Над пропастью • Чужая жена

В книге В. Кренева две повести: хорошая («Чужая жена») и актуальная («Над пропастью»).

Владимир Григорьевич Кренев

Над пропастью

Повесть

Глава первая

1

Скучающий охранник указал на дверь в конце коридора. В просторной приемной, обставленной импортной офисной мебелью, другой труженик с коротко стриженным затылком и борцовской шеей увлеченно избивал человечков на экране персонального компьютера и не обратил на вошедшего никакого внимания. Молодая секретарша бросила на посетителя оценивающий взгляд, спросила, по какому он делу, но докладывать не спешила, верно посчитав, что подождет. Наконец она переговорила со своим шефом, после чего — сама учтивость — просила зайти в кабинет.

– Морозов Иван Иванович? — худощавый брюнет в пресловутом малиновом пиджаке обрадованно поднялся из-за стола. — Что же вы?.. Я вам звоню, а вы не подходите к телефону. Мало того — заставляете своих коллег лгать, говорить, что вас нет на работе. Несолидно! Меня вынудили пойти на хитрость, чтобы заманить вас сюда,— директор расхаживал по кабинету, засунув руки в карманы брюк, и бесцеремонно отчитывал набычившегося гостя. — Вы обдумали наше предложение? Что вас не устраивает? Давайте обсудим!

Морозов хотел молча развернуться и уйти. Он уже сделал шаг к выходу, но в последний момент сорвался:

– Вы мне надоели, понимаете? Вам что, больше делать нечего? Обнаглели совсем!

Ответная реакция была мгновенной и неожиданной:

– Ты на кого голос повышаешь? Дерьмо собачье!

Морозов побледнел, от возмущения у него на какую-то секунду даже потемнело в глазах. Но, несмотря на сильный стресс, почувствовав и оценив угрозу, он стал осмотрителен.

Не ответив на оскорбление, сохраняя внешнее спокойствие, он вышел из кабинета. Директор последовал за ним до порога и коротко приказал в раскрытую дверь:

– Разберись с ним!

Морозов слышал прозвучавшую за его спиной фразу, но до конца осознал ее, только когда в коридоре его догнал известный уже крепыш и схватил за левую руку повыше локтя. Машинально отметив в уме промах дилетанта — кто же заходит слева? — незадачливый визитер стал примериваться взглядом: «Врезать правой, пока он не ждет!» Но тут же передумал, усомнившись, что сможет вырубить одним ударом такого жлоба. А также помня об амбале-вахтере, который с возрастающим интересом наблюдал за ними со своего поста и, конечно, тоже был не прочь почесать кулаки. В конце концов рассудив, что ситуация еще не настолько драматична, решил не обострять ее.

Жлоб между тем, как выдрессированная овчарка, жаждал доказать хозяину свою преданность и решительно потянул жертву в обратную сторону:

– Пойдем поговорим! — Видя, что та не сопротивляется, но и не двигается с места, повторил, зловеще понизив голос: — Ну ты че?! Пойдем поговорим!

Морозов посмотрел ему в лицо и точно не увидел в нем ничего человеческого: сжатые губы, наглый прищур, тупая решимость — хорошо отрепетированная маска угрозы. Последний раз он видел такую классе в девятом в среде сверстников. Впрочем, жлоб, как оказалось при ближайшем рассмотрении, не намного перерос этот возраст и лишь из-за своих габаритов выглядел значительно старше.

– Никуда я не пойду! — Морозов сел в одно из полукресел, стоящих вдоль стены, затруднив задачу своему младшему визави.

Бедолага заметался между креслами и кабинетом директора, боясь выпускать из виду клиента и желая уточнить, что же с ним сделать: задушить, разорвать в клочья или сохранить в целом виде? Все это происходило на глазах у работников фирмы, взиравших со своих рабочих мест через раскрытые двери соседних комнат. Судя по отстраненному выражению на всех без исключения лицах, надеяться на участие с их стороны не приходилось.

Подошел охранник, но не успел спросить коллегу, в чем дело, как оба уставились на хозяина, который обозначился в дверном проеме, постоял, не вынимая рук из карманов, поглядел в их сторону и снова скрылся. По нерешительному виду шефа поняв, что команды «фас!» не будет, жлоб оставил Морозова под присмотром охранника и также ушел в приемную.

Затем в соседнее с Морозовым кресло опустилась знакомая девица и вкрадчиво забубнила над ухом:

– Разве можно так вести себя? Ни один человек в городе, включая мэра, не позволил бы себе разговаривать с Вадимом Николаевичем в таком тоне.

– Я не мэр.

– Вы где работаете?

– Какая разница? — Он рассеянно глядел на ее ухоженные руки с длинными лакированными ногтями, пытался и не мог представить их стирающими белье или моющими посуду.

– У вас могут быть большие неприятности. Вас уволят и больше никуда не примут. Подумайте об этом и, пока не поздно, пойдите извинитесь. Может быть, он вас простит. Идите! Не заставляйте его ждать, а то вам же хуже будет.

Морозов поднял голову и первый раз внимательно посмотрел на нее. Вдруг подумал: «Неужели и такую кто-то любит?»

Натолкнувшись на его неприязненный взгляд и исчерпав доводы, девица ушла туда, откуда пришла.

– Ты чего такой трудный? — это принял эстафету охранник, с холодным любопытством взирающий на него сверху вниз.

В дверях приемной снова появился директор и, с расстояния глядя на Морозова, подытожил:

– Твоего согласия никто не спрашивает, понял? Хотя лично мне ты ... не нужен. А теперь ... отсюда!

Если первая грубость поразила и оскорбила Морозова до глубины души, то теперь он лишь отметил про себя, что директор никого не стесняется и что прозвучавшая на все учреждение матерщина абсолютно никого не возмутила, словно никто ничего не слышал. Только лица безучастных свидетелей стали еще более сосредоточенными.

Охранник вернулся на свое место — зевать и пухнуть от безделья. Морозов продолжал сидеть еще какое-то время. Он был не столько напуган, сколько шокирован происходящим.

2

– ...Все началось с телефонного разговора неделю назад. Если верить, звонили из Москвы, предлагали работу в большом бизнесе, сославшись на отличную рекомендацию человека, с которым я действительно когда-то был знаком. Обещали сумасшедший оклад, квартиру, столичную прописку, и чем больше благ сулили, тем меньше мне это нравилось, независимо от того, правда это или нет. Сейчас в самый задрипанный филиал самого задрипанного банка кассиром не устроишься без большой протекции, да что там кассиром — простой уборщицей. А тут известная на всю страну финансовая компания разыскивает за тысячи километров от столицы рядового кандидата наук, чтобы предложить ему высокооплачиваемую работу. Кто в это поверит? Кстати, о самой работе не было сказано ни слова. В общем, дело ясное, что дело темное. Я не стал долго разговаривать, вежливо отказался и положил трубку. В тот же день позвонили опять: какой-то местный бизнесмен хотел встретиться со мной по поручению столичного босса. Такая назойливость показалась мне еще более подозрительной. Я вновь отказался и просил больше не звонить. Но, похоже, они решили облагодетельствовать меня во что бы то ни стало. Как я еще ноги оттуда унес!..

– Надо было тебе соглашаться. Внедрился бы в их буржуазную среду, подавил всех своим могучим интеллектом, прибрал к рукам их бизнес и с такими деньгами запросто сделал революцию в микроэлектронике. И не только...

– А еще скорее меня нашли бы в луже крови с дыркой в голове! От этой компании всего можно ожидать.

После злополучного происшествия, когда Морозов уже очутился на улице и несколько остановок прошел пешком, успокаивая нервы, в какой-то момент ему стало страшно от мысли, что он был целиком во власти организованных негодяев и, случись что посерьезнее, никто не заступился бы за него. Но, слушая по телефону-автомату спокойно-ироничные комментарии Олега Флягина, своего товарища по работе, он и сам постепенно успокоился, обретя прежнее душевное равновесие.

Именно Флягин, знакомый с кем-то из рядовых сотрудников Вадима Николаевича, сообщил Морозову адрес фирмы, где можно «закалымить хорошие бабки». Сам Олег вторую неделю сидел на больничном, а «дело срочное», как объяснил он.

– Ты переволновался,— с участливостью врача-психиатра заметил Олег,— и чересчур сгущаешь краски.

– Хотел бы я, чтобы вся эта история оказалась не стоящей выеденного яйца!

– Ванек, посуди сам: ну зачем им тебя трогать? Какие бы они ни были крутые, что с тебя взять? Живешь на зарплату. Врагов у тебя нет. Так что не бери в голову! Лучше расскажи, как у тебя с Ириной. Ты ее видишь?

– Откуда? Знаю, что нашла себе какого-то, теперь с ним живет.

– Да-а, недоглядел ты за ней. Если захочет вернуться, мой тебе совет: помирись. Лучше женщины ты все равно не найдешь.

Распрощавшись с Олегом и пожелав ему скорейшего выздоровления, Морозов отправился домой, где вот уже месяц его никто не ждал. Точнее, месяц и три дня, если считать с того момента, когда он, вернувшись из отпуска, нашел в опустевшей квартире ключи и записку, из которой узнал, что, пока он путешествовал по горам, от него ушла жена. Признаться, это не очень его удивило и поначалу даже не особенно огорчило. Но, как известно, природа не терпит пустоты. Очень скоро выяснилось, что по натуре он однолюб и, кроме как об Ирине, ему не о ком больше думать и страдать. Совет, который дал ему Олег, упал на благодатную почву, но в результате только понапрасну растревожил душу нечаянного холостяка.

Однако он недолго расстраивался: дома его ждал приятный сюрприз — письмо от Антона Лыкова.

«Здравствуй, милый друг Ванька! — писал Антон. — У нас идут проливные дожди, грунтовые дороги раскисли, техника простаивает. От нечего делать я решил намарать тебе несколько строк.

«Над Сантьяго идет дождь». Как поэтично!

Над Харанором идет дождь. Какая тоска, чтоб ее волки съели!

Хотя я не прав. Дождь здесь — великое дело! Пусть лишь на короткое время он очистит изуродованную землю, прибьет пыль, из-за которой здесь все серого цвета: земля, дома, деревья и даже само небо. Особенно это заметно по утрам, когда встающее над горизонтом солнце едва пробивается сквозь серую мглу, и его красное пятнышко — единственное напоминание, что мы живем в разноцветном мире.

В лагере тишина. Рабочие мои закрылись в вагончиках: никого не видно, не слышно. Как бы не «наквасились» до скандалов и пьяных драк! У меня с ними «водяное перемирие». А еще позавчера здесь кипела жизнь: «Ты мне завтра чтоб все сделал». — «А чего это ты мне так грозишь?» — «Я сказал. Больше повторять не буду». — «А вот тебе! Не сделаю — и все!» — «Тогда собирайся и уматывай отсюда!»

Ведь так и не сделал, паразит! Пришлось поручить безотказному. Так сказать, применил социалистический принцип: кто везет, того и погоняем. Вернемся со смены, придется разбираться и наказывать. Хотя и не хочется: и без того жизнь их — не сахар. Но я не Христос и, как и все смертные, сужу их в том числе и по тому, как они относятся ко мне лично.

Если не принимать во внимание эксцессы вроде этого, то в целом у нас сложились гармоничные отношения. Рабочие меня любят, когда я нахожусь на трассе, и не любят, когда я сижу в вагончике, даже если я там не давлю подушку, а работаю с бумагами. И я их понимаю. Нестерпимо скучно двенадцать часов подряд вертеть баранку тридцатитонного самосвала, крутясь на двухкилометровом участке пыльной дороги туда-сюда, туда-сюда, с нудностью автомата сорок раз за день поднимать и опускать кузов и при этом с камнем на сердце думать о своем начальнике, читающем книжицу или смотрящем телевизор. И зато какое удовольствие, я бы даже сказал — наслаждение, видеть из окна кабины, как твой начальник отворачивает лицо и прячет в воротник нос, глотая силикозную пыль из-под колес твоего самосвала. Это летом. Зимой тоже приятно из теплой кабины наблюдать за скрючившейся от мороза и простудного ветра страдальческой фигурой прораба, и когда он, с красным носом и синими губами, залезает к тебе в кабину погреться и, стуча зубами и мотая сопли на кулак, долго издает лишь ядреные звуки,— сидя в рубашке и пиджачке, приятно осведомиться у него: «Замерз?»

Я по натуре гуманист и стараюсь не обижать моих рабочих, нередко выбираюсь на объект и, наглотавшись пыли или намерзшись на ледяном ветру, забираюсь поочередно в их кабины и проклинаю свою участь, чтобы поднять их настроение, внести радость в их простые завистливые души...»

В квартиру позвонили. Увлекшись чтением, Морозов не сразу отложил письмо и пошел открывать. В последний момент что-то заставило его вспомнить об осторожности. Он на цыпочках приблизился к двери и тихонько посмотрел в глазок. За дверью стоял незнакомый мужчина средних лет. Его характерная наружность: упитанное, холеное лицо, костюм с модным галстуком, кожаная папка в руках — говорила сама за себя и отнюдь не внушала доверия.

Позвонив еще раз с тем же результатом, мужчина направился к лифту. Через минуту он вышел на улицу, где его ждал черный джип с черными же стеклами, похожий на броневичок. Точно такой же Морозов видел у входа в здание той поганой фирмы, в которой сегодня побывал. Мужчина сел на заднее сиденье, из чего можно было заключить, что он прибыл не один, и иномарка укатила.

Что бы теперь сказал Олег? Наверное, то же самое. Может быть, поэтому Морозов привык делиться переживаниями с добрым и душевным Антоном, с которым дружил еще со школы. Но тот работал вахтовым методом — строил дорогу для угледобытчиков, и сейчас его не было в городе.

Когда ребенку страшно, он хочет к маме. Морозову захотелось к Антону, к его рабочим — выпивохам и строптивым скандалистам, от которых веяло старыми добрыми временами,— подальше от этих подонков в дорогих иномарках! Не было никакого сомнения, что они еще вернутся, решив, что не застали его дома.

«Вот и пусть поездят,— со злостью думал он. — Им не терпится продолжить психологическую обработку. Я не собираюсь потакать им в этом. Привыкли, чтобы все было по-ихнему. Ничего, пускай побегают! Жаль только, что это единственное, чем я могу отплатить им».

Не на шутку встревоженный, он какое-то время не мог ни на чем сосредоточиться. Благо надо было готовить ужин. Он стал варить уху из леща, самолично пойманного на спиннинг в эти выходные. Иногда подходил к окну и смотрел на проезжающие машины. Та, которую он высматривал, подъехала бесшумно ровно через час. Опять позвонили в дверь. Он с предосторожностями выглянул в окно: так и есть! Прикатили. Как же им не терпится! Он не стал подходить к двери и заглядывать в глазок, так как снаружи могли заметить световые блики в окуляре и догадаться, что он прячется от них. А ему меньше всего хотелось давать им повод думать, что он их боится.

В этот раз звонили дольше и нетерпеливее. Потом тот же мужчина вышел из подъезда, уселся в джип, и какое-то время автомобиль стоял без движения.

– Совещаются... — прошептал Морозов, продолжая следить в окно.

Наконец машина тронулась с места, но не уехала, а лишь развернулась и стала на площадке перед домом. С передних сидений теперь хорошо просматривались его окна на четвертом этаже, и он отодвинулся вглубь комнаты.

Он доварил уху и даже поужинал, правда, без аппетита (оно и понятно: не каждый день под окнами караулят таинственные враги), а джип все стоял, скрывая за своими черными стеклами непонятную угрозу. Он сел в кресло и снова стал перебирать в уме варианты, но не мог придумать ни одной версии. С позиции здравого смысла Олег прав: он всегда жил тихо, никого не трогал, ни в каких авантюрах не участвовал, по большому счету у него действительно нет врагов, делить ему нечего и не с кем. «Интеллектуальную» версию он отвергал полностью как самую несерьезную: кому сейчас в России нужны умные честные люди! Да и кто сказал, что он умный, если учесть, что свой ум в основном он держит при себе? Логически вся эта история выглядит нелепо и неправдоподобно. Он бы сам не поверил в нее, если б не этот джип с энным количеством сидящих в нем «крутых», успевших за короткое время возбудить в нем самое искреннее чувство ненависти.

Он в который уже раз поглядел в окно.

– Вот гады! Была б граната, ей-богу, бросил бы!

В квартире сгущались сумерки. Понятно, что он не включал ни света, ни телевизора: последнего, может, и не заметили бы, потому как еще не совсем стемнело, но могли услышать через дверь.

Он продолжал смотреть в окно, когда вдруг открылась правая передняя дверца, из машины вылез знакомый молодой жлоб и скрылся в подъезде. Еще более встревоженный: что они задумали? — Морозов заранее прильнул к глазку. Вот жлоб вышел из лифта, подошел к двери, но звонка не последовало. Голова склоненная: смотрит куда-то вниз. Затем что-то громко зашуршало. Морозов не мог видеть, что он там делает, только слышал возню и решил, что тот пытается отомкнуть замок. Подумал: надо взять в руки молоток на всякий случай, мало ли — вдруг откроет! Но тут же сообразил, что это шуршала записка, просунутая в дверь. Он проследил за удаляющимся жлобом, затем за отъезжающей иномаркой и стал думать, что делать с запиской. Если он ее возьмет, то при следующем посещении (а судя по их настырности, оно более чем вероятно) они поймут, что он дома. Или всего лишь был дома: сегодня они вряд ли еще появятся, а завтра он уйдет на работу. Да, работа... Там ведь не закроешься. Надо глянуть, что они там написали.

Он приоткрыл дверь — на порог упало несколько бумажек. Одна из них действительно была запиской следующего содержания: «Иван Иванович! Заезжал Борис Сергеевич, звонивший Вам из Москвы. Я прилетел специально для переговоров с Вами и теперь жалею, что не сделал этого раньше. Давайте исправлять ошибку! Прошу Вас, срочно позвоните мне по телефону (указан номер) в любое время. Нам надо успеть встретиться до обеда завтрашнего дня, потому что завтра я возвращаюсь в Москву. Что касается недоразумения, случившегося сегодня в офисе, обещаю Вам, что Вадим Николаевич извинится перед Вами. Жду Вашего звонка!»

К записке была приложена визитная карточка, отпечатанная на плотной лощеной бумаге не то со штриховкой, не то с водяными знаками. На одной стороне разными шрифтами было написано по-русски: «Финансово-промышленная корпорация «Лидер». Иноходцев Борис Сергеевич. Вице-президент». Далее шел длинный перечень: адрес центрального офиса в Москве, адреса филиалов, телефоны, факсы. Обратная сторона содержала дубликат на английском языке.

Прочитав записку, написанную довольно культурным языком, почти без ошибок, и особенно — солидную визитку, Морозов на минуту засомневался: а может, и правда, он нужен им как ценный работник? Но ощущение опасности от этого нисколько не уменьшилось, скорее наоборот. Уже одно то, что бизнесмен такого ранга непосредственно участвует во всей этой дикой истории, таило в себе угрозу. Колебаний: звонить или не звонить? — не было. Конечно, нет!

«Гюльчатай, принеси воды...» Шиш тебе!

Записку и визитную карточку он припрятал как вещественное доказательство — на всякий случай.

3

Придя на работу на следующий день, Морозов первым делом упросил секретаря-машинистку, которая принимала звонки с городского телефона и соединяла его с лабораториями, чтобы она отвечала всем, кто бы ему ни позвонил, что он уехал в командировку. Даже если звонивший назовется самим папой римским или родным папой: он не собирался больше попадаться на их удочку. На тот случай, если вдруг не назовут его фамилии, а просто попросят соединить с лабораторией, он предупредил также всех своих коллег. «Хорошо, что у меня дома нет телефона,— мысленно порадовался он. — Итак, с этой стороны обезопасился».

В здании был один парадный вход и два черных хода, ведущих во внутренний двор. Было также две лестницы в разных крылах. Морозов внимательно все обследовал. Не то чтобы он всерьез собирался спасаться бегством, но в случае чего мог и воспользоваться. Сегодня страха не было, однако расслабляться он не думал. У себя в лаборатории он еле уговорил Аллу Мироновну не включать кондиционеры, а, наоборот, раскрыть пошире окна, потому что сегодня так хорошо на улице и так приятно слушать шелест листвы, пение птичек! Для пущей убедительности он даже продекламировал стишок о природе, после чего Алла Мироновна сдалась. Он не сомневался, что они появятся. Каждый раз, когда близко останавливалась машина, он приподнимался со стула и выглядывал в распахнутое окно.

Однако подошло время обеденного перерыва, а никто так и не пожаловал. Хотя звонили несколько раз. Как рассказала секретарша, голоса мужские и женские, ласковые и требовательные. Ей пришлось даже немного поскандалить с девушкой, звонившей дважды под разными предлогами, голос которой она узнала. Морозов поблагодарил добрейшую женщину, как мог извинился перед ней за причиненное беспокойство и поспешил уйти, чтобы избежать расспросов.

Он направлялся в ближайшую столовую, когда заметил черный джип со знакомыми номерами, едущий навстречу. Один вид автомобиля с непроницаемыми стеклами теперь казался зловещим и уже сам по себе возбуждал у него острую неприязнь. Прятаться было поздно и некуда. Да он и не собирался, потому что движение на дороге было интенсивным, так сразу не припаркуешься, тем более что джип двигался по второму ряду.

Машина промчалась мимо. Он не повернул головы и спокойно продолжал идти своей дорогой. «Может, не заметили? — подумал он. — Удачно они выбрали время: несколькими минутами раньше — и как раз перехватили бы. Пока что мне везет. А эти балбесы только зря прокатятся в очередной раз». Но что-то подсказывало ему, что они сейчас бросятся за ним вдогонку, только развернутся в удобном месте. Он ускорил шаг, чувствуя, что в его распоряжении две-три минуты. Вдоль тротуара тянулось бетонное ограждение: ни свернуть, ни спрятаться. Но и не бежать же, в самом деле,— с его образованием! Достаточно того, что ему, честному человеку и взрослому мужчине, приходится опасаться каких-то негодяев, отчасти молокососов — наглых, развращенных вседозволенностью и безнаказанностью...

Он свернул в переулок и спрятался за угол дома. Как он и предполагал, через пару минут они вернулись, медленно двигаясь в первом ряду и зыркая по сторонам через открытые по такому случаю окна. Он успел разглядеть две молодые рожи (одну сразу узнал) и подумал, что на этот раз, похоже, они получили команду доставить его силой. Впрочем, возможно, Борис Сергеевич находился в машине, и он не заметил его.

Он проводил их взглядом и задумался: не пора ли заявить в милицию? Только вот что рассказать? Что его кнутом и пряником пытаются заманить на работу в легальном бизнесе? Так ведь насчет кнута еще надо доказать! Разве что попытаться охладить их пыл, дав понять, что «междусобойчика» не получится.

Он еще вчера решил, что необходимо предупредить Ирину: как бы они не начали действовать через нее. Хоть она и не живет с ним, а все же во всем городе у него нет более близкого человека. Его они разыскали без труда — что им стоит отыскать и ее? Наконец, ему просто хотелось повидаться с ней. Для визита имелся подходящий повод: у Ирины близился день рождения.

Он наскоро пообедал, зашел на рынок за цветами, позвонил и предупредил начальника, что задержится (так и так нельзя сейчас возвращаться на работу), и отправился к Ирине.

Не доходя до юридической консультации, где она работала, он издали увидел ее рядом с мужчиной, даже со спины показавшимся ему удивительно знакомым. Разговаривая с ней, мужчина повернулся в профиль, и Морозов узнал его: это был не кто иной, как Вадим Николаевич.

«Опередили! Быстро работают!» Теперь прятаться Морозов не имел права. И он уже было решительно направился к ним, но тут случилось нечто, заставившее его остановиться и призадуматься. Прощаясь, Ирина поцеловала этого гада, один вид которого вызывал у Ивана сердцебиение на почве острейшей неприязни, после чего тот сел в иномарку (не джип, а другую — чего-чего, а дорогих автомобилей у злыдней, по-видимому, хватало) и уехал. Морозову после такого зрелища захотелось повернуться и уйти, но Ирина уже заметила его. Он подошел, они обменялись скупыми приветствиями, он поздравил ее с днем рождения, до которого, правда, оставалось еще два дня, и вручил букет.

– Ну зачем ты... Спасибо. — Она как замерла от прощального поцелуя, так и стояла не шевелясь и с ним разговаривала, глядя вслед давно пропавшей машине.

– Это он? — спросил Иван, хотя все было ясно без слов.

– Да,— ответила она и, будучи не в силах сдержать счастье, добавила: — Я выхожу за него замуж. Кстати, нам надо поговорить о разводе. Хорошо, что ты зашел.

– Ну и урода ты себе нашла! — только и промолвил он. Его мучило подозрение: неужели она с ними заодно? Еще ему досадно было, что даже когда она, казалось, любила его, он все же не имел над ней такой власти, и она никогда не обмирала при одном виде его.

– Как ты сказал — урода? — она тихо засмеялась; ее ничто сейчас не могло обидеть или расстроить: ни его досада, ни его оскорбительные выпады.

Для беседы она повела его в свой кабинет. Они сели: она — за рабочим столом, он — напротив нее на месте посетителя. Она никак не могла расстаться в мыслях с Вадимом Николаевичем, для нее — просто Вадимом, а может, Вадимчиком, Вадиком...

– Конечно, он не красавец и уже не молодой, лысеть начал. Вот тут на макушке, видел?

Морозов в ответ откровенно поморщился.

Все-таки ее задело вырвавшееся у него оскорбление. Только поняла она его неверно, а пояснять он не хотел, потому что тогда пришлось бы рассказывать все подряд. А зачем? Симпатии ее, похоже, так и так останутся на стороне нового избранника.

– Он, наверное, всю жизнь проработал на Севере?

– С чего ты взял?

– Это ж как надо вкалывать, чтобы накопить на такую шикарную «тойоту»!

Она усмехнулась, но решила не отвечать на его злую иронию.

– Побрякушек тебе надарил,— продолжал язвить Иван, с удовольствием замечая среди новых украшений подаренный им скромный изящный перстенек.

– Он идет в ногу со временем,— не выдержав, вступила в дискуссию Ирина,— в отличие от тебя. Ты же никак не можешь забыть комсомольское прошлое.

– Представь себе, у меня хорошая память. Я и тебя не могу забыть.

Она нахмурилась.

– Давай оставим этот разговор. Поговорим лучше о разводе.

– А чего тут говорить? Развод так развод.

– Значит, ты не будешь препятствовать?

– Я всегда придерживался точки зрения, что насильно мил не будешь. В отличие от твоего жениха.

– Что ты имеешь в виду?

– Так... ничего.

– На развод я подам сама. Вернее, я уже подала. — Она помолчала. — Я боялась, что ты будешь противиться. Мне вначале показалось, что ты ревнуешь меня к нему.

– Разве это ревность? Рассказывали случай: муж провел от входной двери звонок себе под подушку. Ночью нажал кнопку и закатил жене скандал: это к тебе любовник! Так и подрались. Вот это — ревность.

– Это анекдот?

– Может быть.

– Хорошо, что я ошиблась, потому что ревнивый мужик хуже плаксивой бабы.

– Ты ошиблась,— подтвердил он. — Просто самолюбие играет немного... Почему ты не спросишь, как я сходил в горы? Посмотри, что я оттуда привез. — Он вынул из кармана сложенный лист бумаги, в котором лежал засушенный дикий цветок. — Вот этот красный мак рос буквально в двух шагах от снега. Представляешь, какое чудо!

Она глянула равнодушно на поблекшее растение и с некоторой заинтересованностью — на него.

– В тебе еще столько детского...

– Я где-то читал, что человек лишь в том случае остается человеком, если в нем сохранилось хоть что-то детское.

– А если его слишком много?

– Ты все время стараешься меня уколоть. Почему?

– Извини, больше не буду. Как ты вообще живешь? Почему бы и тебе не жениться? У вас в лаборатории столько незамужних девчонок.

Загрустив, он тяжко вздохнул.

– По сравнению с тобой я живу скучно. Правда, сейчас у меня есть одно развлечение. Приятным его не назовешь, но время проходит незаметно. Даже о тебе забываю. Вот с женитьбой посложнее. В любви мне всегда не везло (он выразительно посмотрел на нее). И вообще все делается в свое время. Я это время упустил. Мой удел — тосковать по упущенному времени. Кроме как тосковать, я умею еще лишь философствовать, это лучше. Но чтобы философствовать, надо не тосковать. А чтобы не тосковать, надо или насытиться, или, наконец, состариться. На земле столько мест! Где, какое мое, знать бы... И, видимо, уже нет смысла думать об этом, поздно: выбрана профессия, выбран образ жизни. Индийская мудрость гласит: посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу. Поступок, привычка, характер посеяны, остается только пожинать судьбу.

– Бедный философ,— прокомментировала Ирина с сочувственной иронией, выслушав его исповедь. Она прикрыла глаза, и он блуждал взглядом по ее лицу, рассыпанным свободно темно-русым волосам. У нее были очень правильные, красивые черты лица: прямой нос, высокий лоб и так далее. Но он не любовался сейчас ее красотой, а думал: как это странно — сидят два еще недавно близких человека, и так далеки друг от друга.

Ну что ж... Он убедился в главном: она любит, но увы — не его! Осталось прояснить последний вопрос, из-за которого, собственно, он сейчас здесь и находится, после чего можно и нужно уходить. Чтобы никогда больше не возвращаться, потому что, глядя на нее, он впервые так ясно понял: если кто-то любит, грех препятствовать его любви, такой грех, который не оправдывают ни супружеские узы, ни даже дети. В конце концов, дети ведь тоже растут, чтобы быть счастливыми, то есть влюбленными и любимыми.

– Ирина, ты когда-нибудь называла ему мою фамилию? Ну, этому... Вадиму Николаевичу.

– Мы вообще о тебе не говорили.

– Приятно слышать...

– Значит, ты знаком с ним?

– Я был один раз в его офисе, меня пригласили, чтобы я отремонтировал аппаратуру. И мне не понравилось то, как он обращается с людьми. Ты меня, конечно, извини, но, по-моему, он просто хам. И сволочь к тому же. Вижу, что ты уже порываешься защищать его. Я бы не стал ничего этого говорить, если б всерьез не беспокоился за твою судьбу и особенно за судьбу Андрея.

– Как раз Андрей от него в полном восторге. Ждет не дождется, когда дядя Вадим снова возьмет его с собой покататься. А потом будет взахлеб рассказывать мне. Вадиму некогда тосковать и философствовать — он занимается делом. Что с того, что он бывает резок? На то он и мужчина!

Морозов спрятал в карман свой гербарий и встал.

– Пойду. Да, вот еще. Если он узнает о нашей с тобой взаимосвязи, ничего страшного, конечно, не случится. Но боюсь, что у тебя могут возникнуть лишние проблемы. Он может попросить тебя оказать ему услугу, касающуюся меня лично. А я бы не хотел, чтобы ты это делала.

– Хорошо, я буду молчать. — Она проводила его до двери. — Спасибо за цветы!

4

В тот же день Морозов позвонил по номеру, указанному в записке. Борис Сергеевич, по всей видимости, уже был на пути в Москву, потому что трубку взял Вадим Николаевич. Но Ивану было все равно. Торопясь, не давая противнику вставить слово, он категорическим тоном потребовал, чтобы его оставили в покое. В противном случае пригрозил заявить на них в милицию, а на тот случай, если они не боятся милиции,— сообщить о творимых ими безобразиях в редакции газет — какая-нибудь да заинтересуется. Так что пусть хорошенько подумают, нужна ли им такая реклама.

Его и не пытались перебивать. Напротив, Вадим Николаевич выждал минуту и, убедившись, что он все сказал, ответил веско, с расстановками:

– Вам предложили работу. Вы отказываетесь. Я правильно понял?

– Отказываюсь,— машинально повторил Иван.

– Так и говорите! И нечего тут выдумывать всякую ... ! (В трубке возникла короткая пауза.) Живите, как жили, никто не собирается вас трогать.

Озадаченный таким неожиданным поворотом, Морозов пропустил мимо ушей очередную матерщину. Пожалуй, он бы удовлетворился услышанным, если б поверил, что это правда. А так еще неизвестно, что это — попытка усыпить его бдительность, или же они действительно решили оставить его в покое? Лучше всего убеждала нескрываемая усталость, с которой Вадим Николаевич произнес последнюю фразу.

Всю последующую неделю, а то и две Морозов соблюдал осторожность на каждом шагу. Получалось это само собой, будто он полжизни только и делал, что скрывался от преследования. Как зверь, выбираясь из логова, обнюхивает воздух и осматривает окружающее пространство: нет ли опасности? — так он, уходя из дома, из окна оглядывал улицу, особое внимание уделяя легковым автомобилям иностранного производства. Прежде чем открыть дверь — смотрел в глазок.

Флягин, когда он показал ему визитную карточку столичного бизнесмена, сказал, что он, то есть Иван, из-за своей чрезмерной подозрительности упустил отличный шанс сделать карьеру не где-нибудь, а в самой Москве. И другого такого шанса у него больше никогда не будет. Хотя даже Олега удивило, что такая важная «шишка» проделала путь через всю страну с единственной целью, чтобы встретиться с Иваном. Впрочем, рассудил Олег, вице-президент мог и солгать для пущей важности.

Глава вторая

1

В лаборатории у Морозова было одно из лучших мест у окна, большой двухтумбовый стол светлой полировки с толстой крышкой, мало того — он захватил еще и пустующий соседний. Когда на работе узнали, что от него ушла жена и он остался один в двухкомнатной квартире, пересесть за этот старенький однотумбовый стол у темного простенка захотели сразу несколько девушек из незамужних. Пока они решали, кому достанется это право, заведующий лабораторией Барчук привел новенькую и усадил ее на место рядом с Морозовым. Тому пришлось убраться на исходные рубежи. В другое время он бы сделал это весьма охотно, рассыпаясь в любезностях перед столь эффектной незнакомкой. Но после свидания с женой две недели назад он до сих пор находился в угнетенном состоянии и даже не пытался скрыть неудовольствия.

Весть о новенькой быстро разлетелась по институту, и в лабораторию началось паломничество. У смежников непрерывно возникали вопросы по теме, кто-то заходил просто поболтать, лично к Морозову обратились два раза за информацией о последнем футбольном матче и один раз — о шахматном. При этом кто украдкой, кто откровенно разглядывали новенькую: и было на что поглядеть. Женщины завидовали ее модному и явно не дешевому наряду, запоминали фасон и прочие им одним понятные тонкости; мужчины делали стойку, как спаниели, почуявшие дичь. Морозова раздражал ажиотаж вокруг новенькой. Впрочем, он мог позволить себе подобное хладнокровие: его право лицезреть ее было узаконено соседством, но он редко пользовался этим правом.

Другое дело — новенькая. Не раз она украдкой долго и пристально наблюдала за ним. Однажды он услышал за своей спиной шепот: «Глянь, как она на него смотрит — глаз не сводит!» Он обернулся и увидел, как две сидящие рядом сотрудницы дружно уставились на новенькую. Та наконец заметила, что за ней наблюдают, и гордо отвернулась.

Новенькая блистала нарядами два дня, напоминая больше модель из салона высокой моды, чем лаборантку НИИ. Но ей так и не удалось поразить Ивана. На третий день ее было не узнать: на ней было темно-синее платье ниже колен и серая кофта сплошной машинной вязки, совершенно скрадывающая талию и вообще всю фигуру, отчего верхняя ее часть казалась непропорционально длинной, а нижняя — наоборот. В последующие дни темно-синее платье менялось на темно-серое или черное, но кофта оставалась неизменной. На лице ее больше не было и следов косметики, правда, оно от этого, кажется, еще больше посвежело. Из всех золотых украшений — сережек, цепочки с кулоном, часов с золотым браслетом и пары перстеньков — остались лишь часы и серьги. Наружность ее утратила весь свой блеск, и, если б не молодое, румяное личико, она вполне сошла бы за «серую мышь». Институтские модницы недоуменно пожали плечами и сразу почувствовали себя спокойней. Вздохнул с облегчением и заведующий лабораторией, волнующийся за производительность труда.

Поначалу новенькая смотрела на окружающее широко раскрытыми глазами, все ей было в диковинку, все ее интересовало. В ее любопытстве было что-то детское. После метаморфозы с одеждой взгляд ее также заметно потух, жизнерадостная улыбка угасла.

В первый день «траура», еще до обеда, когда у Морозова был особенно продуктивный период в работе, она закончила утреннюю процедуру полива цветов, которую добровольно и как-то сразу вменила себе в обязанность, и вдруг решительно подошла к нему и сказала, принужденно улыбаясь:

– Давай знакомиться? (Он удивленно поднял глаза.) Меня зовут Маша.

Она смотрела на него в упор и так пристально, что удивление его переросло в недоумение. При этом он успел оценить красоту ее больших серых глаз. Впрочем, это все, на что он обратил внимание. Поднявшись наконец со стула, он представился:

– Очень приятно! Иван. — Ему вовсе не было приятно, скорее наоборот, потому что пришлось сфальшивить.

Она вернулась на свое место и надолго склонилась над рабочим столом. «Бойкая девица»,— подумал Морозов, глядя ей в спину.

Маша быстро освоилась в коллективе, подкупая всех своей общительностью, неконфликтностью, искренним интересом к каждому. Правда, изредка в ее поведении проскальзывала некоторая надменность, словно она в душе сознавала свое превосходство над окружающими. Сотрудники лаборатории — люди воспитанные, они хоть и замечали это, но тактично не подавали вида: мало ли какие у кого бывают странности, тем более что Машино высокомерие никогда не бывало направлено на кого-то конкретно. Между тем специалист из нее был неважный. Она постоянно обращалась с вопросами к Алле Мироновне, как самой старшей и опытной, удивляя ее незнанием элементарных вещей, и никогда не получала отказа. Олег — самый молодой из мужчин и единственный, с удовольствием и без всякого стеснения чаевничающий вместе с женщинами в пятнадцатиминутных перерывах,— не уставал хвалить плюшки, которые Маша пекла сама и приносила на работу к чаю. И только погруженный в пессимизм Морозов словно приговорил себя к каторжным работам и ни на что больше, казалось, не обращал внимания. Хотя когда Маша однажды имела неосторожность высказаться одобрительно о заведующем лабораторией, он не преминул откомментировать:

– Начальство хвалят только подхалимы.

Она вспыхнула, но молча проглотила обиду и весь остаток дня не раскрывала рта. Наблюдая такую безропотность, Морозов почти пожалел о своей резкости, но он вовремя придушил в себе это сентиментальное чувство.

В другой раз он переносил с места на место громоздкий прибор и тяжелым выступом легонько ударил Машу по затылку. Никакой боли она, конечно, не почувствовала: на затылке у нее был накручен тугой узел волос. Она поправила прическу и покосилась на него.

– Я нечаянно,— смутился Иван. Он не забыл еще нанесенной ей раньше незаслуженной обиды, и вот опять... — Извини, пожалуйста! Я подарю тебе завтра прекрасную розу.

У Маши был шестичасовой рабочий день, обычно она работала без обеда. Назавтра она пришла к десяти часам, посмотрела на свой стол и спросила: «Где роза?» И столько обиды и разочарования было в ее голосе, что Иван тут же решил подарить ей целую корзину роз. К обеденному перерыву он, однако, одумался и купил один цветок, как и обещал. Пряча его, он сел как ни в чем не бывало на свое место и только после этого, у нее из-за спины, подкинул ей на стол. Маша несколько секунд смотрела на цветок с зелеными листочками и розовым бутоном, на нежных лепестках которого не просохли капельки воды. Затем, ни слова не говоря, подхватила его, набрала воды в казенную стеклянную вазу и поставила на своем столе на видном месте. На лице у нее не осталось и тени недавней обиды.

Теперь каждый день, приходя на работу, она первым делом меняла воду в вазе, обрезала кончик стебля, и цветок не терял свежести.

– Маша, я смотрю, роза у тебя стоит уже дней десять, наверное,— заметил однажды начальник.

– Это мне Ваня подарил.

– Я знаю. Мне интересно, почему она так долго не вянет?

– Это мне Ваня подарил,— с ударением повторила она.

– А-а! Понял.

Надо ли говорить, что сидевший тут же и не подававший вида Морозов в душе млел от удовольствия.

Когда Маша, отработав свое, уходила, ему уже чего-то недоставало. И однажды, заметив ее сборы, он недовольно буркнул:

– Ну вот, сейчас уйдет.

– А что? — настороженно спросила она.

– Просто. Скучаю.

На этот раз она собиралась дольше обычного, уже и сумочку повесила на плечо, а все не уходила. Наконец повернулась к нему, сказала ласково: «Не скучай!» — и, не переставая улыбаться, с легким сердцем пошагала прочь.

2

– Договорился: дают автобус на все воскресенье,— объявил Барчук, заходя в лабораторию. — Решили, кто едет за грибами?

– Я,— радостно откликнулась Маша,— и Ванька!

– Какой Ванька? — сразу не сообразил начальник, с недоумением глядя в ее восторженное лицо.

– Морозов,— опомнившись, официально сказала Маша.

– И всё?

– Все, кроме Аллы Мироновны,— добавила она, ни на кого не глядя.

Прибыв на место, первым делом накрыли стол, а точнее — скатерть на траве, разложив на ней содержимое сумок. Морозов и Маша сидели рядом. Он подкладывал ей лакомые куски, они запивали чаем из одного горлышка (в кружках было вино), тогда как другая его соседка, также претендующая на его внимание, после того как он попробовал морс из стоящей напротив нее бутылки, больше не притронулась к ней.

С Машей была ее собака — рослая, породистая самка ризеншнауцера по кличке Долли. Периодически она подбегала к Ивану и клала морду ему на плечо, выпрашивая подачку (хозяйка ее не баловала). Самое странное, что больше ни из чьих рук она не брала, как ни соблазняли. По этому поводу кто-то даже отпустил шуточку с намеком. Но Морозову самому было удивительно, хотя и лестно.

– Жалуемся, что плохо живем,— сказал Барчук. — А когда такое было, чтобы на природе мы пили настоящий французский коньяк и закусывали паюсной икрой. Чье это? Твое, Маша? Богато живешь!

– Вот у кого я попрошу взаймы,— подсуетился Олег.

– Сколько тебе нужно? — спросила Маша, доставая кошелек.

– Я ему сам дам, если он еще попросит,— пообещал Морозов, заставляя ее спрятать деньги. — А тебе советую брать пример с Феликса Евстратовича: я у него уже второй год клянчу миллион долларов под свою тему. Не хочешь занять?

– Пациент обращается к врачу,— отозвался начальник:— «Доктор, дайте мне таблеток от жадности, мне надо много-много!»

Подкрепившись, стали разбредаться в поисках грибов. Маша с Иваном, не сговариваясь, вместе направились в лес.

– Ты с ним не ходи!— крикнул ей Барчук. — Зачем тебе женатик, хоть и бывший? Мы найдем тебе молодого холостого парня. Да вот хотя бы Олега.

– Ох, Феликс Евстратович! Вы меня прямо в краску вгоняете. А того не видите, какие у Ивана мускулы, а какие у меня,— отшутился рослый Флягин, оттягивая кожу на своем бицепсе.

– Мне бы твои годы...

– Я тоже женатик,— помедлив, откликнулась Маша. — Бывший!

– Приворожила. Только на нее и смотрит,— глядя парочке вслед, сказала с досадой одна из девушек — та самая, что брезговала пить из горлышка после Морозова.

Другая, замужняя, вступилась:

– Он же не виноват, что ему нравятся красивые женщины.

В смешанном лесу уже мелькали желтые и багряные краски, напоминая о приближающейся осени. Прошлогодние бурые листья под ногами кое-где были присыпаны чистым золотом. Маша даже не пыталась делать вид, что интересуется грибами. Иван поначалу рыскал взглядом, ворошил палкой каждый подозрительный бугорок, но ничего не находил и вскоре также оставил это занятие. Они брели по лесу, почти не разговаривали, и им было хорошо вдвоем. Долли выбегала из чащи, проверяла, все ли в порядке, слушала посторонние звуки и отдаленные голоса и снова исчезала за деревьями. Внезапно лес расступился, и они очутились на берегу протоки. Под обрывом, в глубоком омуте плавно кружилась темная вода. Тихо проплыла притопленная коряга. На недалеком противоположном берегу на скошенной лужайке лежала копна сена. С той стороны до слуха долетал голос кукушки.

– Красиво,— молвила Маша, любуясь речным пейзажем, мыслями же всецело поглощенная своим кавалером.

– Я вырос в таких местах,— отозвался тот и вздохнул: — Да-а...

– Что — да?

– Идут года.

– Куда?

– Кто их знает? Как вода, проливаются сквозь пальцы.

Они улыбнулись, поглядев друг на друга.

Маша опустилась на траву, изящно поджав ноги и подпершись рукой. Он сел рядом. Сорвал стебелек, пожевал, задумчиво глядя на воду.

– Когда-то давно, когда мне было немногим за двадцать,— продолжал он,— один мой тридцатилетний знакомый говорил: «Когда закончил школу, казалось — все дороги открыты. После института жизнь сузилась до ширины тоннеля. А теперь живешь, и такое ощущение, что свет в конце тоннеля с каждым годом все меркнет, вот-вот погаснет». Я выслушал его исповедь с любопытством, но не более. Мне и в голову не приходило, что и мне когда-то будет тридцать и что я тоже могу однажды ощутить такую же безысходность. А в последнее время особенно чувствую — уперся в какой-то тупик, и на работе, и дома. И тогда я отправился в горы. Захотелось простора. Но и в горах не успел шагу ступить, как сразу оказался в тупике. Каменном. Такое невезенье. Но в горах проще.

– А не в горах?

– Здесь от меня ничего не зависит. Я всегда хотел иметь много детей. У жены есть ребенок от первого брака, но больше она рожать не может или говорит, что не может, а сам я не умею. У меня вагон научных идей, но всем нам приходится заниматься не наукой, а выживанием.

– Давно бы развелся, уехал за границу. Неужели не найдется места, где бы твои таланты были востребованы, или не найдется женщины, захотевшей родить от тебя? Надо быть решительным.

– Говорят, ломать — не строить. Это равнодушие не требует повода, оно самодостаточно, а созидание требует любви. Мне нравится моя жена, хоть она уже и не моя. И за границу не хочу — я там никого не знаю.

– Тогда не жалуйся.

– А я не жалуюсь.

– Нет, жалуешься.

– Хорошо: больше не буду!

Молчали. Маша первая соскучилась, сказала примирительно:

– Рассказывай. Ты ведь не все сказал.

– Спасибо — не хочется,— огрызнулся Иван и тут же продолжал: — Насчет нерешительности вообще, может быть, ты и права. Я и сам чувствую, что с годами становлюсь трусом. Все жалеешь себя, экономишь, избегаешь ввязываться в драки, потому что умный и отлично понимаешь, насколько это мелко и мало что решает. Будто бережешься для больших дел, а между тем обрастаешь душевным жиром, и в итоге окажется, что и для малых дел не годишься. Тогда останется лишь мечтать просуществовать подольше, чтобы увидеть, как сама собой, то есть усилиями других, устроится жизнь... Черт! Опять жалуюсь,— спохватился он. — Ты права: я становлюсь занудой, и с этим надо что-то делать!

– Может быть, я смогу тебе помочь? Ты говорил, что тебе нужны деньги...

Он нетерпеливо перебил ее:

– Я ценю твою отзывчивость. Ты не обижайся... Мы все здесь пролетарии умственного труда, и твоя барская щедрость может вызвать совсем не тот эффект, на какой рассчитана.

– Я не рассчитываю ни на какие эффекты.

– Зачем же тогда соришь деньгами, как будто у тебя их куры не клюют? Будь ты такая богатая, ты бы не работала у нас за мизерную зарплату. Если б не это, я бы подумал, что у тебя родители — эксплуататоры или богатый спонсор, как сейчас говорят.

– Мои мама и папа... они живут в другом городе, и они не эксплуататоры. С мужем я фактически разошлась и сходиться не собираюсь. Никого у меня нет, и собой я не торгую, если ты это имеешь в виду.

Он внимательно выслушал и остался доволен ее ответом.

– Извини! Я тебе верю: ты не разучилась краснеть, а это красноречивее всяких слов.

– Я буду скромной и прижимистой с другими,— пообещала она,— но с тобой я могу быть откровенной? Если ты действительно мне веришь. Я добуду для тебя долгосрочный дешевый кредит в миллион долларов. Как — это моя проблема. Только распорядиться деньгами труднее, чем их достать. Надо учредить предприятие, открыть банковские счета, создать современную лабораторию... ты мечтаешь о своей лаборатории, ведь так? Для нее нужно закупить массу отечественного и импортного оборудования. Одного миллиона на все может не хватить. А главное, надо знать, что, где и как, нужны деловые связи. Один ты ничего не сделаешь.

– Беспредметный разговор,— хладнокровно сказал Морозов, хотя у него колотилось сердце оттого, что Маша каким-то образом угадала его самые сокровенные мечты. — Мне нечем гарантировать возврат кредита, это во-первых. Во-вторых, я не знаю, какие у тебя связи. О каком-то столичном чиновнике по фамилии Дерябин мне вроде приходилось слышать. Не хочешь ли ты сказать, что ты его родственница? Ну предположим. Видел я одного тамошнего деятеля, вице-президента... Чтобы я связывался с этими людьми!.. Поэтому, если будешь приставать ко мне со своей филантропией, мы с тобой поссоримся.

Маша закусила губу и задумалась.

– Я ведь хочу тебе помочь. Чтобы ты мог реализовать себя, а не ходил всю жизнь как в воду опущенный. А если б я сама оказалась миллионершей, ты бы стал связываться со мной?

– Вот чего я не люблю, это когда больше меня врут! — сгрубиянничал он.

– Ну и флаг тебе в руку, барабан на шею — и шагай во главе колонны идущих на три буквы! — обиженно продекламировала Маша.

Морозов сперва засмеялся, потом посмотрел на нее с изумлением.

– А еще говорил, что бережешь себя для масштабных дел.

– Давай переменим тему,— предложил он, дивясь ее упрямому чудачеству и фантазерству. — Поговорим о чем-нибудь более приятном.

Но они ни о чем больше не говорили и долго молча любовались природой. А еще он любовался Машей, а она украдкой посматривала на него.

– Забудь, что я тут наговорила. Никакая я не миллионерша.

– Жаль! — весело отозвался он. — Я уже сочинил неплохое начало для сказки: «Жили-были Иван да Марья, миллионеры!»

Марья улыбнулась, слегка зардевшись от удовольствия: у Ивана была благодарная слушательница.

– Хорошо здесь, правда? — Она спустилась к растущей над водой иве. — Иди сюда! — тихо позвала она. (Он подошел посмотреть, что там такое.) — Видишь?

– Нет.

– Вон рыбка с темными крапинками на спине. Какое чудо! Наклонись ближе.

Он склонился так, что щека его касалась ее волос. Одной рукой он держался за дерево, а другой обнял ее за талию. Она выпрямилась и пихнула его в грудь с такой силой, что он едва не свалился в воду, с трудом удержавшись за ветку ивы. Не ожидавший такого отпора, он с удивлением уставился на нее: он мог поклясться, что глаза ее были неравнодушны, что она специально манила его и даже сейчас очень довольна его приставанием. Он потер ушибленную грудь, и уверенность его поколебалась.

– Ты пьян,— сказала она совсем не сердито, отворачивая лицо, чтобы он не мог читать на нем.

– Я и ста грамм не выпил, ты же видела. Если на то пошло, то я не пьян, а опьянен.

– Это одно и то же.

– Не скажи! Кто-то из мудрых сказал: желать женщину вообще — это пьянство, а... мечтать об одной-единственной — это опьянение.

Она отошла в сторонку. Он приблизился, заглядывая ей в лицо, но держа руки по швам.

– Для тебя же единственная — твоя бывшая жена. Или ты так не говорил?

– Говорил,— не стал отпираться он, любуясь чуть заметными конопушками на ее свежем и совсем не рыжем лице. — Сколько у тебя веснушек!

– Весной будет еще больше.

– Между прочим, очень симпатичные, так что ты не огорчайся.

Она больше не отворачивалась, смотрела прямо перед собой, и в глазах ее было столько счастья, что если б Иван не получил уже боксерский удар в грудь, он бы обнял ее и поцеловал.

3

– Морозов, тебя Барчук искал.

– Зачем?

– Не знаю.

– Наверное, он нашел Ивану миллион долларов,— высказал предположение Олег. (Маша хмыкнула.) — Что, Маша? Разве ты не знаешь, что Россия — это страна чудес? Правда, часто ее называют страной дураков, но это не так: среди дураков у нас встречаются и умные люди.

Пришел Барчук.

– Звонила твоя жена. Просила передать, чтобы ты срочно позвонил ей на работу.

Решив, что это насчет развода, Морозов отправился к телефону (в лаборатории была только спаренная с телефоном трубка). Он набрал номер и попросил Добровольцеву.

– Я слушаю.

– Здравствуй! Это Иван.

– Здравствуй, Ваня! Ты можешь зайти сейчас ко мне?

– Почему такая срочность? Развод еще не скоро.

– Как раз об этом я и хочу с тобой поговорить. Давай не будем торопиться с разводом.

– То есть как? Нет, я не согласен: зачем тянуть резину? Если вы не хотите оформлять ваши отношения — это ваше дело, а я предпочитаю быть не связанным ничем.

– Ты нашел себе невесту?

– Не нашел, так найду.

– Я позвонила тебе, потому что ты мой муж. К кому же мне еще обращаться за помощью?

– Бывший муж,— уточнил он на всякий случай. — А что случилось? Не поладила со своим... деловым и симпатичным?

– Мы поругались вчера, и он меня ударил.

– Милые бранятся — только тешатся. Как ты тогда сказала? «На то он и мужчина!»

– Он подлец!

– Неужели? Ну, а я чем могу помочь? Или ты хочешь, чтобы я занялся его воспитанием: пошел и надавал ему по морде?

– Выбрось эту мысль из головы, иначе — если с тобой что-нибудь случится — это будет на моей совести. Если мне нужна будет защита, я обращусь к Добровольцеву. Он все-таки майор милиции и отец Андрея.

– Откровенно говоря, у меня и нет никакого желания вмешиваться в твои отношения с этим... — он не смог подобрать подходящего слова: одно было слишком грубым, и он не хотел им оскорблять Ирину, другое — слишком мягким по отношению к ее избраннику.

– Я знала, что ты так скажешь. Я все время вспоминала, как ты однажды сказал: «Терпеть не могу фильмов, в которых герои сперва влезут в дерьмо, а потом ищут спасения, а все должны сочувствовать им и переживать за них». Поэтому я долго не решалась позвонить. Ну что ж, я перед Добровольцевым никогда не унижалась и перед тобой не унижусь. Если б я была одна, я бы никогда не обратилась к тебе.

– Да чем же я тебе могу помочь? Объясни толком!

– Я решила порвать с ним. Но мне некуда идти. Я знаю, что не имею никаких прав на твою жилплощадь. У меня даже ключа нет... Скоро я смогу заняться адвокатурой, буду хорошо зарабатывать и куплю себе квартиру. А может быть, и раньше, если получу ссуду.

– Выходит, прошла любовь — завяли помидоры? Вот так новость! А я, простодушный, позавидовал вам: вот, думал, чего нам с тобой не хватало. Даже мудрую мысль родил по этому поводу: без любви все проклятое; проклясть — значит обделить в любви. И все мучился: почему мне так не везет? А жизнь-то мудрее...

– Ты сам во всем виноват. Вместо того чтобы поступить как мужчина, ты прикрывался фразами. Ты видел, как твоя жена целуется с другим. Любой на твоем месте не знаю что бы сделал — не с ним, так с женой. А ты преспокойно заявил, что не ревнуешь меня и что я лишь слегка задела твое самолюбие. Ты бесчувственный.

– Закатывать скандалы — еще не значит глубоко чувствовать. Ты знаешь, что я не люблю дураков и не люблю дурацких поступков.

– Сам ты!..

– Я о себе и говорю — таком, каким, по-твоему, я должен был быть. Мне непонятно только, почему ты расстаешься с ним? Как я успел понять, он — полная противоположность мне и, выходит, твой идеал — герой нашего времени. И вообще, странный у нас разговор какой-то получается. Ты меня бросила, а виноват я, что не так отреагировал на это, как тебе хотелось бы; да и хотелось-то тебе в тот момент именно так.

– Это ты бросил меня, да — ты! когда ушел, а точнее — сбежал от меня в свои горы. Только у тебя не хватило смелости честно в этом признаться. А я не стала долго переживать — не доставила тебе такого удовольствия, извини, в этом я виновата. Что, скажешь, не так? Молчишь!

Морозов молчал, удивляясь, как глубоко она заглянула ему в душу,— так глубоко он сам, кажется, не заглядывал. Женская интуиция — поразительная штука...

– Ладно, бери сына, вещи, загружайся в такси и приезжай. Потом поговорим. Когда тебя ждать?

– За час я управлюсь. Мне надо успеть до его возвращения.

– Видать, здорово он тебя достал... — ему захотелось прибавить что-нибудь покрепче насчет женского ума, точнее его отсутствия, но он удержался. — Я отпрошусь и встречу тебя.

В лаборатории в это время спаренную телефонную трубку поочередно прижимали к уху две девушки и, прикрывая микрофон, коротко пересказывали услышанное окружающим. Начальник, больше для проформы, сказал:

– Некрасиво подслушивать чужие разговоры.

– Мы не чужие, мы коллеги,— нисколько не смутившись, ответила одна из них. — Дерябина, иди послушай, тебе будет интересно. — Она подошла к более удачливой сопернице, взглянула ей в лицо и, вместо того чтобы позлорадствовать, вдруг сказала: — Не переживай, все равно он тебя любит. — Она сочувственно приумолкла, вернулась на свое место и в дальнейшем обсуждении не принимала участия.

– Ну и мужики пошли — никакой гордости. А еще говорят, что умный человек два раза об один и тот же камень не спотыкается.

– Так то умный.

– Если этот камень не женщина,— философски заметил Олег. — Женщина — это такой камень преткновения, что об него мы спотыкаемся, разбиваемся и опять спотыкаемся.

– Я предупреждал! — не удержался и Барчук, поглядев на Машу. Он взял бумаги и вышел. В коридоре он встретился с Морозовым.

– Феликс Евстратович, мне нужно отлучиться по личному делу. Я отработаю.

– Иди, раз надо. Только учти: за двумя зайцами погонишься — много нервов потеряешь.

Наутро Морозов проснулся по звонку будильника, заскрипел раскладушкой и глянул на Андрея: не разбудил ли? Стараясь не шуметь, он стал собираться на работу. Его окликнула Ирина. Он заглянул в другую комнату.

– Тебе еще рано, спи.

– Я давно не сплю. Сейчас я встану и приготовлю тебе завтрак.

– Не надо. Ты и так вчера всего наварила, а на стол я и сам соберу.

Вчера Ирина ревниво похвалила его за порядок на кухне и в доме. Сегодня он опять демонстрировал ей свою самостоятельность.

– Побудь со мной немножко,— попросила она.

Он присел на край разложенного дивана, который уступил Ирине и который был когда-то их супружеским ложем. Она примирительно тронула его за руку.

– Я сейчас лежала и думала: это все неправда, что я наговорила про тебя. Прости меня. Ты самый добрый, самый чуткий, самый внимательный из всех мужчин, которых я знала. Никто не относился ко мне с такой заботой и лаской, как ты. Есть люди, прожившие жизнь, но никогда не знавшие ничего подобного. Я жалею, что все так получилось. И еще мне ужасно жаль, что мы не встретились в восемнадцать лет, жаль, что ничего нельзя вернуть и изменить. Но, если не думать об этом, разве нельзя быть счастливым тем, что есть? Ведь как хорошо и спокойно мы жили. За три года ни разу грубого слова не сказали друг другу. И с Андреем вы всегда ладили. Когда я однажды сказала об этом на работе, мне не поверили. Никто не мог понять, почему я так поступила. Я и сама теперь думаю: чего мне не хватало?

Она говорила, не поднимая глаз и глядя на его руку, которую гладила ласково и задумчиво. Он не перебивал ее и не отнимал руки, но слушал искренний, наверно, монолог без эмоций, и сейчас к нему в полной мере подходило ее вчерашнее обвинение в бесчувственности. Он лишь подумал, глядя на нее, что, в сущности, она просто несчастная женщина, счастье которой ходит рядом с ней и постоянно обманывает ее.

– Ты человек порыва,— сказал он вслух,— что с тобой поделаешь? Такова уж твоя природа, как говорил старик, который в море. Хотя могла бы, кажется, уже и поумнеть: все-таки ты мать. — Он подумал и добавил: — А была бы ты равнодушной и расчетливой, я бы, наверное, даже разговаривать с тобой не стал.

– Ты не замерз? Ляг со мной... — она подвинулась, давая ему место.

Он сидел в одних трусах. У него давно уже сработал рефлекс на знакомое женское тело в знакомой постели, и Ирина, конечно, это заметила. Его сдерживала естественная человеческая гордость и еще разум. Но когда она сама притянула его к себе, он по-настоящему ощутил, как давно не был с женщиной. Он приподнял одеяло, чтобы залезть под него. Она быстро прикрылась, но было поздно: он успел заметить синяки на ее теле. Желание пропало. Он так и остался сидеть, с жалостью глядя на нее.

– Неужели простишь? Его надо судить.

– Бог ему судья,— сказала она, отвернувшись.

4

Он опоздал на работу на четверть часа. С порога поздоровался и торопливо прошел на свое место, не замечая косых и просто любопытных взглядов. Маша была уже здесь, и это его удивило. Обычно она приходила на час-другой позже, здоровалась со всеми; как и все женщины, смотрелась в большое зеркало в закутке, вешала дамскую сумочку на спинку своего стула, поворачивалась к Морозову и отдельно приветствовала его. Он всегда ждал этого момента, не сводя с нее глаз. Сейчас он ожидал, когда она обернется, чтобы также поздороваться с ней, но она ни разу не посмотрела на него. Решив, что она вся в работе, он привычно погрузился в задание.

Через пару часов мужчины ушли на перекур. Женщины и Олег сели пить чай в закутке, отгороженном шкафами и ширмой. Одна Маша не откликнулась на зов. Некурящий Морозов встал, чтобы размяться, подошел к Маше, намереваясь заговорить с ней и решив начать с комплимента по поводу ее усидчивости. Она глянула на него огромными глазами на застывшем, мертвецки бледном лице. У него оборвалось все внутри. Ничего не сказав, пораженный, он опустился на ближайший стул и замер, глядя на нее. Она сидела к нему в профиль, и даже на расстоянии была видна смертельная бледность ее лица: оно было просто белым, как простыня (именно такое напрашивалось сравнение). Кто бы мог подумать, что такое бывает не только в книжках! Он сразу все понял, обо всем догадался. Он ушел вчера, даже не заглянув в лабораторию и не зная, что тут произошло, и намек Феликса Евстратовича насчет двух зайцев пропустил мимо ушей. Сразу стало ясно, что он не вернется домой ни сегодня, ни когда бы то ни было еще, пока там находится его бывшая жена. Мысль была только одна: что сделать для Маши сейчас, сию минуту? Он смотрел на нее, бесконечно сочувствовал ей — именно со-чувствовал, потому что он чувствовал ее душевное состояние как свое собственное, и ему было физически нехорошо. Но цвет его лица от этого не изменился, тогда как же плохо должно быть ей!

– Иван, ты чего сидишь как мумия? — с недоумением весело спросил Олег, рабочее место которого тот занял. Олег взял что-то в ящике стола, посмотрел еще раз на него и на Машу и скрылся опять за ширмой.

Морозов подошел к Маше и остановился позади нее, почти вплотную к спинке ее стула. Не сразу осмелившись, он со всей нежностью погладил ее распущенные волосы. Затем, уже наслаждаясь, запустил в них пальцы и наконец погладил ее шею, плечи.

– Угомонись.

Он послушно опустил руки.

– Терпеть не могу, когда трогают холодными руками.

– Волосы у тебя — просто чудо! — оправдываясь, с восхищением сказал он.

Он не видел ее лица, она продолжала сидеть неподвижно спиной к нему, но он всем существом почувствовал вспышку радости, которую она, правда, сумела обуздать. Но она ожила, и это главное, от этого и он сразу испытал облегчение.

Когда перерыв закончился, он подошел к Флягину и сказал достаточно громко, чтобы она и все остальные слышали:

– Олег, у вас в общежитии найдется свободная койка? Хотя бы на первое время, пока я подыщу что-нибудь.

– О чем разговор,— конечно, найдется! Если хочешь, можешь спать на моей кровати, я там редко ночую, только чтобы место не потерять.

Сегодня Маша закончила работу вместе со всеми. Морозов не мог упустить такой случай. И хотя ему следовало отрабатывать сверхурочно вчерашний отгул, он нагло навострил лыжи вслед за ней. Барчук поглядел на него, но промолчал.

Морозов догнал Машу на улице и пристроился рядом:

– Можно, я провожу тебя?

Маша покосилась на него и ничего не сказала. Она была замкнута, все еще не отойдя от переживаний. Дальше они шли вдвоем, не произнося ни слова, но он все равно был очень доволен. У перекрестка она остановилась, выжидающе посмотрела на него и, поскольку он ничего не предлагал, неожиданно пригласила его к себе в гости.

– Я возьму Долли, и мы сходим на Амур искупаемся. Если, конечно, ты никуда не торопишься.

– До пятницы я совершенно свободен! — обрадовался он. — В смысле до завтра. Только у меня нет с собой плавок.

– Останови, пожалуйста, такси. А я пока зайду в универмаг, мне надо сделать покупку.

Они мчались по Тихоокеанскому шоссе по направлению к его дому, но, немного не доезжая, повернули налево и вскоре въехали в частный жилой сектор. По обе стороны тянулись дощатые заборы, мелькали крашеные деревянные домики. Изредка попадались современные каменные коттеджи. В самом конце улицы, прямо над Амуром, красовался роскошный двухэтажный особняк из красного кирпича, обнесенный высоким бетонным ограждением. Маша попросила шофера высадить их возле этого красного дворца — приметы нового времени. Удивленный Морозов расплатился с таксистом, Маша открыла ключом железную калитку, и в сопровождении повизгивающей от радости собаки по вымощенной тротуарными плитами дорожке они направились к дому.

Гость плелся сзади, все больше отставая и замедляя шаг, и растерянно думал про себя: «Что бы это все значило?..»

Вдруг его осенило: уж не связано ли появление в лаборатории необычной, как теперь выясняется, сотрудницы со странными событиями двухмесячной давности? Пораженный догадкой, он стал как вкопанный, враждебно оглядывая великолепный фасад и все больше уверяясь: это ловушка! Первое и уже неосуществимое желание было: сесть обратно в такси и мчаться отсюда прочь. Он перевел взгляд на Машу, терпеливо ожидающую на крыльце, пока он надивится на ее жилище. И хотя при всем старании он не смог заподозрить ее ни в каком коварстве или притворстве, подвел неутешительный итог: «Говорю же: не везет мне с женщинами...»

В доме никого не было. Но в глубине души он не исключал, что кто-то может еще появиться. Он уже знал, что в любом случае не задержится здесь, и ни о чем не спрашивал. Маша также не спешила с объяснениями, явно испытывая его терпение.

Он прошелся по коврам просторной гостиной, рассматривая богатую обстановку, задержал взгляд на дорогой японской аппаратуре и с показной небрежностью сказал:

– У моего приятеля такая же видеосистема: с биотелевизором, с видеомагнитофоном, со спутниковой антенной...

– С откидной раскладушкой, с сауной. — Оба улыбнулись, разрядив атмосферу отчужденности.

– И сколько здесь комнат?

– Семь или восемь, не считая подвальных помещений.

– Не тесно одной?

– Дома поменьше были гораздо хуже,— простодушно пояснила она. — К тому же здесь очень красивое место с видом на Амур.

Она пригласила его поужинать с ней. Поколебавшись, он согласился выпить чаю, и то лишь потому, что он платил за такси. Сидя скромно за большим обеденным столом, покрытым белоснежной скатертью с узорами по краям, он старался не глядеть на закуски, которых Маша наставила в изобилии. Она положила на ломоть белого батона толстый слой ветчины и дала бутерброд собаке, слопавшей его без остатка.

За ужином Маша хмурилась, видя, что он ничего не ест, и упорно молчала. Он косился на нее и думал: «Посмотрим, чья возьмет!»

Женское любопытство пересилило.

– Что ты думаешь обо всем этом? — спросила она между глотками кофе, глядя в свою кружку.

– Да вот сижу и думаю, и даже не знаю, что думать,— отозвался он. — Все это и впрямь похоже на сказку: красный терем, а в тереме прекрасная царевна томится одна-одинешенька в ожидании Иванушки-дурачка.

Она улыбнулась, довольная сравнением. Он продолжал:

– А может статься, и так: баба-яга приняла облик красной девицы, чтобы заманить Ивана-дурака в свое логово и посадить в печь.

Она вспыхнула:

– Благодарю за комплимент!

– Откровенно говоря, когда я увидел, куда ты меня привезла, я так испугался, что даже хотел убежать.

– Почему же не убежал?

– Разве можно устоять против колдовских чар?

Она снова улыбнулась и посмотрела удивленно:

– Ты это всерьез?

Он поглядел долго и пристально ей в глаза и наконец сдался.

– Шучу, конечно. Только странно все это, непонятно. Зачем тебе эта работа, этот институт? На Склодовскую-Кюри ты не похожа. По-моему, ты физику терпеть не можешь. Зарплаты, которую не платят, тебе не хватит, чтобы прокормить собаку, судя по ее рациону.

– Дома сидеть скучно,— сказала она, уводя взгляд.

Откровенного разговора явно не получалось. Но он продолжал задавать ненужные вопросы:

– Так говоришь, родители у тебя скромные труженики? Кстати, где они?

– Они живут в Москве. Папа у меня военный...

– Генерал?

– Полковник.

– Генерал-полковник! — дерзил он совершенно так же, как в первые дни знакомства.

– Полковник запаса,— поправила она, не замечая или делая вид, что не замечает его скрытой враждебности. — Сейчас работает тренером. В молодости он был чемпионом Вооруженных Сил по пулевой стрельбе. Мама — простая учительница,— добавила она, пряча лукавую усмешку. — Еще какие будут вопросы?

– Кто твой муж?

– Мой бывший муж,— помедлив, сказала она, сделав ударение на слове «бывший»,— крупный бизнесмен и преуспевающий банкир.

– Ясненько! Но ведь он, наверное, тоже в Москве? А как ты здесь очутилась? Да еще устроилась к нам лаборанткой. Что за странное «хождение в народ»? — Не получив ответа и на этот раз, он не стал допытываться: — Ладно, не хочешь говорить — не говори.

Он допил свой чай и поднялся из-за стола.

– Я, пожалуй, пойду. Спасибо за угощение!

– Тебе не нравится, что я живу богаче других? — спросила она напрямик.

– А тебе?

– Я понимаю, что ты хочешь сказать... — промолвила она, старательно избегая ссоры. — Я тоже хочу, чтобы все люди были богатыми и счастливыми.

– Один король сказал: «Все будут богатыми, кроме, конечно, бедных». — Он взялся за дверную ручку.

– Ты обещал сходить со мной искупаться,— напомнила она требовательным тоном.

– Я сказал, что у меня нет плавок.

Она вручила ему сверток с покупкой.

– Можешь переодеться в соседней комнате.

Он был удивлен и искренне тронут ее вниманием, и ему ничего не оставалось делать, как идти переодеваться.

Высоченный берег, с которого открывался живописный вид на амурские просторы, круто спускался к реке. Узкая полоска суши между обрывом и водой была усеяна черными валунами.

Они отправились к песчаной косе и разделись у мелководья, подальше от редких рыболовов. Маша давно отказалась от подчеркнуто невзрачного стиля, одевалась хоть и не так броско, как вначале, но с большим вкусом. В белых укороченных брюках в обтяжку она выглядела очень соблазнительно, но когда она осталась в одном купальнике, Иван не мог отвести от нее взгляда.

Вырвавшись из непривычной обстановки всеподавляющей роскоши, он вздохнул с облегчением. Здесь и Маша стала для него как будто прежней. Они плавали наперегонки, нежились на теплом песке в лучах клонящегося к закату солнца, отдохнув, опять бросались в реку. Разыгравшись, Маша первая плеснула в него водой. Он не остался в долгу и, с силой ударяя ладонью по воде, залил ее потоками брызг, вынудив показать спину. Их азарт передался собаке, следящей за ними с берега, и ее громкий лай долго разносился в пустом пространстве.

По реке промчалась моторная лодка. На берег стали накатываться волны, шурша песком и шлепая о камни. Иван засмотрелся на воду.

– О чем задумался? — весело спросила Маша.

Он взглянул на нее. Ее симпатичное личико с капельками воды на ресницах и веснушчатых щеках окрасилось нежным румянцем. Он вдруг подумал, что ни разу не видел у нее равнодушного лица. Как-то само собой у него получилось, что он вдруг взял ее обеими руками за голые плечи и притянул к себе. Она с замиранием подняла лицо. В широко раскрывшихся глазах ее было столько девичьего ожидания, что он невольно залюбовался ею: «Да она как будто нецелованная!»

Она отвела взгляд. Он опустил руки и вздохнул.

– Ты слишком много думаешь,— укорила она. — Какой же ты после этого Иванушка-дурачок?

Накупавшись вдоволь, они вскарабкались наверх. Морозову пришлось опять зайти в дом, чтобы забрать сверток со своими трусами.

– Зачем тебе тащиться куда-то в общежитие? Переночуешь здесь, места хватит,— сказала Маша, отвернувшись от него и потупив взгляд. — А то я боюсь одна.

– Почему одна? А Долли? С такой псиной никакие воры не страшны! К тому же на всех окнах решетки, металлическая дверь, сигнализация...

Она не дослушала его и ушла, закрывшись в спальне. Оставшись один, он побродил по комнате, потом сел в кресло и задумался. Если б на месте Маши была любая другая женщина, он не задержался бы здесь ни на минуту. Но он не привык, чтобы им управляли даже такие прекрасные создания, как Маша. Это, пожалуй, единственное, что его тяготило. С другой стороны, она ушла, и ему сразу стало скучно — хоть беги за ней следом.

Он так и сделал: пошел и постучался к ней в дверь. Получив разрешение войти, он застал ее сидящей на кровати с раскрытой книгой на коленях. Волосы у нее были собраны в прическу, и открытая шея соблазнительно белела. Он не заметил, что глаза ее не бегают по строчкам, а давно замерли на одном месте. Его внимание привлекла ее грудь, выпукло просвечивающая сквозь ажурную вязку голубой кофты, надетой на голое тело. Заметив его взгляд, она непроизвольно посмотрела туда же, еще раз оценивая эстетичность зрелища. Из вежливости он перестал таращиться, сказал, что ему скучно без нее, и, подойдя ближе, заглянул в книгу. Украдкой же продолжал бросать взгляды, пытаясь рассмотреть под кофтой лифчик и не видя ничего. Он заметно раскраснелся от желания, но вида не подавал.

Она вынула заколки, демонстративно откинула за спину рассыпавшиеся роскошные волосы, продефилировала через всю комнату и встала лицом к окну. Он приблизился к ней сзади, дыша ей в затылок и ощущая сердцебиение, совсем как в юности, прикоснулся к ее плечам. Молчаливое ожидание. Он уже смелее погладил рукой ее густые длинные волосы, вдыхая исходивший от них чуть слышный аромат.

– У тебя самые красивые волосы, какие я когда-либо видел в жизни. Поэтому я люблю, когда они распущены и свободно падают на спину и на плечи. — Он сдвинул в сторону послушную прядь. — У тебя самая красивая линия плеча, какую я когда-либо видел в жизни. Поэтому я люблю, когда волосы у тебя собраны на затылке и шея остается открытой.

– А как больше любишь? — она повернулась и посмотрела на него очарованным взглядом.

– Хоть как больше люблю.

Он обнял ее и поцеловал в губы. Она прижалась к нему, как истосковавшаяся в разлуке любовница. Потом, словно опомнившись, не без труда освободилась от его объятий и отошла на первоначальную дистанцию.

– Ты, наверное, думаешь, что я развратная женщина — заманила тебя в дом... — сказала она, взволнованная и раскрасневшаяся после поцелуя. — У меня был только один мужчина — мой муж.

– Ты его любишь?

– Я тебя люблю!

– Машенька!..

– Что? — откликнулась она, гипнотизируя его своими серыми глазищами.

– Я еще в лесу хотел тебе сказать то же самое, но ты отпихнула меня, да так, что чуть ребро мне не сломала, и вдобавок едва не утопила в омуте.

Она улыбнулась воспоминанию.

– Когда-нибудь мы еще туда сходим, ладно?

– Обязательно сходим! — Он обнял ее за талию и притянул к себе, гладя под кофтой ее возбуждающее голое тело.

Она слабо сопротивлялась:

– Ваня, не надо! Ваня!..

Толчок в дверь, и, стуча когтями по паркету, в комнату вбежала Долли и замерла в двух шагах, глядя на них умными глазами, будто оценивая ситуацию. Они посмотрели на нее, друг на друга и рассмеялись.

– Тебя кто сюда звал? — спросила Маша, придав голосу строгость. (Собака виновато опустила морду, потупив взгляд.) — Нечего тебе здесь делать.

Долли неохотно поплелась к выходу. На пороге задержалась, оглядываясь. — «Иди, иди!» — Побрела прочь.

5

– Наверное, это плохо, что я, девушка, первая объяснилась в любви.

– Почему? Я первый.

– Да нет, я первая,— вздохнула она с сожалением.

– Я первый сказал «люблю».

– Ты сказал не совсем так, как надо.

– Легче укусить себя за нос, чем переспорить женщину.

– А ты не спорь, потому что я первая. И это — неправильно. Ты теперь загордишься.

Она лежала на животе, опершись на локти и подняв голову, и смотрела поверх него мечтательным взором. Освещенная тусклым светом ночника, она была изумительно хороша. Он любовался ею и, как и было предсказано, гордился, что причина ее любовного вдохновения — он! Возможно, впервые в жизни его неутоленная жажда быть любимым могла насытиться сполна.

Он протянул руку, трогая локоны. Маша прижалась щекой к его ладони.

– Ты ведь останешься у меня? — спросила она.

– Я ведь останусь у тебя? — вопросительно кивнул он.— Как-никак ночь на дворе.

– Не дурачься! Я имею в виду насовсем.

– Гм,— промычал Иван.

– Здесь ты оборудуешь собственную лабораторию. Я специально не стала занимать второй этаж. Как ты думаешь, сколько могут стоить результаты твоих исследований?

Притихший Морозов ответил не сразу.

– Мы с тобой уже говорили на эту тему. — Он отнял руку и заложил ее за голову, покоящуюся на подушке. — Современная научная лаборатория — это дорогое удовольствие. Между тем даже самая лучшая лаборатория не гарантирует успеха. А успешный результат сам по себе ничего не стоит: его еще надо внедрить в производство, чтобы получить отдачу, на что опять же нужны деньги, и немалые.

– Можно реализовать идею за границей,— подсказала Маша,— это проще и выгоднее.

– Можно,— подумав, согласился Морозов,— но нужно ли? Миллион долларов — солидная сумма даже по тамошним меркам. Имея его, стоит ли городить огород без каких бы то ни было гарантий?

– Я не говорила, что у меня есть миллион,— возразила Маша,— я говорила, что могу занять его для тебя.

– А как у меня ничего не получится, что тогда? — допытывался он. — Почему ты так уверена в успехе?

– Потому что ты уверен,— ответила она. — Говорят, что Барчук нарочно вставляет тебе палки в колеса. Странно, такой хороший дядечка... Я это говорю не потому, что я подхалимка,— поспешила добавить она (он улыбнулся). — Почему он это делает?

– Это длинная история.

– Расскажи! — попросила она.

– Начать с того, что он невзлюбил меня с первого взгляда — как чувствовал, что со мной не будет спокойной жизни. Мужчина он, конечно, на редкость обаятельный, трудяга, каких мало, и как специалисту ему цены нет. Но тебе не рассказывали, как он руководил лабораторией до моего прихода? Все было построено на иерархии и на его личных симпатиях-антипатиях. Нескольким старым кадрам он отдавал все заказы. Те, в свою очередь, распределяли их по частям среди молодых сотрудников, считавшихся недостаточно опытными для самостоятельной работы, оставляя за собой общее руководство. И наконец, к молодым прикрепляли новеньких, то есть проработавших один-два, а то и три года. Последним доставалась самая нудная и черная работа. Заработанные на хозрасчете деньги распределялись также строго по иерархии. Для этого Барчук придумал целую систему повышающих и понижающих коэффициентов, в которых никто даже не пытался разобраться, потому что всякий усомнившийся в непогрешимости его руководства рисковал впасть в еще большую немилость. Критику в его адрес могли себе позволить лишь самые старые и авторитетные кадры, но им-то как раз выгоднее всего было притворяться ничего не понимающими. Ни способности, ни реальный вклад каждого не играли никакой роли. Я полгода работал на подхвате, а затем в один прекрасный день потребовал у Барчука самостоятельное задание. Всех рассмешила моя наивность и самонадеянность. Я продолжал настаивать и в тот день нажил себе врага. К концу недели я доконал-таки начальника: чтобы проучить наглеца и выскочку, он дал мне заказ, которым собирался заняться сам ввиду его особой трудности. Себе он отводил на эту работу три месяца; мне, в знак особого презрения, дал шесть. Помню, как он швырнул папку на мой стол, даже не удостоив меня взглядом, и сказал Алле Мироновне, изобразившей изумление: «А, пусть! Все равно через час вернет». Но он недооценил мой трехлетний опыт работы в заводском конструкторском бюро. К тому же я не стеснялся обращаться за помощью к коллегам. Особенно молодые девушки охотно консультировали меня в тех редких случаях, когда мои вопросы не ставили их в тупик. Мне тогда было двадцать пять лет, я был холост, весел, поднимал гирю и бил себя кулаком в грудь, производя барабанный гул. Кстати, у меня и сейчас талия семьдесят сантиметров, а грудь сто,— не удержался и похвастался он.

– Я это заметила и оценила,— заверила его Маша; он довольно улыбнулся.

– Я управился за два месяца. Еще месяц результаты моей работы перепроверялись чуть ли не под микроскопом. Впервые я заработал приличные деньги, хотя Барчук начислил мне лишь половину от суммы, заложенной в задание. Третью часть он отдал проверяющему, остальное распределил между сотрудниками лаборатории по своему обычному иерархическому принципу. При очередном дележе я впервые поднял вопрос о выдуманных им лукавых коэффициентах, вовлек в полемику всех сотрудников, кроме самых старших, которые скромно помалкивали, в надежде отсидеться за широкой начальничьей спиной, как за щитом, так что в разгоревшемся споре Барчук оказался один против всего коллектива. Точнее говоря, спорили он и я, но за меня многие подавали пусть робкие голоса, а за него — один-два подхалима, и то не по существу, а лишь чтобы обозначить свою лояльность. Не привыкший, чтобы подчиненные ему перечили, тем более всем скопом, он потерял выдержку и присущее ему чувство юмора и вдруг психанул: «Все! Пусть Морозов делит деньги, пусть руководит лабораторией! Я отказываюсь!» В ответ раздались жидкие голоса, призывающие осерчавшего отца и благодетеля не сиротить неразумных чад, но и те быстро смолкли, устыдившись собственной фальши. Все сосредоточенно молчали. Поняв, что своим ложным демаршем поставил себя в глупое положение, Барчук не стал затягивать паузу, вскочил и скрылся за дверью. Я тоже был взвинчен, но, не обращая внимания на эти сантименты, сел и с нахальством Паниковского, но честно и по справедливости, как Шура Балаганов, поделил деньги и повесил «портянку»-таблицу на всеобщее обозрение, как это делал Барчук. На плод его самоотверженного труда обычно старались не смотреть, по крайней мере в его присутствии, чтобы не выдать взглядом испытываемых при этом чувств и не оскорбить его проявлением любопытства, которое он мог, чего доброго, принять за недоверие. Возле моей «портянки» выстроилась толпа. Никто не одобрял и не осуждал моего поступка: я покусился на святая святых и был конченым человеком. Наши авторитеты лишь снисходительно улыбнулись, помня, что я, слава богу, не заведующий лабораторией; большинство же наверняка втайне пожалело об этом. Вернувшийся через час непривычно молчаливый Барчук, ко всеобщему удивлению, внес в мою таблицу лишь некоторые поправки, все еще ущемляющие интересы большинства в пользу привилегированного меньшинства, что по сравнению с одержанной неожиданной победой было не столь существенно. Я думаю, Феликс Евстратович, проработавший двадцать лет при старой, окладной, системе, был близок к пониманию, что в условиях хозрасчета и, по сути, сдельной оплаты труда закостенелый иерархический принцип изжил себя. Поэтому он сравнительно легко согласился на перемены, не боясь навлечь на себя недовольство уважаемой паразитической прослойки. Ибо во всем виноват Морозов, то есть я. Он же, то есть Барчук, один сопротивлялся мне и уступил лишь мнению коллектива, вставшего на мою сторону. Обиженные пусть винят себя — надо было не молчать. А может быть, он потому предал их интересы, что сам обиделся на них за то, что они не встали грудью на его защиту, когда он один отдувался за них под натиском неслыханной доселе дерзости; я же слишком хорошо думаю о нем. Те поняли свою промашку и в следующий раз попытались взять реванш: дескать, нельзя допустить, чтобы высококвалифицированный, опытный специалист, отвечающий за выполнение заказа в целом, получал почти наравне с простым исполнителем. Вскоре им пришлось пожалеть, что они затеяли этот разговор. В ответ я посоветовал всем, кто чувствует в себе силы, последовать моему примеру и выйти из-под их опеки. Как ни сильны были власть и авторитет Барчука, явно не одобрившего революционной новации, но загнать джинна в бутылку он не мог и не пытался. Так что скоро вместо группы руководящих товарищей в лаборатории остался один руководитель, как и положено, которому с тех пор пришлось больше времени уделять своим прямым обязанностям. Только мне он традиционно не оказывал никакой помощи и не давал никаких консультаций. Отныне каждый получал самостоятельное задание, стоимость которого определялась договором с заказчиком. Работать стали лучше, получать больше, меньше стало произвола и сопутствующего ему подхалимства. Потеряли только старые кадры, отвыкшие от кропотливого труда, в подчинении, а точнее сказать, на попечении у которых осталось максимум по одному новичку, едва нарабатывавшему себе на минимальную зарплату.

– Такие, как я,— самокритично заметила Маша. Исповедующий принцип «Платон мне друг, но истина дороже», Иван согласно кивнул и продолжал увлеченно рассказывать:

– Барчук находил утешение в любимой присказке Олега: «Кому больше, кому меньше — мне все равно. Мне бы было больше, да и ладно!» Работать он умеет, к тому же у него оставалось еще много способов, как не обидеть себя и своих любимчиков. Моя жажда справедливости была так же ненасытна, как его жажда наживы. Не останавливаясь на достигнутом, я начал подбираться к привилегиям, которые он себе присвоил. В этом меня неожиданно поддержала наша бывшая ученая аристократия, вдруг обнаружившая, что в вопросах справедливости она разбирается не хуже меня. Однако я рано обрадовался: упреки этой развращенной публики быстро свелись к требованию вернуть им контролирующие функции, на худой конец сделать их штатными проверяльщиками, с тем чтобы те, кого они будут проверять, отстегивали им за это не пять и не десять процентов, как это практиковалось до сих пор, а все сорок. Не возражали они и против тридцати пяти процентов, введенных Барчуком персонально для меня. Шумно погоревав о своих безвозвратно утерянных привилегиях, они успокоились и Барчука больше не касались, не видя в ограничении его власти никакой для себя выгоды. Я остался с ним один на один, и теперь он защищал не чьи-нибудь, а свои собственные интересы. Уже одно мое присутствие омрачало ему жизнь. Поэтому он старался сделать невозможной мою дальнейшую работу в институте. На меня посыпались задания одно труднее другого, а чтобы старый прием все же оправдал себя, на их выполнение отводились нереальные сроки. Я справлялся с любыми заданиями и в любые сроки, и еще получал замечания за то, что часто прохлаждался и отвлекал девушек от работы... Я не утомил тебя? — Иван поглядел внимательно на свою терпеливую слушательницу.— Ты так тяжко вздохнула.

– Не обращай внимания,— сказала Маша, обнимая и целуя его. — Прошу тебя, продолжай!

– Такая тактика привела лишь к тому, что я по широте знаний и по размеру заработной платы скоро превзошел всех своих коллег и дышал в затылок самому Феликсу Евстратовичу. А когда он ушел в отпуск за два года, я по предложению руководства института, наслышанного о моих успехах, с присущим мне в ту пору энтузиазмом, параллельно с чисто прикладными задачами занялся фундаментальными научными исследованиями и единственный из всей лаборатории сравнялся в этом с Барчуком. Для возвратившегося из отпуска начальника это был неприятнейший сюрприз: мало того, что я отнимал его хлеб и подрывал веру в его незаменимость,— я, минуя его, вступал в непосредственный контакт с ученой головкой института, обретал известность и еще большую независимость. Вдобавок ко всему в отсутствие его козней я заработал такие деньги, какие редко зарабатывал даже он, что было немыслимо, ибо его талант и его продуктивность, помноженные на непомерное самолюбие и алчность, позволяли ему получать огромные по тогдашним меркам суммы, о которых его подчиненные не могли и мечтать и которые служили предметом постоянных толков в институтских кулуарах и порождали зависть у заведующих смежных лабораторий. Надо было видеть его лицо, когда он входил в курс дела! C бессовестно большим размером моей заработной платы он ничего поделать не мог и утешился тем, что при подведении итогов квартала начислил себе еще большую сумму в счет будущих наработок. Что касалось моей ученой деятельности, то, не утерпев, он тут же сел знакомиться с ее результатами в твердом намерении доказать себе и другим мою несостоятельность как творческой личности, о чем и заявил с высокомерной улыбкой. Все притихли. Никто не подходил к нему с вопросами, как это бывало обычно, хотя у всех их накопилось немало, и мимо него проскальзывали едва не на цыпочках. Привыкшие к моим крамольным поступкам, тем не менее на меня в очередной раз смотрели со смешанным чувством непонимания и любопытства, и ни одна душа ни грамма не завидовала ни моим научным успехам, которых не видел только слепой, ни моей зарплате, и вообще никто не завидовал моей участи после всего, что я натворил,— казалось, удавись я сейчас, и этот мой поступок сочтут более гуманным по отношению к самому себе. Удивительное дело — страх! Не менее удивительна способность умных, образованных людей бояться, не задумываясь, по привычке, и, казалось бы, чего?.. Барчук отложил изученные материалы и, ни на кого не глядя, молча погрузился в работу. Когда он на минуту покинул помещение, одна из его любимиц не удержалась и в полной тишине произнесла то, что читалось у всех на лицах: «Вот так, Ваня!..» — дескать, доигрался! Я, конечно, изобразил веселую наивность: о чем это она? В ответ услышал краткое и значительное: «Сам знаешь, о чем!» До сих пор Барчук сохранял внешние приличия, будучи уравновешенным, воспитанным человеком, и наша с ним неравная борьба велась все ж таки по правилам, как между интеллигентными людьми. С этого момента он стал терять лицо в безудержном стремлении избавиться от меня любой ценой. Я не поддался из вредности, хотя, как говорит Олег, институт у меня — не медаль на шее. Мы поменялись ролями: Барчук открыто шел на конфликт, я не отвечал на провокации, оставаясь неизменно вежливым, уважительным и самым улыбчивым среди подчиненных. И вот как-то раз возникла необходимость согласовать работу с заказчиком. Обычно Барчук делал это сам, никому не доверяя столь ответственное мероприятие, заодно завязывая деловые связи. Но в этот раз ехать надо было аж в Комсомольск-на-Амуре. Путешествовать в одиночку и скучать при этом было не в его правилах. Он обегал весь институт, но, как назло, не нашел себе подходящей компании. Давай он тогда думать, кого из сотрудников-мужчин отправить вместо себя. Один слишком старый для таких поездок и отказывается, другой — слишком молодой и неопытный, его сам не пошлешь. Понимая, что, кроме меня, посылать больше некого, а признать этот факт Барчуку не позволяют самолюбие и та обструкция, которой он регулярно меня подвергает с упорством, достойным лучшего применения, я великодушно и самонадеянно сам предложил свою кандидатуру. Поломавшись для вида, он согласился, но не объяснил толком, что от меня требуется. Разговаривать со мной вообще для него было мукой. Я не стал его пытать и понадеялся на свою сообразительность. Когда я вернулся из командировки, то оказалось, что я не решил одного маленького, но существенного вопроса. Привыкший все делать на отлично, я был искренне расстроен случившейся промашкой, еще не догадываясь, чего она мне будет стоить. Барчук же, раз за разом проигрывавший в борьбе нервов, решил, что настал подходящий момент для решительной завершающей атаки, и раздул эту историю до размеров вселенской катастрофы, заявив, что по моей вине якобы сорвано выполнение выгоднейшего заказа и так далее и тому подобное. Еще не веря, что он может так низко пасть, я согласился съездить в Комсомольск еще раз, хотя мне этого и не хотелось: ничего интересного для себя я там не нашел. «Это невозможно! — заявил он. — Тебе не оплатят дважды проездные и командировочные. Думаешь, это так просто? А ну как нагрянет ревизия да спросят: почему, на каком основании?» Я понимал, что он несет вздор, но ответил, что в таком случае я готов съездить за свой счет: я был уверен, что он именно этого и добивается, и решил уступить, поскольку моя позиция была небезукоризненна. Он сказал, что без командировочного листа меня не пропустят через проходную предприятия. Я предложил оформить мне необходимую бумагу и пообещал по возвращении не сдавать ее в бухгалтерию, а порвать на его глазах или отдать лично ему в руки. Он потупил взгляд и молчал, всем своим видом показывая, что он, может быть, и не считает меня прохвостом, но и не до такой степени доверяет мне. Ситуация вырисовывалась безысходная, словно речь шла об отправке меня на Луну. Я призвал все свое самообладание и заявил, что тогда я поеду без командировочного удостоверения и на предприятие проникну через дыру в заборе. Он ответил: «Езжай. Только я вынужден буду поставить тебе прогул, поскольку никаких объяснительных документов у тебя нет». Мне надоело это глупое препирательство, я сказал ему, что он виноват в происшедшем не меньше моего, потому что толком не проинструктировал меня. Он возразил в том смысле, что я ни о чем его не спрашивал, следовательно, мне все было ясно. Он говорил все тише, я же первый раз по-настоящему разозлился на него. Я сел за стол, достал чистый лист бумаги и стал писать. Барчук прошел мимо меня туда-обратно и, как мне показалось, бросил взгляд через мое плечо. Думаю, он пережил волнительные минуты, увидев «шапку» в правом верхнем углу и крупными буквами выведенный посередине заголовок: «Заявление». Однако его ждало разочарование, потому что я всего лишь обращался на имя директора института с просьбой предоставить мне один день за свой счет или в счет будущего отпуска. Я понес бумагу на подпись. Директор был уже в курсе дела: Барчук приходил и жаловался на меня. Директор ограничился тем, что прочитал мне строгую нотацию, смысла которой я не уловил, и распорядился выдать мне командировочное удостоверение и проездные. После этого Барчук перестал третировать меня, и мы затаились каждый в своем окопе. Потом в страну пришел Мамай под названием «либерализация экономики» и почти что примирил нас. Но старая любовь не ржавеет. А нелюбовь — тем более. Тут тебе и ответ, почему такой хороший дядечка при любом удобном случае вставляет мне палки в колеса. Поняла?

– Я поняла, что тебе давно пора заняться делом, пока ты не стал таким, как он,— ответила Маша. Она придвинулась к нему, опершись на локоть, и деловито спросила: — Итак, что тебе нужно для твоей работы?

– Вот пристала! — вырвалось из уст Ивана. Он с надеждой и недоверием посмотрел на Машу и удержался от соблазна. — Я бы мог процитировать классика...

– Не надо,— перебила она. — Просто перечисли, что тебе нужно для работы.

Было ясно, что она от него не отстанет и добьется своего.

– Втягиваешь ты меня в авантюру,— вздохнул он после некоторого колебания.

– Тебе нечего бояться: ты ничем не рискуешь.

– Простому человеку всегда есть чего бояться,— возразил он,— особенно в наше смутное время.

– Судя но твоему рассказу, раньше ты был смелее,— не удержалась и упрекнула его Маша.

– Я не хочу быть смелым за твой счет,— ответил Иван. — Зато решительность, с которой ты готова лезть в долговую петлю, мне кажется безрассудной. Или же ты чего-то не договариваешь.

– После развода, в случае раздела имущества, я получу гораздо больше того, что собираюсь взять у мужа сейчас. Просто мне самой будет неприятно, если я не рассчитаюсь с ним, потому что я не хочу раздела, не хочу ни рубля из его денег. И в нищете жить тоже не хочу.

«Дилемма!» — мысленно усмехнулся Иван и сказал вслух:

– Из-за чего вы расстались?

– Я не хочу говорить об этом,— ответила она, нахмурив брови.

– Маша, я целый час добросовестно отвечал на один твой вопрос! — напомнил он и потребовал: — Давай выкладывай все начистоту!

Она со вздохом покорилась.

– Тут и рассказывать нечего. Он мне изменил с другой женщиной, а я ему не смогла этого простить.

– Чего же ему не хватало? — искренне удивился Иван. — Бывают же на свете такие дураки!

Маша усмехнулась:

– Он себя считает самым умным.

– Впрочем,— добавил Иван,— говорят же: любят не за то, что... а вопреки тому, что... Вот и я — вопреки классовому самосознанию, так сказать...

– Оказывается, он встречался с ней еще до меня. Потом расстался, чтобы жениться на мне. Теперь встретил ее опять и понял, что жить без нее не может. Я, говорит, словно воздухом чистым подышал. Как я обозлилась! Спрашиваю: «А со мной пять лет ты каким воздухом дышал — грязным, что ли?» Потом у меня неделю желудок болел на нервной почве. За это время он успел одуматься, или дядя Миша на него повлиял...

– Кто это? — перебив ее, спросил Иван.

– Папин брат,— пояснила она и продолжала: — В общем, сделал вид, что раскаивается. Но я уже все решила для себя и вскоре бросила его и уехала. И ни разу не пожалела об этом. Детей у нас не было — сначала он не хотел, затем я решила сперва закончить учебу.

– Да-а... — удивленно-задумчиво молвил Иван. — Вот старый хрыч!

– Кто? — с недоумением поглядела на него Маша.

– Муж твой, кто же еще!

– Почему старый?

– А что, молодой?

– Твой ровесник,— помедлив, пояснила она.

Он удивился еще больше.

– А я почему-то думал... Банкир в моем представлении — это мужчина солидного возраста, с брюшком и лысиной.

– И ты подумал, что я вышла замуж за старика ради его богатства?

– Мне только непонятно было, как в тебе уживаются холодный, расчетливый ум и трепетная, ангельская душа?

– Когда мы поженились, я была богаче его: у нас была квартира, дача под Москвой, машина. А он тогда делал только первые шаги в бизнесе. Я глупая была, влюбленная, верила ему. Теперь я понимаю, что он-то как раз женился на мне по расчету.

– У меня есть брат, Пашка,— сказал Морозов погодя,— он окончил МГУ и остался в Москве. Когда он приезжал последний раз, у него тоже была идея-фикс жениться на москвичке, да не на простой, как ты, а на дочке какого-нибудь туза. Может, до сих пор еще ищет. Он настырный, как и я. Мы ведь с ним близнецы.

– И ты ничего о нем не знаешь?

– Мы нехорошо расстались. Через пару лет я написал ему, но мне пришел ответ, что он по этому адресу больше не проживает. Потом, будучи проездом в Москве, я пытался разыскать его через адресное бюро, но безуспешно.

– Вы поссорились?

– Ссоры, как таковой, не было,— неохотно пояснил Иван. — Были поступки, его поступки. Столичная жизнь его сильно испортила. Короче, во время последнего своего приезда, пользуясь моей доверчивостью, Пашка, мягко говоря, позаимствовал все мои сбережения, которые я копил на машину. Мне он оставил записку с твердым обещанием, что скоро я буду ездить на «мерседесе»,— тоже надеялся разбогатеть, вложив деньги в какой-то бизнес (видать, не разбогател). Но меня больше расстроила не потеря денег, тем более что через пару лет государство так и так отняло бы их у меня, потому что моя очередь на «жигули» так и не подошла, а «москвич» старой марки я не хотел брать. Кроме денег, Пашка, на время отпуска, «позаимствовал» у меня мою девушку. Правда, справедливости ради надо сказать, что она сама предпочла его мне, очарованная его столичным шиком и уверенными манерами. Я бы мог его понять и простить, если б он хоть капельку любил ее. Но он развлекся с ней по принципу: бери от жизни все, что сможешь,— и бросил. Я постарался вычеркнуть ее из своей жизни, хотя это далось мне нелегко. Долгое время для меня самыми привлекательными девушками были те, у которых схожие глаза, губы... Но разве другую такую найдешь! Ей-богу, я не раз жалел, что у нее нет такой же сестры-близняшки, не столь легкомысленной, как она... Маша, ты что?.. — встревожился он, вдруг заметив, с каким величайшим напряжением она слушает его. — Все это давно в прошлом. Зря я тебе рассказал!

Он замолчал, жалея, что вовремя не вспомнил совет Козьмы Пруткова: «Если у тебя есть фонтан — заткни его! Дай отдохнуть и фонтану». Стало очень тихо. Лишь издалека доносился шум поезда, проходящего по мосту через Амур, да слышался лай собак по всей округе. Посторонние звуки вдруг заглушило громкое урчание в Ивановом животе.

– Ты, наверное, есть хочешь? — спохватилась Маша.

– Да уж: голоден не как собака!

– Я сейчас... — Она набросила на себя халат, встала и включила верхний свет. — Что тебе принести?

– Ну, если ты так настаиваешь... Неси ветчину, а то она мне сниться будет, затем сливочное масло, икру...

– Красную или черную?

– Красную... и черную. Хлеб не забудь! Чай, если можно, с молоком, да не в чашечке-мензурке, а в нормальной пол-литровой кружке.

– Давно бы так! — улыбнулась Маша, выслушав обстоятельный наказ.

Глава третья

1

Дни пролетали незаметно. Вот уже желтые опавшие листья, вымоченные дождями и высушенные скупым осенним солнцем, свернулись трубочкой; зеленая еще трава по утрам покрывалась росой, больше походившей на иней. Однажды выпал снег, и наступила холодная дальневосточная зима...

– Эх, яблочко, да на тарелочке.

Надоела мне жена, пойду к девочке! —

напевал Морозов, развалясь на диване. Первую половину дня Маша, как всегда, отсутствовала, и он скучал. Научная работа его была завершена: принцип ясен, а мелкие технические детали доводить до ума не хотелось — не было стимула. Хоккей по телевизору посмотрел, собаку накормил. Пора было и самому поесть, но одному садиться за стол не хотелось. Он опять включил телевизор.

Наконец появилась Маша. Он обрадованно вскочил ей навстречу:

– Вот и Машенька пришла, молочка принесла!

– Заждался? Я уж торопилась, как могла. Пришлось добираться на автобусе, потом идти пешком. Ты же запретил мне подсаживаться к частникам. — Разрумянившаяся с мороза, она засыпала его вопросами: — Чем ты занимался без меня? Не скучал? Что ты смотришь? Опять «Новости»?

Она выключила телевизор и стала накрывать на стол. Он не отходил от нее ни на шаг. Наконец она насильно усадила его, чтобы не путался под ногами и не мешал подавать обед.

Он давно отвык перекусывать наспех за стандартным кухонным столиком, притуленным в углу тесной кухни. Торжественная процедура приема пищи за настоящим обеденным столом, застеленным белоснежной скатертью, больше не стесняла его. Когда он был маленьким, у них в доме было принято завтракать и ужинать всей семьей за большим круглым столом. Только скатерть была клеенчатая, иначе не настираешься. А матерчатую скатерть мать вынимала из комода и стелила по праздникам. Он не забыл этот красивый обычай и спустя много лет, благодаря Маше, снова полюбил его.

– Мы с тобой — как Мастер и Маргарита у последнего тихого пристанища,— сказал он. — А в стране такое творится...

– Почему ты забросил лабораторию? — перебила она, не дав развить тему. — То было не выманить... Ты говорил, у тебя вагон идей. В науке так не бывает, чтобы все было достигнуто.

– Не вижу смысла. Наверное, неважный из меня ученый. Или наоборот: как физик я сделал изобретение, а как философ хочу теперь повлиять с его помощью на нашу жизнь. Мне бы заводик! Ведь если бы мне удалось захватить лишь один процент мирового рынка микропроцессоров, да хотя бы года три сохранять монополию на свое изобретение, это уже было бы здорово!

– А я хочу родить ребеночка,— призналась она, потупив взгляд.

– Я тоже. (Она улыбнулась.) Чтобы ты... — запутавшись в словах, он подошел и обнял ее; она закрыла глаза от его поцелуя.

– Хочу замуж за тебя,— добавила она любовно. — Возьмешь меня в жены?

– И заводик в приданое?

Она мягко отстранилась от него. Он поспешил добавить:

– Мы и так с тобой муж и жена, только без отметки в паспорте.

– Ваня, давай обедать, пока не испортили друг другу аппетита. Сегодня у нас суп из анчоусов, как ты и просил.

– А что это такое? Оно съедобно? Домашний борщ со сметаной! Ты умница, Маша. Впредь так и поступай: меня слушай, а делай по-своему.

Пообедав и отдохнув, Маша предложила:

– Поиграем в шахматы. Или покатаемся на лыжах?

– Мне все равно. Я хотел сказать, с тобой — хоть куда.

– Может быть, тебе надоела зима, надоел снег и хочется на океанский атолл, где растут изогнутые к воде пальмы, покачивается привязанная лодка и синеет небесными красками теплая лагуна, в которой можно подолгу плескаться, зависая в прозрачной воде, словно паря между небом и землей? Ты только скажи.

– Ты так живописно рассказываешь, что хочется. Но не надо: не стоит из-за меня так стараться. Я, наверное, неблагодарная свинья. Жаль, что ты встретила меня, а не кого-то другого, кто знает толк в удовольствиях. Может быть, тебе еще повезет?

Она отвернулась от него. Он заходил по комнате. У зеркала задержался, неодобрительно взирая на свою физиономию. Погладил обозначившуюся щетину.

– Надоело бриться. Может, бороду отрастить?

– Хоть хвост отращивай.

Он засмеялся, но вдруг услышал всхлипывания.

– Маша, ты что — плачешь? — Он повернул ее к себе, с удивлением заглядывая в ее милое лицо, по которому ручьями текли слезы. У него дрогнуло сердце... — Ну прости меня! Я сам не думаю, что говорю: язык мой — враг мой. Побей меня, только не плачь, прошу! — умолял он, целуя ее соленые глаза, щеки, губы.

Наконец она стала успокаиваться, по-детски, ладонями вытерла слезы.

– Что я тебе — золотая рыбка, что ли? Завод — это не лаборатория, это десятки миллионов долларов. Где я их тебе возьму?

– Бог с ним, с заводом! Ты только не плачь. Послушай лучше, какой я видел сон, когда немножко задремал, ожидая тебя. Будто я на каком-то сказочном необитаемом острове, где все спокойно и прекрасно. Я не один — со мной рядом молодая чудесная женщина. Я знаю, что она беззаветно любит меня, а я — ее. С нами черная лохматая собака без хвоста, с острыми торчащими ушами и удивительно умным взглядом. Она положила морду женщине на колени и водит глазами, следя за нашими лицами, жестами, и складывается полное впечатление, будто она внимательно слушает, о чем мы говорим. И мы так счастливы друг с другом, что целые дни проводим в беседах, в ласках, и нам никогда не бывает скучно.

Потом снится мне, что мы идем по глубокому снегу. Идти тяжело. И тогда я взял любимую на руки. Я нес и сквозь пальто прислушивался к ее телу. Она спросила, не тяжело ли мне? Я ответил: «Мне хорошо». Тогда она поцеловала меня долго, с наслаждением. Мне стало не хватать воздуха, потому что я продолжал идти по снегу с нею на руках. Я начал задыхаться, но не хотел прервать поцелуй.

Потом мы катались вдвоем на санках. Подошел какой-то парень, похожий на нечистую силу, и говорит: «Дай, я прокачусь с ней!» Я: «С какой стати?» Он: «Тогда давай считать до пятнадцати». Я: «Зачем?» — «Если выпадет на меня — я покачусь с ней; если на тебя — ты скажешь мне: «Пошел к черту». Я: «Я и так тебе скажу: пошел к черту!» — и я толкнул его в грудь. Он полетел в пропасть, но не разбился, а стал маленьким, как лягушка, и начал убегать. Тогда я камнями, как лягушку, хотел добить его, но под рукой ничего не оказалось. И я проснулся в тревоге, что ему удалось скрыться, что мы не одни на острове и что теперь я никогда не буду чувствовать себя спокойно, как раньше.

– Эта женщина была я? — для полной ясности спросила Маша.

– Разумеется, кто же еще? Собака — это Долли. Чудесный остров — тоже понятно. А вот кто тот наглый парень, ума не приложу. Ладно, черт с ним! Знаешь что, Машенька, у нас есть водка? Давай напьемся, повеселимся, побуяним. Только я сперва побреюсь, а то как некультурный, самому противно.

Во время застолья он обхаживал ее, угождал, всячески старался развеселить, заглаживая вину. Маша выпила первую рюмку водки. Торопясь закусить, не сумела как следует наколоть соленый огурчик и уронила его, не донеся до рта. Морозов услужливо подал ей маринованный грибочек. Она сняла его губами с протянутой вилки и тоже уронила. У нее перехватило дыхание, на глазах стояли слезы, и оба они смеялись.

Выпив по две стопки, «пьяницы» сели в обнимку у телевизора. Долли, которую пустили в дом по случаю лютой стужи, дремала на ковре у их ног. В доме воцарились мир и согласие. Но ненадолго.

– Если б у меня был заводик!.. — вздохнул Иван.

Маша негодующе щелкнула языком, но вместо того чтобы отлупить Ивана, еще крепче прижалась к нему:

– Что мне с тобой делать!

– Помочь получить кредит,— подсказал он, ободренный ее миролюбивым настроением. — Возврат я гарантирую. Заодно рассчитаемся с предыдущими долгами. А, Маш?

– Ты хоть знаешь, чем тебе придется заниматься? Хождением по кабинетам, подписыванием бесчисленных бумажек, встречами с людьми, у которых на уме одни только деньги. Тебе это надо? Тем более что ты вряд ли умеешь договариваться, давать взятки.

– Не умею. А без взяток разве нельзя? Я не хочу, чтобы потом кто-то пришел ко мне и хлопнул по плечу: «Помнишь, как мы с тобой измазались в дерьме? Будь добр, по старой памяти...» Малейшее отклонение от законности рано или поздно погубит все дело.

– Твоя щепетильность погубит его еще скорее. Но даже если кредиторы за дополнительную плату уладят все проблемы с чиновниками и рэкетирами, ты честно заплатишь все налоги и не разоришься при этом, где гарантия, что завтра не произойдет смена власти и не начнется очередной передел собственности? И что однажды не придут и не объявят: все, чем ты владеешь,— преступно нажитое?

– Я голосовал за это,— признался Иван,— но увы!..

– Это потому, что у тебя ничего нет,— авторитетно заявила Маша. — А все богатые люди, которым есть что терять, вывозят капитал за границу, потому что это единственный надежный способ сберечь его, не закапывая в землю. Такие махинации в одиночку не делаются, поэтому всегда могут прийти, как ты говоришь, и хлопнуть по плечу. Так не лучше ли заработать деньги легально там же, за границей, как я предлагала тебе еще в самом начале? И жить себе спокойно, ничего не опасаясь.