуру, эманации все-таки не вполне соответствуют исходному составу: газы перемешиваются с воздухом или водой под землей, то есть еще до эмиссии, или же непосредственно внутри кратера.

Увы на этот раз губа северо-восточной бокки подвергалась таким опасным бомбежкам, что приблизиться к ней нечего было и думать. Пришлось брать пробы на выходах газов 500 м ниже, у скалы Пунта-Лючия, где они вырывались наружу вместе с лавой.

За все три года что шло извержение, мы ни разу так и не смогли приблизиться к северо-восточному кратеру. Ничего удивительного. Те случаи когда удается подойти к кратеру, побыть около него и тем более осмелиться залезть внутрь следует рассматривать как исключительные.

Был, помнится один случай, году в 1966-м или 1967-м, когда в течение не скольких дней бомбы хотя и летевшие очень густо поднимались не отвесно вверх, а отклонялись к юго-юго-востоку, что объяснялось вероятнее всего особой конфигурацией жерла в тот момент. Таким образом, на северо-западный край кратера почти ничего не попадало в то время как по противоположному краю лупило так, что бомбы на земле не успевали еще погаснуть, как их накрывала новая очередь раскаленных снарядов. Нам удалось безболезненно подойти к самому краю губы в ее северо-западном секторе, а однажды вечером мы расхрабрились и даже спустились внутрь на несколько метров, чтобы взять пробу газа, вырывавшегося из расщелины в стене: нами двигало неуемное желание дорваться до состава эманаций, не затронутых химическими реакциями, определяемыми новыми физическими условиями и контактом с кислородом воздуха.

Такое везение бывает нечасто, но подобные случаи нам встречались неоднократно в 50-х и 60-х годах, поэтому я успел к ним привыкнуть и перестал рассматривать их как исключения. После завершения непрерывной активности северо-восточной бокки, приуроченной к субтерминальному извержению 1971 г., мне ни разу не удавалось в периоды ее последующих пробуждений не то что подойти к кратеру, но даже подняться выше чем на одну треть высоты конуса.

Несмотря на желание взять пробу "чистых" эруптивных газов, мы не гнушались исследовать газовые выходы с температурой 900 или 1000oС, даже расположенные на значительном удалении от эруптивного очага, как это было на Пунта-Лючии. Во-первых, эти газы весьма плохо изучены и уже поэтому достойны исследования. Кроме того, имевшиеся средства взятия проб и исследования подобных летучих веществ необходимо было испытать на практике и усовершенствовать, особенно актуально это было в описываемое мною время, потому что с тех пор мы сделали в этом вопросе большой шаг вперед. Итак, выходы газов с лавами у Пунта-Лючии нас весьма интересовали, невзирая на тот факт, что главный процесс дегазации магмы происходил довольно далеко - в кратере.

Не помню, сколько раз мы взбирались на гору в 1974-1976 гг., но уж, наверно, достаточно часто, чтобы нам стала родной эта скалистая, покрытая снегом и пеплом пустыня, далекая и в прямом смысле слова, и в психологическом плане: казалось, она расположена значительно дальше, чем лежащие на той же высоте места южного склона, где мы привыкли бродить или работать. Здесь, на северном склоне, от базовых точек нас отделяла вся вершинная часть. Этими точками были Катания, Николози и Гран-Альберго; взгляните на карту и вы ощутите разницу. Она состояла, в частности, в том, что дорога сюда отнимала лишние два часа (если любопытство не толкало нас заглянуть заодно в вершинные главные кратеры). Но два часа это если идти налегке и в хорошую погоду, а если в туман, в буран или по глубокому снегу, то вообще бог знает сколько времени.

Особый, несравненный (по крайней мере в наших глазах) шарм северному склону Монджибелло придает одиночество, в котором обычно оказываешься в этих местах. Здесь ты всегда один, словно в пустыне. Это, собственно, и есть настоящая пустыня, хотя ее площадь не превышает нескольких сотен квадратных километров и ее пересекает автомобильная дорога (непроезжая, правда, зимой). Пустыня, палящая зноем или ледяная, - это всегда враждебное пространство, где неоткуда ожидать помощи и поддержки. Неважно, что это пространство не бескрайние просторы, окружавшие мореплавателей и путешественников былых времен, а всего лишь считанные километры, отделяющие нас от других человеческих существ, присутствие которых, кстати, было бы для нас невыносимо.

Многие любители уединения испытывают своеобразные приступы мизантропии (правда, преходящие), часто нам совсем не хочется видеть наших братьев по разуму, составляющих "молчаливое большинство". С другой стороны, бывает удивительно полезно оказаться наедине с самим собой или в составе небольшой сплоченной группы. Поэтому уже во второй или третий приезд на Пунта-Лючию мы почувствовали себя как дома. Мы были одновременно затеряны в этой небольшой пустыне и находились в знакомой местности, все красоты и подвохи ее нам были до мелочей известны, здесь стояло наше жилище, настоящее, милое, домашнее, уютнее любого альпинистского приюта или отеля, удобнее палатки: наше иглу...

Потоки лавы, за которыми я наблюдал у Пунта-Лючии, представляли собой восхитительное зрелище. Мои спутники, наверное, тоже восхищались, однако мы крайне редко позволяем себе выражать свои чувства вслух, разве что перед взором происходит нечто действительно из ряда вон выходящее. Здесь вступает в действие некая сдержанность, застенчивость, и то, что я пишу, я никогда не смог бы заставить себя выговорить. Разве что перед любимой женщиной. Да и то... В этом смысле мы гораздо ближе к регбистам, реагирующим на успех товарища похлопыванием по плечу или шлепком по затылку (да и то далеко не всегда), чем к футболистам, которые в последние лет двадцать завели молу на радостях обниматься и целоваться с таким пылом, что мне, старому спортсмену, это кажется просто неприличным.

Вспоминаю, как мы с одним моим товарищем-новозеландцем прореагировали на абсолютно уникальное явление, которое нам посчастливилось увидеть среди ледяных просторов Антарктики. Продолжалось оно считанные секунды, а когда закончилось, мы с Питером переглянулись, он скорчил вопросительную гримасу, выпятив губы, и я спросил его: "Видел?" Он ответил "Ага". "Ну и как?" - не отставал я. "Ярдов сто будет", - сказал он, и мы скорчили еще одну гримасу, на этот раз в знак почтительного удивления, ибо перед тем из жерла вулкана вылез невероятных размеров пузырь - около двухсот метров в поперечнике.

Я не поверил бы, не происходи это у меня на глазах. Если бы в тот момент я был один, то подумал бы, что у меня галлюцинация. Однако эту диковину одновременно увидели двое, причем люди достаточно хладнокровные (Питер - первоклассный альпинист, неоднократно поднимавшийся на гималайские вершины). К тому же через год на глазах моего верного друга, новозеландского вулканолога Филипа Кайла, тот же кратер снова выдавил из себя такой же пузырь и опять таких же невероятных размеров.

Все, кто наблюдал базальтовые извержения, видели пузыри до метра в поперечнике, а те, кому приходилось близко видеть лавовое озеро, встречали пузыри в десять раз больше. Но совсем другое дело, когда на твоих глазах за считанные секунды вздувается раскаленная полусфера высотой в двенадцатиэтажный дом и площадью с футбольное поле.

Несколькими годами ранее мне довелось наблюдать явление, если можно так выразиться, противоположного масштаба: завораживающий танец тысяч бледно-голубых искорок на поверхности озера кипящей лавы кратера Эрта-Але в сказочной Афарской впадине в Эфиопии. Были сумерки - единственное время дня, когда можно увидеть подобное зрелище. Днем лучи солнца, даже отраженные, мешали различить огоньки струек магмагического газа, возгоравшегося на воздухе, а ночью они таяли в ярком свечении раскаленной лавы. В тот вечерний час конца января мы стояли и как зачарованные смотрели на пляску бесчисленных полупрозрачных синеватых огоньков...

Действительно ли то были струйки газа, просачивавшиеся сквозь бесчисленные поры раскаленной поверхности жидкого камня, или это лопались на воздухе микроскопические пузырьки? Я этого не знаю. Однако микропузырьки встречаются в огромном количестве и в кипящей магме, и в затвердевших вулканических породах - базальтовых шлаках, обсидиане, пемзе. Возможно, таинственные крохотные огоньки, виденные нами на исходе дня 30 января 1973 г. на Эрта-Але, были самыми маленькими газовыми пузырьками, которые только приводилось наблюдать людям, а две гигантские полусферы, на несколько кратких мгновений взметнувшиеся в небо над Эребусом, - самыми крупными.

Одно из зимних посещений Пунта-Лючии нам пришлось сократить из-за плохой погоды. Дело было не в том, что нам не хватило бы провизии или керосина для плитки, и не в том, что мы не смогли бы высидеть без труда сколько надо в удобном иглу: просто на этот раз нас оказалось слишком много, так как мы взяли в это приятное путешествие нескольких друзей, не имевших отношения к вулканологии. И если вулканологам ничего не стоит просидеть взаперти много дней подряд в двух шагах от текущей лавы, то неспециалист особого восторга от этого не испытывает. Поэтому я принял решение при первом же затишье повернуть обратно.

Это было не отступление, а скорее бегство. Пришли мы сюда в хорошую погоду, уверенно ступая по крепкому снегу. Но к моменту, когда первая группа вышла в обратный путь, густой снег валил уже давно и не думал утихать. Лыжи мы не захватили: во-первых, на твердом снегу они были ни к чему, а во-вторых, кое-кто из нас не умел ходить на лыжах. В результате подъем к вершине оказался весьма утомительным: дул сильный ветер, а туман не позволял сориентироваться даже троим-четверым бывалым альпинистам нашей группы. Мы еле дотащились до вершины часов за шесть, в то время как в обычных условиях тренированная группа доходит до нее за час.

Это восхождение совпало с вулканологическим крещением для химика Роз-Мари Шеврие, заинтересовавшейся составом эруптивных газов, но никогда до этого не забиравшейся высоко в горы. Научная часть мероприятия прошла более чем удовлетворительно, и с тех пор Роз-Мари ходила с нами и на извергающийся Суфриер, и на Мерапи, и на другие вулканы. Что же касается собственно восхождения, то думаю, она его запомнила на всю жизнь.

Роз-Мари устала до такой степени, что через несколько часов уже не могла заставить себя передвигать ноги. Вообще-то легко сказать "передвигать ноги", на самом деле для этого надо было сначала вытащить ногу из дыры в снегу глубиной сантиметров тридцать, а то и больше, потом перенести ее вперед и ухитриться попасть в такую же дыру, расположенную не только выше первой, но и слегка дальше, чем надо, потому что шаг у Роз-Мари не такой широкий, как у идущего впереди... Тренировки у нее было, конечно, маловато, а в тяжелых условиях это решающий фактор. Наконец, заметим, что идти по снегу в ясный день - это совсем не то же самое, что продираться сквозь снег, над которым висит густой туман.

Увидев, что уставшая Роз-Мари отстает от остальных четырех членов нашей связки (мы разбились на три условные "связки" без веревок на маршруте от Пунта-Лючии до Гран-Альберго), я встал на место замыкающего и попытался вслух подбодрить ее, ибо ничем иным помочь не мог. Этого хватило на полчаса, после чего ее усталость взяла верх. Она усугублялась еще и тем, что вершинный гребень никак не показывался, хотя я и уверял, что он вот-вот проступит. Гребень не желал выплывать из тумана, и действительно начинало казаться, что никакого гребня так никогда и не будет.

У нас с собой были лыжные палки, и я принялся легонько покалывать Роз-Мари под коленки "Давай, Роз-Ма, уже почти дошли!" Но она больше не могла. Снег под ней опять провалился и, стоя на коленях, в ответ на все мои увещевания она могла только слабо улыбаться да повторять еле слышным голосом "Оставь меня, лучше я здесь умру". Искренность ее слов не подлежала ни малейшему сомнению. Роз-Мари вообще не склонна ломать комедию. И тут я почувствовал настоящий страх... Уже не раз на протяжении последнего часа она говорила мне, что ее силы на исходе. Однако мне казалось, что это дело обычное: ноги устали, дыхание перехватывает, сердце подкатывает к горлу, но чуть отдохнул, воспрял духом - и бредешь снова. Роз-Мари до этого тоже всякий раз снова пускалась в путь: женщины вообще проявляют большую силу воли и большую стойкость перед лицом страданий, чем мужчины. Но на этот раз все было по-другому...

По тону ее голоса и по беспомощной доброй улыбке я понял, что у нее не осталось даже инстинкта самосохранения. Она слишком устала физически и именно поэтому потеряла волю к борьбе, лишившись которой человек неминуемо гибнет, и очень скоро. Мне вспомнилось, как в одну ночь в огромном кратере Анкло вулкана Фурнез на острове Реюньон погибло трое молодых мужчин. В официальном сообщении было сказано, что они замерзли. К такому выводу могли прийти только невежды: при температурах порядка нуля градусов люди не замерзают. Они погибли потому, что потеряли надежду, перестали бороться, разуверились, что смогут выжить вблизи бурлящего кратера, под холодным дождем, ночью. Спросите Алена Бомбара, давно изучающего психологическое состояние и физическую возможность выживания потерпевших кораблекрушение, а также опыт людей, прошедших через гитлеровские концлагеря, и он скажет вам: здесь все решает психика. Именно для того, чтобы доказать это, он и пустился в свой беспримерный дрейф через Атлантический океан, длившийся более ста дней. И доказал.

Летчик Гийоме, ценой невероятных усилий сумевший остаться в живых после вынужденной посадки на затерянной в Андах природной посадочной площадке, сказал позже о себе: "Я такое сумел, что ни одной скотине не под силу". Но совершил он это не потому, что хотел остаться в живых, - об этом он не мог и думать, а для того, чтобы его тело было найдено. Для этого он должен был умереть на открытой скалистой площадке, а не среди ледников и вечных снегов, где остался его самолет. Если его труп обнаружат, думал он, и эта мысль заставляла его идти все вперед и вперед, то страховой компании не удастся представить дело так, что он, мол, пропал без вести, и в этом случае его вдова сразу получит страховку. Гийоме совершил этот беспримерный подвиг только ради того, чтобы его жена не оказалась нищей. Если бы речь шла только о его собственной жизни, он бы не смог всего этого сделать. Как ни странно, он уцелел благодаря коммерческому эгоизму страховой компании. Можно сказать, что и наша Роз-Мари, выбившись из сил, оказалась в таком же положении, в каком очутился бы Гийоме, не будь у него страхового полиса.

Убедившись, что Роз-Мари не сдвинется с места, я ощутил всю безвыходность положения. Силы у меня были уже не те, я не мог взвалить ее себе на плечи и донести хотя бы до Торре-дель-Философо, бетонные стены которой по крайней мере укрыли бы нас от ветра. Товарищи наши, шедшие впереди, были не сильнее меня. К тому же они успели скрыться в тумане, и до них были не докричаться. Между нами пролегала лишь цепочка глубоких следов в снегу, но и та почти исчезала в белесой предвечерней мгле. А те, что идут сзади, натолкнутся ли они на нас или пройдут стороной? И когда еще это будет? А ведь они оставались нашей единственной надеждой на спасение до самого утра. Но сможем ли мы пережить ночь, даже если зароемся в снег, чтобы страдать только от холода, а не от ветра?

Такого варианта я не предусмотрел, и теперь ругал себя за это. Как руководитель я был обязан учесть все: много лет я твердил, что на Этне заблудиться в пустынных просторах или оказаться застигнутым бурей на большой высоте по-настоящему опасно. И тем не менее в разгар зимы я сам отправился сюда, да еще с новичками. Да, две трети из нас были новичками - начинающими альпинистами или начинающими вулканологами...

О том, чтобы идти за помощью вниз, оставив Роз-Мари одну, не могло быть и речи. Во-первых, мы рисковали потом не найти ее под снегом, но гораздо опаснее были одиночество и безнадежность: она бы их не вынесла. Какими-то неуклюжими словами я пытался убедить ее встать.

Она лежала, не говоря ни слова, и отрицательно качала головой; сил у нее хватало только на то, чтобы улыбаться. Тогда я опустил рюкзак на снег и уселся рядом, обдумывая, как нам с наименьшими потерями пережить надвигавшуюся ночь, которая продлится часов пятнадцать. У меня не было с собой ни спального мешка, ни брезента, ни плащ-палатки, чтобы укрыться от снега... Я клял себя на чем свет стоит за такую непростительную оплошность. "Зачем ты сел? - еле слышно прошелестела Роз-Мари. - Не надо, прошу тебя, оставь меня и иди". Я ей растолковал, что оставить ее здесь одну немыслимо высота 3200 м, зима, вьюга... Это было действительно совершенно немыслимо.

И тогда она сделала для меня то, чего не могла сделать для себя самой. Она не хотела, чтобы я разделил ее участь.

- Помоги мне встать. Идем.

Мы встали и пошли. И дошли. Пока мы шли, всю дорогу я клял и клял себя за непредусмотрительность.

Глава тринадцатая,

где описываются основные виды вулканов, где делается попытка популярно рассказать о химическом составе лавы и его влиянии на температуру магмы, а тем самым и на ее вязкость, которая наряду с присутствием газов определяет степень эруптивности и, таким образом, характер извержений.

Отличительной чертой активности Этны является ее непрерывный характер: лава мирно изливается из жерл, расположенных иногда у самого основания северо-восточной бокки, иногда на несколько километров дальше и на сотни метров ниже, причем дегазация магмы имеет место на вершине. Уже в течение трети века я наблюдаю за Этной, стараясь делать это как можно чаще, и за это время она действовала таким образом на протяжении примерно двадцати лет, то есть около двух третей указанного периода. В первую очередь здесь надо отметить чрезвычайно длительный период, который начался в середине 50-х годов и продолжался вплоть до извержения 1971 г. с небольшим перерывом (менее двух лет), связанным с мощным извержением 1964 г. Я уже упоминал, что за это время образовались напластования лавы толщиной более 200 м; ныне они служат как бы цоколем северо-восточной бокки.

Затем наступила трехлетняя передышка, после чего вновь начались извержения того же характера, на сей раз около Пунта-Лючии, то есть на несколько сот метров ниже, чем в 1955-1971 гг. В это же время газы выходили, и весьма бурно, все из того же северо-восточного кратера. Я предполагал, что подобная активность опять продлится не меньше десяти, а то и двадцати лет, но когда я вновь приехал к Этне после неприятного перерыва, связанного с суфриерским скандалом, меня ждало разочарование. Этна превратилась в "обыкновенный" вулкан, у которого периоды активности короче периодов спокойствия в противоположность постоянно действующим.

Оговоримся "обыкновенный" в данном случае значит один из необыкновенных и очень редких вулканов, действующих непрерывно или почти непрерывно, а среди тысяч современных потенциально активных вулканов таковых наберется не более двух дюжин. Кстати сказать, случается, что "необыкновенный" вулкан становится вполне "нормальным", равно как ничем не примечательный ранее вулкан может вдруг перейти в категорию "необыкновенных", действующих постоянно.

В эту немногочисленную категорию входят вулканы, обладающие непрерывной умеренно эксплозивной активностью, вулканы, имеющие постоянное лавовое озеро, а также вулканы непрерывного эффузивного действия. Среди вулканов, активность которых носит почти непрерывный и умеренно эксплозивный характер, следует назвать Стромболи на Липарских островах, Семеру на Яве, Суванозе в Японии, Яуэ на Новых Гебридах, Сантьяго в Никарагуа... Кроме того, с 1631 по 1944 г. работал Везувий, а с 1770 по 1957 г. - Исалько в Сальвадоре.

Первым из вулканов, обладающих постоянным лавовым озером, стал известен Килауэа, открытый в 1823 г. на Гавайях, однако он лишился своего озера при извержении 1924 г. Открытое в 20-х годах озеро вулкана Ньямлагиры в Заире пропало во время извержения 1938 г. Озеро его ближайшего соседа, вулкана Ньирагонго, ждало своего открывателя двадцать лет - до 1948 г., в 1977 г. оно в течение 20 мин полностью ушло в трещины, внезапно открывшиеся в массе конуса, с тем чтобы вновь возникнуть в 1982 г. Далее следует отметить открытие в 50-х годах озера вулкана Михара (Япония), Эрта-Але в Эфиопии (1969) и Эребуса в Антарктике (1973). Два последних, а также озеро Ньирагонго мне особенно дороги, так как я принимал участие в работе групп, вначале открывших, а затем изучавших эти озера.

Наконец, к третьей категории относятся непрерывно действующие вулканы, чья активность носит эффузивный характер и длится в течение долгого периода. Здесь следует различать вулканы с вязкими кислотными и с жидкими основными лавами. К первым я отношу Мерапи (Ява) и Сантьягито, родившийся в Гватемале в 1922 г. Во второй группе имеется один-единственный вулкан - Этна.

По характеру своей деятельности он действительно уникален. Однако есть и другие уникальные вулканы - по той или иной характеристике, например по химико-минералогическому составу своей лавы. Таковыми являются Везувий, Ньирагонго и Эребус, таков танзанийский вулкан Олдойнио Ленгаи, единственный в мире, извергающий не силикатную, а карбонатную лаву... Кстати, я пока ни слова не сказал о составе лавы: ничего себе забывчивость, это в тринадцатой-то главе книги о вулканах!

Карбонатиты африканского вулкана Олдойнио Ленгаи, повторяю, представляют собой абсолютно уникальный, исключительный случай, ибо все остальные вулканы на Земле извергают только лаву силикатного характера. Силикаты составляют 95% (по весу) всех известных минералов, а среди вулканических пород даже 99%. Понятно, что карбонатная лава - это самое настоящее исключение, так как в этот единственный "несиликатный" процент входят преимущественно окислы, в основном окислы железа и титана, так или иначе присутствующие в силикатных лавах.

Силикатами называются производные кремнезема. Кремнезем, или окись кремния, всем хорошо известен. В некристаллической форме это стекло, как искусственное, так и естественное. Под естественным стеклом имеется в виду обсидиан - особая лава, на четыре пятых состоящая из окиси кремния и встречающаяся несравненно реже наиболее распространенных базальтов и андезитов. В кристаллической же форме - это так называемый горный хрусталь, иначе говоря, кварц, его фиолетового цвета разновидность называется аметистом. Кремнезем, кристаллический или аморфный, самый распространенный минерал на свете. Это объясняется чрезвычайной прочностью химической связи в молекуле SiO2 одного атома кремния с двумя атомами кислорода. А эти два элемента встречаются в составе земных минералов намного чаще, чем все остальные: их в земле три четверти. Вот состав в процентах: кислород более 46, кремний около 28, алюминий - 8, железо - 5, кальций - 3,6, натрий - 2,8, калий - 2,6, магний - 2,1, титан - 0,4...

Валентность кремния четыре, а кислорода - два. Поэтому каждый атом кислорода фиксирует по две валентности кремния, и такой союз является одним из наиболее прочных в природе. Что касается силикатов, то это комбинации молекулы SiO4, с другими атомами или молекулами. Действительно, поскольку в этой молекуле четыре валентности атома кремния фиксируются не двумя, а четырьмя атомами кислорода, то у каждою атома кислорода остается по одной свободной связи, а всего их в молекуле четыре. Поэтому к данной молекуле могут присоединяться алюминий, железо, кальций, щелочные металлы и т. п. При этом образуется примерно семьсот кремнийсодержащих соединений. Все они делятся на пять главных семейств: полевые шпаты, слюды, роговые обманки (амфиболы), пироксены и оливины. Мы их перечислили в порядке убывания содержания кремнезема. Наиболее часто из них встречаются светлые, почти белые полевые шпаты.

С уменьшением содержания кремния растет содержание других, в основном железо-магниевых элементов, которые, замещая кремний, образуют тот или иной минерал. Чем меньше в минерале кремния, тем он тяжелее и темнее, поскольку указанные элементы отличаются от окиси кремния более высокой плотностью и менее светлой окраской.

В состав лавы входят в основном от трех до пяти различных силикатов, а также (не всегда) кварц и окислы. Лавы различаются прежде всего по содержанию кремнезема: лавы с высоким содержанием кремнезема называются кислыми (и даже сверхкислыми), с низким - основными (и также сверхосновными), между ними помещаются так называемые "средние" породы.

Кислые породы настолько богаты кремнеземом, что часть его не соединяется с глиноземом (окисью алюминия) или железо-магниевыми элементами, а остается в породе в свободном виде, то есть в форме кварца. В зависимости от размера кристаллы кварца можно увидеть невооруженным глазом, под увеличительным стеклом или под микроскопом. Неоткристаллизовавшийся кремнезем выступает в виде аморфного остаточного стекла. Основные же лавы не содержат свободного кремнезема, который целиком и полностью соединен с глиноземом, щелочными металлами и железо-магниевыми элементами. Чем меньше в минерале кремнезема, тем больше в нем, естественно, оливинов и пироксенов, весьма богатых железом и магнием. И, как я уже говорил, тем тяжелее минерал и тем ближе к черному его цвет. Верно и обратное. Я уже упоминал, что базальты встречаются значительно чаще, чем все другие виды лав вместе взятые. Именно из базальтов состоит в основном дно океанов, занимающее три четверти площади земной поверхности. И лавы нашей Этны почти исключительно базальты. Я не буду описывать тонкие различия, существующие в петрологии между разными базальтами, которых великое множество, и то значение, которое они имеют для магмы: все это описано в специальной литературе.

Надо помнить, что граница между кислыми, средними и основными породами не является чем-то непреодолимым и что переход из одной категории в другую может происходить весьма плавно. Сначала лаву относят к той или иной категории приблизительно на глаз. Потом берут лупу и ищут кристаллы, по размеру которых можно делать соответствующий вывод. Чем больше видно под лупой кристаллов, тем точнее будет вывод. Кристаллы размером порядка одного миллиметра называются фенокристаллами (от греч. phaino - являю). Они образуются за время долгого пути магмы к поверхности. Чем дольше магма путешествовала по трещинам земной коры, тем крупнее кристаллы. Основная масса породы состоит из микрокристаллов и некристаллических силикатов, то есть стекла. Микрокристаллы изучают под микроскопом, это третья стадия определения класса лавы. Что касается основной, стеклообразной массы, то ее состав определить удается только химическим путем либо физическим методом химического анализа.

Может показаться, что все это имеет мало общего с деятельностью Этны. Но это не так. Дело в том, что эруптивная активность определяется в первую очередь именно характером изливающейся магмы, а более конкретно ее вязкостью (это главная характеристика) и содержанием в ней газов (что также очень важно). Почему? Да потому, что температура плавления породы зависит от ее химического (а следовательно, и минералогического) состава; температура в свою очередь определяет вязкость, а вязкость вместе с газосодержанием определяет как эксплозивность, так и скорость и мощность лавовых потоков. То есть, собственно говоря, характер извержения. Некоторые потоки лав из риолитов, дацитов и даже андезитов с содержанием более 55% кремнезема (в риолитах его бывает до 70%) не идут дальше нескольких десятков метров такие они густые. По той же причине они достигают значительной толщины. А вот жидкие базальты растекаются на километры и даже на десятки километров.

Однако помимо двух основных параметров, определяющих вязкость лавы, температуры и химического состава, существует еще одна важнейшая характеристика: кристалличность. Чем больше в лаве кристаллов, тем выше вязкость потока. Помню, какое удивление мы испытали в феврале 1974 г., наткнувшись на новый конус, выросший в сосновому лесу на западном склоне Этны, на полпути к вершине. Меня поразила не столько высота конуса, который за одни сутки успел вымахать метров на сто благодаря необычно интенсивной деятельности Этны (извержение поражало своей силой и яростью), сколько черепашья скорость двух непривычно толстых для Этны лавовых потоков, выползших у подножия конуса по обе его стороны. Обычно этнейские лавы проходят от одного до нескольких метров в секунду, а в некоторых (редких) случаях несутся со скоростью до 20 м/с, как это было например, во время крупнейшего извержения 1950-1951 гг. в Валле-дель-Бове. А тут я с удивлением смотрел, как лава ползет еле-еле, с трудом покрывая несколько сантиметров в секунду, подобно андезиту. Я подумал: уж не сменились ли обычные этнейские базальты андезитами?

Характер лав нередко претерпевает изменения, и порой радикальные; такое неоднократно наблюдали на различных вулканах. Случалось даже, что изменение наблюдается не от извержения к извержению, а в течение одного и того же извержения: совсем недавно мне посчастливилось присутствовать при подобном явлении. Это было на вулкане Галунггунг (Ява), в новогоднюю ночь с 1982 на 1983 г. Вулкан проснулся в апреле, и с тех пор на протяжении восьми месяцев, не прекращаясь, шло чрезвычайно активное извержение, миллионы тонн вулканического пепла извергались вверх на десятки километров. Пепел, то есть порошкообразная лава, представлял собой андезит, характерный для островных дуг, особенно для тех, что окаймляют Тихий океан. Кстати, слово "андезит" происходит от названия гор Анд.

Изрядно побушевав на десятки километров в округе, Галунггунг угомонился незадолго до Нового года. Но в самую новогоднюю ночь, когда мы - наконец-то! - добрались сюда из Франции, извержение вспыхнуло вновь. Однако характер его разительно изменился: вместо вихревых столбов темного пепла из кратера, окруженного совсем свежим, но уже поднявшимся на добрую сотню метров шлаковым конусом, вырывались остроконечные, как кипарисы, струи раскаленной лавы.

Теперь мне показалось, что, судя по характеру, извержение перешло в базальтовое. Беглый анализ шлака и бомб подтвердил это предположение: вместо андезита, характерного для данного вулкана, пошел базальт.

Девятью годами ранее на западном склоне Этны мне показалось, что происходит аналогичное изменение, но в обратную сторону вместо обычных базальтов идет андезит. Однако я ошибся. Как впоследствии на Галунггунте, я вскоре выяснил, обнаружив черные кристаллы пироксенов, а также кристаллы оливинов, имеющие желтовато-зеленый цвет с характерным жирным отливом, что речь идет все же о базальте. Правда, это был не обычный базальт: содержание кристаллов в нем было исключительно велико. В молодые годы мне не раз приходилось работать на сахарных заводах (это было сезонное производство, так как сахар вырабатывают в течение трех месяцев, пока идет уборка свеклы), и эта лава напомнила мне уваренный сахарный сироп перед центрифугированием, в процессе которого кристаллы сахара отделяются от патоки. Так же и здесь: остаточное стекло, обволакивавшее кристаллы плагиоклазов, пироксенов и оливинов, составляло примерно около одной четверти объема лавы. При этом лава, естественно, становилась гораздо гуще. Во-первых, вполне понятно, что чем больше в жидкости содержится твердых частиц, тем ленивее она будет стекать по склону. Обыкновенная грязь, например, представляет собой смесь глины с водой: чем больше глины, тем гуще грязь. Во-вторых, остаточная жидкость, в которую погружены откристаллизовавшиеся минералы, намного богаче кремнеземом и по этой причине намного гуще, чем исходная жидкая лава. Дело в том, что первыми кристаллизуются менее легкоплавкие железо-магниевые элементы, а последним наиболее легкоплавкий кварц. Оливины, пироксены, плагиоклазы, богатые железомагниевыми элементами, постепенно переходят в кристаллическую форму, в то время как остаточная жидкость лишается железа и магния и одновременно обогащается кремнеземом, все еще находящимся в жидком состоянии. Он-то и определяет вязкость.

Глядя на лаву, кристалличность которой почти приближалась к граниту, я думал: как ей удалось так сильно закристаллизоваться? Почему объем кристаллической фазы доходит до трех четвертей, а то и четырех пятых общего объема, в то время как для Этны характерна как раз обратная пропорция? Кристаллизация минералов начинается тогда, когда будущие частички кристаллов, растворенные в жидкости и свободно блуждающие, перенасыщают раствор и слипаются благодаря химическому сродству. Это происходит при изменении внешних условий, таких, как температура, гидростатическое давление, возникновение пузырьков газа, внедрение в кипящую магму молекул из вмещающих пород, например Н2О, СаО и пр.

Вот что происходит, например, с оливином, который кристаллизуется первым. Молекулы окиси кремния сближаются с молекулами окиси магния и окиси железа (или с атомами, входящими в эти молекулы), сцепляются с ними и выстраиваются в четкую кристаллическую решетку, характерную для данного кристалла. Отдельные частицы располагаются вдоль осей решетки и мало-помалу заполняют ее ячейки. Все больше и больше частиц, свободно плавающих в вязкой жидкости, присоединяется к вновь образовавшемуся твердому телу, и кристалл растет. Именно таким образом фенокристаллы, и в первую очередь наиболее "скороспелые" минералы - оливины и пироксены, достигают 10-12 мм в длину. Напротив, микрокристаллы почти не увеличиваются, потому что они образуются последними непосредственно перед тем, как остаточная жидкость, застывая, образует стекло. Ведь стекло - это не твердое тело, а жидкость, имеющая почти бесконечную вязкость. Оно, разумеется, обладает многими признаками твердого тела, за исключением самого главного - правильной и жесткой кристаллической структуры.

Очень редко случается, что излившаяся лава не успевает закристаллизоваться и застывает в виде стекла, полностью лишенного кристаллов: образуется обсидиан. Обсидианы встречаются нечасто. Мне они попадались, в частности, в кальдере вулкана Паулина (США, шт. Орегон) и на острове Липари, километрах в ста севернее Этны. На Этне же такого никогда не бывало: все ее лавы содержали некоторое количество кристаллов, погруженных в стеклообразную или микрокристаллическую среду, занимающую наибольший объем. На этот раз, однако, все было иначе. По какой причине? Я для себя объяснял это так: очевидно, выходящие ныне наружу магматические массы поднялись из глубин очень давно, когда шло одно из древних извержений Этны. То извержение закончилось, но некоторое количество магмы осталось в какой-то полости земной коры и пребывало там достаточно долго, очевидно несколько столетий. С тех пор магматический "карман" постепенно остыл, и содержавшиеся в нем кристаллы не спеша притянули к себе свои любимые атомы и молекулы и сильно разрослись за счет окружающего расплава.

Если бы подземное заключение продлилось еще, остаточная жидкость целиком превратилась бы в кристаллы и либо осталась под землей навечно в виде горной породы, либо через бог знает сколько тысяч или миллионов лет обнажилась бы в результате эрозии. Но это был бы уже не базальт, а диорит хорошо раскристаллизованная порода того же химического состава. Однако по каким-то причинам механической природы (подвижка земной коры, напор магматических газов) произошло извержение, причем в тот момент, когда магма сохранила еще некоторую текучесть, и густой сироп, насыщенный кристаллами, нехотя вылез на поверхность.

Я никоим образом не утверждаю, что дело обстояло именно так и никак иначе. Это всего лишь гипотеза - одна из бесчисленных теорий, объясняющих, что происходит на нашей планете и что на ней происходило когда-то. Не говоря уже о том, что произойдет когда-нибудь. Однако эта гипотеза достаточно правдоподобна и, на мой взгляд, неплохо объясняет заинтересовавшее меня явление. А ведь одно из главных удовольствий в жизни - найти отгадку...

Глава четырнадцатая,

в которой автор пытается объяснить, почему он отвергает общепризнанную гипотезу магматических резервуаров, и рассказывает, как, пытаясь представить себе магматический резервуар Этны, он оказался в тумане в самом буквальном смысле слова.

Авторы ученых трудов по геологии в один голос уверяют, что неглубоко под землей, в километре-двух, но не глубже двенадцати, имеются некие резервуары, в которых содержится магма, поднявшаяся туда из астеносферы. Задержавшись на какое-то время в таком резервуаре, магма ползет дальше и изливается на поверхность. Резервуар чаще всего представляют себе в виде шарообразной полости. Однако, по моему мнению, подобные "магматические камеры", как их еще называют, крайне маловероятны, если вообще возможны.

Дело в том, что, поднимаясь к поверхности, магма не может распространиться и занять, как это предполагается, сферический или близкий к нему объем. Этому препятствуют чисто механические факторы: чтобы магма могла раздуться в виде подземного пузыря, надо, чтобы окружающая среда сама была достаточно текучей. А литосфера (от греч. lithos - камень) состоит из твердых пород. Конечно, в земной коре кое-где залегают породы типа известняков или галита (поваренной соли), которые магме, разогретой до 1200oС, ничего не стоит "переварить". Однако подобные резервуары могут встречаться лишь в исключительных случаях и, как мне кажется, даже тогда вряд ли будут иметь сферическую форму.

Проходя к поверхности сквозь толщу земной коры, расплавленная магма способна иногда при благоприятных физико-химических условиях расширить открытые трещины, по которым она течет. Может даже образоваться продолговатая горизонтальная камера - при условии, что этому способствует характер пересекаемого слоя, а также ориентация трещин. Однако, поскольку маловероятно, чтобы подходящие физико-химические условия (температура, давление, содержание воды, характер вмещающей породы) имели место систематически и в комплексе, я не думаю, чтобы магма могла растворять окружающую среду и образовывать классический "магматический резервуар". И даже если предположить, что такое исключительно благоприятное стечение обстоятельств произошло, остается непонятным, почему эта полость должна приобретать именно сферическую форму.

Если выдвинутая Альфредом Риттером гипотеза о существовании магматической камеры под Везувием имеет под собой какое-то основание, то лишь потому, что Везувий покоится на мощном слое известняка, а эта порода менее устойчива, чем другие. Но и здесь резервуар, если он действительно существует, безусловно, имеет форму параллелепипеда соответственно проходящим через слои горизонтальным, вертикальным или наклонным разделяющим плоскостям. В крайнем случае карман имеет форму плоской линзы, зажатой между залегающими один над другим пластами...

Резервуар - это емкость для жидкости. Понятие магматического резервуара предполагает существование масс кристаллических пород, образовавшихся некогда в глубинах, а ныне обнажившихся в результате эрозии, эти массы рассматриваются как промежуточное звено между астеносферой и тем или иным древним вулканом. Другой предположительной причиной является необходимость полости на достаточно небольшой глубине, в которой магма могла бы пребывать достаточно долго, иначе не удается объяснить ее минералогический состав. Действительно, некоторые встречающиеся в ней кристаллы не могут образоваться на большой глубине; вырасти до такого размера они могли только в том случае, если магма достаточно долго пробыла где-то между абиссальными глубинами и поверхностью.

Подведем итог. Механические и физико-химические факторы таковы, что магматические резервуары могут встречаться лишь в исключительных случаях и никогда не имеют сферической формы. Объемом же, занимаемым магмой, по моему мнению, является система пересекающихся трещин, или даже иногда одна-единственная трещина. "Запечатанная" сверху затвердевшим остатком предыдущего извержения или завалами, магма сидит под этой пробкой, пока объем и давление образовавшихся магматических газов не вышибут ее.

Вулканические трещины - это в основном разломы, вызванные растяжением земной коры. Их края либо просто расходятся, либо одновременно еще и оказываются на разных уровнях. Геологи называют их нормальными или прямыми сбросами в отличие от обратных, или косых, сбросов, приуроченных не к зонам растяжения (как на вулканах), а к зонам сжатия. Кроме того, перекашивание разделяемых разломами блоков по мере нарастания глубины вызывает увеличение расстояния между стенками, в результате чего возникает пустота, по которой идет магма.

Объемы магмы, заключенные в широких системах трещин, - а они могут находиться там годами, веками, тысячелетиями, - представляют собой одновременно "хвост" предыдущего извержения и "голову" последующего. Действительно, извержение прекращается тогда, когда количество движущих газов становится недостаточным: лишенная силы, толкающей ее вверх, магма замирает на месте. При этом ей вовсе незачем раздуваться и образовывать шарообразный резервуар: она просто остается на месте до тех пор, пока вновь не будут созданы благоприятные условия для ее дальнейшего подъема и извержения. Первейшим таким условием является наличие достаточного количества газов, без них расплав, состоящий уже не только из жидких, но и из откристаллизовавшихся силикатов, не сможет начать двигаться вверх.

Собственно говоря, споры о конкретной форме магматических резервуаров лишены смысла, ибо эта форма, очевидно, не играет важной роли при объяснении характера извержения. Предпочтение, однако, надлежит отдавать наиболее правдоподобным гипотезам. Мое предположение насчет систем трещин опирается на многолетние наблюдения за деятельностью различных вулканов, таких, как Ньирагонго, Эрта-Але, Эребус и, разумеется, Этна. Необычно высокое содержание кристаллов в лаве, излившейся из Этны в 1974 г., намного проще объяснить затянувшимся пребыванием магмы в одиночной трещине, нежели существованием какого-то сферического, эллиптического, овального или даже цилиндрического резервуара. Это также позволяет точнее обосновать неизменный характер извержений, повторяющихся на Этне через неравные интервалы и в различных направлениях, определяемых направлением эруптивных трещин.

На Этне наблюдается еще один парадокс, который гипотеза системы трещин объясняет удачнее, чем модная ныне гипотеза цилиндрического резервуара. Речь идет о непонятной взаимной независимости отдельных отверстий, действующих на вершине горы. Мало того, что Вораджине (в центральном кратере) "работает" независимо от северо-восточной бокки, еще и жерла, младшие по отношению к Вораджине, а именно жерло 1964 г., бокка Нуова 1967 г. и юго-западная бокка 1971 г., разделенные стенками толщиной от силы в несколько десятков метров, действуют вне всякой связи друг с другом. Похоже, что каждое жерло питается из своей собственной системы трещин, расположенной отдельно от других - по крайней мере до определенной глубины, ниже которой они все-таки, по-видимому, пересекаются между собой.

Однажды, много лет назад, возвращаясь в очередной раз с северо-восточной бокки, я так погрузился в эти размышления, что непонятным образом заблудился в густом тумане на широких плечах верхней Этны. Эта часть горы мне настолько знакома, что мысль об опасности даже не приходила в голову, хотя солнце уже почти исчезло и молочно-белые занавеси прилепились к склонам, покрытым серым пеплом и запыленной снежной коркой...

Погода может испортиться на Монджибелло гораздо быстрее, чем в Альпах или Пиренеях: гора возвышается на острове, вокруг которого на сотни километров нет ни одной достаточно высокой гряды. Колебания погоды объясняются высокой влажностью морского воздуха и резкими перепадами температур, доходящими до 40-50oС между окружающими подножие равнинами и вершиной, отстоящей от них всего на десяток километров. Об этом меня давным-давно предупреждали и Мичо и Винченцо, да и сам я много раз сталкивался с подобным явлением, так что попадать в туман мне было не в новинку. Тем не менее голова моя была настолько занята размышлениями о возможных причинах несогласованной деятельности соседних устьев и якобы питающего их подземного резервуара, что я опять оказался в ловушке.

Стена тумана сомкнулась вокруг меня, впереди ничего не стало видно на два шага. Понадеявшись на свое отличное знание местности, я продолжал бодро шагать вниз по мощному центральному склону, несколько наискось в направлении к обсерватории. Дело было давно, наша обсерватория еще не успела скрыться под потоками лавы, и там меня поджидали друзья.

Через полчаса меня охватило сомнение: путь должен был пролегать поперек двух невысоких потоков лавы, спускавшихся параллельно от южного края большого центрального кратера образовавшегося после извержения 1964 г., а их все не было и не было... Очевидно, идя вниз, я принял левее, чем следовало, и потоки остались в стороне. "Не беда, - сказал я себе, - надо взять чуть правее и идти не спускаясь: выйду либо к обсерватории, либо к Башне, либо к конечной станции канатки. В крайнем случае пересеку трассу канатки".

Но и десять минут спустя я так никуда и не вышел. Туман продолжал окружать меня тесным коконом, земля под ногами то шла ровно, то под уклон, то уходила вверх - никак не удавалось сориентироваться.

Теперь мне уже было не до магматических резервуаров. Куда больше волновал практический вопрос: где же я нахожусь? Пока уклон остается постоянным, сориентироваться гораздо легче. А здесь все было иначе: я, безусловно, находился где-то посреди Пьяно-дель-Лаго (еще не перекореженного позднейшими извержениями), то есть на широком плато с легким наклоном вниз, кое-где нарушавшимся едва ощутимыми холмиками, от края до края покрытым толстым ковром пыли и пепла из султана Этны.

В этот момент я отчетливо понял, к каким гибельным последствиям может привести ощущение потерянности, внезапно овладевающее человеком. Все, кто нашел свою смерть на Этне, оказывались в отчаянном положении из-за непогоды, тумана, снежной вьюги. Лишь позже, в 1979 г., несколько людей погибло здесь в результате извержения, и то виной тому были массовый туризм и невежество кабинетных вулканологов.

Я почувствовал, как мной начинает овладевать легкая паника, немедленно вызывающая стремление бежать куда глаза глядят. Но я подавил в себе этот рефлекс. Если куда и стоило бежать, так разве что под уклон, к обжитым местам. Но где он, этот уклон? Здесь, на почти плоской равнине Пьяно-дель-Лаго, выстланной мягкой от пепла и снега почвой, в тумане, выбрать правильное направление было совсем не просто. Я заставил себя размышлять хладнокровно. В принципе, если только я незаметно для себя не повернул на 90 или 180o (что было вполне возможно в таких условиях), подножие должно было находиться слева, потому что я спускался от северо-восточной бокки по склону верхнего конуса. Но я имел большой опыт горных экспедиций и знал, что в таком тумане...

В 1960 г. на Монблане мы вчетвером - Гастон Ребюффа, Пьер Терраз, Кристиан Молье и я - оказались на занесенной снегом почти горизонтальной площадке купола Гуте, не имея ни малейшего понятия, куда двигаться. Трое моих друзей служили проводниками в Шамони, и даже среди коллег слыли наиболее опытными. Сам я тоже ориентируюсь вполне профессионально. Тем не менее из-за тумана и почти неощутимого уклона мы благополучно... заблудились.

Не будь я привычен к подобным ловушкам, я попытался бы идти напрямик к обжитому подножию Этны и, вполне возможно, в итоге добрался бы туда. Но еще вероятнее, что я вышел бы не в узком южном секторе, где просеки, дороги и даже жилища забираются высоко в гору, а в совершенно диких местах, на тысячи гектаров покрытых хаотическими лавовыми потоками, а ниже - безлюдными лесами и равнинами.

Я стоял и ждал, чтобы вокруг хоть чуть-чуть развиднелось и стало понятно, где я нахожусь. В тот раз на Монблане туман на мгновение рассеялся и обнажилась густо-черная скала, которую мои спутники вмиг опознали. Но сейчас на Этне стояла совершенно безветренная погода, и надеяться на прояснение не приходилось.

"В крайнем случае, - сказал я себе, - можно сесть на землю и ждать. Даже если холодно, если валит снег или идет дождь, если нет ни еды ни питья, то и тогда можно выдержать несколько часов. Привычный человек даже при температурах чуть ниже нуля может продержаться десять, двадцать, тридцать часов, а потом при первой возможности встать и снова идти. Здесь мне не придется ждать так долго, как, бывало, приходилось - и в горах, и в пещерах. Не дольше, чем остаток дня и ночь. А ночью я увижу если не звезды в небе и не огни городков внизу, то по крайней мере красное свечение кратеров".

Уж коли я проявил такую неосторожность, забыв захватить компас и - в который раз! - отправившись на гору в одиночестве, теперь мне следовало поступить мудро и ждать, как бы это ни было неприятно. Имелся и другой вариант, не представлявший никакого риска и позволявший оставить малоприятное ожидание на самый крайний случай. Можно было повернуть назад и, ориентируясь по собственным следам, четко видным и на снегу, и на слое пепла, идти обратно, пока я не почувствую четкий уклон терминального конуса. После этого надо было повернуть налево, подняться вверх, опять свернуть влево и, стараясь не забирать ни в гору, ни под гору, пройти где-то между гребнем Вораджине и основанием конуса; там я должен упереться в потоки 1964 г., а уж они выведут меня в места не менее знакомые, чем мой собственный сад: к фумароле Вулькароло и обсерватории.

Час спустя вокруг стоял все тот же непроглядный туман, но я уже сидел за столом в компании Винченцино и Джованни Карбонаро.

Глава пятнадцатая,

в которой выражается сожаление, что неограниченные возможности современной техники ведут к столь же неограниченному росту власти денег; в которой автор рассказывает, как он пытается уменьшить ущерб от грядущих извержений...

Занимаясь активной вулканологией последнюю треть века, я, однако, никогда еще так редко не ходил на вулканы, в том числе и на Этну, как за последние два года. Объяснение тут простое: нет времени.

Дело в том, что в середине 1981 г. мне было поручено возглавить работу по снижению ущерба от природных катастроф во Франции. Известно, что от вулканических извержений Франция особенно не страдает. В то же время здесь нередки лесные пожары, наводнения, циклоны и оползни, если к ним добавить угрозу разрушительных землетрясений и необходимость готовиться к ним заранее в целях снижения возможных последствий, становится ясно, что у специалистов по "профилактике", подобных нам, работы по горло.

Столкнувшись во время сравнительно безобидного пробуждения Суфриера, о котором читатель уже знает, с противодействием "инстанций", я ясно понял, что в современном обществе ученые лишены всякой реальной власти даже в пределах своей компетенции, и в этом смысле ничем не отличаются от всех других "подданных", даже от неграмотных. Мне приходит на ум другой случай, во много раз более серьезный, но вполне сходный с суфриерским по бессилию ученых перед власть имущими - когда великие физики, расщепившие атом и научившие людей пользоваться им, оказались абсолютно не в состоянии воспрепятствовать применению своего открытия сначала для того, что нельзя назвать иначе как военными преступлениями - это были Хиросима и Нагасаки, а затем для развертывания безумной гонки вооружений, грозившей на первых порах всей мировой экономической системе, а в итоге и самому существованию человечества. И все во имя "государственных интересов..."

А кто, собственно, решает, что такое государственные интересы? Может быть, ученые? Отнюдь. Решают "инстанции". Они пользуются услугами ученых, так же как любое предприятие пользуется услугами своих работников. Чем выше работник продвинулся по служебной лестнице, тем больше ему платят и тем внимательнее к его мнению прислушиваются, а то и соглашаются с ним... Однако сколь внимательно бы к нему ни прислушивались, он не обладает правом принимать решения, это остается привилегией "руководства", будь то на уровне предприятия или на уровне государства.

Власти пользуются наукой, пользуются учеными, пользуются их открытиями, не спрашивая на то их разрешения. Они считают, что имеют на это право, и юридически так оно и есть, поскольку они им платят. Государство платит преподавателям за то, что они учат студентов, и поскольку оно платит, постольку оно и решает, что надо преподавать, а что нет. Государство платит ученым, и поскольку оно платит, оно прибирает к рукам все, что тем удается открыть. В общем, решает государство. Что можно возразить против этой неумолимой логики? Современное общество неудержимо скользит к очень и очень неприятному будущему. Технические возможности общества на сегодняшний день огромны, и они продолжают увеличиваться в геометрической прогрессии соответственно растущему числу ученых и инженеров, количеству и качеству новых открытий и машин. При этом общество, становясь все сильнее технически, оказывается во все более полном подчинении властей, выступающих в роли хозяина. Могущество властей вовсе не ограничивается властью политической, как считают все или по крайней мере многие. Политическая власть - это только верхушка айсберга. Подлинная, скрытая, тайная власть - это власть денег. Частный капитал, государственный капитал, транснациональные корпорации, военно-промышленные комплексы, финансовые тресты, многонациональные банки, картели...

Не думаю, что здесь можно что-либо изменить. Единственная слабая надежда - моральные качества, которыми могут обладать лица, принимающие решения, те незаметные, порой скрытые от постороннего взгляда люди, что занимают высшие посты в рамках этой власти денег. Они такие же люди, как и все прочие, ничем не хуже других, а иногда и лучше, поскольку умнее многих и зачастую сохраняют определенные этические принципы, давно утраченные большинством их подчиненных. К сожалению, во главу угла они всегда ставят интересы возглавляемой ими компании, а эти интересы сводятся не к вопросам морали, а к выколачиванию прибылей, причем по возможности скорее.

Наивно было бы надеяться, что лица, принимающие решения, поставят сравнительно отдаленное будущее рода человеческого выше непосредственных интересов своей компании. Хотя на самом деле не все, что хорошо для "Дженерал моторс", хорошо для Америки, как говаривал хозяин этой фирмы; точно так же не все, что хорошо для "Электрисите де Франс", хорошо и для Франции... И поскольку на здравомыслие финансовых магнатов надеяться не приходится, я не вижу, каким образом человечество могло бы избавиться от власти денег, к которой его толкают электроника, информатика, кибернетика, роботы, бюрократы и т. д. Ибо владельцем техники, одновременно освобождающей и порабощающей человека, владельцем людей, создающих технику, обслуживающих ее и пользующихся ею, владельцем изобретателей, придумывающих новые чудесные машины по мере того, как ученые делают новые открытия, владельцем всего этого являются Деньги - либо прямо, либо через посредство государства.

Ученые, инженеры, техники лишены всякого права решать, как следует использовать придуманные, построенные, усовершенствованные ими машины. И дело здесь не только в том, что они материально зависят от нанимателей, но еще и в их чрезвычайно узкой специализации. С одной стороны, она неизбежна, ибо без нее человек - ученый, техник, инженер - не может стать настоящим специалистом своего дела. Но, с другой стороны, такие специалисты оказываются как бы отгороженными от подавляющей части современного массива научных знаний. К сожалению, приходится согласиться с автором известной шутки, впервые прозвучавшей, мне думается, лет сорок назад: специалист тем лучше, чем глубже его знания во все более узкой области, так что идеальным специалистом следует считать того, кто знает все ни о чем.

Поневоле сужая свою специализацию, нынешние научные работники и инженеры оказываются невеждами не только в смежных дисциплинах, но и в общественных науках, без которых, однако, нельзя разобраться в социальных, экономических и политических вопросах, а без этого невозможно выработать в себе четкое представление о необходимости тех или других решений политического или иного характера, даже если бы настоящие власти, то есть те, за кем стоят Деньги, предоставили бы ученым и инженерам такую возможность, то в результате своих недостаточных познаний в данной области основная масса инженеров и научных работников в итоге примкнула бы к линии, предначертанной тайной властью денег и всячески поддерживаемой любой властью - как политической, так и административной.

В действительности же при любой государственной системе, будь то истинная демократия или демократия в кавычках, военная диктатура или авторитарный гражданский режим (опирающийся, впрочем, все-таки на армию и на полицию), решения, принимаемые правительством, носят всегда финансовый, экономический, валютный, коммерческий или стратегический, но уж никак не научный характер. Таким наукам, как химия, физика, математика, биология, астрономия, геология, вход сюда заказан. И тем более смешно выглядит то легкое презрение, с которым представители так называемых точных наук относятся к своим коллегам, работающим в гуманитарных областях: в тех редких случаях, когда к решениям, разрабатываемым политиками самостоятельно или навязываемым им подспудной властью денег, все же привлекаются ученые, то это бывают исключительно специалисты общественно-экономического профиля. Однако, поскольку и они находятся на положении оплачиваемых работников, их роль тоже не выходит за рамки должности советника. Решения принимают не они.

Некоторое утешение можно найти в том, что сама по себе власть денег не лучше и не хуже, чем власть политиков. Более того, финансист зачастую обладает большей объективностью, так как стремится к получению прибыли, а не к удовлетворению своего самолюбия, как это часто бывает в среде политиков. Действительно, даже самые продажные политики часто на первое место ставят свое самолюбие. Большинству людей свойственно, едва выбравшись из нищеты и обзаведясь каким-то минимумом имущества, переключаться на вопросы честолюбия. К этому большинству относится и почти вся выборная элита общества. Не чуждые никому из нас комплексы неполноценности выступают на первый план и требуют пищи. В дело идет все титулы, звания, должности, ордена, награды, благосклонные упоминания, слава... А вот истинных хозяев владельцев капиталов - такие страсти не обуревают. Их степень уверенности в себе значительно выше, чем у людей менее обеспеченных материально. О бедняках же и говорить нечего: им не до того, им лишь бы прожить самим да прокормить семью, а о прочем и думать некогда.

Когда у власти находятся правые, то их подспудной или даже открыто декларируемой целью является получение прибылей и обеспечение такого порядка, который бы этому способствовал. В этом случае политики прямо и сознательно ставят себя на службу власти денег. Если же во главе государства становятся левые силы, идеалом которых является общественная справедливость, то на них тут же начинают оказывать мощное давление с целью не допустить осуществления программ, нацеленных на восстановление такой справедливости и тем самым на снижение прибылей.

Для возвращения к "привычному порядку" в действие разом или поодиночке пускают такие средства, как вывоз капитала за границу, отказ от капиталовложений, подкуп чиновников, прессы, радио, телевидения, а то и профсоюзов, как это было в Чили перед свержением Альенде, да и кое-где поближе. В ход идет все - вплоть до военного путча. Нужна была бы абсолютная демократия, чтобы правительство могло проводить в жизнь политику справедливого распределения доходов и при этом удерживалось у власти.

Такое положение дел далеко не ново. Новым является, однако, абсолютный характер власти, позволяющий ей по своему усмотрению распоряжаться наисовершеннейшими техническими средствами, уже созданными или создающимися. При этом не столь важно, кто стоит за этой абсолютной властью государственный ли капитал или транснациональные корпорации.

И при этом первопричиной такой мутации, переживаемой человечеством, мутации, способной отбросить его на уровень сообщества муравьев, оказываются научные открытия. Подобно незадачливому ученику чародея, беспомощно следят ученые, какое пугающее развитие получают их открытия. "Sic vos, non vobis, mellificatis ares*", - писал Вергилий около двух тысячелетий назад. Да, друзья ученые, совершать-то открытия будете вы, только не всегда во благо себе.

* Так вы творите свой мед, пчелы, но не для себя (лат.)

И на Этне ученые столь же беспомощны, как и повсюду. С ними, впрочем, советуются, а порой и соглашаются, поскольку ни на какие важные стратегические или хозяйственные решения вулканологи по своему положению повлиять не могут. Жаль только, что по своему невежеству политические деятели частенько обращаются не к тем ученым. И не только на Этне.

В тех почти исключительных случаях, когда представители точных или естественных наук все-таки входят в правительство, они в нем выступают уже не как ученые, а как лица, принимающие решения, то есть, как администраторы. Мое нынешнее положение несколько иное. В 1981 г. меня назначили комиссаром по вопросам крупных стихийных бедствий, или катастроф. Основной моей задачей было сведение к минимуму последствий катастроф путем заблаговременного принятия определенных мер, а также организации соответствующих спасательных мероприятий. И в этой области мне было предоставлено право принимать определенные решения. Делать это, повторяю, я должен был не как ученый-специалист, а как администратор. По чистой случайности (и еще по некоторым причинам) я, вулканолог по профессии, оказался вынужденным заниматься вулканами еще и по долгу службы. Иными словами, специалисту было предоставлено право принятия политических решений в своей области. Поистине rara avis - редкая птица!

Этой удаче я обязан тем, что живу в одной из немногих стран, где еще сохранился демократический строй. Однако пользоваться своим положением мне приходится с осторожностью, во-первых, потому, что технократия как таковая есть явление крайне отрицательное, а во-вторых, потому, что события вокруг Суфриера и то, что за ними последовало, привели к разложению определенного числа специалистов, занимающихся вулканами, чего нельзя не учитывать. Если я хочу добиться поставленной передо мной цели, мне следует одновременно и забыть малоприятное прошлое, и всегда помнить о нем. Забыть чтобы обсерватории, построенные на трех действующих вулканах во французских заморских департаментах (Мон-Пеле, Суфриер и Фурнез), могли действовать достаточно эффективно, а помнить - чтобы назначение на должности людей малокомпетентных или нечестных не помешало успешной работе обсерваторий и подготовке вулканологических заключений.

Необходима была реформа. Сначала в течение четырех месяцев я все не торопясь обдумал с ближайшими сотрудниками, а потом начала работать специально назначенная комиссия. В ее состав входили несколько специалистов с безупречной репутацией, работающих в различных организациях и ведомствах, причастных к данной проблеме. После года непрерывной работы комиссия представила свой глубоко продуманный доклад. В течение двух последующих месяцев я изучал этот доклад, прежде чем доложить свои соображения премьер-министру, которому я подчинялся (и все еще подчиняюсь сейчас, когда пишу эти строки), а через него - правительству. Через месяц в правительственном вестнике был опубликован декрет об учреждении Комитета по вулканической опасности, во главе которого был поставлен я.

Так в апреле 1983 г. началась непростая перестройка сектора французской вулканологии, перед которым встала задача предупреждать правительственные организации о риске пробуждения того или иного из наших вулканов. Специалистам надлежало рекомендовать правительству, какие меры следовало бы принять, дабы не подвергать опасности человеческие жизни и экономику страны. Ибо в конце концов при любом общественном строе платить за все приходится рядовым гражданам. А профилактические мероприятия обходятся, в зависимости от масштаба катастрофы, в десятки или сотни тысяч раз дешевле, чем возмещение ущерба от катаклизма, к которому все оказались неподготовлены. Что касается снижения последствий извержения, то здесь служба наблюдения на каждом вулкане должна быть построена с таким расчетом, чтобы специалисты могли представить правильное вулканологическое заключение. С другой стороны, надо действовать так, чтобы иметь возможность оперативно реагировать на проявляющиеся признаки извержения и привлечь к анализу эруптивного феномена квалифицированных вулканологов, способных, опираясь на этот анализ, дать обоснованные и эффективные рекомендации.

По своему личному опыту в данной области, а опыт этот в настоящее время является, увы, едва ли не самым долгим в мире, мне известно, что в нынешнем состоянии вулканологической науки вся информация, полученная путем измерения всевозможных переменных параметров эруптивного феномена - сейсмичности, инфляции и дефляции вулканического аппарата, минерального состава лав, химизма газов, разницы температур, потоков вещества и энергии, химического состава аэрозолей и осадков, геомагнитных полей, поля силы тяжести, изменения с глубиной удельной проводимости, теллурических токов, звуковых волн, давлений и т. д., - вся эта информация должна пристально изучаться опытными специалистами, и только после этого она может служить основой для заключения. Вопрос о вулканологическом заключении - ключевой. Я уже писал о том, как в случае с Суфриером на основе одних и тех же данных были сделаны как правильные, так и ошибочные выводы.

По опыту я знаю также, что во многих случаях к правильному заключению можно прийти на основании непосредственного наблюдения внешних проявлений, без всяких сложных инструментальных методов, но при условии, что специалист обладает высокой квалификацией и хладнокровием. Без хладнокровия в нашей профессии не обойтись. Таким образом, тем немногим французским вулканологам, которые обладают определенными навыками в подготовке заключений, следует дать возможность еще более упрочить свои навыки путем систематического изучения извержений. И вновь мы возвращаемся к Этне!

Ибо где, как не на Этне, можно освоить ремесло вулканолога? Я уже сто раз говорил все это, но тем не менее повторю: нигде в мире нет такого вулкана, как наша Монджибелло, наша Этна, наша Гадюка, исключительно активный и столь же исключительно переменчивый вулкан, действующий постоянно, подобно еще двум дюжинам вулканов в разных точках земного шара, но не в пример многообразнее, чем Мерапи или Эрта-Але, Сантьяго или Сантьягито, Семеру или Эребус, Суванозе или Стромболи. Ведь именно эта переменчивость - самое важное для вулканолога. Кроме того, из всех постоянно или почти постоянно действующих вулканов Этна наиболее доступна. Ни один другой вулкан не имеет у своего подножия большого города с университетом. Ни на одном другом вулкане нет столь хорошо оборудованной и столь удачно размещенной обсерватории. При условии, разумеется, что она, наконец, полностью вступит в строй.

Конечно, есть на Земле вулкан Килауэа на Гавайях. Однако его непрерывная активная деятельность закончилась в 1924 г. одновременно с исчезновением озера Халемаумау, и если два-три, от силы четыре извержения, которые он выдает за десять лет, являются манной небесной для сотрудников самой известной в мире вулканологической станции, то это мало утешает других вулканологов мира, приезжающих на Гавайи на десяток дней, недель или даже месяцев и вынужденных глядеть на уснувший вулкан. Между тем как на Этне...

Глава шестнадцатая,

в которой Пьер Бише, художник и старый товарищ автора - его Санчо Панса, по выражению самого Пьера, рассказывает о "своей" Этне и о том, как он вместе с сыном Лораном и еще четырьмя друзьями первыми спустились на крыльях с вершины Этны.

Всю жизнь я любил и по сей час люблю в одиночестве карабкаться по горам, в одиночестве шагать по ледникам, в одиночестве бродить по Этне. В то же время, как ни странно, я люблю бывать в подобных местах с друзьями и делить с ними чудесные ощущения (о которых мы, кстати, никогда не говорим друг с другом). Вот и на наш вулкан, на нашу несравненную Этну я брал с собой множество друзей. Некоторые со временем стали вулканологами Эльскенс, Тонани, Лабайри, Легерн, Сабру, Алляр, Даниель Дажлевич, Роз-Мари Шеврие, Робаш, Фэвр-Пьерре, Халбвакс. Многие стали вулканофилами - это слово придумал самый опытный из них, Пьер Бише.

Впервые Пьеро поднялся на Этну в 1956 г.; тогда она стала отправной точкой головокружительного кругосветного путешествия по вулканам - в течение десяти месяцев мы пережили с ним длинную цепь чудесных и забавных приключений, по крайней мере потом мы вспоминали о них именно так. Бише обожает рассказывать об этих приключениях в форме анекдотов, сидя у огня будь то у камина у себя дома или у костра на склоне вулкана, - причем делает это с неподражаемым юмором. Многие эпизоды я слышал уже десятки раз, например о его поездке по железной дороге из Мехико в Гватемалу (он ехал один, поскольку я, дабы выиграть время, полетел на самолете), о том, как был обставлен переезд границы, но всякий раз испытываю неописуемое удовольствие.

Слушая Пьеро, я погружаюсь в атмосферу прежних памятных дней, но смотрю на наши былые приключения уже как бы со стороны, и они становятся "объемными", украшенными блестками неподражаемого юмора рассказчика. Со временем память слабеет, начинает работать воображение, главное достоинство художника, и рассказы Бише чуточку меняются. А наш Бише - именно художник, обладающий не только общепризнанным, но и подлинным талантом (а это не всегда одно и то же), и повествование, которое он ведет, меняется в зависимости от реакции слушателей... Наверно, именно так создавались все значительные памятники устного творчества, все древние саги, илиады, одиссеи.

Я предложил Пьеру Бише написать главу для моей книги в надежде, что она добавит ей юмора, которого здесь не хватает. Он согласился, но если говорить вслух для него не составляет никакого труда, то с писанием дело обстоит как раз наоборот: это для него истинная мука. Вообще-то он вовсе не ленив занимается альпинизмом, ходит на лыжах, летает на дельтаплане, обследует пещеры, режет гравюры, пишет картины. Но сесть и начать писать - это выше его сил. Прошло два года, а он так и не притронулся к бумаге, если не считать множества восхитительных гравюр и уморительных карикатур. Известие о том, что моя книга анонсирована в печати, прозвучало как гром средь ясного неба, и тут уж я, что называется, просто насел на моего друга. Он прислал обещанное, но, к моему изумлению, это оказалось отнюдь не записью на бумаге сверкающих юмором устных рассказов. Перо в руках Бише становится академически тяжеловесным. Тем не менее я надеюсь, что благодаря ему наши совместные приключения приобретут в глазах читателя своеобразную объемность, подобно тому как, рассматривая в стереоскоп два фотоснимка одной и той же местности, сделанные под разным углом, ощущаешь глубину перспективы. Вот что прислал мне Бише:

"Я так часто ходил на Этну, что самый первый раз вполне мог стереться на фоне последующих восхождений и экспедиций. Однако я и сейчас во всех подробностях помню, как впервые познакомился с нашей Монте-Джибелло. Канатной дороги еще не существовало, и переход от приюта Сапьенца до обсерватории, с отметки 1800 до отметки 3000 м, занимал уйму времени. Особенно если учесть вес поклажи: одежда, снаряжение, провизия на несколько дней. Миновав Монтаньолу, начинаешь различать где-то на пределе видимости обсерваторию, притулившуюся там, вверху, на склоне центрального кратера, подобно огромному, претенциозному, нелепому загородному дому Эмпедокла, обладающему, однако, несокрушимой прочностью, судя по толстым стенам и железным дверям, ледяной и тем не менее гостеприимный приют с двумя выходами - один на уровне земли, другой пятью метрами выше, используемый зимой, когда из снега торчит только верхушка здания. Медленное восхождение по пепельным склонам под небом, усеянным мириадами звезд, в тот вечер было еще украшено и яркой кометой, висевшей над горизонтом подобно звезде волхвов, если взглянуть вниз, увидишь полыхающую тысячами огней Катанию, окруженную мерцающими пятнами городков и селений. Таково ночное убранство вулкана. Первая ночь наверху, в полусне, в попытках услышать ворчание ближних кратеров. Нетерпеливое ожидание утра, высматривание первых солнечных лучей через двойные стекла окон, покрытые слоем вулканической пыли.

Вокруг стоит неистребимый запах вулкана, характерный для всех вулканов Земли. Он насквозь пропитал обсерваторию, и вскоре пропитает и нас самих, нашу одежду и поклажу. Спустя десяток лет сунешь нос в старый рюкзак и мгновенно все вспомнишь, ощутив знакомый въедливый запах, а если встряхнешь, из него так и посыплется вулканический пепел, забившийся во все уголки, во все швы. Более того, мне случалось чиркнуть старинной серной спичкой, и в тот же миг, закрыв глаза, я погружался в забытые ощущения и яркие воспоминания о днях, проведенных на Этне.

Протоптанной тропинки тогда еще не было. Шли прямо вверх по крутому южному склону центрального кратера. До сих пор перед глазами стоит неверная, предательская почва, похожая на почву других вулканов, покрытая беловатой или желтоватой коркой либо темным покрывалом пепла, под которым на вершине Этны нередко прячется толстый слой затверделого снега, защищенного пеплом от солнца и таяния, а старыми потоками лавы от тепла, идущего снизу. Огонь, снег, вода.

Из северо-восточного и центрального кратеров вырываются тяжелые клубы пара, ветер срывает их и уносит на запад. Все спокойно, вулкан тих и мирен. Над северо-восточным кратером различаешь вдали береговую гряду севера Сицилии, а за ней - Липарские острова и конус Стромболи с султаном.

Как дружба с человеком завязывается с первой встречи, так и первое соприкосновение с вулканом, да и с любой горой, внушает зачатки того чувства - уважения или даже любви, - которое начинаешь впоследствии питать к нему. В этом смысле можно сказать, что Этна постаралась на славу. Я даже забыл снеговые склоны Фудзиямы, котел Осоре-сана, пыхтение Попокатепетля и затерянные ледники андского Тупунгато.

Еще я забыл, что я художник: было бы дерзостью и даже святотатством пытаться хоть как-то изобразить на бумаге такую красоту. Быть может, именно тогда я дал себе слово никогда не рисовать вулкан и тем более извержение: боялся спугнуть овладевшее мной хрупкое ощущение неповторимой красоты. С тех пор я почти не нарушал зарока, разве что иногда, очень редко, пытался запечатлеть на бумаге скоротечный процесс зарождения нового эруптивного жерла да делал оттиски непритязательных литографий мирной Этны, предназначенные только для членов нашей экспедиции.

В те годы нас было совсем мало, порой мы ходили в горы и вовсе вдвоем с Тазиевым, причем я состоял кем-то вроде Санчо Пансы при этом вечном страннике. Что ж, мечтать можно и в одиночку, но заботы надо делить пополам. Денег у нас почти не было, и мы нередко выступали бродягами от вулканологии, делавшей в те годы свои первые шаги. В зависимости от обстоятельств я то горел энтузиазмом, то божился, что больше никогда, ни за что на свете...

Да! Плавая по волнам жизни, пользуясь почти полной независимостью как художник, радуясь улыбчивой снисходительности моей жены - Козочки как я ее зову, - побуждаемый дружескими чувствами к старине Гаруку, подталкиваемый пробуждающимся научным любопытством, а может быть, и терзаясь от эгоистических чувств - как это кто-то пойдет на Этну без меня! - я вновь и вновь отказывался от разумных планов, удобных тем, что их безболезненно можно было отложить, и послушно семенил вслед за Тазиевым.

Расставшись с ним в Японии, я встречал его на Аляске, и он тут же тащил меня в Заир, в Эфиопию, к "больному" или "новорожденному" вулкану... А между делом мы нет-нет да и вырывались на Этну, на нашу дорогую, невозмутимую и переменчивую гору, где, оккупировав новую обсерваторию и прогнав надоедливых экскурсантов, уже начинала обретать форму и крепнуть "банда Тазиева".

Подобно прочим наукам, вулканология не стояла на месте. Простого наблюдения, даже если оно велось по всем правилам, оказывалось уже недостаточно. Даже самое подробное описание происходящего не могло отдернуть завесу, скрывавшую интимные тайны огнедышащей горы. К нашим услугам отныне были самые различные научные дисциплины, чему способствовал живой интерес, вызванный повсеместно книгами и фильмами Тазиева. И к нам потянулись специалисты - геологи, геофизики, географы, геохимики, сейсмологи.

Большинство составляла молодежь, и из них вышли отменные горцы. Все они, мужчины и женщины, выпускники самых престижных институтов и скромные трудолюбивые инженеры, составившие костяк будущей команды Тазиева, быстро осваивались и чувствовали себя на вулкане как дома. В работе они пользовались множеством измерительных и самопишущих приборов. Приборы привозили к нам на машинах, доставляли по железной дороге или самолетом. Но для использования их на месте, то есть вблизи выходов горячих газов, у эксплозивных кратеров, фумарол, лавовых жерл, на участках фумарольных возгонов, требовалась целая армия "пехотинцев". Они должны были переносить все это с места на место, помогать ученым, кормить их, заботиться об их безопасности, дежурить ночами у приборов, словом, выполнять всю вспомогательную, черную, абсолютно необходимую, но не сулящую никакой славы работу.

Набрать этих "шерпов" поручили мне. И я набрал их у себя на родине, в горной области Юра, где у меня масса знакомых среди молодых горцев, лыжников, спелеологов, скалолазов, студентов, рабочих и крестьян. Платить им мы могли лишь присутствием при захватывающих проявлениях вулканизма и не сулили иной славы, кроме косвенной причастности к науке. Работали они не за страх, а за совесть, ибо наивно считали, что ученые, которым они в меру сил помогают, - самые лучшие в мире! Иностранные участники придавали нашей группе международный характер, и с каждым восхождением мы все больше ценили ее сплоченность и разнообразие. Уважение, с которым члены "клана" относились друг к другу, укрепляло чувство безопасности. Все знали всех, и все защищали всех. Если с кем-то случалась беда, товарищи делали все, что в их силах, шли на любой риск, чтобы ему помочь.

Из общей массы помощников выделилось несколько юношей и девушек, чьи природные свойства характера счастливо дополнялись знаниями в самых разных областях; они были механиками, специалистами по электронике, химиками, поварами, музыкантами, а при случае - клоунами. Они составили костяк шерпов вокруг бригады Тазиева, многие из них ездили с нами в долгие экспедиции в Африку, Индонезию, даже в Антарктику и другие места. Но лучше всего они проявляли себя на Этне. Привычные к суровой, но мирной природе, мои земляки-горцы открыли для себя необычную, отнюдь не мирную обстановку верхних склонов Этны, где порой кажется, что туда слетелись разом все ветры Земли.

Так мы и жили безвылазно на Этне небольшим отрядом - человек тридцать-сорок. Задраив все двери обсерватории, мы сидели в ней, как в подводной лодке, при скудном свете фонариков, наглухо законопатив все щелочки. Изнутри вулкан был не виден, поскольку строители почему-то обратили оконные проемы не в сторону кратера, что было бы более естественно, а в сторону лежащего на 3000 м ниже морского побережья! Ошибка эта, однако, оказалась для нас большой удачей: в теплую, солнечную погоду мы открывали двери, и в них, словно в раме картины, вырисовывались на переднем плане Монте-Фрументо и Монтаньола, за ними Монти-Росси, еще дальше - Катания, а дальше - широкие заливы Ионического моря...

Среди шерпов нашлось несколько любителей дельтапланеризма. Мы не раз парили в горном массиве Юра и других местах Альп; бесшумно пролетая над знакомыми пейзажами, мы как бы осуществляли вековую мечту человека о свободном полете.

В июне 1976 г. Тазиев организовал очередную экспедицию на Этну. Участников было много - как ученых, так и носильщиков, с собой везли огромное количество аппаратуры. Мы захватили свои "крылышки" и, пересекая полуостров по шоссе, время от времени взлетали со склонов. В одном горном калабрийском селении старики, принявшие нас вначале за обычных туристов, пришли в изумление, когда мы, разбежавшись поперек церковной площади, взмыли в воздух и стали парить на своих "палатках".

Тазиева наши дельтапланы почему-то не привели в восторг. Наверно, он опасался, что мы станем использовать просторную площадку лагеря, разбитого среди сосняков Серра-ла-Наве, в качестве посадочной полосы и тем самым нарушим нормальную работу специалистов. Мы дали торжественное обещание летать только в нерабочее время: до семи утра и после шести вечера. За это нам было позволено грузить свое имущество на экспедиционный джип вместо того, чтобы тащить его в гору на себе.

Хотя мы и имели опыт полетов под другими небесами, к незримому (или почти незримому) миру этнейской атмосферы следовало сначала привыкнуть. Открытая всем ветрам, она хороша для полетов, но вместе с тем и очень коварна своими завихрениями. Сначала мы с опаской взлетали с соседних невысоких склонов, потом, расхрабрившись, стали забираться все выше и выше. С Монтаньолы (2600 м) мы отправлялись в фантастические полеты над головокружительными утесами Валле-дель-Бове, над красивейшими кратерами Сильвестри. Мало-помалу мы знакомились с богатыми возможностями, равно как и с ловушками, подстерегавшими нас над Этной.

Однажды при благоприятном ветре мы спустились к Николози, последовательно оставляя под крылом лавовые поля, виноградники, сады, линии электропередач и, наконец, дома. Подлетая к Николози, мы не увидели ни одной приличной площадки, кроме автостоянки у подножия Монти-Росси. Не бог весть что, но делать нечего. Наш живописный групповой полет не остался незамеченным: жители селения вскачь понеслись к предполагаемой точке приземления, дабы с почестями встретить нас. Через десять минут на стоянке яблоку негде было упасть. Каким-то чудом нам удалось воткнуться между стеной автомашин и деревьями.

Помню еще один случай не знаю, как его назвать, жутким или чудесным. Рано-рано утром я погрузил дельтаплан на джип, в котором ученые поднимались к кратеру. По дороге они высадили меня у Монтаньолы, и на нее я взобрался уже своими силами. Оказавшись на вершине спутника Этны, я огляделся, выяснил направление ветра, надел амуницию и, поколебавшись мгновение, бросился вниз, в пропасть Валле-дель-Бове. Восходящие у самого края потоки воздуха подняли меня на сотню метров вверх, и вскоре я очутился над перевалом, отделяющим Валле-дель-Бове от южного склона Этны. От избытка чувств я запел во все горло, резко свернул вправо, миновал перевал и уже увидел кратеры Сильвестри, как вдруг крыло обмякло...

Я натянул тяги дельтаплана, пытаясь ускорить полет и тем самым выправить аппарат. Бесполезно. Меня все быстрее и быстрее несло вниз, параллельно склону Выражаясь профессиональным языком, я попал в так называемую "трубу". Земля стремительно приближалась. "Надо гасить скорость, - подумал я, - а то расшибусь". Оставался еще запасной выход, садиться как смогу на склоны Сильвестри. Там, правда, полно экскурсантов - засмеют. Я круто развернул аппарат у самой земли, оказался против ветра и шлепнулся в пепел, благо было невысоко.

Пустяки - несколько ссадин, чуть помял крыло. Я сложил свой роскошный дельтаплан, засунул его в старый грязный чехол и, как терпеливый турист, уселся на краю дороги, поджидая попутную машину. Гордый сокол превратился в ощипанного двуногого. Хотя и непокоренного.

Как я не догадался, что в столь ранний час, несмотря на солнце, холодный, а потому более тяжелый ночной воздух еще стекает вдоль склонов с вершины? Я оказался в плену этого воздушного слоя, который потащил меня за собой все быстрее и быстрее вниз, в долину.

Три дня спустя мой сын Лоран, с которым мы часто летаем вместе, сказал, что у него созрел небывалый план спуститься завтра на крыльях с самой вершины Этны. Этого еще никто никогда не делал. Я был категорически против: опасный взлет, вихри над кратером, риск падения в кратер, дальнее приземление в хаотическом нагромождении камней пустынного Бронте. Опасность, считал я, чересчур велика. Кроме того, мне перевалило за пятьдесят четыре, и мое "шасси", если так можно выразиться, было уже не то, что раньше. К тому же большая высота над уровнем моря, газы, дым, сердечная недостаточность. Чего только я не приплетал, а крыло мое тем временем уже грузили на джип.

Я сел с ними. Нас высадили, и мы поволокли свои аппараты на высочайшую точку вулкана, на самый край центрального кратера. Я шел надувшись, с видом человека, которому сам черт не брат. Лететь я не собирался. Лоран собрал свой дельтаплан... а заодно и мой. Крутые завитки газа сносило в сторону от кратера. Нет, ветер был слишком силен.

Машинально надеваю на себя аппарат. Рядом стоит Антонио. Выражение моего лица его забавляет. Ладно, посмотрю на них, как они полетят, а потом, плюнув на самолюбие, сложу дельтаплан. Холодно, натягиваю шлем и перчатки. Остальные невозмутимо заканчивают приготовления. Чувствую, как во мне нарастает страх, ожидание становится невыносимым. Пытаюсь сбросить с себя путы леденящего страха. Теперь мне кажется, что Антонио ухмыляется, глядя на меня. Нет, так нельзя, я не могу больше оставаться здесь! Глубокий вздох - и я очертя голову бросаюсь вниз по склону. Не успеваю пробежать и двух шагов, как меня поднимает в воздух. Ветер подхватывает аппарат, за спиной слышатся восклицания... Оказывается, сам того не желая, я похитил у них славу пионера!

Страха больше нет и в помине, я распеваю во все горло, я - властелин воздуха, я парю в небе, как Икар, над самым восхитительным в мире ландшафтом. Сзади ворчит вулкан, ну и пусть ворчит - ему меня не достать, я лечу к морю, ослепительно сверкающему вдали. Подо мной собрались в кружок все кратеры-спутники Этны, подобно царедворцам, обступившие властелина вулканов. Я счастлив, я бессмертен. Вскоре рядом вырастают еще пять крыльев, и мы летим вместе. Радость рвется из груди. Старая Этна, кажется, перешла-таки на мою сторону. Давно пора, я и так слишком долго за ней ухаживал..."

Глава семнадцатая,

в которой наша повесть из сборника более или менее старых воспоминаний превращается в дневник недавних событий, где рассказывается о самых характерных этнейских извержениях, когда газы бурно выходят на вершине, а лава мирно изливается на склонах, где описываются лавовые туннели, а также удивительное поведение рукавов, на которые распадается общий поток.

Теперь, когда на меня была возложена ответственность за сведение до минимума ущерба от возможных извержений французских вулканов, мысли мои вновь и вновь возвращались к Этне. Я размышлял о том, как наилучшим образом использовать предоставляемые этим вулканом широчайшие возможности для воспитания настоящих вулканологов: Этна позволяет направить в нужную сторону интересы геологов, физиков, химиков, желающих стать специалистами в данной области. Ибо настоящая, серьезная вулканология не сводится к простой фиксации разрозненных данных, созерцанию или фотографированию происходящего. Им, специалистам, необходимо также привить чувство научной ответственности, имеющей для вулканолога большее значение, чем для представителя любой научной дисциплины, связанной исключительно с лабораторными исследованиями, поскольку данные, представляемые вулканологами, практически невозможно проверить.