Над пропастью • Чужая жена

Между тем мне надо было, соблюдая приличия, успеть избавиться от Ларисы до возвращения в Хабаровск, где дела завода также требовали моего личного присутствия.

Когда я работал в мехколонне, в нашу контору всунули по блату девицу на большом сроке беременности. Недовольный начальник ПТО указал ей место в углу, где она и просидела пеньком что-то около месяца. Никто на нее не обращал внимания и не разговаривал с ней, словно она была неодушевленным предметом. Раз в полмесяца (перед вахтовой сменой и после смены) я бывал в конторе и наблюдал эту довольно дикую (для культурного общества) картину.

Ларисе в этом смысле повезло: я никому не позволил унижать ее. Я все делал сам: брал ее с собой на деловые встречи, вынуждая часами слушать скучнейшие разговоры или дожидаться в машине в обществе Игоря, что не намного веселее (бедняжка вообразила, что я хочу покрасоваться с ней перед другими бизнесменами, ожидала нечто празднично-торжественное, с официантами, разносящими шампанское на серебряных подносах, и беспокоилась, что у нее нет подходящего платья). Я обязал ее просматривать прессу и коротко пересказывать содержание (что может быть скучнее и гаже для молодой девушки с нормальной психикой!), после чего мой секретарь стала нервничать и успокоилась, только когда я сказал ей, что доволен ее работой. Моя явная опека над незамужней красавицей отпугивала от нее потенциальных кавалеров, моих подчиненных. Так что и после работы ее ждало то же опостылевшее (я надеялся) общество и та же смертная скука. При всем при том я не много времени уделял ей персонально, за исключением единственного случая, когда лишь жестокосердие Петровича удержало меня от грехопадения. К сожалению, так бывает не всегда...

В Корсакове, где я осматривал и снимал на видеопленку (для Ивана) помещения будущего филиала банка, Лариса уговорила меня искупаться в море. Мы облюбовали пустынный берег вдали от города, подъехав на нашем внедорожнике к самой воде.

Море!

В детстве я зачитывался книгами о морских путешествиях, мечтал стать моряком. А стал сухопутной, а теперь вдобавок еще и кабинетной крысой. Будь я на месте Ивана, я бы купил океанскую яхту и отправился в кругосветное плавание. По крайней мере, это куда приятнее его теперешнего занятия — биться лбом в глухую стену...

Ко мне подошла Лариса.

– У меня к вам просьба. Если вас не затруднит... Вы не могли бы снять меня на видео? Чистая кассета у меня есть,— предупредительно добавила она.

– Пожалуйста,— пожал я плечами, удивленный той робостью, с какой она просила о пустяке.

– Только, если можно, уйдем подальше, где нас не будет видно. Я не хочу при посторонних,— пояснила она, заговорщицки понизив голос и бросив косой взгляд в сторону нашего водителя.

Я колебался. Она исподлобья выжидающе глядела на меня.

– Обычно снимают события или артистические номера,— неуверенно заметил я,— иначе не интересно.

– Я хочу сняться в купальнике на фоне моря и отослать кассету на конкурс моделей.

– Ты веришь рекламе? Об этих «конкурсах» в кавычках уже столько писали...

– У меня есть адреса серьезных фирм, занимающихся модельным бизнесом.

– Стоило для этого заканчивать институт.

Я еще хотел что-то добавить, попытаться вразумить красивую дуреху, но вдруг подумал: а чего я волнуюсь? Может быть, она как раз хочет стать проституткой! В конце концов она взрослая девушка, причем разбирающаяся в этих делах лучше меня. Меня же должно беспокоить другое: сниму я ее на видео, отошлет она кассету, и что потом? Будет сидеть и ждать ответа? Если дома, то ради бога. Если здесь, то это значит, что вся моя тонкая психологическая игра против нее — коту под хвост.

За этими, прямо скажем, неблагородными мыслями я не забывал о том, что удостоился чести быть для нее не посторонним. За какие такие заслуги и чем я лучше (безобиднее?) Игоря, об этом я как-то не задумывался, приняв это как должное, как привилегию старшего по должности, хотя, если хорошенько вспомнить, в самом начале я придерживался противоположного мнения относительно приоритета в нашем неразлучном трио...

Я огляделся по сторонам: здесь было много укромных мест. Я выбрал такое, подходы к которому хорошо просматривались.

– Мы будем вон за тем камнем,— предупредил я Игоря.

Лариса спрятала видеокамеру в большой полиэтиленовый пакет, прихватив также дамскую сумочку и подстилку, и мы направились вдоль берега к обломку скалы метрах в двухстах от нашей стоянки. Шофер, он же охранник, последовал за нами. Обойдя нас на финише, заглянув за каменную глыбу и убедившись, что кругом ни души, он оставил нас одних и вернулся к машине.

Лариса сразу же разделась, оставшись в купальных трусиках и лифчике синего цвета.

У нее было красивое, но вполне заурядное лицо. Зато красивее фигуры я сроду не видел! Причем, как мне кажется, не только живьем, но и по телевизору тоже. А уж там каких только красоток не показывают! Тело у нее было без малейшего изъяна — удивительно пропорциональное, грациозное в каждом изгибе, гладкое, чистое и потрясающе сексапильное. Я, конечно, не интересовался окружностью ее груди–талии–бедер. Но если при ее росте около 170 сантиметров ее данные не совпадали с эталонными 90–60–90, значит, эталон этот никакой не эталон.

– Вы можете пока искупаться,— сказала она, доставая расческу. — Почему вы не раздеваетесь?

– Я не умею плавать.

– Хотите, я вас научу?

– Меня уже пытались учить, да все без толку: то ноги перевешивают, то голова, то переворачиваюсь на бок.

В действительности я боялся снять брюки и в буквальном смысле слова осрамиться. Мне требовалось время, чтобы привыкнуть видеть ее теперь уже без платья. А пока я ограничился солнечными и воздушными ваннами, раздевшись до пояса.

Прежде чем начать позировать, Лариса села покурить. С пугающей быстротой она выкурила подряд две сигареты, пока я смолил одну.

– Зачем ты куришь? — не удержавшись, с укором спросил я.

– Боюсь располнеть,— не сразу ответила она. — Во мне и так уже лишних несколько килограммов. Хозяюшка так вкусно готовит...

– В тебе нет ничего лишнего. А для поддержания формы нужно заниматься спортом.

– Я занимаюсь,— неожиданно сказала она,— каратэ.

– Ты шутишь! Какой у тебя разряд?

– У меня коричневый пояс, что соответствует кандидату в мастера спорта.

Я скептически окинул взглядом ее женственную фигуру.

– Я тебе не верю.

– Конечно, это не всерьез,— сразу согласилась она. — Я занималась бесконтактным каратэ. Нас было две девушки в мужской группе. На соревнованиях мы участвовали только в показательных выступлениях — «крутили кота».

– Значит, тебе нужен хороший муж, чтобы заставил бросить и курить, и мечтать о подиумах. Такая красавица, и до сих пор в девках...

– У хороших ребят нет денег, чтобы обеспечить семью. Поэтому я мечтаю выйти замуж за иностранца, желательно за француза. Хочу в Париж...

Типичный набор заветных желаний современной русской девушки!

Мы молча сидели друг против друга. Легкий ветерок трепал ее волосы, и она машинально убирала их с лица. Я заметил соринку в ее волосах и дотронулся до ее головы. Она сидела не шевелясь, потупив взгляд, и на мою фразу: «Обезьянья привычка — чистить соседа» — не улыбнулась, а посмотрела на меня внимательно и немного грустно полуприкрытыми глазами табачного цвета.

– Глаза у тебя такие...

– Какие?

Я подумал, ища сравнение.

– Я знаю какие.

– Какие? — в свою очередь переспросил я.

– Б......е,— она одними губами произнесла неприличное слово.

«Действительно!» — поразился я точности ее определения, перехватив ее взгляд, который она послала мне словно в доказательство.

Снова пауза.

– Вы зарядили видеокамеру? — спросила она.

Я утвердительно кивнул, но не спешил подниматься с места.

– Гораздо интереснее, когда показывают то, что умеют, а не то, что имеют,— повторил я свое замечание. — Покажи своего «кота». Я обожаю спортсменок!

Любая на ее месте отказалась бы или начала ломаться. Она же молча встала и мастерски исполнила боевой танец, в котором грации было не меньше, чем в настоящем балете, по крайней мере в ее исполнении. Начав и закончив ритуальным полупоклоном, она бросила на меня вопросительный взгляд: доволен? Я онемел от восхищения! Затем она достала из сумочки носовой платок и, полуотвернувшись, вытерла им вспотевшую грудь, приспустив лифчик. Я деликатно отвернулся.

Она еще покопалась в полиэтиленовом пакете, я думал — достает видеокамеру, но она вынула покрывало, постелила его на землю, распрямилась и замерла в позе ожидания, глядя в морскую даль,— прекрасная Афродита! Наконец она повернула голову и выразительно посмотрела на меня: дескать, долго мне еще так стоять?

Я приблизился к ней. Она смотрела на меня в упор своими блудливыми (сама она выразилась еще откровеннее) глазами. Тут бы мне вспомнить, что точно так же она заглядывала мне в лицо в первое мгновение нашей встречи, когда мы еще даже не были знакомы. Но я был слишком поглощен собственной симпатией к ней, чтобы в этот момент глубоко и всесторонне анализировать ее поведение. Короче говоря, я не устоял против ее чар.

Когда я обнимал ее, уже лежащую на подстилке, она, как приличная девушка, слабо сопротивлялась и тихо умоляла: «Не надо! Я прошу...» Ее деликатные просьбы лишь побуждали меня к большей настойчивости. Я начал стаскивать с нее последние лоскутки материи, как вдруг ее руки налились силой, тело напряглось, она стала брыкаться и отпихивать меня изо всех сил. Между нами произошла короткая борьба. Наконец она вырвалась из моих объятий и вскочила на ноги, подтягивая трусы и ища глазами лифчик. Приведя себя в порядок, она взглянула на меня, валяющегося у ее ног, и взволнованным голосом многообещающе добавила: «Не сейчас...» Затем она подошла к большому камню, на котором стоял полиэтиленовый пакет, порылась в нем, взяла какой-то сверток и, извинившись, скрылась в кустах.

Я остался один. Сначала я чувствовал себя обокраденным, потом одураченным, так как Лариса долго не возвращалась. Потом я задумался о последствиях и готов был уже пожалеть о случившемся. Меня мало беспокоило, что подумает о нас, обо мне Игорь: он не из тех, кто распускает сплетни. Но в отношениях с Ларисой я предвидел осложнения психологического характера: как я теперь буду смотреть ей в глаза? И как-то она себя поведет после всего, что тут было... Хорошо еще, что ничего такого не было!

Я поднялся с намерением вернуться к машине, но тут из прибрежных зарослей показалась Лариса. У нее был вид раскаявшейся грешницы. Она не смела поднять глаз и сразу же оделась, чтобы, по-видимому, не вводить больше меня в соблазн своей наготой. Я вновь опустился на камень, наблюдая за ней. Затем она подсела ко мне и робко так попросила:

– Антоша, ты не мог бы одолжить мне денег?

Она перешла на «ты», это приятно. Хотя это полностью подтверждало мои худшие опасения. Она просила взаймы именно сейчас, это более чем неприятно. Я помнил Ванькин наказ не давать ей денег, но не мог отказать, особенно после того, как она назвала меня Антошей. Хмуря брови (ей, наверное, думалось — от скаредности), я полез в карман за бумажником. Заметив мой жест, она прибавила:

– Мне нужна большая сумма.

– Сколько?

– Пять тысяч долларов.

Я вынул пустую руку из кармана и, окончательно расстроившись, долго щурился вдаль. Откровенно говоря, она разочаровала меня: я думал, она тоньше и умнее.

– Пора возвращаться в город. У меня еще масса дел,— сказал я, вставая. — Мы будем снимать на видео или не будем?

– Я уже сняла скрытой камерой,— ответила она, потупив взгляд.

Я уставился на нее. Затем подошел к сумке, в которой лежала видеокамера, и только теперь заметил в ее черном полиэтиленовом боку аккуратно прорезанную черную же дыру. Я заглянул в видеокамеру.

– Кассету я спрятала,— пояснила Лариса.

Я глядел на нее как на чудо-юдо, озадаченный, но спокойный. Она же пребывала в сильном душевном волнении: кровь прилила к ее лицу, взгляд блуждал, казалось — она сама себе не рада.

– Ну и что это значит? — сердито спросил я.

– Мне нужны пять тысяч долларов,— повторила она, не поднимая глаз. — Я верну, как только смогу.

– Прежде всего ты вернешь кассету,— сказал я властным начальническим голосом. — Я жду!

Я грозно возвышался над ней, а она сидела словно пришибленная, словно это не я, а она угодила в лапы безжалостного шантажиста.

– Лариса, прошу тебя, отдай мне кассету,— повторил я уже мягче, почти жалеючи ее.

Молчание. Только пылающее лицо выдавало ее моральные муки.

– Ты насмотрелась сериалов с их бесконечными денежными интригами... ты вообще как, в порядке?

Ничего не добившись, я еще раз просмотрел содержимое пакета, подержал в руках дамскую сумочку, совестясь заглядывать внутрь. Лариса исподлобья наблюдала за мной, презрительно морща лицо,— может быть, от нервов, а может, и от души. Я протянул ей сумочку:

– Открой!

Она молча открыла и показала содержимое. Кассеты там не было. Не зная, что предпринять, я неуверенно направился по ее следу. Только в том-то и беда, что никаких следов на каменисто-грунтовой поверхности не было. Вот если б песок... Добредя до того места, где она скрылась в зарослях, я остановился в полной растерянности.

Постепенно мною овладевала досада: до чего же легко я позволил заманить себя в ловушку! Главное, за полчаса до этого у меня ни разу и в мыслях не было приставать к ней, несмотря на эротические атаки, которым я подвергался ежедневно. Но перед красотой, помноженной на талант, не устоял... Может, дать ей денег? Правда, и аппетит у нее!..

– А ты не боишься меня? — поинтересовался я, вновь приблизившись к ней. «Хотя что я спрашиваю: с ее коричневым поясом по каратэ...»

– Наоборот — жалею.

Это новость! Впрочем, скорее приятная: люблю, когда меня жалеют. Вот и Иван меня жалеет и всячески мне сочувствует, когда я, по старой мехколонновской привычке, начинаю жаловаться на трудности совмещения двух ответственных должностей в разных административных центрах.

– Пожалел волк кобылу... — проворчал я. — Люди совсем с ума посходили из-за этих денег!

– С одной лишь разницей: у одних они есть, а у других их нет,— добавила Лариса.

Я поглядел на нее: к ней начал возвращаться обычный цвет лица, она явно ободрилась, видя мое миролюбивое настроение, только все еще не смела взглянуть мне в глаза.

– Мы не уйдем отсюда до тех пор, пока ты не отдашь кассету,— пригрозил я.

– Не будешь же ты удерживать меня силой.

– Не буду,— подумав, согласился я. — Но я не спущу с тебя глаз. Ты не сможешь воспользоваться плодами своего коварства. Кассета останется лежать там, где лежит, а твоя жизнь превратится в постоянный кошмар.

– Ее заберут другие.

– Какие еще другие?

– Те, кто обещал хорошо заплатить за компромат на тебя или на твоего начальника.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что тебя специально к нам подослали? Ну и кто же эти сказочные злодеи?

– Если б у меня были деньги, чтобы я смогла уехать из страны, я бы все рассказала.

Я не знал, верить ей или не верить.

– Почему же ты не продала кассету им, а решила сначала предложить ее мне?

– Я не хочу с ними связываться, и я не желаю тебе зла.

– Я скажу почему. Потому что компромату твоему грош цена. Подумаешь, обнял девушку! Да меня любой поймет, когда взглянет на тебя. Скорее тебе должно быть стыдно выставлять себя напоказ. Я-то хоть в брюках, а ты...

– Все равно я уеду отсюда. И потом... я уверена, что до этого не дойдет.

– То есть?

– Мы договоримся.

Я в очередной раз смерил ее взглядом: она вызывала во мне все меньше симпатии и все больше раздражения: этот самоуверенный тон, скрытая угроза...

– Ты не учла, что я служащий частной компании, а не политик и не государственный чиновник. Моя личная жизнь никого не касается и никому не интересна, кроме меня и моей жены. Но жена скорее простит мне измену, чем потерю такой суммы денег, особенно если я расскажу ей всю правду. Когда в семье двое детей...

– Ты судишь с точки зрения морали, тогда как налицо попытка изнасилования — уголовно наказуемое преступление. Еще мне придется сказать, что ты сам же и снимал сцену насилия на видеопленку, которую я потом выкрала у тебя. А это уже извращение.

Она отбубнила потрясающую по своему цинизму тираду, словно вызубренный урок, после чего мы поменялись ролями: теперь у меня кровь стучала в висках от сильного душевного волнения. Меня душил не страх (ее доводы выглядели слишком нарочитыми), а праведный гнев.

– Зачем тебе наживать проблемы с правосудием, с женой, с начальником? — продолжала убеждать она. — Разве не дешевле заплатить пять тысяч долларов, причем с возвратом?

– Что я тебе сделал плохого? — взмолился и рассвирепел я одновременно, но тут же взял себя в руки. — Ты права. Без правосудия нам не обойтись. Сейчас я позвоню в милицию и попрошу, чтобы прислали кинолога с собакой, пока след не простыл. Собака быстро отыщет кассету. А там посмотрим, кто на кого подаст в суд.

Лариса подняла голову (впервые за время разговора) и с испугом посмотрела на меня.

– Огласка не в ваших интересах.

Она со страху опять перешла на «вы», так мне показалось. Но из дальнейшего разговора стало ясно, что она говорила во множественном числе.

– Не в моих интересах позволять шантажировать себя. — Я демонстративно собрал вещи. — Идем! Как поется в песне: мы не расстанемся с тобой...

Я стоял у нее «над душой», она не двигалась.

– Хорошо, позову Игоря.

– Я двоюродная сестра Ивана Морозова.

Кажется, я должен был перестать удивляться ее сюрпризам, но я в очередной раз вытаращил на нее глаза.

– Он просил меня держать это в тайне,— добавила она,— чтобы не осложнять жизнь ни мне, ни ему.

С тех пор как Иван стал богатым и знаменитым, регулярно объявлялись люди, называющиеся хорошими знакомыми, приятелями, друзьями, друзьями друзей, имена которых он не всегда мог вспомнить. Но двоюродная сестра — это что-то новое.

– Почему я должен тебе верить? — Но я уже склонен был верить ей, потому что вспомнил: Иван родом из Ургала, как и она. — Если б ты была его сестрой, ты бы попросила у него денег взаймы, а не набрасывалась на честных людей, как разбойница с большой дороги.

– Если б он отнесся ко мне как к сестре, я бы так и сделала. Но он встретил меня как чужую. Я обращалась к нему на «ты», поскольку он мой брат, а он, как будто не замечая этого, продолжал мне говорить «вы». Правда, до этого мы никогда не виделись...

– Как же ты его нашла? — Я положил вещи и сел напротив нее.

– Я узнала его по фотографии в газете. Он — копия отца в молодости, моего дяди. Фамилия, имя, отчество — все сходилось.

Я хорошо знал Ванькину мать — красивую, приветливую женщину, всегда угощавшую нас, его друзей, вкусными обедами, погибшую в автокатастрофе десять лет назад. Был знаком с его братом еще до того, как тот победил на краевой математической олимпиаде и его после восьмого класса направили учиться в физико-математическую школу для особо одаренных детей, при новосибирском Академгородке, после окончания которой он продолжил учебу в Москве, где и остался. Но об их отце я слышал едва ли не впервые. И уж наверняка у них не было с ним никакой связи, иначе я бы знал.

– Я ожидала, что он пригласит меня к себе домой, так мечтала с ним познакомиться поближе. Даже не потому, что он богатый. Мне всегда хотелось иметь старшего брата. — Лариса сделала паузу, лицо ее выражало горечь. — В его кабинете имелись диван, кресла для приятной беседы, но он разговаривал со мной через стол, как официальное лицо с обычной посетительницей. Ни о каком приглашении в гости речи не шло. Я призналась, что ищу работу. Он подумал и сказал, чтобы я позвонила на днях. Но не взглянул на мой диплом и даже не спросил, какая у меня специальность. Я поняла, что мне не на что рассчитывать. Присутствовавшая при разговоре девушка, он называл ее Машей, увела меня в соседнюю комнату. В отличие от него, она отнеслась ко мне действительно как к сестре. Угостила кофе. Мы проговорили больше часа, и она обещала мне помочь.

«Так вот кто та влиятельная покровительница, с которой Иван не хотел ссориться!» — подумал я.

– Маша сдержала обещание: я получила хорошо оплачиваемую работу, жилье-пансионат, где моим соседом оказался сам управляющий банком — молодой и симпатичный мужчина. Но я рано обрадовалась, так как оказалось, что у тебя жена и двое детей, и сам ты — человек строгих правил, совершенно не похожий на новых русских, и к тому же очень дисциплинированный. Ведь это Морозов приказал тебе не давать мне настоящей работы, чтобы поскорее от меня избавиться?

– Мне приятно, что ты перешла со мной на «ты», хоть я и не твой брат,— сдержанно заговорил я,— но ты все-таки не забывайся... Я не собираюсь отчитываться и тем более оправдываться перед тобой. Ивана я знаю много лет, а тебя — без году неделю. Если он решил от тебя избавиться, как ты говоришь, значит, у него были для этого веские причины. И теперь я сам вижу, что он слишком уж с тобой цацкался.

«Вернусь в Хабаровск — все ему выскажу! — мысленно негодовал я. — Немного же жалости я заслуживаю в ее глазах!»

– Ну так что будем делать? — спросил я, возвращаясь к нашей с ней проблеме. — Отдашь кассету?

– Если все, что я о нем слышала за эти дни, правда, то он, как благородный человек, возместит тебе ущерб. Вот увидишь!

– А может быть, я не стану злоупотреблять его благородством. Не суди всех по себе.

Я встал и прошелся по берегу туда-сюда, заложив руки за спину и искоса поглядывая на нее.

– Пять тысяч долларов — за небольшой стриптиз и дразнящее прикосновение!

– Я сохранила тебя для любимой семьи.

«Она еще и издевается надо мной,— подумал я беззлобно. — И поделом мне!»

– У меня нет с собой таких денег. А кассета мне нужна сейчас, иначе я не смогу быть уверен, что ее не скопировали.

– Дай честное слово, что заплатишь.

Она не переставала меня удивлять!

– Хорошо, я даю слово.

Помедлив немного, словно борясь с сомнениями, она встала и направилась к зеленым зарослям; я — следом за ней. Мы удалились от берега на сотню шагов. Она отыскала под приметным деревом завернутую в прозрачный полиэтиленовый пакетик злосчастную кассету и отдала мне.

– Надо сжечь ее на костре,— озабоченно сказала она, нагибаясь за сухой веткой.

– А вдруг на ней ничего нет? — возразил я. — Сперва я хочу убедиться, что ты меня не дурачишь. А может быть, и сохраню на память. Жизнь — штука переменчивая. Сегодня ты в роли шантажистки, которой нечего терять, а я в роли обеспеченной жертвы шантажа. А завтра меня уволят по твоей вине, ты же станешь знаменитой или выйдешь замуж за богача. Тогда настанет моя очередь шантажировать тебя, хотя бы затем, чтобы вернуть назад свои деньги. А? Как тебе такая перспектива?

Она закусила губу. Такого поворота ее изобретательный ум явно не предусмотрел. Я же как-то не подумал, что она могла попросту нокаутировать меня каким-нибудь «йоко-гери» и отобрать кассету. Правда, тогда она точно не получила бы от меня ни гроша, и мы вернулись бы к тому, с чего начали.

К счастью, ее поведение ничем не отличалось от поведения обычной слабой женщины, разве что еще большей женственностью. Она молча забрала свои вещи, не тронув пакета с видеокамерой, и, не оборачиваясь, ушла к машине.

Я остался горевать по поводу утраты крупной суммы денег (пока лишь абстрактной) и благосклонности восхитительной женщины (вполне осязаемой), заодно избавившей меня от угрызений совести.

К стоянке я вернулся не открытым берегом, а в обход, через заросли, чтобы понаблюдать за моей мучительницей. Подкравшись поближе, выглянув из-за кустов, я увидел Игоря, загоравшего в плавках, лежа на спине. Из открытой машины доносилась музыка, и он дрыгал босой ступней ей в такт. Взгляд его был устремлен в небо. Иногда он поворачивал голову и, заслонясь ладонью от солнца, снизу вверх глядел на Ларису, которая опять разделась и, судя по мокрым волосам, успела искупаться в море. Она стояла перед ним на ногах и на коленях, подсаживалась поближе, наконец легла на спину рядом с ним, повернув к нему лицо и болтая без умолку. Шум прибоя и крики чаек заглушали ее голос, и я не мог разобрать, что она ему говорила. Но и без этого все было яснее ясного: мои приставания возбудили в ней желание, которое она почти не скрывала, но, увы, не передо мной. В противоположность мне Игорь демонстрировал завидное хладнокровие. Хотя на его месте я бы вел себя точно так же. Разве что из уважения к женщине был бы полюбезнее с ней.

При моем появлении Лариса сразу замолчала и встала на ноги, а Игорь приподнялся на локте, вопросительно глядя на меня. Я приказал собираться.

Через четверть часа мы выехали на шоссе, миновали Корсаков и помчались в сторону областного центра. Неожиданно Игорь резко затормозил и прижался к обочине.

– Что случилось? — спросил я.

– Эта «тойота» ехала за нами от Южно-Сахалинска,— озабоченно сказал Игорь, провожая взглядом обогнавшую нас белую иномарку,— теперь опять появилась. Может быть, совпадение, а может... Подождем!

Я пожалел, что не послушал Ларису и не уничтожил видеокассету. Пока я раздумывал, не сделать ли это сейчас, Игорь повел машину вперед, вслед за скрывшейся вдали «тойотой». Вскоре мы вновь увидели ее: она повторила наш маневр — подождала у обочины, пропустила нас вперед и пристроилась за нами, держась в пределах видимости. Я успел разглядеть лицо пассажира слева от водителя — серьезное, сосредоточенное лицо человека, добросовестно исполняющего порученное дело.

– Скоро будет пост ГАИ,— сказал Игорь. — Остановимся и попросим проверить, кто это за нами следит.

– Останавливаться не будем. За постом попробуешь оторваться.

– Вы чего-то боитесь?

– У меня с собой документы. Они не должны попасть в чужие руки,— пояснил я, бросив свирепый взгляд на сидевшую сзади Ларису, которая, в свою очередь, затравленно посмотрела на меня.

Если бы наших преследователей остановили для обычной проверки, мы бы без труда оторвались от них на нашем мощном джипе.

Однако и мы и они благополучно проехали пост, после чего началась гонка. Игорь вел джип на очень хорошей скорости, обгоняя впереди идущие машины. «Тойота» буквально повисла у нас на хвосте. За ее рулем сидел рисковый водитель: он не колеблясь, почти синхронно повторял каждый наш маневр. Совершая очередной обгон, Игорь вывел автомобиль на встречную полосу. В лоб нам шла черная «Волга», а обгонять надо было подряд два грузовика.

– Не проскочим! — негромко сказал я и невольно напрягся, упершись ногами в пол.

Игорь сжал губы и сильнее надавил на педаль газа. Встречная «Волга» беспокойно просигналила фарами. Я переводил взгляд со стремительно приближающейся черной «Волги» на застывшее лицо нашего шофера и обратно. Катастрофа казалась неизбежной: дорога была узкая, а грузовики массивны и велики. Однако мы успели обрулить их и вернуться в свой ряд. Непрерывно сигналя, мимо пролетела «Волга».

– Ругается,— облегченно заметил я, забыв на время о «хвосте». А когда вспомнил и оглянулся назад — ни «Волги», ни грузовиков, ни белой «тойоты» не было видно.

Дома я закрылся в гостиной и просмотрел видеозапись. Присутствовавшая при этом Лариса на самом интересном месте вдруг встала и выключила видеомагнитофон, после чего отвернулась к окну. К моему немалому удивлению, я заметил на ее лице краску стыда. Мысленно сравнив себя на отснятых кадрах с атлетически сложенным, загорелым Игорем (не зря Лариса ворковала возле него), я решил, во-первых, чаще бывать на солнце, во-вторых, купить силовой тренажер или хотя бы гирю.

Видеозапись я, конечно, уничтожил. После чего занялся выяснением личностей наших преследователей.

– Кто они? — допытывался я у Ларисы.

– Ты еще не сдержал слово,— ответила она.

– Я же сказал: у меня нет с собой такой суммы.

– Разве в банке нет денег?

– По-твоему, я могу приходить в банк и набивать карманы деньгами? — прибеднялся я. — Я такой же наемный работник, как и ты. Только зарплату я получаю не здесь, а в Хабаровске. Сообщников твоих мы все равно вычислим. Нам известен номер их автомобиля, остальное, как говорится, дело техники. Просто ты избавишь нас от лишних хлопот, если назовешь их.

С таким же успехом я бы мог обращаться к тумбочке или к шкафу.

От ужина Лариса отказалась, как и следовало ожидать. Я один знал причину и, переборов себя, пошел упрашивать негодяйку разделить с нами трапезу.

– Тебе будет неприятно сидеть со мной за одним столом,— сказала она, посмотрев на меня глазами побитой собаки.

– Не беспокойся: лишить меня аппетита еще никому не удавалось,— заверил я, смущенный ее откровенностью и несчастным видом.

Я не очень удивился, когда на другой день позвонили из ГАИ и предложили моему водителю явиться для дачи показаний по поводу аварии, произошедшей на трассе Южно-Сахалинск — Корсаков. А случилось вот что. Преследовавшая нас «тойота», уходя от лобового столкновения со встречной «Волгой», попыталась вклиниться между двумя грузовиками, задела передний из них и затормозила. Водитель идущего следом самосвала ЗИЛ-130, избегая прямого наезда, также резко затормозил, взял руль влево, грузовик развернулся на девяносто градусов и ударил «тойоту» задним колесом. Благодаря хорошей реакции и мастерству водителя ЗИЛа, находившиеся в «тойоте» отделались царапинами. Повезло и черной «Волге», избежавшей столкновения с нашим джипом, с «тойотой» и проскочившей раньше, чем самосвал встал поперек дороги. Вина водителя «тойоты», грубо нарушившего правила обгона, ни у кого не вызывала сомнений. Но кто-то из шоферов запомнил номер джипа, водитель которого также способствовал созданию аварийной ситуации на дороге. Игорь рассказал все, как было. Единственное, я попросил его, по возможности, не впутывать в эту историю Ларису.

И я совершенно не удивился, когда к концу того же дня снова позвонили из ГАИ и сказали, что никаких претензий к моему водителю не имеют. В общем, дело быстро замяли, очевидно, по инициативе той стороны.

В этот же день в областной администрации, где я согласовывал план по созданию регионального клирингового центра, меня пытались прощупать на предмет инвестиций в том случае, если наш проект финансовой реформы так и останется проектом. Подобная постановка вопроса, оставшегося не проясненным в Ивановом интервью, говорила сама за себя.

На другой день я, Игорь и получившая полный расчет Лариса вылетели в Хабаровск.

4

Я редко видел Морозова таким рассерженным.

– Ты нарушил божью заповедь и мою инструкцию, чуть не поставил под удар все дело. Неужели так трудно не быть свиньей? А я еще хотел сделать его губернатором!

Я молчал, а он ходил взад и вперед по своему кабинету, время от времени бросая на меня сердитые взгляды. Затем он спросил:

– Что это за люди, выяснил?

– Лариса обещала назвать их, поэтому я не стал наводить справки.

На самом деле у меня просто не было для этого ни времени, ни желания. Единственное, чего мне хотелось, это поскорее вернуться домой.

– Ну, если тебе некуда девать деньги...

В самолете Лариса дала мне номер телефона своей подруги, у которой собиралась остановиться. Я позвонил по нему.

– Я готов передать тебе деньги в обмен на информацию,— сказал я. — Не забыла о своем обещании?

Она ответила не сразу.

– Сначала я куплю билет.

– До Парижа?

– Пока что до Москвы. Перезвони часика через три.

Следуя пословице: «Куй железо пока горячо», Лариса взяла билет на завтра.

Субботним утром я отвез ее в аэропорт на своем старом «москвиче», который произвел на нее должное впечатление. Заглушив на стоянке мотор, я повернулся к ней.

– Я внимательно тебя слушаю.

Она молчала. Тогда я открыл «бардачок», где лежала пачка стодолларовых купюр. При виде «зелененьких» глаза ее расширились. Она быстро сунула руку и схватила деньги. Я успел надавить на крышку, зажав ее кисть, видимо причиняя ей боль, на которую она не обращала внимания. Несколько секунд между нами шла отчаянная борьба, точно как тогда, на берегу, только теперь мы поменялись ролями. Наконец она опомнилась, выпустила куш; я приоткрыл «бардачок», и она вынула руку. Она как ни в чем не бывало улыбнулась кокетливо, хотя покраснела от досады за свою несдержанность.

– Сначала информация,— сказал я, решив, что теперь моя очередь диктовать условия.

Но не тут-то было!

– Все, что мне известно, я изложила в письме, которое оставила в автоматической камере хранения на железнодорожном вокзале. Номер ячейки и шифр я скажу, когда объявят посадку.

– Почему я должен доверять тебе больше, чем ты мне?

– Зачем мне тебя обманывать? — вопросом на вопрос ответила она.

Я понимал, что мне в любом случае придется поверить ей на слово: что бы она сейчас ни рассказала, я не смогу тут же проверить, правда это или нет.

Я передал ей деньги. Она на мгновение заколебалась, раздумывая, вероятно, считать их или нет. Возможно, перехваченная полоской бумаги пачка показалась ей подозрительно тонкой. Я не выдержал испытания совестью и сознался:

– Здесь три тысячи.

Еще две тысячи лежали у меня в кармане на всякий случай (странное дело: я не умею радоваться собственно деньгам, зато умею огорчаться их потере).

Она нахмурилась, словно я прикарманил ее кровные. Но затем, ни слова не сказав, спрятала доллары в сумочку.

Мы оба были довольны: она — что добилась своего, я — что сэкономил сумму, за которую в мехколонне мне приходилось полгода вкалывать.

– Что сказал Морозов обо мне? — полюбопытствовала она.

– Сказал, что я оказываю тебе медвежью услугу. Теперь ты будешь думать не о том, как заработать, а о том, как словчить, и плохо кончишь.

– Не буду,— серьезно ответила она. — Я столько страха натерпелась!

– Ты же была уверена, что тебе ничего не грозит.

– Я не за себя боялась, а за вас.

Я оставил без комментариев ее трогательный ответ.

– Родители, конечно, ничего не знают?

– Я им напишу.

Я покачал головой. Единственным оправданием мне служило то, что она, по крайней мере, избавится от плохишей, втянувших ее в свои грязные дела.

Я запер машину, взял знакомую сумку — весь багаж путешественницы, и мы направились в здание аэропорта. Лариса прошла регистрацию и встала в сторонке, ожидая, когда схлынет очередь у выхода на посадку. Она рассеянно смотрела по сторонам и опускала глаза, как только наши взгляды встречались. Наконец она сделала запись в блокнотике, вырвала листок и дала мне. Я не глядя сунул его в карман. Она скомкала прощание, не рассчитывая услышать добрые пожелания в свой адрес, прошла паспортный контроль, досмотр и скрылась в накопителе.

Полчаса спустя я держал в руках письмо, стоившее мне три тысячи долларов и содержавшее, как оказалось, всего несколько печатных строчек.

«Антон! Мне нечего тебе сообщить, кроме того, что я все выдумала. У меня нет никаких сообщников, и кто те люди, я не знаю. Я верила, что ты настоящий джентльмен, не то что твой начальник, и что ты не захочешь подводить его. Я поступила гадко. Но что сделано, то сделано. Если можешь, прости меня!»

Теперь мне стало ясно, почему она избегала смотреть мне в глаза и даже толком не попрощалась.

С вокзала я отправился к Морозову в его особняк на берегу Амура. От охранника я узнал, что этим же утром из Москвы прилетел Павел. На летней веранде был накрыт стол, за которым сидели Маша и оба брата. Лежавшая у их ног собака навострила уши, но, убедившись, что я свой, потеряла ко мне интерес. Гостеприимные хозяева, напротив, окружили меня вниманием. Павел вышел из-за стола пожать руку старому знакомому, Иван порывался налить штрафную, Маша угощала разносолами. Успев проголодаться, я сосредоточился на еде, а братья продолжили разговор, прерванный моим появлением.

– Что ты собираешься делать дальше? — спросил Павел.

– Флягин говорит, что мне не хватает скандальности, и советует объявить голодовку возле российского Белого дома, как доктор Хайден — возле американского, в знак протеста против равнодушия властей к чаяниям простого мультимиллионера. Чем не сенсация? И не надо тратить деньги на саморекламу!

Никто не улыбнулся, слушая легкомысленную болтовню Ивана. Тот продолжал:

– А если серьезно: помоги протолкнуть мой план в правительстве и внести законопроект в Госдуму. Мои деньги, твои связи...

– Боюсь, я и так сделал крупную ошибку, согласившись кредитовать твой бизнес. Придет время, и кто-то большой и сильный с очень длинными руками задастся вопросом: а кто же тот негодяй, который помог ему встать на ноги? Если уже не задался.

– Ты каждый день рискуешь, что кто-то позавидует твоему богатству и удачливости и захочет разобраться с тобой, и тем не менее не боишься. Почему же так страшно рискнуть для благородного дела?

– Я живу и рискую по правилам, по которым живут и рискуют все остальные, поэтому у меня всегда есть шанс.

– Правила, о которых ты говоришь,— чужие правила. Ты подчиняешься им из страха, а не потому что испытываешь в них потребность.

– Но чтобы диктовать свои правила, нужно быть в тысячу раз богаче, чем ты.

– В пятьсот.

– А чтобы только попытаться — в сто раз богаче.

– В пятьдесят. Я посчитал,— пояснил Иван. — Я действительно не настолько богат, чтобы напрямую влиять на политику и на политиков. Иначе я не стал бы делать публичных заявлений, апеллировать к общественному мнению. Надо, чтобы идея забродила в умах,— глядишь, и потянутся люди.

– Что мне в тебе нравится — это твой оптимизм,— снисходительно сказал Павел и, вздохнув, добавил: — Пожил бы в Москве, ты бы быстро избавился от иллюзий.

– Да, ты прав: энтузиазм нынче не в моде,— неожиданно поддакнул Иван. — Поговорим как деловые люди. Помнится, ты предлагал на паях приобрести в европейской части страны пару предприятий. Я согласен. Я даже готов уступить тебе свою долю прибыли при условии, если закон о специальной экономической зоне «Сахалин» будет принят и вступит в действие.

Павел долго держал паузу. Откровенно говоря, я бы удивился, если б он заинтересовался подобной сделкой. Но этого не случилось.

– На меня не рассчитывай,— ответил он. — Я в политику не лезу и тебе не советую.

– Каждый должен заниматься своим делом,— вмешалась в разговор Маша. — Пусть о государстве думают те, кому за это деньги платят.

– Пусть,— тихо молвил Иван.

Видимо, у них подобные споры случались регулярно. Как следствие — Маша становилась замкнутой, раздражительной, то есть совершенно непохожей на себя. Мой друг заискивал перед ней, чувствуя свою вину, готов был уступать ей во всем, кроме одного...

– Что поделаешь,— оправдывался он,— я стал заложником своего ума. Было бы у меня его поменьше, я бы жил, как все.

– Было бы у тебя его побольше, ты бы тоже жил, как все,— парировала Маша.

– Лучше не скажешь! — одобрительно усмехнулся Павел. — Мужику тридцать четыре года — пора уже остепениться, обзавестись семьей, как все нормальные люди. У Антона сыновья уже в школу ходят, у меня дочке скоро год исполнится...

– Я понял,— перебил его Иван. — Тебя прислали, чтобы ты провел со мной воспитательную работу.

– Будь благоразумным! Все, что мог, ты сделал. Надо выждать. Через два года выборы — может, что-нибудь переменится.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Если сидеть и ждать, как ты предлагаешь,— ничего не переменится.

– А я тебе еще раз говорю: не лезь на рожон! — повысил голос Павел. — Иначе за тебя возьмутся всерьез, и тогда всех моих связей не хватит, чтобы защитить тебя.

– «Рус Иван, сдавайся!» Так, что ли? А мне даже интересно: что же могут предпринять против меня? Шантажировать меня нечем: моральный облик мой чист и светел до неприличия, хуже того — я добросовестно плачу налоги, есть у меня такая вредная привычка. Угрожать мне бесполезно: я упрям и не отступлюсь от своего. Убивать — расточительно. Тем более что реальной угрозы я собою пока что не представляю. И городу, и стране в целом нужны деньги, которые я зарабатываю в основном за счет экспорта. А главное, заграница заинтересована в моей продукции. Без меня ничего этого не будет. Я собирался обзавестись депутатской неприкосновенностью на случай незаконного ареста с целью выпытывания секрета, но передумал — не посмеют. Да и не хочется обременять себя еще и депутатскими обязанностями. Я ведь все привык делать на совесть.

Иван стал разливать водку (Маша молча накрыла свою рюмку ладонью, я еще раньше предупредил, что за рулем), однако Павел пить не стал и выложил, по-видимому, главный свой аргумент:

– Ты чистенький, потому что грязную работу за тебя делал я.

– Которая оплачивалась звонкой монетой,— заметил Иван.

– И тем не менее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что я обыкновенный грешник, в отличие от тебя, и если из высших сфер поступит команда, меня тут же возьмут за жабры.

– Ты знал, что даже по нынешним правилам за преступлением иногда следует наказание, хотя и не имеющее ничего общего с правосудием,— безжалостно заявил Иван. — Ничего, выкрутишься!

– Но особенно несладко придется моему бывшему зицпредседателю,— прибавил Павел, глядя поочередно то на замолчавшего Ивана, то на потупившуюся Машу. — Мария, мне надо с тобой поговорить.

Павел, а за ним и Маша поднялись из-за стола.

Воспользовавшись тем, что мы с Иваном остались вдвоем, я рассказал, какой фокус выкинула напоследок Лариса, и протянул ему записку. Он прочитал ее и вернул обратно.

– Надеюсь, эта история послужит тебе уроком,— сказал он.

– Я жалею лишь о том, что послушно исполнял твою волю. С Ларисой ты поступил по-свински (я вернул ему его же оскорбление — уф! камень с души). И это еще мягко сказано.

– Добавь еще, что ты настоящий джентльмен, не то что я.

– Полджентльмена,— уточнил я, принимая его иронический тон,— вернее, три пятых — такую часть от испрашиваемой суммы я заплатил.

– На заводе тысяча таких, как она, полгода вкалывает, чтобы заработать такую сумму,— повторил он почти мою собственную мысль.

– И она бы вкалывала, если бы мы предоставили ей такую возможность,— упрямо заявил я.

– Ты в этом уверен?

– Значит, надо было сразу ей отказать, а не морочить голову. Но тебе не хотелось уронить себя в глазах Маши. Зато теперь твоя совесть чиста, и ты можешь свысока судить о бессовестной сестре.

– Ладно, оставим этот разговор,— утомленно поморщился Иван. — Мало того, что эта дрянная девчонка нас с тобой обвела вокруг пальца, так мы еще переживать должны о том, как это сказалось на ее нравственной чистоте. А тебе, уважаемому отцу семейства, вообще пора выбросить ее из головы. Ты знаешь, что она пыталась назначить Игорю свидание здесь, в Хабаровске?

– Это их личное дело,— ответил я, и впрямь задетый за живое. — Он не должен был тебе этого говорить.

– Он бы и не говорил, если бы это касалось их двоих, если б она и ему не сболтнула, что она моя родственница. Накличет она беду на свою голову! Игорь, кстати, сразу это просек, почему и предупредил меня — в ее же интересах. Хорошо, что она уехала подальше отсюда.

– Это верно: быть близким тебе человеком и оставаться с тобой становится опасно. Я решил взять отпуск и поехать с семьей на юг. Собственно, я затем и пришел. Вот, — я подал ему заявление.

– А после? — спросил он, положив бумагу на стол.

Я молчал.

– Помнится, ты показывал мне план двухэтажного коттеджа,— неожиданно сказал он.

– Который ты обхаял? — я и сейчас не счел нужным скрывать обиду.

– Ну почему... Вариант с гаражом и верандой над ним мне понравился. Почему бы тебе не построить себе такой особняк? Тем самым ты если и не осуществишь свою профессиональную мечту, то хотя бы отведешь душу. Оформим тебе ссуду... Подумай! Посоветуйся с женой.

Он, конечно, не мог не заметить, что каждый раз, когда я один или с семьей бывал у него в гостях, я подолгу любовался его коттеджем. Алина, в свою очередь, завистливо вздыхала, глядя на ухоженный приусадебный участок, до которого хозяевам не надо часами добираться через весь город, как нам до своей дачи, сейчас почти заброшенной. И всех — и детей и взрослых — приводила в восторг близость Амура, где можно целыми днями купаться и удить рыбу. Да, хорошо было бы купить где-нибудь по соседству ветхий домишко, снести и на его месте построить двухэтажный дом по собственному проекту!

– Когда я был в командировке,— поборов соблазн, заговорил я,— в нашем доме убили молодую женщину и труп выбросили на улицу. Утром Алина снимала белье и увидела прямо под балконом окровавленное тело. Можешь себе это представить? Теперь, выходя на балкон, она невольно смотрит вниз: не валяются ли там человеческие трупы? И тихо вздыхает по старой квартире, хотя и понимает, что квартира здесь ни при чем. А тут я со своими производственными ужасами. Конечно, она сейчас же стала укладывать чемоданы.

– Если ты знал, что она и без того напугана, зачем же ты еще...

– Да ничего я не знал! Я первый рассказал.

– Зачем?!

– Затем, что я не верю в твою затею. А в предостережение Павла верю. Маша права: каждый должен заниматься своим делом. Народные избранники пусть заботятся о народе, для того их и выбирали, а я буду заботиться о своей семье. А если у тебя такое большое сердце, что тебе мало заботы о себе и о своих близких, — у тебя есть огромный коллектив, за который ты также в ответе. Что будет с ним, если с тобой, не дай бог, что-нибудь случится? Я не имею в виду служащих банка — они дважды пережили смену хозяев, переживут и третью. А куда денется тысяча работниц завода, если он закроется? Ты о них подумал? А о десятках тысяч на других предприятиях, которым твои капиталовложения дают работу и средства к существованию? Ты рассчитываешь на свою незаменимость. Ну, а мне рассчитывать не на что. Зачем-то ж следили за мной неизвестные в «тойоте»!

– Кто и зачем следил за тобой, мы выясним,— заверил меня Иван. — Я уже распорядился. Так что не пори горячку, отдохни, успокойся, а то ты какой-то взвинченный сегодня. А в понедельник поговорим.

– Вот я в отпуске и отдохну,— стоял я на своем. — А там, глядишь, и ситуация прояснится.

Вернулась Маша. Заметив на столе бумагу, взглянула на нее и положила обратно, ничего не сказав. Но когда я уходил, она пошла провожать меня до калитки и тоже уговаривала забрать заявление.

– Ваня считает тебя своим другом.

– Я тоже считаю его своим другом,— сказал я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Но это не дает ему права нарушать трудовое законодательство. Разве я не заслужил отпуска?

– Ты не в отпуск уходишь,— возразила она. — Ты бежишь, бросая друга в трудную минуту.

– У него своя голова на плечах, а у меня своя. Я под этим делом не подписывался. Ты же сама только что говорила...

– Что я говорила, тебя не касается. Лучше вспомни, что ты говорил, когда первый раз был у нас в гостях. А ведь я еще тогда засомневалась в тебе. Но Ваня сумел разубедить меня. Теперь я вижу, что не ошиблась. Ты просто трус!

Она повернулась и пошла от меня прочь.

– Не всем же быть героями! — обиженно крикнул я ей вслед.

Садясь в машину, я заметил в зеркале свою физиономию цвета спелого помидора — довела до стресса! А за что? За то, что я когда-то, возможно из зависти, шутя пристыдил Ивана. Она готова осудить каждого, кто не с ним, даже если он не прав. Потому на влюбленных, как и на больных, не стоит обижаться.

В понедельник, убедившись, что я не изменил своего решения, Иван подписал мое заявление и даже пожелал мне приятного отдыха. Он все еще надеялся на меня.

5

Финансовый кризис застал меня в Сочи. Вероятно, я был единственный управляющий банком, отдыхавший на курорте после объявления дефолта и безучастно наблюдавший, как лихорадит биржи. К счастью, у нас с собой были доллары, которые мы обменивали на рубли по мере надобности. Все наши сбережения я также предусмотрительно перевел в доллары и держал в банке, которым сам же и руководил.

Разумеется, я поддерживал связь с Иваном и с самого начала был готов к тому, что он отзовет меня из отпуска. Но вместо этого он сделал мне внушение: «Перестань звонить и спрашивать, как дела. Мне не нравится, что ты на работе думаешь об отдыхе, а на отдыхе — о работе. — Потом добавил: — Будешь возвращаться — загляни к моему брату».

Я и моя семья пробыли на море три недели, прекрасно отдохнули и утром 27 августа вылетели в Москву, где нам предстояла пересадка и где я решил задержаться на день, чтобы выполнить поручение Ивана.

На выходе с летного поля меня окликнул знакомый голос. Обернулся — Маша! Женщины расцеловались. Начались расспросы. Оказалось, что Павел, которого я предупредил о своем приезде, в свою очередь предупредил ее, и она вызвалась встретить нас. На вопрос, как она очутилась в Москве, она потупила взгляд и сказала, что приехала повидать родителей.

С полчаса мы протолклись в аэропорту, получая багаж. Затем Маша повезла нас к себе домой, где уже был накрыт стол. После обеда женщины и дети отправились осматривать достопримечательности, я же встретился с Павлом, и мы почти три часа проговорили о его делах. Там же, в огромном офисе возглавляемой им финансово-промышленной корпорации меня разыскала... Лариса. Иван, кстати, предвидел, что она явится к брату, и просил его позаботиться о ней: «Мне тут не до нее было...»

Она поздоровалась (я молчал, сытый по горло ее сюрпризами) и протянула мне конверт:

– Твои деньги.

Я заглянул внутрь — и правда, доллары, цена на которые на черном рынке поднялась втрое (официальный курс к тому времени достиг верхней границы валютного коридора, и торги на ММВБ были отменены). Не знаю, что при этом испытывала она, но я взял обратно свои три тысячи долларов как три рубля.

– А как же Париж? — спросил я.

Она пренебрежительно махнула рукой:

– Все это детство!

Если вспомнить, сколько нервов она вымотала себе и мне, такой ответ не мог не обескуражить.

– А мечта выйти замуж за иностранца? — пытал я.

– У меня уже есть жених,— ответила она.

– Бизнесмен?

– Нет, летчик гражданской авиации.

– Летчики хорошо получают,— заметил я.

– Прибавь отдельную квартиру в Москве,— улыбнулась Лариса. — Можешь мне не верить, но я выхожу замуж по любви.

– Да нет, почему, я верю,— сказал я. — Просто не часто встретишь человека, который за месяц успел бы вытрясти деньги из первого попавшегося банкира, вернуть ему эти деньги в целости и сохранности, поменять прическу, место жительства, мировоззрение, найти богатых родственников, жениха-летчика и любовь в придачу. Разве что у маленьких детей еще такая же насыщенная жизнь. (Лариса чуть покраснела.) А впрочем, я рад за тебя! — добавил я без особой радости, и ее жениху я лично не завидовал.

От Ларисы я узнал, что Маша здесь с шестого числа (мы улетели пятого), что она рассталась с Иваном. Подробности я выяснил у самой Маши, воспользовавшись моментом, когда мы остались одни. Она призналась, что Иван спровоцировал ее на ссору. И когда она сгоряча пригрозила бросить все и уехать к родителям, он ответил: «Езжай, я отдохну от тебя». Ослепленная обидой, покидая кабинет, она все же заметила сочувствующие взгляды коллег, ожидавших в приемной начала планерки и все слышавших через неплотно прикрытую дверь. Случайно или нет, но скандал получился публичный.

– Теперь он, наверное, нашел уже себе другую, чтобы наш разрыв выглядел убедительно,— с горечью предположила она.

– В таком случае я для полной убедительности набью ему морду,— пообещал я.

– Тогда тебе придется сначала набить лицо самому себе,— невесело усмехнулась Маша. — Лариса мне все рассказала. Кстати, вот твои три тысячи долларов. — Маша вручила мне заранее приготовленный конверт.

Я был рад переменить тему и позволил себе немного повалять дурака, прежде чем вернул ей деньги.

Мы договорились, что я буду держать ее в курсе событий, так чтобы об этом никто не узнал. Влюбленным, как и больным, помогать — святое дело.

Вечером Маша проводила нас в аэропорт, и в полдень по местному времени мы были в Хабаровске.

Иван послал Игоря встретить нас, отвезти домой мою семью, а меня доставить на завод.

Алина напутствовала:

– Проси Морозова, чтобы перевел тебя на маленькую должность.

– И на маленькую зарплату?

– Тогда попроси у него кредит, создашь свою фирму...

«Что это даст? — думал я. — Больше денег? Вряд ли. Даже если я буду драть семь шкур со своих работников, я не скоро смогу зарабатывать столько, сколько зарабатываю сейчас. А я никогда не стану драть семь шкур. Меньше риска? Не уверен. Да и не даст он мне денег. Я бы на его месте не дал...»

Иван сидел в своем уютном кабинете, как узник в одиночной камере, и такой же мрачный. Я смотрел на него с изумлением и жалостью: он страшно осунулся, прямо-таки почернел лицом.

– Ты, случаем, не заболел? — спросил я с тревогой,— плохо выглядишь.

– Я здоров.

– Устал?

– Да, устал. Устал взывать к разуму дураков и к совести подлецов.

«Ругается — значит, все в порядке»,— подумал я и виновато спросил:

– Ты меня имеешь в виду?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно оценивая степень моей неразумности и бессовестности, после чего изрек:

– Тебя — в последнюю очередь.

– Угрозы были? — продолжал расспрашивать я.

– Всякое было. Но с началом кризиса все прекратилось. И это худшее, что могло случиться. Теперь как минимум на пару лет можно забыть о финансовой реформе; по крайней мере, о ней не стоит даже заикаться. На это время я, может быть, отойду от дел. — Иван взглянул на часы. — Через десять минут состоится расширенная планерка. Я собираюсь представить тебя в качестве нового директора. Ты отдохнул, теперь моя очередь.

– Не боишься доверить мне свое дело? Я ведь подвел тебя — бросил друга в трудную минуту,— повторил я сказанные в мой адрес и запавшие в душу слова.

– Апостол Петр тоже отрекался. А после за веру принял мученическую смерть. Но я уверен, что от тебя такой жертвы не потребуется, если будешь следовать моим инструкциям. Кому надо, знают, что в крайнем случае я ликвидирую предприятие и создам заново, но уже не в России, а, скажем, в Белоруссии. Так что твои гарантии выше моих. Но если со мной что-нибудь случится — бросай все к чертовой матери.

– Дай хоть подумать! — взмолился я.

– У тебя для этого был целый месяц. Помнится, ты сильно переживал за судьбу завода и заводчан. Тебе и карты в руки. Я, вероятно, уеду. Присмотри за домом. Вот тебе запасные ключи. За мной должок... — Иван достал из сейфа пачку долларов (на этот раз без конверта). — Сколько ты заплатил Ларисе, три тысячи?

– А компенсация за моральный ущерб?

– Перебьешься! — ответил он. (Маша ответила: «Обойдешься».)

Я рассказал о своей встрече с Ларисой. Потом заговорил о Маше.

– Она похудела — видимо, от переживаний, но держится молодцом. Так вроде бы у нее все нормально. Всюду ее сопровождает охрана...

Я снова вгляделся в измученное лицо друга: застывший взгляд, как у умирающего,— и замолчал.

– Как дела у Павла? — спросил он. — Разобрался в его проблемах?

– Более или менее. Он рассчитывает на твою помощь.

– Благотворительностью заниматься не будем, а помочь — поможем. Обязательно.

Секретарь директора напомнила о планерке, и мы направились к собравшимся. Вся передача дел была тщательно подготовлена и прошла быстро, без суеты и без лишних слов.

– Я не видел Флягина,— сказал я, когда мы снова остались вдвоем. — Он тоже в отпуске?

– Хорошо, что напомнил. В сейфе лежит видеозапись. Лично снимал скрытой камерой — дурной пример заразителен. Это на случай крайней необходимости. Посмотри и сегодня же спрячь подальше. Ну, кажется, все!

Он пожелал мне успехов в работе и уехал домой (я не знал, что вижу его в последний раз). Я остался один с неограниченными полномочиями, о которых не просил и от малой толики которых сбежал на другой конец страны.

Сгорая от любопытства: что же он такое снял? — я включил видеомагнитофон и вставил кассету.

В кадре были трое, все свои люди. Секретарь директора ждала, когда склонившийся за рабочим столом Морозов подпишет какие-то бумаги. По другую сторону стола в непринужденной позе, закинув ногу на ногу, восседал Флягин и от нечего делать вертел в руках свисающий со стола телефонный шнур.

– Флягин, не ломайте провод,— хмуро произнес Иван.

– Я не ломаю, Иван Иванович, я изгибаю.

– Не надо изгибать.

– Просто интересно проверить его гибкость.

– Не надо проверять его гибкость.

– Хорошо, Иван Иванович.

Улыбаясь, женщина забрала подписанные бумаги и ушла. Подождав, когда за ней закроется дверь, Морозов заговорил опять:

– Я решил уволить тебя по статье о служебном несоответствии.

Ни один мускул не дрогнул на лице у Олега.

– Разреши узнать: на каком основании? — спросил он после непродолжительной паузы.

– Оснований больше чем достаточно. Ты пытался внедрить у себя на участке барчуковские принципы оплаты труда. Конкретно — часть выработки расторопной Поярковой ты приписал копуше Юрченко, на которую положил глаз.

– Чего не сделаешь ради любви! — невинно воскликнул Олег.

– Точнее, ради жилплощади: у Юрченко, кажется, своя собственная квартира?

– И поэтому ты решил меня уволить?

– А до этого ты на пару с бывшим начальником отдела кадров вымогал деньги за оформление на работу.

Несколько месяцев назад в одной из местных газет стали появляться объявления с предложением помощи в трудоустройстве на наш завод за денежное вознаграждение. Иван обвинил редакцию в пособничестве мошенникам. Правда, затем в качестве вознаграждения стала фигурировать зарплата за первые два-три месяца. Пришлось провести собственное расследование и избавиться от одного паршивца, после чего позорящие нас объявления больше не появлялись. Тогда поговаривали о причастности Флягина к этой афере, однако все знали, что он старый приятель Морозова и что тот благоволит ему, постоянно его цитирует.

Олег переменил позу и беспокойно заерзал на стуле.

– Насчет Поярковой каюсь. Я не учел, что у нее пацаны-двойняшки. А насчет трудоустройства за деньги — я тут ни при чем. Хотя не понимаю, что в этом плохого? Джентльмен в обществе джентльменов делал свой маленький бизнес и заодно делал рекламу твоему бизнесу.

– К сожалению, давно замечаю: как бы плохо я ни подумал о человеке, в действительности он оказывается еще хуже,— с грустью констатировал Иван. Он помолчал, словно раздумывая: продолжать разговор или поставить на этом точку?.. — Сначала я хотел уволить тебя по собственному желанию и организовать утечку информации для Вадима Николаевича о том, что все это время ты лишь делал вид, что сотрудничал с ним, а на самом деле информировал меня о его коварных планах, но в конце концов рассорился со мной и вышел из игры. Это чтобы Вадим Николаевич не оглядывался на меня, решая твою участь. Таким образом я смог бы разделаться с вами обоими, не пачкая своих рук, по примеру героя-мстителя Дюма.

– Не понимаю, о чем это ты? — промолвил Олег (либо он великолепно владел собой, либо не ощущал никакой опасности для себя со стороны Ивана, с которым проработал бок о бок не один год).

– Объясню. Когда я обнаружил в своем кабинете подслушивающее устройство, а это случилось вскоре после твоего прихода на завод, я сразу подумал о Вадиме Николаевиче и о тебе, потому что однажды ты уже посодействовал ему, вольно или невольно. Мои подозрения подтвердились. Я постарался извлечь максимум пользы из этого прискорбного факта. Поэтому тебе все сходило с рук. И потому я так спокойно беседую с тобой и спрашиваю у тебя: желаешь, чтобы я уволил тебя по статье или по собственному желанию?

– Ты не будешь затевать скандал,— сказал Олег, озабоченно нахмурив брови. — Вадим Николаевич — человек твоего брата.

– Точно так же, как ты — мой человек. Мною точно установлен заказчик, на которого вы работаете. В другое время ваши действия квалифицировались бы как измена родине. Ты можешь сказать, что ничего не знал об этом. Так вот знай, до чего ты докатился. Хотя не уверен, что тебя это проймет, потому что нет у тебя ни стыда, ни совести.

– Тебе хорошо рассуждать о совести,— враждебно отвечал Флягин, не поднимая глаз,— тебе все в жизни дается легко и даром. У тебя была двухкомнатная квартира, жена-красавица, перспектива рано или поздно стать завлабом вместо ушедшего на пенсию или на повышение Барчука — ты бросил и то, и другое, и третье. Взамен у тебя появился двухэтажный особняк, молодая любовница. Тебе посчастливилось сделать выдающееся открытие и найти спонсора в лице родного брата. Ты типичный баловень судьбы. В этом твое счастье, но в этом же и твое несчастье. Ты не знаешь цены вещам и не умеешь ими дорожить. Отличный бизнес ты принес в жертву утопической идее. Ты уже сейчас испытываешь проблемы с размещением капиталов, потому что, зная отношение власти к тебе, боишься связываться с контрольными или блокирующими пакетами акций приватизированных предприятий, иначе тут же выяснится, что предприятия эти были приватизированы с нарушением закона и, следовательно, твои права собственника также незаконны. Примеры имеются. А если завтра будет раскрыт секрет твоего изобретения, появится конкуренция, ты наверняка станешь банкротом. Дерябина от тебя ушла, потому что ей надоело твое донкихотство. Осыпанный милостями ближайший друг и соратник оказался умнее, чем ты думал, и смылся сразу, как только дело приняло серьезный оборот. И если ты не догадался припрятать пару-тройку миллионов на черный день, ты можешь скоро очутиться под забором, потому что даже твоя бывшая жена не пустит тебя на порог твоей бывшей квартиры.

– Ты забыл, что у меня еще есть брат, а у брата еще есть капиталец, и что я могу сделать еще не одно научное открытие. Но это так, к слову... Разговор сейчас не обо мне, дураке, а о тебе, умнике. Кстати, где ты хранишь свои тридцать сребреников? Не в общежитии, это точно. Говорят, тебя видели в одном из коммерческих банков. Если там — тогда плакали твои денежки. А был бы ты порядочным, не боялся разоблачения, держал бы честно заработанные деньги в моем банке — не только ничего не потерял бы, но и приумножил, а сейчас уже мог бы купить квартиру. Я уже не говорю о должностном росте. Уволить я тебя, конечно, уволю. Но наказывать не буду — ты сам себя наказал. Однако не надейся, что я забуду о тебе. Если замечу, что ты принялся за старое,— пеняй на себя!

Иван вызвал охранника.

– Этот человек у нас больше не работает. Проводите его и проследите, чтобы у него забрали пропускную карту. Я позвоню на проходную.

Должен признаться, я испытал жгучий стыд, просматривая видеозапись. И до этого напрасно старался утешить себя рассуждениями вроде: «Мало ли на свете несправедливости! Если во все встревать — долго не проживешь, во всяком случае, на свободе. Не живут отчаянные!» или «Трусость — это нормальное состояние души человека, у которого государство отобрало меч и шпагу и оставило лишь право жаловаться ему. А если при этом из родного оно еще превращается во враждебное...» Мой отъезд поставил меня в унизительное положение перед людьми, даже недостойными, как этот несчастный завистник и предатель. Капитан Кольцов как в воду глядел! Хотя официально я был в отпуске и потому мог прямо смотреть людям в глаза. Но себя-то не обманешь, остается еще моя совесть, как опять же верно заметил адъютант его превосходительства. Да и людей не обманешь... Вот так раз смалодушничаешь, а потом всю жизнь краснеешь!

6

Вечером, возвратясь домой и поставив жену перед свершившимся фактом, я решил лечь пораньше, так как чувствовал себя уставшим после ночи, проведенной в кресле самолета, в отличие от домочадцев, отоспавшихся днем. Только я задремал — раздался телефонный звонок. Я слышал, как Алина пыталась отстоять мое право на отдых, но в конце концов сдалась.

Звонил начальник нашей службы безопасности. То, что он сообщил, ошеломило меня.

– Мне только что стало известно: собираются арестовать Морозова. Сейчас идет согласование на разных уровнях.

Это означало, что события начинают развиваться по сценарию, предсказанному Павлом, и за Ивана взялись круто и всерьез. А ведь я поверил в то, что у него все продумано и никаких неожиданностей быть не может!

– Вы говорили с ним? — спросил я. — Где он сейчас?

– Об этом после. Жду вас на заводе. Машина за вами выехала.

Положив трубку, я заметил тревожно-вопросительный взгляд жены.

– Небольшая авария на заводе,— соврал я. — Надо ехать.

– Мы потеряли шефа,— рассказывал по дороге Игорь. — В шестом часу он сел за руль машины сопровождения и уехал в неизвестном направлении, запретив кому-либо следовать за ним. Случай небывалый! Старший охраны отказался подчиниться и уступил, только когда получил письменное распоряжение. Извещать кого-либо о случившемся Иван Иваныч также запретил, опасаясь, как всегда, телефонного прослушивания, а возможно, и предательства. Спустя некоторое время он позвонил и сказал, чтобы мы забрали машину с привокзальной площади. С собой он прихватил спортивную сумку, а сотовый телефон оставил в автомобиле, словно обрубал концы.

У меня все перепуталось в голове. Выходит, Иван знал о готовящемся аресте и, не дожидаясь, скрылся?

– Известно, в чем его обвиняют? — спросил я начальника СБ, прибыв на завод.

– Предположительно — в нанесении тяжких телесных повреждений небезызвестному Вадиму Николаевичу. Только, в таком случае, он поколотил не директора фирмы, как они думают, а любовника своей бывшей жены, из-за которого она наглоталась таблеток. Вы были в отпуске, когда это случилось. Иван Иваныч навещал ее в больнице, а когда она выписалась на днях — выхлопотал ей отпуск и вместе с сыном отправил к родным на Украину. Возможно, он решил чисто по-мужски разобраться с ее хахалем.

«Ждал лишь, когда я вернусь из отпуска, и он сможет передать мне дела,— домыслил я,— потому что понимал, какой подарок сделает своим недругам».

– Что же он сделал, этот Вадим Николаевич, что Ирина решилась на такое: осиротить сына? — спросил я, потрясенный рассказом самого информированного из сослуживцев.

– Он предложил ей сойтись опять с бывшим мужем, то есть с Морозовым, который к тому времени остался один, чтобы попытаться с ее помощью заполучить его секреты, за которыми он давно и безуспешно охотится. Ей бы плюнуть на него и забыть...

Мы с коллегой договорились, что он останется здесь, а я отправлюсь к Морозову домой и буду ждать развития событий там.

Я открыл входную дверь ключами, переданными мне Иваном, и вошел внутрь особняка. Я бывал здесь много раз, но впервые — в отсутствие хозяев, и от этого мне было не по себе. Тем не менее я осмотрел помещения: всюду царили чистота и порядок, на кухне пустой холодильник стоял отключенный. Все это лишний раз доказывало: свое исчезновение Иван готовил заранее. Я поднялся на второй этаж, обычно запертый на ключ, но увидел наверху лишь абсолютно пустые комнаты.

Послонявшись по дому, я лег на диван и спокойно проспал до самого утра. Как потом выяснилось, решение о немедленном аресте Морозова так и не было принято — за него или, вернее, за себя вступились местные власти.

На следующий день стали известны подробности происшествия, вызвавшего такой переполох.

Иван подкараулил Вадима Николаевича в подъезде, когда тот возвращался домой. О драке на лестничной площадке в милицию сообщила перепуганная соседка. По ее словам, за дверью слышались глухие удары: кто-то кого-то мутузил изо всех сил. Тот орал дурниной: «Он убьет меня!» Затем шум драки покатился вниз по лестнице. Визжали женские голоса: это на крики Вадима Николаевича выбежали его взрослая дочь, на его счастье зашедшая к нему в гости, и его новая сожительница. Потом та, что помоложе, с озверелым криком бросилась на помощь и тоже дралась. Возможно, папаше это спасло жизнь, а Ивана уберегло от смертоубийства.

– Странно, что он назвал нам своего обидчика,— удивлялись милицейские. — Обычно эта публика предпочитает разбираться со своими проблемами самостоятельно. Тем более тут дело почти семейное: пострадавший дал показания на брата своего хозяина.

«В данном случае он, похоже, сделал ставку на другого хозяина,— подумал я. — Если он вообще соображал, что делал».

Поступку же Морозова удивлялись еще больше: дескать, не царское это дело — бить морды в подворотнях! Вдобавок все были уверены, что он сбежал из страха перед правосудием.

Между тем не прошло и суток, как забинтованный и загипсованный, но находящийся в сознании Вадим Николаевич отказался от своих показаний; его примеру последовали его дочь и сожительница. Официальная власть только что не заявляла во всеуслышание: «Вернись, я все прощу!» Всех волновала судьба завода, а я не собирался никого успокаивать. Кроме того, где-то свободно, без всякой охраны разгуливали пятьсот миллионов долларов (в такую сумму Иван оценивал научные секреты, которыми единолично владел). Представляю, сколько коллективов охотников до чужого добра это лишило сна! Чего не скажешь о коллективах охотников на этих охотников.

Кое-что об Иване я узнал полмесяца спустя, когда со смены возвратился знакомый с моей прежней работы, ставший начальником строительного участка вместо меня. Вот что он рассказал. Утром 29 августа вахтовая смена, как обычно, вылетала спецрейсом «Хабаровск — Борзя». В аэропорту к нему подошел человек в темных очках и в кепке-бейсболке, скрывающих пол-лица. Приятель с трудом узнал Морозова, с которым я его когда-то знакомил. Тот без околичностей заявил, что хотел бы лететь с ними, если можно — инкогнито (а что это возможно, он знал с моих слов). Моему приятелю не нужно было ничего объяснять. Он, не раздумывая, повел Ивана к отделу грузоперевозок, расположенному в дальнем закутке аэропорта, где мехколонновский грузовик с запчастями ожидал пропуска на летное поле. В кабине, помимо водителя, находились двое вахтовиков, которые должны были перегружать запчасти из кузова в «Ан-26», пока основная группа проходит паспортный контроль и досмотр. Прораб заменил одного из рабочих Морозовым, а другому сказал, что это новый механик. Таким образом Иван попал в самолет неучтенным. В моей практике был лишь один случай, когда грузчиков вернули с летного поля и заставили пройти обязательную процедуру. Обычно в отделе грузоперевозок их паспортные данные заносились в книгу учета со слов руководителя группы и сверялись с паспортами при пропуске машины на летное поле. В грузоперевозках (где его если и догадаются искать, то не сразу) Иван значился под своей собственной, весьма распространенной, фамилией, а в паспортном контроле — под фамилией одного из тех, кто был включен в официальный список, но не летел по какой-либо причине, и кого следовало вычеркнуть (такие обнаруживались почти в каждом рейсе).

В полете прораб и «механик» расположились в хвосте самолета, рядом с грузовым люком. Иван повернулся лицом к иллюминатору и спиной к рабочим, сидящим вдоль бортов на откидных сиденьях. Он приподнял козырек кепки, и приятель увидел у него на лбу над бровью свежие царапины: похоже, родное чадо Вадима Николаевича едва не выцарапало Ивану глаза. Кроме того, у него были сбиты до крови костяшки на кистях обеих рук, то есть, попросту говоря, кулаки.

Прораб, знакомый с газетными выступлениями Морозова, всю дорогу донимал его разговорами о политике. Сидевшие неподалеку мужики, до слуха которых долетали их повышенные (из-за гула моторов) голоса, не выдержали и тоже вступили в дискуссию. (Иван снова надвинул кепку на глаза.)

– Лучше повоевать и жить, чем стоять на коленях,— заявил молодой рабочий.

Пожилой возразил:

– Да уж воевали! Сколько народу русского извели. А что толку?

– «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой»,— процитировал прораб.

– Слышал? — подхватил молодой.

– Все правильно — лапки кверху задирать тоже не годится. Был бы я помоложе!..

– Был бы ты помоложе, ты бы сказал: я молодой, не жил еще... Такие всегда находят причину.

Пожилой посчитал себя оскорбленным и захорохорился:

– А ты-то сам?..

– Да уж пойдет дело к драке — за твою спину прятаться не стану,— краснел по молодости лет первый спорщик.

– У-у, щенок! — негодовал второй. — Мы горбом своим страну поднимали, а вы?! Посмотришь: у него еще молоко на губах не обсохло, ни дня в жизни не работал, зато уже миллиардер!

– А чего ты на него-то кричишь? — вмешался еще кто-то. — Он не тем же горбом на жизнь зарабатывает? Ты на миллиардера и кричи. Только на него не очень-то покричишь.

– Дай мне его сюда, я на него еще не так заору! Но они же, как крысы, прячутся от нас.

Прораб слушал и улыбался, глядя то на злых пролетариев, то на сидящего рядом с ними самого настоящего миллиардера.

Иван остался в Чите, а самолет с вахтовиками, дозаправившись горючим, полетел дальше. Рабочие не задавали лишних вопросов — поняли, что прораб просто провез своего знакомого. Напоследок Иван просил моего приятеля никому о нем не рассказывать, разве что мне.

Вслед за Иваном исчезла Маша (я узнал об этом от Павла). Не похоже, чтобы они сговорились заранее. Перед этим я разговаривал с ней по телефону. Ее, как никого другого, интересовало местонахождение Ивана, но я ничем не мог ей помочь. Должно быть, он связался с ней уже после. Хочется надеяться, что теперь они вместе и наконец-то смогли пожениться.

Венцом моих переживаний в те дни стал странный сон, не забывшийся через короткое время, как это обычно бывает со снами, а наоборот — врезавшийся в память. Приснилось мне, будто кто-то без моего ведома поменял мою скромную надежную квартиру на огромный дом с множеством больших комнат с высокими потолками — больше и выше, чем у Ивана, украшенный всякой лепниной, резьбой, мраморными колоннами,— дворец, одним словом. В душе у меня тут же возник протест: как так, без моего согласия! А сам тем временем осматриваюсь, прицениваюсь. Выглянул в одно окно — асфальт весь в мазуте, бензовозы какие-то,— где же мои дети гулять будут? В другое — дикий пустырь, в третье — то же самое. Иду в прихожую — там какие-то темные личности, руку суют в знак приветствия. Мне им руки подавать не хочется, но, переборов себя, подал. А сам смотрю на двухстворчатую трехметровой высоты дверь — надо бы запереть от непрошеных гостей. Но замок на двери конечно же чужой, и даже если и запру — ключи могут быть у кого угодно. Стал закрывать — бесполезно, вторая створка не закреплена, задвижки вырваны с мясом. Пришлось оставить пока как есть. Гляжу: темные личности впускают через окно других, уже чистых жуликов, и успокаивают меня — пустяки. А жулики тем временем схватили первое попавшееся — и обратно в окно. Тут я начал сознавать безнадежность ситуации, в которую меня загнали, и даже не стал закрывать окно — не до вещей уже, хоть бы без жилья не остаться. Той-то квартиры нет, надо эту спасать. Только я так подумал и наладился было выпроваживать чужаков, шастающих по всему дому, как вдруг выползает огромный ядовитый паук — и на меня. А тех не трогает. В итоге выпровоженным оказался я.

Проснулся — не могу понять, о чем сон? Если б Ивану такое приснилось и он мне рассказал, я бы сразу понял. Он ведь привык мыслить широко, и новейшая история нашей страны, а также ее настоящее и будущее ему покоя не дают. А я что? Я человек узкопрактичной направленности, обыкновенный приспособленец, мне философские сны видеть даже как-то странно.

Я расстроился так, словно не сон увидел, а явь. Сразу вспомнил Ивана, его попытку прекратить эту безнадегу. Увы! Никто не может нам помочь — ни бог, ни царь и ни герой. Даже такой вот рыцарь без страха и упрека, готовый сражаться хоть со всем миром, без раздумий отказавшийся от родных и близких ради достижения благородной цели, упертый, двужильный и семи пядей во лбу, доказавший, что умеет добиваться своего. А ведь я чуть было не поверил в то, что у него что-нибудь да получится, что он — наш мессия. А что? Все признаки налицо: и апостол Петр, с которым он меня сравнил, и Иуда с его тридцатью сребрениками, не пошедшими ему впрок. Хотя — если проводить аналогию — прихода Спасителя современники даже не заметили. А потомки его именем творили и по сей день творят такие злодеяния, что только диву даешься и с любовью вспоминаешь дикаря-людоеда Пятницу.

КОНЕЦ РАССКАЗА АНТОНА ЛЫКОВА

и, собственно, повести

ЭПИЛОГ

1

В Алма-Ату Морозов прилетел поздно вечером. Ночь пересидел в аэропорту, с любопытством присматриваясь к переменам, произошедшим на этой части некогда единой страны. Утром первым автобусом выехал к исходной точке маршрута. На подвернувшейся кстати попутке он добрался до горной турбазы, за которой кончалась всякая цивилизация и начинался Северный (или Малый) Тянь-Шань.

Здесь в его планы попытался вмешаться человек, представившийся директором: «У меня указание всех поворачивать назад. Перевалы завалило снегом, в горах сейчас опасно. За неделю пропали две группы. А меньше чем по четыре человека, мы вообще не пропускаем». Говоря это, мужчина подозрительно вглядывался в Морозова, явно сомневаясь, что он тот, за кого себя выдает, и стараясь запомнить его лицо. Морозов не думал подчиняться, но конфликтовать тоже не хотел. Он пошел на хитрость.

– Малик Калевич сказал, что пройти можно.

Имя известного в округе инструктора по альпинизму произвело магическое действие.

– О, Малик Калевич — великий турист! Если он в курсе, тогда конечно.

Для пущей убедительности, чтобы окончательно развеять подозрения, Морозов развернул карту китайских альпинистов, скопированную когда-то с личного экземпляра знаменитого инструктора, якобы для уточнения маршрута.

После обеда на пути ему повстречался чабан верхом на лошади, пасущий баранов. Вежливо обменялись приветствиями. Старик-казах держался с природным достоинством, был сдержан в расспросах, но тоже не смог скрыть удивления: «Зачем один идешь?» Морозов не нашелся что ответить. Действительно — зачем?

Но сейчас ни о чем таком думать не хотелось. После городской тесноты и затворничества дух захватывало от раскинувшихся перед глазами широких просторов. Позади него, в центре огромного зеленого плато белел купол астрономической обсерватории, и было что-то фантастическое в этом зрелище. Слева и справа горизонт заслоняли заросшие у подножий тянь-шаньскими елями горные хребты, протянувшиеся на многие километры и где-то там, за изгибом упирающиеся в поперечный скалистый хребет, который, в свою очередь, примыкал к главному, возвышающемуся над всеми остальными.

В этот гигантский каменный лабиринт и отправился Морозов, выбрав нехоженый маршрут. Очень скоро, из-за обрушившихся на организм нагрузок, он перестал замечать величие и красоту девственных пейзажей. Хотя он сохранял отличную физическую форму, общая растренированность поначалу показалась катастрофической: каждая клетка тела изнемогала от напряжения; сорокакилограммовый рюкзак (при собственных шестидесяти пяти) тянул на все сто. После первых же километров заныли мышцы ног, потом заболело ахиллесово сухожилие. Но его это не пугало. Он знал, что будет и хуже, что скоро, несмотря на попону из свернутой рулоном куртки, от рюкзачных лямок заломит в плечах. Одна боль будет соперничать с другой, но постепенно тело пообвыкнется, сознание притерпится, и начнется тяжелая монотонная работа: ритмичные шаги, как в замедленном кино, частое глубокое дыхание в разреженной атмосфере, мощный сердечный пульс. В конце концов придет и так называемая мышечная радость, и он с удовольствием будет переносить нагрузки.

На третий день он выступил пораньше, чтобы успеть пройти перевал. Утреннее солнце осветило восточные склоны гор, западная сторона еще стыла в тени. После обеда он понял, что совершил ошибку, напрасно доверившись указаниям чабана, а не карте, и свернул не в то ущелье. Путь ему преградил становой хребет почти километровой высоты, наполовину заваленный мелкими каменными осыпями: по его крутым зыбким склонам можно карабкаться сто лет с одинаковым успехом. Чтобы попасть в соседнее ущелье, судя по всему и ведущее к перевалу, надо было вернуться назад и потерять при этом день либо перелезть через боковой хребет не меньшей высоты и крутизны, но состоящий, по крайней мере, из твердых скал, за которые можно цепляться. Морозов, не колеблясь, выбрал последнее.

Несколько раз он зависал над пропастью, стараясь уравновесить огромный, выше головы, рюкзак. Ему всегда бывало не по себе, когда он смотрел вниз с балконов городских многоэтажек. Сейчас он глядел с высоты птичьего полета и не испытывал никакого страха. Под ногами, как на топографической карте, виднелись пятна зеленой растительности, серые каменные россыпи и ниточка горного ручья, извивающаяся среди них.

С высоты четырех тысяч метров открылся полный обзор — от горизонта до горизонта. Как спины сказочных драконов, громоздились скалистые хребты и заснеженные пики. В сотне километров к югу, сливаясь с небом, белели вечные снега Большого Тянь-Шаня. И даже небо над оставшейся позади долиной смотрелось будто не снизу, а сбоку: затянутое дымкой над землей, выше оно окрашивалось голубым, затем синим и наконец фиолетовым, уходящим в темный космос. Словно летишь на самолете.

Наверху Морозова ждал новый сюрприз: менее крутой и почти не освещаемый солнцем, противоположный склон оказался полностью завален снегом. А у него не было даже шипованной обуви. О том, чтобы спуститься обратно без страховки и с тяжелым грузом за спиной, не могло быть и речи. Оставалось бросить рюкзак, и пусть катится по снежному склону. Самому же вернуться, обогнуть хребет и подобрать внизу то, что уцелеет.

Было прохладно. Морозов надел на себя утепленную куртку и сел, чтобы обдумать еще раз, как с меньшим риском и без потерь выбраться из ловушки, в которую сам себя загнал. Рюкзак, конечно, жалко — настоящий горный, еле нашел такой в магазинах двух городов, да и снаряжение всякое... А главное, где гарантия, что докатится до низа, а не зацепится и не провалится где-нибудь посредине? Тогда — прощайте, горы.

Ну нет, не для того он сюда шел, чтобы пасовать перед трудностями. Горы тем и прекрасны, что цель здесь ясна: вон она, всегда перед глазами, как бы далека и высока ни была, и достижение ее зависит только от тебя, твоей воли, выносливости и смекалки — борьба в идеальном виде, чего не бывает в цивилизованном обществе, где цели призрачны, а успех зависит от «команды», от человека же требуется лишь умение играть по ее правилам — суррогатная борьба, а значит, и жизнь! Стремление к идеальному, в разной степени, свойственно каждому. Ему же, ученому-физику, сам бог велел...

Уходящий каменный гребень был чистый от снега, но острый, будто затесанный с двух сторон. Двигаясь по нему, как по коньку остроконечной крыши, можно было попытаться добраться до вершины станового. Морозов решил попробовать. Риска большого не было: сбросить рюкзак и спуститься налегке можно и в любом другом месте. Главное — внимание и сосредоточенность.

Он был почти у цели: к перевалу склон стал заметно положе, и снег здесь лежал не сплошным покровом, а узкими полосами, уходящими к подножию горы. Ночь в горах наступает внезапно, и Морозов спешил. Он решился на спуск и стал пересекать одну из таких снежных полос — не очень длинную, так что даже если бы и сорвался, вряд ли всерьез покалечился бы. Снег был сухой и твердый, и он с силой вбивал в него подошвы кроссовок. Вдруг он услышал звук, похожий на выстрел, непроизвольно глянул в том направлении, на секунду потерял концентрацию и в тот же миг, не успев даже ойкнуть, сорвался и покатился по склону, стремительно набирая скорость. Быстрота скольжения поразила его. Инстинктивно он изо всех сил пытался зацепиться скрюченными пальцами за твердый снежный наст. В голове мелькнуло: «Вот и все». Снег кончился. По инерции он еще катился по острым камням, обдирая руки и одежду, перевернулся, упал и, не почувствовав удара, потерял сознание.

2

Морозов очнулся сидящим у каменного выступа, метрах в десяти ниже границы снега. Он держал перед собой окровавленные руки и не мог понять, чья на них кровь. Сверху капало, он понял — с головы, только почему-то ее он не ощущал, а лишь чувствовал что-то тяжелое, что ему трудно держать. Он повернул ладони кверху, и они стали наполняться темной жидкостью. Он догадался, что это тоже кровь, и понял — чья. Кто-то, кто поддерживал его сбоку, сделал ему перевязку и помог встать.

Спуск был недолгим, но трудным. Сознание хоть и вернулось к Ивану, но не отличалось ясностью, и во всем теле была какая-то вялость (он не мог знать, что почти час истекал кровью, пока к нему, лежащему неподвижно на склоне горы, подоспела помощь). Подставив плечо и обхватив его за туловище, незнакомец надежно подстраховывал его.

У подножия хребта его положили на камни, подстелив что-то из одежды. Он смотрел на облака в синем небе, клонящееся к закату солнце. Потом очень близко он увидел родное лицо с чуть заметными конопушками.

– Маша... — промолвил он, не веря своим глазам. — Прости меня! Я не мог поступить иначе.

Она намочила полотенце и стала вытирать кровь с его лица, по ее щекам текли слезы.

Через четверть часа караван двинулся в обратный путь. Впереди, верхом на лошади, с ружьем за спиной, из которого был произведен злосчастный выстрел, ехал проводник-казах. Следом за ним, тоже верхом,— Морозов. На всякий случай его ноги привязали к седельной подпруге. Кроме того, рядом шагал нанятый Машей местный инструктор по горному туризму, оказавший ему первую помощь и помогший спуститься с горы, и, как и прежде, подстраховывал его. Маша замыкала шествие, ведя под уздцы лошадь, навьюченную походным скарбом и Ивановым рюкзаком, с трудом спущенным вниз немолодым казахом. Караван сопровождала Долли — неизменная Машина спутница и защитница. У нее, как и у Морозова, на теле имелась свежая рана — результат схватки бесстрашной всероссийской медалистки с двумя невоспитанными пастушьими собаками.

Они спустились по ущелью до того места, где давно журчащий, но невидимый ручей выходил из горы наружу, напились холодной прозрачной воды и продолжили путь до наступления темноты. На ночлег расположились у начала хребта, где смыкались два ущелья — то, в которое Морозов вошел, и то, из которого его вывезли. Разместились в двух палатках: Маша с Иваном и инструктор с проводником.

За ночь у раненого поднялась температура, тело налилось свинцовой тяжестью. Когда, едва забрезжил рассвет, стали собираться в дорогу, он не смог встать на ноги даже с посторонней помощью. С трудом его посадили на лошадь. Самостоятельно держаться в седле он уже не мог. Поэтому на ту же лошадь села Маша, как самая легкая из всех, и придерживала его. По пути освободились от лишних вещей, оставив их на хранение у чабана в юрте. Теперь одна лошадь шла налегке и во время коротких привалов сменяла уставшую.

У Морозова все чаще пересыхало во рту. Он находился в полуобморочном состоянии и с трудом воспринимал окружающее. Затуманенный взгляд его прояснялся, когда во время отдыха над ним склонялось осунувшееся от переживаний, бессонной ночи и физической усталости внимательное лицо Маши, слышался ее ласковый голос. И еще несколько раз сознание его как будто оживало — когда встретили чабана (того самого), глядя на него, восклицавшего «ой-бай!», когда переходили вброд бурный ручей и, наконец, когда дошли до горной турбазы, где пересели в легковушку, за рулем которой находился сам директор.

Легковая машина, спокойный и деловитый директор турбазы, в практике которого это явно не первый и не самый страшный несчастный случай,— последняя реальность, которую еще воспринимал обессилевший раненый. После этого он окончательно впал в беспамятство и очнулся уже на операционном столе, когда снимали присохшие бинты. Ослепляющий свет десятка ламп кружился над ним, или то кружилась его голова. Не испытывая боли, он тем не менее чувствовал все, что делали врачи: в одном месте зашивали, в другом разрезали и выдавливали из-под кожи сгустки крови. Из операционной его отвезли в больничную палату, где он скоро забылся.

Морозов проснулся от нестерпимого естественного желания. Он открыл глаза и увидел Машу, сидящую у его постели. Она выглядела озабоченной, но, поймав его взгляд, оживилась.

– Как ты себя чувствуешь?

Глядя в ее глаза, полные любви и сострадания, Иван скорее догадался, нежели вспомнил, что он — больной, а она — сиделка.

– Хорошо,— ответил он, поморщась.

– Болит?

– Нет...

Он попытался встать, но лишь слегка приподнял голову и уронил опять на подушку. Обессиленный и униженный, он признался:

– Хочу в туалет.

Уточнив, по-какому, Маша подала ему стеклянную банку и, чтобы не смущать его, вышла на несколько минут за дверь (в следующий раз он хоть и с трудом, но добрался все же до туалета).

Потом она кормила его с ложки, как маленького ребенка. Он покорно проглатывал теплую золотистую жидкость, оказавшуюся вкусным бульоном из домашней курицы: он такой ел только в деревне.

– Как же ты меня разыскала? — спросил он с нескрываемым удивлением, так как не помнил, спрашивал ли ее об этом.

– Я вспомнила, как ты высказывал желание отправиться в горы баранов пасти. Кроме того, ты показывал мне карту и место, где спрятал лишние десять банок тушенки. А поскольку у вас, у Морозовых, жадность в крови, ты не мог обойти это место стороной.

– Я не жадный, я бережливый,— поправил ее Иван, улыбнувшись. — Не пропадать же добру! (О спрятанной тушенке он вспомнил только сейчас: просто чудо, что они встретились! Только, вероятнее всего, никакого чуда не было, и ее направил по его следу директор турбазы, что впоследствии и подтвердилось.)

Его слабый голос и жалкое подобие улыбки на обескровленном лице заставили Машу мягко, но настойчиво пресечь дальнейшие разговоры.

Потом его сморила усталость, и он погрузился в глубокий, оздоравливающий сон.

3

Больной быстро шел на поправку. Первое время он наблюдал за собой как бы со стороны, прислушивался к себе: не случилось ли что-нибудь с его ученой головой после того, как он ударился ею о каменный выступ? Но не замечал никаких отклонений. Лишь однажды, когда он поцапался с больными, не давшими ему досмотреть «Новости» по единственному на все отделение телевизору и переключившими на «мыльную оперу», у него разболелась голова. Но такое с ним могло случиться и тогда, когда он был совершенно здоров. После этого случая он больше не ходил смотреть телевизор. Маша хотела в утешение купить ему персональный, но передумала, справедливо полагая, что отрицательные эмоции не на пользу его здоровью и самочувствию.

Лечение Морозова, а также отдельная палата в лучшей алма-атинской больнице, которую он делил с Машей, и особое питание оплачивались наличными. Возможно, поэтому его не торопились выписывать под наблюдение участкового врача и держали в стационаре до полного излечения.

Наконец сняли бинт (швы сняли еще раньше). Разрешили принять душ, вымыть остриженную налысо голову, которую с правой стороны, выше лба, пересекал длинный шрам, измазанный зеленкой. С левой стороны, также в месте, где росли волосы, виднелся маленький шрамик от разреза, через который удаляли гематому. (От царапин и ссадин не осталось и следа.) В день выписки ему вернули одежду, в которой его доставили в больницу. В ней преобладал бурый цвет — цвет засохшей крови. Он из какого-то суеверного чувства не стал ее выбрасывать и впоследствии сжег.

– Куда теперь? — спросила его Маша.

– Я в горы, а ты не знаю. Наверное, домой.

– Куда ты, туда и я.

– Я буду баранов пасти, а ты что будешь делать? Объяснять мне, что я неправильно живу?

Она побледнела, неприятно пораженная его бесчувственным тоном — как при недавнем расставании.

– Насчет гор ты это серьезно? После всего, что случилось...

– Ты же сама говорила, что я псих. Но не такой, чтобы еще и тебя тащить за собой. Знаешь, что сделает твой папа, когда узнает, где ты и с кем ты? Он меня застрелит из спортивной винтовки и будет совершенно прав. Родители небось ругали?

Маша молчала, подавленная его упреками и внезапным отчуждением.

Из больницы отправились к инструктору, у которого в доме жила Долли и находились их вещи. Морозов переупаковал свой рюкзак, докупил кое-что из снаряжения и, закончив сборы, поехал на автовокзал покупать билет. Маша, как обычно, увязалась за ним, невзирая на его протест (он не хотел, чтобы она узнала его новый маршрут). На улице, где его не слышал хозяин, и так уже косо глядящий на него, он попытался прикрикнуть на нее:

– Не ходи за мной.

– Куда хочу, туда и иду,— огрызнулась Маша, умоляюще глядя на него.

Он свернул на тропинку, срезая угол. Проходя через заросли карагача, он отклонил рукой жесткую ветку, которая спружинила за его спиной и хлестнула идущую следом Машу по лицу. Физическая боль и душевная обида вместе взятые вдруг вырвались наружу: она села на тропинку и разрыдалась. Он сделал еще несколько шагов, затем вернулся, постоял молча и сел рядом. Наревевшись, Маша затихла.

– Прошу тебя, езжай домой! Скажешь, искала — не нашла.

– Ты пропадешь без меня,— ответила она.

– Кто тебе это сказал?

– Ты!

– Когда? — удивился он.

– «Не вынес разлуки с тобой. Не мог ни есть, ни спать. Отупел от переживаний». Это твои слова!

– Не помню... Наверное, бредил.

– А как просил у меня прощения, тоже не помнишь? Говорил, что больше всего боялся, чтобы у меня опять не разболелся желудок на нервной почве. Как радовался, что мы снова вместе...

Иван молчал, повесив голову. Потом вдруг спросил:

– Куда ты хотела, чтобы мы уехали — в Париж, в Нью-Йорк?

– В Новую Зеландию.

– Интересно! Пожалуй, я бы не отказался там пожить, когда в Северном полушарии зима. Я люблю лето. — Он вздохнул: — Но мне нельзя. Может быть, через год-другой, когда настанет пора брать патент. Тогда, чтобы обезопасить и продлить жизнь в родном отечестве, мне придется сдаваться на милость врагам или же делать новое изобретение, внедрять его и не раскрывать секрета.

– Сделаешь. Что тебе стоит?

Он улыбнулся, поглядев на нее.

– Есть у меня одна идея... Но сейчас я этим заниматься не хочу — надоело сидеть взаперти. Теперь ты понимаешь, что тебя ждет?

Она молча прижалась к его плечу.

– Тогда надо снарядить тебя как следует. Я сделал ошибку — не запасся стальной шиповкой для обуви... Думал — успею пройти перевал до того, как ляжет снег. Хотел спуститься вдоль Чилика до Курментов, переправиться и затем подняться к озеру Кульсай. На берегу озера находится правительственная дача, пустующая одиннадцать месяцев в году. Два года назад за ней присматривала русская семья — муж с женой. Замечательные люди! Николай служил у нас на Дальнем Востоке. Так что мы с ним почти земляки. Думаю, они не откажутся приютить у себя двух скитальцев. Тем более им там скучно одним: дети выросли и разъехались кто куда.

– Ты мне ничего об этом не рассказывал.

– Я скрывал это от всех на такой вот случай.

– А что если нам нанять вертолет? Я боюсь — ты после болезни...

– Зачем? Туда можно доехать на автобусе или на попутках. От Алма-Аты до селения Курменты вкруг гор всего триста километров. Из них лишь последние сорок километров — грунтовая дорога, остальные — асфальтовое шоссе. А от Курментов до Нижнего Кульсая несколько часов ходьбы. Еще есть Средний Кульсай и Верхний Кульсай. Я их все тебе покажу. Ты такой красотищи не видела. Нижний, конечно, самый красивый. Николай разводит в нем форелей для отдыхающих. У них там полное домашнее хозяйство, все свое: молоко, мясо, рыба, яйца. Сами пекут хлеб. Ты ела когда-нибудь домашний хлеб? Лакомство! Вот чтобы научилась печь хлеб, доить корову... Только овощи там не все вызревают и фрукты привозные, из долины. Ну и так за чем-нибудь приходится ездить на лошади в село.

– А вдруг они там уже не живут? — спросила Маша.

– Может быть и такое,— ответил Иван. — Отсюда много русских уезжает в Россию. Некоторые возвращаются обратно, не найдя там ничего хорошего для себя. Ладно, чего гадать — съездим и узнаем. Ну пойдем! А то расселись, как цыгане. — Он встал сам и подал руку Маше, вгляделся в ее лицо. — Больно было?

– Нет, не очень. Обидно...

Он поцеловал ее в щечку, на которой чуть виднелась розовая полоса, и в губы...

– Ваня, я давно хотела у тебя спросить: а как же секретное производство, куда имеешь доступ лишь ты один и куда ты должен регулярно наведываться?

– Могла бы не спрашивать,— на ходу отвечал Иван. — Чтобы я да не решил такой простой инженерной задачи!.. Производство работает, секреты надежно защищены. С этой стороны я не жду никаких сюрпризов. Меня беспокоит другое. Недавно я узнал, что институт и лично Барчука обхаживают наши зарубежные конкуренты. В свое время Феликс Евстратович запретил мне заниматься в рабочее время интересующей меня темой. Хотя сам не раз рылся в моем столе — больше некому — интересовался моими наработками. Теперь, наверное, локти кусает... Так вот, я не знаю точно: что ему известно? Знаю только, что немногое. Флягин, которого он наверняка примет обратно, информирован и того меньше... Ну да бог с ними!

4

Двое с рюкзаками, не считая собаки, медленно поднимались в гору. Взойдя на вершину, оба — и Маша, и Иван, уже бывавший здесь, — замерли завороженные. Перед ними простиралась водная гладь необыкновенной голубизны. Озеро протянулось на километр и имело извилистую береговую линию. Обступавшие его с двух сторон крутые горные склоны почти сплошь поросли тянь-шаньскими елями, на зеленом фоне которых выделялась роща голубых елей в верховье ущелья, прекрасная снаружи и мрачная и безжизненная внутри. Подойдя ближе, они с обрыва глянули в воду и изумились ее прозрачности: на многометровой глубине просматривался каждый камешек.

Среди прочих восторженных возгласов Маша призналась, что никогда не видела ничего подобного. Между тем Иван достал двенадцатикратный бинокль и навел его на холмистый берег в низовье ущелья, поросший идеально зеленой травой. На этой природной плотине, благодаря которой образовалось горное озеро, стоял обыкновенный сборно-щитовой дом, крытый шифером. Рядом возвышался деревянный столб, поддерживающий электрические провода. В некотором удалении находился еще один дом поменьше, обстроенный сараями и загонами для скота и птицы. В этот момент на его крыльце показался мужчина.

– А вот и Николай! — обрадованно сообщил Иван и передал бинокль Маше.

– И это так называемая правительственная дача? — разочарованно произнесла она, приставив окуляры к глазам.

– Не волнуйся, нас туда еще и не пустят. Может быть, придется купить казахскую юрту и в ней жить. Связалась с дикарем...

– Когда-нибудь я сделаю из тебя респектабельного господина. Если я не научу тебя, как надо жить, то кто тебя научит?

– Что ж, посмотрим, как тебе это удастся! Однако в качестве кого мне тебя представить? — Он сделал паузу. Затем с внезапным волнением, какого не ожидал от себя, сказал: — Маша, выходи за меня замуж.

На Кульсае Морозов занялся самым что ни на есть первобытным мужским ремеслом — охотой. Благо опыт кое-какой имелся. Охотился он на волков — злейших врагов местного скотоводческого населения. Ловил их капканами, шкуры сдавал и получал за них хорошие по здешним меркам деньги. Этим заработком он очень гордился.

Перед Новым годом счастливые супруги, заключившие пока что устный брачный союз, узнали, что у них будет ребенок. Это была главная причина, побудившая их в начале весны покинуть здешние края, гостеприимный дом, хозяева которого стали им как родные.

Сегодня уже мало кто помнит Морозова на Сахалине и даже в его родном Хабаровске, где больше известна другая фамилия — Лыков. Зато спросите любого чабана, пасущего свои отары на горных пастбищах Северного Тянь-Шаня, и он с восхищением поведает вам о русском Иване, добывшем за зиму восемьдесят трех волков.

2001