Над пропастью • Чужая жена

– Теперь я понял: ты как тот Шеф из «Бриллиантовой руки» — поместила в меня незаконно нажитый капитал, чтобы «за бугром» откопать клад и получить законные двадцать пять процентов!

– Я забочусь о нашем будущем,— сдержанно сказала Маша. — Надеюсь, тебе оно тоже не безразлично? А то мне иногда кажется, что ты такой же, как твой... как мой муж, что твои замыслы для тебя важнее, чем я.

Опровергая ее слова, он крепко стиснул ее в своих объятиях.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь.

– Ваня, ты не знаешь, что такое бизнес в России. Нам не будет покоя, и это будет уже не сон. Прошу тебя, уедем за границу! Ты продашь свое изобретение. Я уверена, тебе создадут там все условия для работы. У меня тоже есть специальность — настоящая, а не липовая. Я свободно говорю по-английски и по-французски.

– Я тоже знаю по-иностранному:

Кайда барасын с Пятачком —

Ульген, ульген секрет! —

пропел он, рассмешив серьезно настроенную Машу. — Так что если я уеду за границу, то в Казахстан, в Киргизию, в тянь-шаньские горы. Буду баранов пасти на природе, и какой природе! Никакой благословенной Америки не надо.

– Баранов тоже надо уметь пасти.

– Это точно! Вот я и буду постигать эту науку. Неужели не осилю? А если серьезно, то с какой стати я должен уезжать? Я земли своей не поганил. Пусть катятся те, кто ее разоряет, из-за кого застрелился директор нашего института, ученый с мировым именем. И вообще, тебе не кажется, что они там хорошо устроились? Деньги — им, благополучие и процветание — им, ученые мозги со всего мира, передовые идеи — им. Не слишком ли им жирно будет?

– Ваня, ты не на митинге. Поговорим о нас.

– Мы и так с тобой живем как за границей: ничто нас не касается. Нам хорошо, и ладно!

– Сейчас все так живут — и те, кому хорошо, и те, кому плохо.

– Но я — не все! — воскликнул Иван (Долли подняла голову, в недоумении глядя на него). — Судьба дает мне шанс сделать что-то серьезное в жизни, и я его использую! Вот только укрощу свою строптивую половину. — Он заглянул Маше в глаза, ища в них подтверждение того, что его дела еще не совсем пропащие.

– Это я дала тебе шанс! А ты — неблагодарная...

– Свинья,— подсказал Иван добродушно. — Ты вытащила меня из института, где я благополучно прозябал, соблазнив возможностью реализовать себя. И я благодарен тебе за это. Так будь же последовательной до конца!

Поняв, что никакие уговоры на него не действуют, Маша решилась на крайнее средство.

– Ты посчитал, сколько моих денег ты уже потратил? Тебе этого мало — теперь тебе нужны все мои деньги. Вдобавок я еще должна идти с протянутой рукой к человеку, который меня предал.

– Ты меня извини, Маша, но ты в жизни дня по-настоящему не работала, а заладила: «мои деньги»! Не стыдно?

Маша побледнела, но промолчала, сжав губы.

– Ты сбережешь свои деньги, если вложишь их в завод,— продолжал Иван. — Не нужно быть большим экономистом, чтобы понять, что все эти расплодившиеся банки, существующие за счет спекуляций, скоро полопаются, как мыльные пузыри. Поэтому, пока наш банкир не обанкротился, надо успеть содрать с паршивой овцы хоть шерсти клок. Может, мне самому стоит поговорить с ним? Кстати, как его звать-то? Все забываю у тебя спросить.

Она замкнулась в себе и не отвечала. Он нахмурился.

– Папка с расчетами лежит в столе, там же опытные образцы. Можешь их забрать себе. Но за сколько бы ты их ни продала, все равно продешевишь.

– Я знала, что этим кончится,— сказала Маша, все еще бледная после брошенного мимоходом в ее адрес обвинения, отвечая скорее на свои мысли, чем на его слова. — С тех пор как мы познакомились, я живу только для тебя. А ты не хочешь для меня даже... — она не договорила, порывисто встала и отошла, отвернувшись от него.

– Вот и повеселились и побуянили,— пробормотал Иван, удрученный ее несговорчивостью и страдая оттого, что вынужден причинять ей боль.

Немного погодя он поднялся с дивана, приблизился и встал у нее за спиной, не осмеливаясь прикасаться к кипятку и лишь оглаживая ее любящим взглядом.

– Я действительно кругом у тебя в долгу и, наверное, виноват перед тобой,— нарушил он молчание. — Но и ты тоже не права. Сравнила: кто я и кто ты!

– Вот как! — заинтересовалась она, обернулась и впилась в него взглядом. — И кто же я?

– Ты — мой идеал женщины. (Маша набирала в грудь воздуху, готовясь к гневной отповеди, но тут рот ее сам собой закрылся.) Помнишь, у Некрасова: «Коня на скаку остановит... Посмотрит — рублем подарит!» — Это про тебя!

– Не подлизывайся. Завтраки, обеды и ужины все равно теперь сам себе будешь готовить, раз я у тебя тунеядка.

– Ты — мое сокровище!

– Если ты насчет денег, то зря стараешься.

– Правда, сейчас ты похожа на ежика: снаружи колючки...

– А внутри мягкое тельце,— закончила Маша, смягчаясь и оттаивая на глазах и не в силах ничего с этим поделать. — И все-таки я не твой идеал: я не хочу совершать подвиги. Я хочу иметь нормальную семью и не бояться, что завтра с нами может что-то случиться.

– И я хочу того же,— подал голос Иван,— только у себя дома, а не на чужбине.

– Ты до сих пор не познакомил меня ни с одним из своих друзей,— выговаривала она. — Мы не ходим ни к кому в гости и не приглашаем гостей к себе. Живем действительно как на необитаемом острове. На чужбине так не живут...

– Ты же знаешь, я не хотел лишний раз привлекать внимание...

– Не знаю! Может, ты стыдишься меня. А может... надеешься вернуться к своей Ирине.

– Вот глупая! — изумился он.

– Тогда почему ты до сих пор не сделал мне предложение? — спросила она, потупив взгляд.

– Чтобы ты мне потом припомнила, на чьи деньги я покупал тебе свадебный подарок? Да, я стыжусь, но не тебя, а себя, вернее, своего положения, отчасти и поэтому скрываю его. Кто я такой, чтобы делать тебе предложение? Безденежный, бездомный, а теперь еще и безработный альфонс, вот кто я такой. Барчук знал тебя как простую лаборантку, и то считал, что я тебе не ровня. Людям не объяснишь, что у нас любовь, что все это время, за исключением последних нескольких дней, я работал по десять-двенадцать часов в сутки, без выходных, и не хотел рубля потратить на себя лично — тебе приходилось заставлять меня купить какую-нибудь мелочь, чтобы я не бегал каждый раз к себе на квартиру, то есть не к себе, а к Ирине, потому что ты, наверное, думала, что я искал повод, чтобы повидаться с ней.

Маша слушала давно назревшие откровения, не поднимая головы.

– За границу не поеду,— упрямо повторил он. — Разве только в свадебный круиз, и то если заработаю деньги на две путевки. Решайся. Или ты разоришься, или я разбогатею. И то и другое — выход из положения, потому что уравнивает нас. А так долго продолжаться не может. Я вышел из творческого запоя, и теперь мне нечем оправдывать свое альфонство даже перед самим собой.

– Мы с тобой мыслим разными категориями,— резюмировала Маша. Приступ отчаяния у нее прошел, она постепенно успокаивалась, примирившись с неизбежным.

– Поэтому ты Машка, а я Ванька!

– Я не Машка. — Она обняла его и склонила голову к его плечу.

– Машенька,— сказал он почти извиняющимся голосом,— лично я не против разномыслия, но я против косоглазия: когда я смотрю в одну сторону, а ты в другую.

Прижатый к нему живот ее дрогнул от спазм.

– Нет, это я смотрю в одну сторону, а ты в другую!

– Не будь я хорошо воспитан, я бы сказал: «До чего сварливая баба!» — Он успел увернуться от размашистого шлепка и проворно зашел за кресло. — И драчунья к тому же!

Побегав вокруг кресла на радость собаке и Ивану и так и не догнав последнего, Маша села в углу дивана и стала смотреть в телевизор. Через минуту Морозов пошел сдаваться.

Со словами: «Лежачего не бьют!» — он вытянулся на диване и положил голову Маше на колени. Она замахнулась на него, он зажмурился в притворном испуге. Она легонечко стукнула его по лбу.

Потом он смотрел снизу вверх в ее прекрасные серые глаза, а она гладила его мягкой ладонью — возможно, последний раз.

Ночью Морозова разбудили странные звуки. Сквозь дрему он узнал знакомые всхлипывания, открыл глаза и приподнялся на локте. Маша лежала на боку, спиной к нему, не шевелясь и не издавая ни звука. Он шепотом окликнул ее, подождал, решил, что ему померещилось, поправил на ней одеяло и спокойно уснул.

2

Морозов находился в лаборатории, на втором этаже, когда, ближе к обеду, в прихожей раздался звонок, проведенный от калитки. Он посмотрел в окно: за воротами стояли две шикарные иномарки с тонированными стеклами. И хотя среди них не было черного джипа, у Ивана мгновенно подскочил пульс: «Опять!..»

Возле машин топтались трое, четвертый заглядывал во двор дома напротив, пятый направлялся в обход участка со стороны реки, да высокие ворота скрывали звонившего или звонивших. Отличный сторож Долли на этот раз почему-то не лаяла, а, прильнув носом к щели, виляла обрубком хвоста, предательница. Затем Морозов увидел Машу в наброшенной на плечи шубке: переговорила по домофону и тоже признала своих? Чужим она бы не пошла открывать, не посоветовавшись с ним.

Он схватил драгоценную папку, ища, куда бы ее спрятать. Не завел сейфа, не оборудовал тайника — понадеялся на конспирацию... Так и не найдя надежного места, он сунул папку за пояс и прикрыл свитером: живот заметно выпирал, топорщились углы. Тогда он спрятал ее на спине, запер комнату на ключ — так он поступал всякий раз, когда в доме ожидались посторонние,— и поспешил вниз.

Маша вернулась в дом в сопровождении молодого человека, увидеть которого Иван ожидал меньше всего. Мужчины — оба крутолобые, красногубые, с низко посаженными черными бровями и одинаково пристальным взглядом — молча смотрели друг на друга.

– Ну, здравствуй! — гость шагнул к Ивану, и они по-братски обнялись.

– Как ты меня разыскал? — спросил Иван, растроганный нежданной встречей и совершенно позабывший все свои прошлые обиды. — Что там за люди?

Павел вопросительно взглянул на Машу.

– Ваня, знакомься,— сказала она. — Президент финансово-промышленной корпорации «Лидер» господин Морозов.

– Тогда разреши и мне тебя представить. Иван, познакомься: госпожа Дерябина, моя законная жена. — Павел прошелся по комнате, глянул в окно на заснеженный амурский простор. — А вы недурно устроились. Кстати, здесь совсем недалеко наш дом. Пацанами мы ходили сюда рыбачить. Помнишь, как у тебя сорвался здоровенный сазан? У тебя тогда вид был точно такой же, как сейчас.

– Но почему ты Дерябина, а не Морозова? — спросил наконец Иван.

– Ваня, я никогда тебе не рассказывала... — сказала Маша, заметно волнуясь. — Когда мы поженились, он уговорил меня сохранить девичью фамилию и возглавить его крошечную фирму, формально конечно, объяснив это тем, что Павлику Морозову трудно рассчитывать на успех в постсоветском обществе. Надо знать Москву с ее нравами, чтобы понять его расчет. Дело в том, что мой дядя — тот самый Дерябин, о котором ты слышал. Одна его фамилия, представленная в моем лице, открывала Павлу двери многих столичных кабинетов, так что его дела сразу пошли в гору даже при том, что он не заручался никакой поддержкой со стороны дяди Миши, который поначалу сдержанно относился к новоявленному племяннику. Это потом уже они нашли общий язык, в результате чего Павел совершил головокружительную карьеру, в тридцать лет став владельцем ряда крупных фирм. Дядя Миша видел его насквозь и сразу потребовал, чтобы я имела равную долю в бизнесе. Наверное, благодаря этой мере наш брак просуществовал пять лет. Остальное ты знаешь. Хотя я скрыла от тебя, что в то время, когда я собиралась с духом, чтобы расстаться с ним, неожиданно на него было совершено покушение, к счастью неудавшееся, но испугавшее нас всех. На другой день я случайно подслушала его разговор с заместителем. Они говорили о тебе, Ваня, и, как я поняла, Иноходцев предлагал использовать тебя в качестве двойника до тех пор, пока они не вычислят организаторов покушения и не уладят дело. Иноходцеву, конечно, плевать было на вас обоих, он трясся за свое личное кресло. Павел не захотел спасать свою шкуру ценой жизни собственного брата. Но меня возмутило, как он вообще мог позволить Иноходцеву предлагать ему такую подлость! Я никогда раньше не слышала, что у него есть брат, он вообще мало о себе рассказывал. Не знаю почему, но мне ужасно захотелось слетать на Дальний Восток, чтобы посмотреть на тебя собственными глазами. В аэропорту я заметила Иноходцева, проходящего регистрацию на тот же рейс. Я вернулась, чтобы сказать мужу, что я в курсе всего, и потребовать у него объяснений. Увидеть его я смогла только на следующий день. Он при мне по телефону разыскал своего зама и приказал ему прекратить самодеятельность. Но я не верю, чтобы Иноходцев действовал без его ведома. Ему нужен был новый зицпредседатель. Кому он еще мог довериться, как не тебе? Только он не очень, видно, надеялся, что ты будешь, как я, беспрекословно исполнять его волю. А тут еще я вмешалась... После этой истории я окончательно решилась на разрыв с мужем...

– Найдя ему замену в виде брата-близнеца,— вставил молчавший все это время Павел. — Ты по-прежнему меня любишь, только пытаешься обмануть всех троих: и себя, и меня, и его.

Маша внимательно выслушала его и склонила голову, словно задумавшись над правотой его слов.

– Поначалу я действительно видела в нем лишь твои внешние черты. Да что я — Долли и та обманулась: приученная не брать еду из чужих рук, из Ваниных она преспокойно взяла. Первое время, разговаривай мы чаще, я запросто могла забыться и назвать Ваню твоим именем. Но постепенно я присматривалась, прислушивалась: то же лицо, тот же голос, а слова и поступки другие — лучше, добрее, благороднее...

– И ты вызвала меня, чтобы рассказать об этом? — Павел начал злиться, это было заметно по его сжатым губам и отсутствию улыбки на обычно не унывающем лице. — Ну что ж, я оценил твой порыв. А вот он, боюсь, не оценит. Погляди, как он смотрит на тебя. Думаешь, ты ему нужна будешь после этого? Ванька всегда был гордым и бескомпромиссным. Он мне, родному брату, не простил мальчишеского легкомыслия, а уж тебе и подавно не простит твой обман. Не думаю, чтобы ты не понимала этого. Для чего же, спрашивается, эта сцена с признанием, вернее — для кого?

– Ты этого не поймешь, потому что для тебя не существует другого мерила, кроме личной выгоды. Да, возможно, я своими руками загубила свое счастье. Я позвонила тебе позавчера и после всю ночь проревела. А вызвала я тебя сюда как делового партнера, чтобы внести коррективы в наш общий бизнес, потому что я хочу, чтобы отныне Ваня принимал в нем самое активное участие. В противном случае мы разделим наши капиталы, и ты лишишься контрольного пакета. И чтобы у твоего зама больше не возникали уголовные мыслишки, предупреждаю: твоей карьере в одночасье придет конец, если со мной или с Ваней что-нибудь случится.

– Во-первых, я советую тебе сменить тон и быть со мной поласковей, хотя бы как с деловым партнером. Во-вторых, в случае раздела капитала ты потеряешь не меньше, чем я.

– Я потеряю доходы, а ты, кроме этого, потеряешь власть!

– В-третьих,— будто не слыша ее, продолжал Павел,— в чем именно, по-твоему, должно заключаться его участие? (Он не глядя кивнул в сторону брата.)

– Ваня талантливый ученый. Ты хоть знаешь об этом?

– Что ученый, знаю. Что талантливый... — Он повернулся и начальственно посмотрел на Ивана. — Последняя твоя должность, кажется, младший научный сотрудник?

Присутствуя при разговоре близких ему людей и чувствуя себя при этом в буквальном смысле бедным родственником, Иван смотрел на них, будто первый раз их видел. Он действительно впервые наблюдал Машу такой сосредоточенной и отчаянно-воинственной. Павел внешне держался гораздо свободнее, даром что в гостях. Благодаря ему получив возможность вставить слово, Иван сказал:

– Спасибо, что заметил меня. А то вы так деловито обсуждаете...

– Извини, Ваня... — смутилась Маша.

– Ну, что я тебе говорил? — торжествующе кивнул на брата Павел, обращаясь к бывшей жене. — С Ванькой такие номера не проходят!

– Маша, надо бы накормить гостя,— сдержанно добавил Иван.

– Спасибо, братцы, но есть я не хочу. — Павел расслабился и зевнул. — Спать хочу — сил нет! В самолете всего два часа подремал.

Маша встала и вышла из гостиной.

– Она что же, сама готовит-убирает? — спросил Павел, проводив ее взглядом. — Да-а... Она здорово изменилась с тех пор, как переметнулась к тебе. Вот мы с тобой и квиты!

– Если не считать, что я ни сном ни духом...

– Да я тебя не осуждаю. Понимаю: ее идея, она тебя окрутила. Думаю, это не стоило ей большого труда. Ты всегда был теленок с женщинами. Извини, конечно. Вдобавок тебя бросила жена, как мне потом доложили. Я ведь взял Марию восемнадцатилетней девчонкой... Ладно, не хмурься! Уж лучше ты, чем кто-то другой. Так ты действительно хочешь заняться бизнесом? Зачем тебе это? Ты, по-моему, и так неплохо устроился и без этих хлопот.

Вернулась Маша.

– Твоя комната в конце коридора, направо. Там же найдешь туалет и ванную.

– В машине мои люди... Их можно разместить?

– Если ты боишься, что тебя в этом доме могут убить, езжай в гостиницу.

– Ну, нет так нет! — с легкостью согласился Павел. Он переговорил по рации и затем ушел отдыхать.

Иван с Машей молча сидели. Чем дольше длилось тягостное молчание, тем лицо у нее все больше каменело и покрывалось бледностью, как когда-то в лаборатории, когда она всерьез испугалась, что может потерять его.

– Прости меня...

Он не реагировал.

Наконец она встала и направилась из комнаты. Только тогда он очнулся, окликнул ее, подошел и молча обнял сзади. Она вцепилась в его руку, и у нее брызнули слезы из глаз. Он поцеловал ее в висок, да так и застыл, прижавшись щекой к ее щеке.

– Я все время боялась, что однажды все раскроется, ты узнаешь, кто я такая, и еще неизвестно, как отнесешься ко мне после этого.

– Все это так неожиданно... Вы меня когда-нибудь прикончите своими сюрпризами.

Маша вытерла слезы и улыбнулась; теперь, когда все было позади, она опять могла улыбаться.

– Хорошо еще, не сжег назло врагам,— добавил вдруг Иван, вынимая из-под одежды свое сокровище.

Маша с удивлением поглядела на папку и с укором — на него.

– Подъезжает свора молодчиков, Долли виляет задом от радости, ты спешишь навстречу,— оправдывался он, угадав ее мысль,— я не знал, что и думать. Куда ее положить?

Догадливая Маша взяла из его рук папку и сунула в первый попавшийся ящик шкафа. Отношения быстро были восстановлены.

– Ты мне очень понравилась, когда говорила с ним. Но Пашка!.. Не зря он не объявлялся столько времени: знал, что я его не одобрю. Теперь я с него не слезу, пока не получу нужную сумму.

– Ты собираешься посвящать его в свои планы? — спросила Маша.

– Зачем? Он подумает, что я фантаст, малонаучный к тому же.

– Он захочет узнать, на что пойдут деньги.

– На создание современного завода микроэлектроники. В подробности вдаваться не будем, и насчет изобретения лучше помалкивать. До поры до времени о нем никто не должен знать.

– Я знаю.

– Вот и плохо, что знаешь,— серьезно заметил он.

– Ты мне не доверяешь? — опять насторожилась она и даже слегка отстранилась от него.

– Просто много будешь знать — скоро состаришься. А зачем мне нужна старая всезнающая жена? — Он вновь притянул ее к себе и поцеловал в нежные губы. — Молодая и глупая лучше!

– Сам ты старый глупый муж! — обругала она его смягчившимся голосом.

– Я тебе сейчас покажу, какой я старый! — Он повалил ее на диванный плюш, возбуждаясь от первого же прикосновения к ее гибкому, упругому телу.

– Ваня, сумасшедший! — улыбалась она, млея в его объятиях. — Ну не здесь же...

3

Вечером отдохнувший Павел проницательно взглянул на счастливую Машу и больше не поднимал вопроса о том, кого из братьев она любит и нужна ли она гордому и бескомпромиссному Ваньке.

Маша накрыла стол и удалилась, оставив мужчин одних. За ужином, как полагается, распечатали пол-литра, опрокинули по стопке — за встречу, принялись за горячее. Ели молча. Пока гость отдыхал, у Ивана накопилось много вопросов к нему, а теперь он вдруг понял, что не хочет ни о чем расспрашивать, дабы не портить настроения ни себе, ни ему. Что касается Павла, то он понимал, что неприятного разговора не избежать, но был спокоен и уверен в себе, как человек, который ни в чем и ни в ком не нуждается, и напротив — в котором нуждаются.

– Ну так как — не возражаешь, если твой брат тоже займется предпринимательством? — спросил Иван, продолжая начатый Машей разговор.

– Ты мне объясни, чего тебе не хватает? Живешь как у Христа за пазухой!

– Значит, не хватает... Ты не увиливай и отвечай на вопрос.

– Занимайся чем хочешь!

Иван вздохнул и больше не церемонился.

– Мне нужны деньги и поддержка на первое время.

– Это твои проблемы. — Павел съел последний пельмень, отодвинул пустую тарелку, вытер салфеткой рот и, облокотясь, в упор посмотрел на брата. — Я, между прочим, всего добился сам и никогда никого ни о чем не просил.

– Верно: ты брал без спросу.

Секунду Павел вопросительно смотрел на него, а уже в следующую секунду уверенно отбивался:

– Я у тебя взял пять тысяч рублей, а вернул без малого миллион долларов, почти двести долларов за каждый рубль. Даже при тогдашнем официальном курсе — 60 копеек за доллар — ты получил в 120 раз больше. По-моему, это было неплохое вложение капитала!

– Ты забыл посчитать проценты и проценты на проценты. Если брать в среднем 100 процентов годовых,— а это еще по-божески, ваши коммерческие банки драли и больше,— 5 тысяч рублей, взятых в 90-м году, вырастают до 10 тысяч в 91-м, 20 тысяч — в 92-м, 40 тысяч — в 93-м, 80 тысяч — в 94-м, 160 тысяч — в 95-м и, наконец, 320 тысяч рублей — в прошлом, 96-м году. По предложенному тобой курсу 60 копеек за доллар это составляет больше полумиллиона долларов.

Павел не выдержал и засмеялся.

– И даже так ты не внакладе, потому что получил от меня в два раза больше.

– Это ты так считаешь,— невозмутимо отвечал Иван. — А теперь послушай, как я считаю. Чтобы скопить эти пять тысяч рублей, я четыре года откладывал на книжку третью часть своего заработка. Следовательно, ты присвоил третью часть моего четырехлетнего труда. Каков твой доход за последние четыре года? Раздели эту сумму на три части и одну часть одолжи мне. А я тебе взамен дам письменное обещание, как ты мне когда-то, что верну деньги с процентами, и даже заверю нотариально. По-моему, это будет справедливо, хотя нельзя, конечно, сравнивать мой труд на благо Родины с твоим...

Павел бросил на него внимательный взгляд.

– А что касается долларов, о которых ты тут говорил,— продолжал Иван,— чьи они, я не берусь судить, но их дала мне Маша, а не ты.

Павел скривил губы и притворно вздохнул:

– От всех только и слышу: «Дай! Дай!» Хоть бы один сказал: «На!» «Спасибо» и то не дождешься. Был один идеалист-бессребреник, и того не узнаю. С каких пор ты стал таким меркантильным?

– С тех пор как узнал, что ты стал мироедом.

– Ты эти разговоры брось! — возвысил голос Павел, высокомерно задрав подбородок.

– Что так? — усмехнулся Иван, отметив быстроту реакции и то, как скоро тот вжился в свою важную роль.

– Сказано — всё! — И, сбавив тон до нормального, важный гость добавил: — Я к этому не привык.

Иван хотел сказать: «Привыкай», но смолчал, не желая после стольких лет разлуки сразу же обострять отношения. Однако хмурая тень легла на его лицо, и ему на какое-то время расхотелось продолжать беседу. Павел почувствовал перемену в его настроении и снисходительно пожурил:

– Некрасиво у тебя получается, как в том кино: бая собакой называешь, а сам баем хочешь стать.

В возникшей затем паузе он наполнил водкой хрустальные рюмки и взял свою.

– Не будем ссориться. Давай лучше помянем мамку.

Оба склонили лобастые головы, молча выпили, молча закусили.

– За могилкой ухаживаешь?

Иван не ответил.

– Хочу заказать памятник,— продолжал Павел,— в виде скульптуры. Может, займешься? Расходы я оплачу.

Иван хмуро молчал.

– Из аэропорта ехал — завернул на кладбище,— признался Павел,— а могилу найти не смог.

– Завтра съездим,— коротко сказал Иван.

Павел вздохнул.

– Завтра не получится — я улетаю ночным рейсом. — Взглянул на брата, и в голосе зазвучали-таки виноватые нотки: — Думаешь, мне не хочется пожить здесь хотя бы неделю, сходить на Амур, посидеть над лункой? С тобой сколько лет не виделись, а ты, я вижу, изменился. Первый же отпуск проведем вместе, обещаю! А сейчас не могу — дела.

Вернулась Маша, заглянула в чайник, долила воды и поставила кипятить.

– Ну, раз ты такой деловой и у нас так мало времени... — сказал оттаявший в ее присутствии Иван, упорно возвращаясь к главной теме. — Знаешь, кто самый богатый человек в мире и на чем он разбогател? Я решил пойти по его стопам, о чем все уши Маше прожужжал. Мне нужен небольшой заводик — на пятьсот, максимум на тысячу рабочих мест, оборудованный по последнему слову науки и техники. Кредит на общих условиях под гарантию моего слова — вот все, о чем я прошу.

Павел откинулся на спинку стула, вытянул под столом ноги и уперся взглядом в скатерть, якобы задумавшись. Мыслительный процесс этот затягивался, выводя из себя гордого просителя.

– Как тебе не стыдно! — не выдержала Маша, убиравшая пустые тарелки со стола. — Ваня ведь не чужой тебе. Почему ты не хочешь ему помочь?

Иван мысленно поблагодарил ее за своевременное и решительное вмешательство, без которого разговор мог зайти неизвестно куда и закончиться неизвестно чем. В то же время он испытывал унижение оттого, что нуждается в поддержке против собственного брата.

– Ты же знаешь, без Михаила Яковлевича я не могу решить такой вопрос,— заявил в оправдание Павел.

– Знаю. Поэтому ты нынче же перечислишь деньги на разработку проекта и после, со всеми цифрами, пойдешь к нему. Если надо будет, то и я пойду с тобой.

– Бизнеса вы не наладите,— убежденно заявил Павел,— не те времена! Только растранжирите не вами нажитое.

– Авось не растранжирим! Ваня не глупее тебя. Какой-никакой опыт у меня есть. Связи, поддержка — все это у нас будет — в твоем лице. После того как ты вложишь деньги, ты вынужден будешь их опекать. А ты их вложишь!

Павел вдруг широко улыбнулся.

– С такой наглостью можно многого добиться! Прямо за горло взяли. Оба. — Он перестал улыбаться и хлопнул себя по колену, как бы подводя итог. — Ладно, уговорили! Деньги на разработку проекта я перечислю. А там видно будет.

Спустя час подвыпившие братья сидели рядышком, и один клялся другому, обняв его за плечо:

– Не слушай, братуха, что она по глупости болтает. Не хотел я тебя подставлять — и в мыслях не было. Что струсил малость, это правда. Уж если за кого-то взялись — добьют, это точно. Но теперь все нормально, все улажено. Не лез бы ты в это дерьмо. Проживи жизнь спокойно. Занимайся своей наукой, ходи на рыбалку, нарожайте детей.

– Ты же знаешь, если я что-то задумал...

– То ты шары на лоб — и прешь, как бык на красный цвет. — Павел кивнул головой: — Знаю! Неужели жизнь не научила тебя благоразумию?

– А тебя? — переадресовал вопрос Иван, с укоризной косясь на брата. — Зачем тебе богатство с завистью и интригами в придачу? Для каких таких целей?

– Я — другое дело,— возразил Павел. — Настоящего ученого из меня бы все равно не получилось: у меня нет твоей самоотверженности и твоего аскетизма. Для меня занятие бизнесом — это единственный способ, не отказывая себе ни в чем, быть кем-то в этой жизни.

– Где же «не отказывая», если даже могилу матери посетить у тебя времени нет? Про рыбалку я уже не говорю.

– Да, времени не хватает,— согласился Павел. — Кстати, сколько там натикало? Пора собираться! Ну давай — на посошок.

– Важно быть не кем-то, а самим собой,— напутствовал его Иван моралистской фразой. — Дать тебе Грибоедова почитать в дорогу? Монолог Чацкого «А судьи кто?» Помнишь, в школе учили наизусть? Я тогда не понимал: почему две комедии — «Ревизор» и «Горе от ума» — называют не иначе как бессмертными? Лучше бы я так и прожил в неведении...

4

– Молодые козлята повалили старого козла! — торжествовал семилетний Федя, оседлав правую руку Ивана; с левой рукой отчаянно боролся пятилетний Витя.

Взрослые засмеялись, захихикали. Дети оглянулись на них, но вряд ли поняли, что их так развеселило.

– Почему дверь на лестницу заперта? — пытал Федя. — Отвечай!

– Вас ис дас? — юлил положенный на лопатки Иван. — Моя твоя не понимает.

– Врешь! Понимаешь!

– Это что еще за разговоры? — согнав с лица улыбку, строго одернула Алина. — Ваня, они тебе еще не надоели? Федя, Витя! Оставьте дядю Ваню в покое, вы его совсем замучили.

Иван потрепыхался для вида и взмолился:

– Сдаюсь!

Благородный Федя сразу отпустил его и осадил вошедшего в азарт младшего брата:

– Все, отпусти его! Он сдался.

Наигравшись с детьми, Морозов решил наконец заняться их родителями. Он подсел к маленькому столику, накрытому в гостиной, под которым выстроились полдюжины пустых бутылок из-под пива (он пожаловался Маше: «Пока со всеми договорюсь — алкоголиком стану», после чего решено было крепкие спиртные напитки заменить пивом).

– Так говоришь, участок твой простаивает? — начал он издалека.

– Второй месяц,— отозвался долговязый, немного флегматичный Антон Лыков. — Заказчик не перечисляет деньги. Топливо приобретать и то не на что. А у меня один бульдозер «камацу» за смену сжирает семьсот литров соляры. Сейчас я в бессрочном отпуске.

– Зато дети стали привыкать к отцу,— заметила Алина — изящная женщина с тонкими чертами лица. — Да и я устала от его командировок: по полмесяца, по месяцу одна без мужа...

– Я бы не смогла! — вырвалось из уст Маши.

Иван обнял ее одной рукой и притянул к себе. Они сидели рядышком, как жених и невеста. Она поминутно поворачивала голову и влюбленно глядела на него, а когда он баловался с детьми — не сводила с него глаз, забывая развлекать гостей. Кстати, после того как Иван рассказал им о своем брате, опустив подробности и скрыв, что Маша — его бывшая жена (со временем сами обо всем догадаются, а не догадаются — и не надо), у них должно было сложиться мнение, что все здесь принадлежит ему, а вовсе не Маше, которая подцепила богатенького буратино и не может прийти в себя от счастья.

– Зарплату задерживают,— продолжал рассказывать Антон,— паек уже забыл когда получал. В столовых последние два раза был и оба раза — отравление (мужики просто пробегали ночь). Питался всухомятку. Желудок болел от начала и до конца смены. Домой вернулся — все как рукой сняло.

– Так и язву себе наживешь,— сочувственно укорила Маша, сама не так давно страдавшая желудочными болями, хоть и по другой причине.

– По-моему, тебе надо бросать свою мехколонну,— заключил Иван.

– По-моему, тоже,— соглашался Лыков.

– И искать работу в черте города.

– Что я и делаю: у меня ведь нет богатых родственников. В мостоотряде предлагают место неосвобожденного бригадира на реконструкции амурского моста.

– Попросту рабочего,— уточнил Морозов.

– Я не боюсь взяться за лопату, тем более что ничего другого не остается.

– А как ты смотришь на то, чтобы уйти на лопату попозже и не с должности прораба, а с должности, скажем, заместителя директора по строительству? По-моему, это было бы гораздо эффектнее!

– Дело не в названии,— спокойно ответил Антон. — Мой строительный участок крупнее любой городской стройки. И если в городе начальников — как собак нерезаных, то там я один и до ближайшего руководства — две тысячи километров. Это хорошо — не мешают работать, но и тяжело, потому что я там и прораб, и снабженец, и завхоз, и нянька — всего не перечислишь, и еще вдобавок на мне вся работа с заказчиком.

– Убедил! Будешь вице-президентом. Такая должность тебя устроит?

– Вице-президентом чего? — спросила Алина, подавшись вперед и устремив на Ивана заинтересованный взгляд. Надо сказать, что давнишний друг ее мужа, большой приятель ее детей и ее частый собеседник никогда еще не пользовался у нее такой подчеркнутой благосклонностью, как сегодня, когда, покончив с конспирацией, предстал в своем новом качестве.

– Вице-президентом солидной в будущем фирмы, находящейся сейчас в стадии организации,— ответил Иван. — Предприятие будет заниматься производством микроэлектроники. Но пусть это тебя не смущает. Для высококлассного специалиста, да еще такого ответственного и самостоятельного, работа всегда найдется.

– А кто организатор этой солидной в будущем фирмы? — поинтересовался Лыков.

– Твой покорный слуга.

– А-а... Понятно! Нет, в твоей фирме меня никакая должность не устроит. Если б организатором был твой брат, тогда бы я еще подумал.

– Если б организатором был мой брат, тебе не о чем было бы думать,— заметил уязвленный Морозов. — А чем я, по-твоему, плох?

– Наоборот — ты слишком хороший для такого грязного дела, как занятие бизнесом на просторах матушки-России,— пояснил Лыков.

Иван с Машей переглянулись. «Что я тебе говорила? — читалось в ее взгляде. — Как видишь, не я одна так думаю!» В его взгляде застыло упрямство.

– Впрочем,— продолжал Антон,— с тех пор как мы виделись последний раз, твоя жизнь круто изменилась. Может быть, и сам ты изменился? Как бы там ни было, но в рыночных отношениях ты человек девственный. Вряд ли у тебя что-то получится.

– Ты не первый говоришь мне об этом. В конце концов, я ведь не один. Павел дает мне деньги, ну и, разумеется, будет всячески поддерживать. Вот Маша, моя верная помощница, работала в коммерческих структурах с самого их появления; можно сказать, ветеран капиталистического труда. Не смотри, что она молодая. Наконец, ты — опытный руководитель-производственник, давно лишившийся социалистической невинности. Единственное, мне бы не хотелось проверять на тебе поговорку о том, что где начинаются деньги, там кончается дружба. Маша говорит, что, конечно, проще нанять чужих — их не так стыдно эксплуатировать. Мол, все так и поступают. Но на главные должности все-таки ставят своих, которым доверяют. Предложи, говорит, ему хороший оклад, а еще лучше — процент от выполненных работ, и вот увидишь — он не обидится. Не обидишься?

Лыков с интересом посмотрел на Машу: она сидела красная, и все же по ее лицу видно было, что трепка Ивану не грозит,— и Антон впервые за этот вечер позавидовал ему.

– Процент? — переспросил он, задумчиво поглаживая окладистую русую бородку, делающую его похожим на геолога-романтика из старых фильмов.

– Процент — в смысле часть, а сколько должно быть этих процентов: два, три, пять,— я не знаю, скорее всего нисколько, потому что строительства в чистом виде, наверное, не будет — слишком это долгая история. Проще арендовать или выкупить готовое производственное здание или пару зданий, что-то, может быть, перепланировать, перестроить. Этим ты и займешься: составишь список всех мало-мальски пригодных строений площадью не менее пяти тысяч квадратных метров, сдающихся в аренду или выставляющихся на торги, потом вместе будем выбирать. А я займусь спецификацией оборудования. Потом ты подыщешь проектную контору соответствующего профиля, и мы заключим договор на проектирование завода с привязкой его к существующему зданию.

– А если не найдется подходящего здания? — спросил Антон, исподволь начиная вникать в суть дела.

– Тогда придется строить самим. Тебе, как профессиональному строителю, это конечно же было бы на руку. Но мне бы этого не хотелось: лишние деньги, а главное, время... В общем, работа организационная, как ее измерять — я не знаю. Давай исходить из твоей теперешней зарплаты. Сколько ты получаешь?

– Два с половиной миллиона,— ответила Алина за мужа.

– Меньше,— поправил тот,— столько я получил всего один раз. В среднем в месяц у меня выходит где-то два миллиона «деревянных».

– Или триста пятьдесят долларов,— сосчитал в уме Иван. — Я буду платить тебе пятьсот.

– Мало,— как бы сама себе заметила Маша, посмотрела на Ивана и пояснила: — Все-таки это твой заместитель — твоя правая рука.

– Да, наверное, ты будешь самым низкооплачиваемым вице-президентом,— согласился Иван. — В Москве, я слышал, обыкновенные прорабы получают до тысячи долларов в месяц. Я такой суммы предложить не могу даже тебе. Пока. Потому что деньги взяты в кредит, который мне еще предстоит возвращать.

– Это твои проблемы,— тихо возразила Маша,— и они никого не волнуют. Твои сотрудники не обязаны входить в твое положение, наоборот — это ты должен входить в их положение, если хочешь, чтобы они держались за место.

Первым желанием Морозова было — начать спорить. Но, дослушав до конца, он, похоже, задумался над ее словами.

– Жаль, что не Маша руководит делами,— посетовал Антон, испытывающий все больший интерес к рассудительной не по годам Ивановой подружке. — Такой шеф меня бы больше устроил!

– Я соглашалась возглавить фирму,— со снисходительной улыбкой ответила Маша, понимая, что слова ее покажутся кокетством,— но Ваня не захотел подвергать меня риску, потому что в отечественном списке опасных профессий «руководитель предприятия» занимает не последнее место.

– Да-а... — нахмурился Антон. — Уж лучше встать на лопату, чем стать мишенью!

– Ни с того ни с сего никто мишенью не становится,— вмешался Морозов, видя, что и Алину начинают одолевать сомнения,— и это больше касается меня, чем вас. Покровитель (или, как сейчас говорят, «крыша») у меня есть; конкурировать будем только с зарубежными фирмами. Дела будем вести честно или не будем вести вообще. Просто надо соблюдать элементарную осторожность, быть разборчивым в связях и поменьше трепаться.

– То-то тебя не было видно столько времени,— усмехнулся Антон, развалясь в кресле и выставив острые коленки. — Сидел, наверное, в своей богатой норе и дрожал, как премудрый пискарь. Не беспокоят вас здесь? — полюбопытствовал он, обращаясь к хозяйке.

– Наоборот, здесь очень тихо: ни тебе соседей над головой или за стеной, ни вечно гудящих машин под окнами,— с притворной наивностью ответила Маша; когда-то она вот так же укрощала своего Ваню, но если в него она была влюблена уже тогда, то его дерзкому другу повезло меньше... — Соседи по улице в основном пенсионеры, живут мирно, не скандалят, гадостей друг другу не делают. Мы к ним относимся с уважением, и они с нами вежливы. Если им что-то и не нравится в нас, то они воспитанно помалкивают об этом.

Опустив веки с длинными ресницами, она рассеянно крутила поясок своего нового вечернего платья, купленного еще в прошлом году, но впервые надетого только сегодня. Затем посмотрела Лыкову прямо в глаза. Тот подобрался и сел ровно.

– Да, тишина здесь... — сконфуженно пробормотал он.

– Ну, так как,— нетерпеливо перебил его Иван,— согласен быть моим заместителем? Если сомневаешься, поработай без оформления, пока ты в отпуске. А не понравится — отказаться всегда успеешь. Давай решай, время дорого — жизнь одна, а успеть надо много. Мне одному не разорваться, а связываться с кем попало я не хочу.

– Ваня, ты неправильно ведешь переговоры,— вновь ласково сделала замечание Маша,— слишком эмоционально: то уговариваешь, то начинаешь требовать. Ты изложил ему свои условия, и пусть он теперь сам думает и решает. А то ты сейчас похож на униженного просителя, а не на главу солидной фирмы.

– Ну, извини! — Иван откинулся на спинку дивана и растянул в улыбке пухлые и красные, как у ребенка, губы. — Не научился надувать щеки. Научусь, дай время!

– Надувать щеки! — потешно передразнил маленький Витя, подойдя к столику. — Папа, я хочу еще рыбку!

Антон очистил сушеную корюшку от тонкой шкурки, отделил твердое янтарное мясо от костей и дал младшему сыну.

– И мне! — раздалось с другого боку.

– Федя, ты мог бы и сам себе почистить,— сделала замечание Алина,— ты же уже большой.

Старшее чадо молча дождалось своей доли и отошло довольное.

Больше в этот вечер о делах не говорили. Зато ели фаршированного фазана, пойманного Иваном недалеко от дома и умело приготовленного Машей; танцевали. И только когда провожали Лыковых до их старенького «москвича», Маша сделала очередное критическое замечание в адрес своего взрослого воспитанника:

– Кстати, Ваня, если ты хочешь добиться успеха в бизнесе, тебе надо обновить свой гардероб. Вот эти твои ботинки...

– А что? — Морозов картинно поглядел на свои ноги. — Отличные ботинки из натуральной кожи, двадцать шесть рублей пара. Маде ин Биробиджан. Правда, обшарпанные немного, ведь они ровесники демократической России. Я приобрел их в девяносто первом году, осенью, когда в обувных магазинах ничего не оставалось, кроме резиновых калош, тряпочных домашних тапочек и вот этих ботинок, потому что слава Биробиджанской обувной фабрики оказалась страшнее дефицита и ожидаемой либерализации цен. А вот я не испугался и до сих пор горжусь своей покупкой. Я за третий квартал тогда заработал почти три тысячи рублей чистыми и мог купить больше сотни таких пар! Сейчас бы открыл обувную лавку...

– Если б вы знали, как я устала бороться с его «совковым» воспитанием! — пожаловалась Маша.

– Это он-то советский? — переспросил Лыков, смерив Ивана суровым взглядом. — Нигде не работает, живет как барон, благородное служение науке променял на золотого тельца.

Алина дернула мужа за рукав:

– Перестань!

– И это наш несгибаемый борец за справедливость. Позор! — обличал и клеймил друга Лыков, не стесняясь Маши, которая не могла понять, шутит он или говорит серьезно. — Чего молчишь? Нечего сказать в свое оправдание!

– Просто я вспомнил мудрое высказывание Олега Флягина: «Никогда не оправдывайся! Потому что жалкий лепет оправдания не заглушит грозного голоса обвинения».

– Ваня что-то задумал,— предположила Алина, проницательно глядя на невозмутимого, улыбающегося Ивана,— только не хочет признаваться.

5

Была третья декада января — самое холодное время в году с его тридцатиградусными «крещенскими» морозами, усугубленными высокой атмосферной влажностью. Деревья стояли мохнатые от инея. На покрытую белой изморозью деревянную скамейку страшно было сесть. И все стояли, топтались, пританцовывали в ожидании автобуса. Толпа шевелилась и колыхалась, чтобы не превратиться в сосульки. Над остановкой поднимался пар от теплого человеческого дыхания.

Морозов снимал то одну, то другую перчатку и поочередно грел ладонью мерзнущие уши, привычно провожая взглядом легковые машины, хотя давно мог бы «проголосовать» и уехать, потому что время для него теперь было дороже денег. Он думал о том, что скоро сможет видеть мир только из окна бронированного автомобиля. В лучшем случае. Безрадостная перспектива!

Его тронули за руку. Обернувшись, он увидел рядом с собой Ирину.

– О! На ловца и зверь бежит,— обрадовался он. — Здравствуй!

– Здравствуй, Ваня! — приветливо улыбнулась Ирина. — Я тебе кричу, кричу...

– Не слышал. Рассеянный стал... Не поверишь, на днях иду по Амурскому бульвару — навстречу Терещенко с каким-то мужиком. Я вот так же весь в себе, заметил ее в последний момент, когда они уже поравнялись со мной, и выпалил машинально: «Здравствуй, Рита!» Она удивленно: «Я не Рита». — «То есть как не Рита?» — «Так — не Рита». Стоим и смотрим друг на друга, как болваны. Я бы и рад признать ошибку, но вижу же, что Рита, только зачем-то голову мне морочит. «Мне ваше лицо тоже вроде знакомо». «Во дает! — думаю. — Ну, не хочет признаваться — не надо». Тут мужчина не выдержал, засмеялся, обнял ее за плечо и увлек за собой. Так и разошлись в разные стороны: они — улыбаясь, я — сердясь: зачем ей понадобилось ставить меня в глупое положение? И только когда уже поднимался на улицу Карла Маркса, вдруг до меня дошло: да это же моя преподавательница английского, она у нас вела занятия один семестр. Я не раз ловил себя на мысли, что твоя подруга очень похожа на нее.

Позабавив Ирину, Морозов потер заледеневшее ухо и оглядел вывески на фасадах зданий.

– Зайдем в кафе,— предложил он,— а то тезка меня пробрал до костей.

Сложив верхнюю одежду на соседние стулья (гардероба в этом крошечном заведении не было) и ожидая, когда подадут заказ, они с интересом разглядывали друг друга.

– Ну рассказывай,— первая заговорила Ирина,— что у тебя случилось необыкновенного?

– Почему обязательно необыкновенного? — смутился Иван. — С чего ты взяла?

– У тебя вид как у именинника. Уж не стал ли ты отцом? Да вроде бы рано,— возразила она сама себе.

Им подали дымящийся кофе с пирожными. Она сделала глоток из фарфоровой чашки, после чего спросила опять:

– Как поживает дама с собачкой?

– Ты и это знаешь!

– Флягин заходил к тебе...

– А может, к тебе.

– Я ему сказала, что ты здесь не живешь, а где — не знаю, и он больше не появлялся. Ты счастлив с ней?

Морозов помедлил с ответом, прожевывая песочное пирожное, затем произнес туманно:

– Благодаря ей я узнал, насколько приятнее отвечать взаимностью, нежели добиваться взаимности. А ты как поживаешь? Как сын?

– Нормально.

– Урод этот... фирменный... не объявлялся?

– Почему ты его называешь уродом? — с любопытством спросила Ирина. — Неужели у него такая отвратительная внешность?

– Ты что же — опять с ним? — он изумленно уставился на нее, не донеся чашку до рта.

Она молчала, держа прямо красивую голову и потупив взгляд.

– Воистину: любовь зла, полюбишь и козла! — от души прокомментировал он. — Этого следовало ожидать: я никогда не забуду, каким зачарованным взглядом ты смотрела ему вслед тогда, на улице. Может быть, ты уже замужем за ним?

– Нет.

– Что так?

– Не зовет,— ответила она с детской обескураженностью, не поднимая глаз.

Глядя на нее, такую беззащитную и несчастную, он впервые испытал желание разобраться с ее возлюбленным: теперь у него имелись для этого кое-какие возможности. Только как бы его горячее участие в ее судьбе однажды не вышло ей боком. Опять же — если она влюблена...

– А вы сыграли свадьбу? — в свою очередь поинтересовалась Ирина.

– Женитьба не входит в мои планы,— хмуро ответил Иван.

– Бедная девочка! — заочно пожалела Ирина подругу по несчастью, находя, однако, утешение в том, что не ей одной не везет в жизни. — Все вы, мужчины, одинаковые. Ты решил мстить женскому полу за свою загубленную молодость?

– Я себя не считаю старым.

– Забыл, как жаловался?

– Это когда было! С тех пор я сбросил десять лет по примеру царя Соломона, который спал в объятиях юных девушек: считалось, что их биополе омолаживает стареющий организм. Машке в феврале исполнится двадцать четыре. Еще год-два — и придется подыскивать другую, желательно со школьной скамьи.

– Какой ты стал циничный! — поморщилась Ирина. — Раньше за тобой я этого не замечала.

– Раньше, помнится, я был твердолобым, политически и морально отсталым. А теперь иду в ногу со временем, как Вадим Николаевич. Кстати, он ведь тоже лет на десять старше тебя?

– А ты не боишься, что я передам ей твои слова? — спросила Ирина, глядя испытующе ему в глаза.— Хотя бы из чувства женской солидарности.

– Она все равно тебе не поверит, как ты не веришь, что твой затянувшийся роман с этим типом ни к чему хорошему не приведет. Не волнуйся, придет время — и я сам ей все скажу. — Он помолчал, рассеянно водя пальцем по столу — собирая крошки от пирожного в одну кучку и напряженно размышляя о чем-то своем. — Так, так! Значит, он ест из моей чашки, спит на моем диване... Надо будет зайти и забрать семейный фотоальбом. Не хватало еще, чтобы он копался в моих личных вещах.

– Нужны ему твои вещи и твои фотографии! Да он и ночевал-то всего один раз.

– Придется купить тебе квартиру сразу, как только разбогатею. (Ирина снисходительно улыбнулась.) Эта мне дорога, я в ней вырос. Хотя не знаю, доведется ли еще в ней пожить?..

– Флягин сказал, что ты уволился из института. Чем ты сейчас занимаешься? И как же твоя наука?

– Ученым можешь ты не быть, но гражданином быть обязан! — перефразировал Иван знаменитое изречение, прозвучавшее здесь ни к селу ни к городу. — Я тоже решил заняться делом. Хватит ноги под тумбочкой греть.

– Каким делом? Говори яснее.

– Я открываю индивидуальное частное предприятие. Поэтому хочу тебя заранее предупредить: времена сейчас сама знаешь какие, так что будь осторожна. Если вдруг спросят — отвечай, что я давно тебе не муж, ты меня не видишь и видеть не желаешь, а также моих родных, друзей и знакомых. Поняла?

– Ты и так мне больше не муж,— сказала Ирина,— и из родных твоих я никого не знаю...

– Можешь скоро узнать: объявился мой брат, он теперь крупный бизнесмен. Вадим Николаевич — мелкая сошка в его финансово-промышленной корпорации. Он даже в глаза не видел своего столичного босса, то есть Пашку. По крайней мере, еще полгода тому назад. Братья, жены, любовники — все переплелось. Если б ты знала, как мне это не нравится! — Иван вздохнул и раздосадованно смахнул крошки со стола. — Я подбираю кадры для своего предприятия и рассчитывал пригласить юристом если не тебя, то кого-нибудь по твоей рекомендации. Но заведомые шпионы мне, конечно, не нужны: придет время — и твой возлюбленный обязательно попытается сунуть нос в мои дела (не по своей воле, конечно). И действовать он будет через тебя. Ах, как некстати это твое увлечение! — вновь с досадой воскликнул он.

– Ты так за себя боишься,— заметила Ирина с плохо скрываемой неприязнью,— что тебе лучше ноги под тумбочкой греть, чем заниматься такими делами.

– Не за себя, а за тебя, несчастную, лишившуюся разума!

– Не кричи, люди смотрят.

– Забыла, как убегала от него? Как ты могла вдруг взять и все ему простить?

– Не вдруг... Он целый месяц вымаливал прощение, проходу не давал ни дома, ни на работе. После того как ты меня бросил окончательно, и особенно после развода, я почувствовала себя никому не нужной. Никому, кроме него, иначе зачем ему было покупать мне дорогие подарки, при виде которых наши женщины просто ахали.

Очарованная воспоминаниями, она не удержалась и поведала трогательную историю примирения. Лицо ее при этом оживилось, глаза заблестели. Морозову, напротив, ее простодушные откровения были неприятны и неинтересны, и он даже раза два скривился и вздохнул со скукой. Она в пылу разговорного азарта воскликнула: «Да ты меня не слушаешь!» — и замолчала.

– Интересно, он знал, что его хозяин — мой родной брат? — задумчиво спросил Морозов.

– Фамилию твою он знал, хотя я никогда ее не произносила, помня твою просьбу. А что ты хочешь этим сказать? — нахмурилась Ирина, и на ее гладком лбу пролегла вертикальная складка.

– Просто размышляю: у кого он вымаливал прощение — у тебя или у жены брата хозяина? И чего стоят его дорогие подарки, которыми он так дешево тебя купил.

Ирина вспыхнула и несколько секунд не мигая смотрела на него, словно раздумывая: дать ему пощечину или молча встать и уйти? — и, похоже, выбрала второе. Она достала из дамской сумочки помаду и зеркальце, подкрасила губы.

– Надеюсь, ты заплатишь? — сухо бросила ему.

Морозов подозвал официанта, расплатился с ним. Оставшиеся деньги (что-то около пятисот тысяч) протянул Ирине.

– Это моя часть квартплаты.

– Прекрати! — смутившись, резко ответила Ирина. — Я и так себя чувствую лисичкой, у которой была изба ледяная, а у зайца — лубяная...

– Свои стыд и гордость показывай не мне, а сама знаешь кому. Вот там они будут к месту. Бери, говорю! — прикрикнул он.

Краснея, Ирина взяла деньги и положила в сумочку. Иван подал ей пальто.

Выйдя на воздух, они остановились друг против друга.

– Прости, если обидел,— сказал Иван на прощание. — Не сердись на меня. И я, конечно, виноват... Я теперь во всем буду виноват,— тяжело вздохнул он,— что бы ни случилось.

– Позвони мне через неделю. Я порекомендую тебе толкового юриста,— сказала Ирина и, видя его сомнения, добавила иронически: — Не бойся, шпионить за тобой я не буду.

– Только честного и совестливого. Такого, как ты.

Глава четвертая

1

Морозов сидел в своем кабинете за рабочим столом и просматривал деловые бумаги. Иногда он поднимал голову и обращался за советом к Маше, формально исполняющей роль его личного секретаря, фактически же шефствующей над ним. Сейчас она была занята тем, что протирала тряпкой и без того сверкающую чистотой новую кабинетную мебель, готовясь к приему иностранной делегации.

Дойдя до платежной ведомости, Морозов отложил авторучку и откинулся на спинку вертящегося кресла.

– Устал? — сочувственно спросила Маша.

– Есть немного,— признался Иван и мечтательно вздохнул: — Махнуть бы сейчас на Пчелинку денька на три! — Поймав ее вопросительный взгляд, он пояснил: — Протока так называется — Пчелиная. Раньше в выходные дни туда ходила самоходная баржа с железной палубой, огромной, как футбольное поле.

– На которой уголь возят? — спросила Маша и брезгливо сморщила красивое лицо: — Фу!

– Что ты понимаешь в колбасных обрезках! — оскорбился в лучших чувствах Иван. — В будние дни это паром, на котором перевозят автомобили на левый берег и обратно. На катере теснота, а на барже — простор! По времени же выходит одинаково: три часа туда и пять обратно.

– Почему туда — три, а обратно — пять?

– Догадайся.

Несколько секунд Маша напрягала извилины, наконец сообразила.

Она закончила уборку, подошла к нему сзади и ласково погладила его плечи и грудь. Он запрокинул голову, упершись затылком в ее живот, и зажмурился от удовольствия. Потом повернул кресло, обхватил ее за талию и усадил себе на колени.

– Подпишем контракты,— сказала она, обнимая его за шею,— сыграем свадьбу и отправимся в путешествие. Помнишь, ты мне обещал? Я не верю, что круиз по Средиземному морю или медовый месяц на Багамах оставят тебя равнодушным. Просто ты никогда не отдыхал с комфортом и не знаешь, что это такое.

– Да, я простой советский человек,— горделиво заявил он, избегая смотреть ей в глаза. — Я всю жизнь ездил в переполненных автобусах, покупки делал в магазинах самообслуживания, питался в общепитовских столовых, из всех видов культурного отдыха предпочитал рыбалку. В общем, жил незавидной жизнью, но независимо, стараясь не попадать в лапы человекоподобных официанток, таксистов-рвачей, продавщиц-тяжелоатлетов с гирями и стрелочными весами. «Попробовал раз — хватит»,— так я рассуждал и в грязном стоячем буфете покупал по ресторанной цене бутерброд типа «сухарь» и стакан кофе, подкрашенного молоком, которого на самом деле было лишь полстакана, остальные полстакана — осадок из свежезамешенного цементного раствора...

Маша потрогала у него лоб:

– Температура вроде нормальная.

– Репетирую будущую предвыборную речь,— пояснил он, улыбнувшись.

– И куда же ты решил баллотироваться?

– Без разницы. Лишь бы был статус депутатской неприкосновенности. Подстраховаться никогда не мешает. По-моему, неплохое начало. Надо не забыть записать.

– Бизнесмен, гордящийся своим пролетарским происхождением, для бизнесменов — смешон, для пролетариев — вдвойне противен,— возразила Маша, отнесшаяся к его намерению со всей серьезностью. — И потом, ты думаешь, если пожалуешься народу на свою убогую жизнь, то народ тебя пожалеет? Народ себя жалеет. Но если и пожалеет — не выберет. Люди хотят видеть над собой не такого же бедолагу, как они сами, а такого, кому они могут позавидовать. Словом, Ивана-царевича, а не Иванушку-дурачка.

– Машка, какая ты у меня умная! — воскликнул он.

– Ты только сейчас это заметил? — польщенная, она даже не обиделась на «Машку».

– Все время замечаю и не перестаю тобой восхищаться. Без тебя я не продвинулся бы ни на шаг в своих планах...

В кабинет без стука вошел Флягин и застиг их целующимися. Шаркая подошвами («как дед старый» — подшучивали над этой его манерой еще в институте), он приблизился к столу и лишь затем осведомился:

– Я не помешал?

Услышав в ответ: «Конечно, помешал!», разохался:

– Ох, прошу прощения! Ох, извините, ради бога! — усаживаясь поудобнее напротив них.

Маша разодрала сцепленные у нее на талии Ивановы руки и отошла в сторонку. Посмотрев исподтишка на нее, Олег перевел взгляд на Ивана и спросил:

– Какие будут указания?

2

Морозов мерил шагами кабинет, находясь под впечатлением переговоров. У него был вид, как у полководца накануне генерального сражения. Лыкову захотелось подразнить его.

– А чего это ты разъякался: «я», «мое»?

– Заметил? — Иван приостановил ходьбу и весело посмотрел на друга.

– Противно было тебя слушать. Скромнее надо быть!

– Я... гм... я — владелец и директор фирмы, мне при всем желании скромным быть не удастся. А то, что на самом деле директор у нас ты, на тебе вся текучка, работа с людьми, а я скорее главный инженер, посторонним лучше не знать: мало ли... Так что тебе не обижаться, а радоваться надо, что есть за кого прятаться и на кого кивать в случае чего.

– Я не обижаюсь и радуюсь.

– То-то же!

Морозов остановился у окна, наблюдая, как Маша с иностранцами пересекают территорию, огибая цветочные клумбы, разбитые по ее инициативе и вопреки его старанию экономить на всем, что не связано с производственной необходимостью, «пока не рассчитаюсь с долгами»,— как объяснял он. Гости крутили головами и что-то говорили — должно быть, делились впечатлениями от увиденного. Маша с удовольствием отвечала: похоже, ее астры имели не меньший успех, чем его процессоры.

Подождав, пока делегация скроется в дверях проходной, он вернулся к столу и вновь засел за бумаги. Лыков некоторое время наблюдал за его работой, положив затылок на спинку кресла и вытянув длинные худые ноги в начищенных туфлях.

– Заключим контракты, рассчитаемся с долгами, и что дальше?

– А что дальше? — в свою очередь спросил Иван, не отрываясь от дела.

– Куда будешь девать прибыль?

Подписав наконец платежную ведомость, Морозов вздохнул и сказал, не поднимая глаз:

– Вот о чем у меня не болит голова, так это о том, куда девать деньги. Сам не придумаю — другие подскажут. Вот увидишь, сколько у меня будет советчиков! — Он глянул мельком на друга. — А у тебя что, есть идея? Говори, не стесняйся.

– Почему бы нам не заняться строительством коттеджей? Я тут набросал план двухэтажного дома, вот смотри. — Антон подсел к столу, развернул и положил перед Иваном чертеж и вооружился карандашом вместо указки. — Собственно говоря, это урезанная и уменьшенная копия вашего дома. Размер в чистоте — семь с половиной на восемь метров. Общая площадь за вычетом внутренних стен и перегородок — 114 квадратных метров. На первом этаже тамбур, прихожая два на два метра, зал — 22 квадратных метра, кухня-столовая — 14 квадратных метров, совмещенный санузел с унитазом, умывальником и душевой кабиной; под лестницей, ведущей из прихожей на второй этаж,— кладовая. На втором этаже три спальни, 16, 14 и 12 квадратных метров, и еще один совмещенный санузел, только здесь вместо душевой кабины — ванна. Высота потолков — 2,7 метра. Над входом в дом — балкон, он же козырек от дождя и снега. Фундамент на буронабивных сваях, а лучше, правда и дороже, цокольный этаж из фундаментных блоков. Тогда в подвале можно устроить сауну и кладовые. Можно к дому пристроить гараж со входом через тамбур, а над гаражом добавить еще пару комнат или большую неотапливаемую веранду. — Лыков положил карандаш и откинулся на спинку стула, выжидающе глядя на Ивана. — Что скажешь?

– Скажу, что коттедж с видом на помойку или на кладбище — плохой коттедж. Вот и наш плох тем, что стоит он, богатый и красивый, один среди бедных и убогих домишек и своим видом вызывает у соседей лишь зависть или ненависть. И какое из этих двух чувств хуже, я не знаю.

– Правильно! — воскликнул Лыков, едва Морозов закончил говорить. — Поэтому я предлагаю построить целый поселок из однотипных и сравнительно недорогих коттеджей, где бы никто не кичился перед соседями и не завидовал им. Построить организованно, а не самотеком, когда один строит быстро, другой медленно, один хорошо, другой плохо, и каждый в пределах своего участка, а все, что за забором, вроде никому не нужно. На квадрате со стороной тысяча двести метров можно разместить тысячу усадеб по десять соток каждая, со всеми удобствами, с асфальтированными улицами, с тротуарами, с зелеными газонами и рядами берез или елей вдоль тротуаров. На каждой улице устроить детские и спортивные площадки, хоккейные коробки. В центре поселка построить школу, детский сад, почту, магазины, центр досуга. Это место обсадить с трех сторон деревьями, чтобы сквозь него не сновали машины, а вокруг поселка провести кольцевую дорогу, к которой примыкали бы все улицы. В общем, сделать все, чтобы там было удобно и приятно жить.

– Ты, я вижу, все продумал,— оценил Морозов,— за исключением одного: как бы экономично ты ни строил, с учетом всей инфраструктуры каждый коттедж обойдется, наверное, не меньше чем в пятьдесят тысяч долларов?

– Наверное,— согласился Антон.

– Если не дороже,— прибавил Иван. — Ты уверен, что найдешь столько богатых покупателей? И не получится ли так, что ты построишь поселок-призрак?

– Будем продавать в рассрочку,— не сдавался бывший прораб.

– На пятьдесят лет? При нашей-то жизни? Тогда лучше уж сразу подарить: выгода одинаковая, зато хлопот меньше.

– А хоть бы и так! — вызывающе ответил Лыков. — Укомплектуем вторую смену, и будет у нас тысяча работниц основной профессии. Как раз по числу коттеджей. (У Ивана вырвался смешок.) Представляешь: первый в стране, а может быть, и в мире рабочий поселок из двухэтажных особняков!

– Мне это представляется несколько иначе,— возразил Морозов, у которого на каждый довод друга имелся свой контрдовод, на каждый пламенный порыв — ушат холодной воды. — Пройдет десять, самое большее пятнадцать лет, и никого из первых поселенцев там не останется. Слабые сразу же продадут или разменяют на те же «хрущобы», из которых ты их вытащишь. Деньги в лучшем случае проедят, в худшем — пропьют, растранжирят или просто подарят мошенникам. Те, что покрепче, продержатся какое-то время, но и их постепенно доконают бедность и обстоятельства: подрастающим детям потребуется отдельное жилье...

– Я думал об этом,— перебил Антон. — Дом легко переделать в две изолированные друг от друга квартиры. Снаружи пристроить деревянную лестницу на второй этаж...

– Ну, одному выделят этаж с отдельным входом,— согласился Иван,— а если детей двое, трое?

– Построят рядом еще один дом. Правда, начнется дробление участков, и без того небольших...

– На какие шиши? Были бы деньги, не было бы проблемы: купил квартиру, и все дела. Так что разменяют они три в одном: дом, гараж и дачу на одном участке — на несколько малогабаритных квартир. А когда «новых русских» в поселке станет большинство, рабочим людям там не станет житья. Общеобразовательную школу переделают в платную гимназию, то же — с детским садом. Все станет элитным и дорогим. Дети из обеспеченных семей будут копировать взрослых и станут презирать, издеваться и насмехаться над детьми из простых семей, и пошло-поехало...

– Была у меня профессиональная мечта, он взял и обхаял ее,— обиженно произнес Лыков, пряча набросок в карман.

– Ну, извини! — усмехнулся Иван и уже без ехидства подытожил: — Я не хочу строить рай для избранных. Тем более бесплатно: я не занимаюсь благотворительностью в отношении здоровых взрослых людей. Если б я задался такой целью, я бы все до копейки истратил на детские больницы. Ладно, так и быть, открою тебе секрет: у меня есть готовый план, как и во что вкладывать деньги. И осуществлять его будешь ты.

– А конкретнее?

– Потерпи. Скоро все узнаешь. Да, а что касается коттеджей... Я, конечно, не специалист, но, по-моему, незачем громоздить два этажа ради четырех комнат. Легче перемещаться по дому в двух измерениях, нежели в трех, особенно старым и малым.

3

Иван встречал брата в аэропорту у калитки с надписью «Выход в город». Однако среди прибывших пассажиров его не оказалось. Вернувшись в машину, Иван коротко распорядился:

– На завод.

– Не прилетел? — вежливо поинтересовался водитель.

– Думаю, его встретили без нас.

– Как он мог пройти незамеченным? — удивился шофер.

– Как в кино: машина к трапу... — пояснил Морозов. — Поехали!

Новый джип «тойота лэнд круизер» цвета «мокрый асфальт» (на таком же ездил губернатор края) быстро мчался по главной городской улице, но внутри комфортабельного салона скорость почти не ощущалась. Снаружи проносились встречные машины, мелькали дома, деревья, пешеходы на тротуарах и автобусных остановках, доступные всем стихиям внешнего мира. Морозов смотрел на них сквозь тонированные стекла автомобиля, как сквозь солнцезащитные очки, и удивлялся, как быстро он привык к этой новой для него точке зрения. Давняя мечта о личном автомобиле сбылась необыкновенным образом. Правда, с личным шофером Морозову долго не везло — Игорь (так звали водителя) был третий по счету. Первый проработал два месяца без каких-либо нареканий. Но в один прекрасный день Иван заглянул в кожаную папку, покопался в бумагах и расстроенно приказал:

– Поехали обратно. Я оставил один документ.

Водитель — молодой молчаливый парень — выругался вполголоса, нажал на тормоз и стал крутить головой, высматривая помеху справа и слева. Сидевший сзади Морозов успел заметить его разозленное лицо и тоже обозлился. Хотел сказать: «Чего ты психуешь? Не все ли тебе равно, куда ехать — вперед или назад?» Но вместо этого произнес миролюбиво:

– Извини, Сережа! Я действительно замотался и забыл нужную бумагу. С тобой разве такого не случалось?

Шофер промолчал, но Морозов заметил, как у него запылали уши и щека. Что ни говори, а Морозов симпатизировал людям, не разучившимся краснеть от смущения или от стыда. Поэтому чувство досады в его душе несколько сгладилось. Но не в душе водителя, как оказалось, который на другой день подал заявление об уходе. «Устроюсь на бензовоз,— пояснил он. — Работа не такая чистая и зарплата ниже, зато сам себе хозяин».

Иван на его месте поступил бы точно так же. Тем обиднее было терять родственную душу.

Второй водитель тоже был молод и тоже краснел, как девушка, когда директор отчитывал его за то, что он два часа заправлял машину, в результате чего салон автомобиля весь пропах духами. В другой раз, сев утром в машину, Морозов почувствовал запах водочного перегара и без лишних разговоров предложил на выбор два варианта увольнения: по собственному желанию или как не выдержавшего испытательный срок. Парень, как маленький, стал оправдываться и давать клятвенные обещания. Морозов молча забрал у него ключи. Ответный взгляд со злым прищуром лишний раз доказал ему, что он поступил правильно.

После этого Морозов решил пересдать на водительские права. Тем временем Лыков принял водителем-охранником бывшего спецназовца — серьезного, исполнительного и неглупого, судя по книгам, которые он читал во время вынужденного безделья.

Права Иван получил, но, не имея опыта вождения, за руль не садился, дабы не искушать судьбу на перегруженных городских улицах...

– Кажется, вы были правы,— сказал Игорь, подруливая к воротам проходной, возле которой за минуту до этого остановились две иномарки, и из них стали выходить люди. — А вон и ваш брат.

Морозов открыл дверцу и также выбрался наружу.

Увидев его, Павел широко улыбнулся и двинулся ему навстречу. Они обнялись, как в прошлый раз, только теперь в глазах гостя читалось искреннее уважение, даже восхищение братом.

– Молодец! Не ожидал! — были первые его слова. — Хвались, что сделал, что собираешься делать?

– Хвалиться не буду, но успехи есть,— ответил Иван. — Набрал полный портфель заказов. Осталось только подписать долгосрочные контракты. Нужна грамотная юридическая экспертиза. Поможешь?

– За твой счет,— быстро ответил Павел.

– Сколько?

– Юристы нынче дороги...

– Ясно. Обойдусь.

– Не кипятись! Подошлю...

– Не надо,— отрезал Иван. — Лучше я обращусь в министерство внешней торговли, или как там оно теперь называется... Так будет надежнее.

Павел оглянулся на свою свиту.

– Хочу помирить тебя с одним человеком...

– Не надо,— вторично оборвал его Иван, сразу понявший, о ком идет речь: он давно заметил знакомую рожу в группе чужаков, глазеющих на природный феномен.

– Послушай,— терпеливо убеждал Павел,— тебе надо с ним подружиться.

– В гробу я видал такого друга,— мрачно ответил Иван.

– Между прочим, вся моя помощь тебе идет через него.

– Наплевать. — Иван покосился на того, о ком шла речь, и их взгляды встретились. — А с этим гадом я еще посчитаюсь! — пообещал он, изменившись в лице, и сверкнул глазами на брата: — Нашел друга!

– Пожалуй, мне не следовало привозить его сюда,— с запоздалым раскаянием вздохнул Павел. — Сейчас он уедет.

Он подозвал одного из своих людей, сказал ему несколько слов, и через минуту машина с ненавистным Ивану Вадимом Николаевичем укатила прочь.

– Ну всё? Успокоился? — Павел бросил взгляд на восьмиместный японский джип и похвалил: — Хорошая машина.

– Большая,— добавил Иван, с трудом переключившись на другую тему,— следовательно, больше шансов уцелеть в ДТП.

– Заботишься о безопасности, а ездишь без охраны,— упрекнул Павел, заглянув в салон и кивком приветствовав одинокого водителя. — Со мной прилетел начальник моей службы безопасности. Думаю, его советы тебе пригодятся.

– Из всех твоих сотрудников, с которыми я до сих пор сталкивался, сто процентов — законченные негодяи,— сказал Иван. — Поэтому мы с тобой сейчас пройдем на территорию, а эти (он кивнул на крепких парней, державшихся на некотором расстоянии) останутся за воротами. Что же касается твоего главного секьюрити, то я посоветуюсь с начальником заводской охраны, и мы решим, чем он может быть нам полезен.

Как и все посетители, Павел первым делом обратил внимание на яркие, благоухающие клумбы, сразу догадавшись, чья это заслуга. «Цветы — ее страсть»,— прокомментировал он. Они осмотрели снаружи главный и вспомогательные корпуса и начатое рядом строительство нового корпуса.

– Надо было подрядить строителей-китайцев,— заметил Павел, восхищение в его взгляде сменилось придирчивостью,— это дешевле.

Они покинули стройплощадку и не спеша направились к заводоуправлению.

– И вообще напрасно ты затеял строительство. У меня к тебе есть лучшее предложение. Я присмотрел в европейской части страны пару предприятий, схожих с твоим. Оба в долгах как в шелках. Так вот, я берусь организовать процедуру банкротства. Затем мы приобретем их в собственность и перепрофилируем на выпуск твоей продукции. Объем производства возрастет в несколько раз, а издержки уменьшатся по сравнению со здешними на двадцать-тридцать процентов. И еще: оформим предприятия как новую самостоятельную фирму и зарегистрируем ее в свободной экономической зоне, где существует льготное налогообложение. Это также увеличит доход.

Они приблизились к парадному крыльцу. В одном из окон Иван заметил любопытные девичьи лица, количество которых росло, и, показав на часы, погрозил пальцем.

Разговор продолжился в директорском кабинете с участием Маши, которую Иван усадил рядом с собой, не выпуская ее руку из своей ладони.

Павел поинтересовался, не скучает ли она по столице, они вспомнили общих знакомых. Затем он вернулся к главной цели своего приезда и ввел Машу в курс дела, рассчитывая заинтересовать ее наравне с Иваном.

– Мое условие — расходы и доходы пополам,— сказал он. — Еще могу предложить такой вариант: я беру на себя все расходы и все хлопоты по этому делу, но тогда моя доля в доходах соответственно возрастет.

– А точнее? — полюбопытствовал Иван.

– Восемьдесят процентов — мне, двадцать — тебе. Тебе вообще не придется ничего делать, только знай себе получай две церковные десятины за изобретение. Ни один изобретатель в мире не получал столько. В денежном исчислении это не меньше половины от того, что ты имеешь сейчас, при том что, повторяю, тебе не надо будет ничего делать.

– Если хорошо поторгуемся, то, я думаю, мы придем к классическому раскладу: шестьдесят процентов — мне, сорок — тебе и твои харчи. — Иван погасил ухмылку и продолжал: — Но торга не будет по одной простой причине: на моем заводе есть место, куда имею доступ лишь я один, потому что там спрятан секрет производства и, следовательно, его прибыльность. И хотя там сплошная продублированная автоматика, я должен регулярно наведываться туда и проводить там иногда по нескольку часов. Я никому не могу доверить эту обязанность. Я раб своего изобретения. Я пуповиной привязан к заводу. (Маша попыталась высвободить руку, но он удержал, крепче сжав ее в своей ладони, и продолжал говорить.) И уж понятно, что я не могу разрываться между двумя или тремя предприятиями, находящимися на расстоянии в несколько тысяч километров друг от друга.

– И что, нельзя ничего придумать? — спросил Павел, озабоченно нахмурив брови. — В чем суть проблемы, можешь сказать? Или мне ты тоже не доверяешь?

– Спроси у Маши, знала она что-нибудь из того, что я тебе сейчас рассказал? (Маша высвободила наконец руку, так что наблюдательному Павлу все было ясно и так.) Не мной сказано: что знают двое — знает свинья. Ты же не прикуешь себя цепью, как я? И потом... Давай говорить начистоту. Сверхприбыльность предприятия, которую не скроешь, кому угодно может вскружить голову, и, как говорил Шерлок Холмс, за такой куш любой может начать рискованную игру, особенно тот, для кого чужое — как свое. Пока секрет производства известен только мне, я могу чувствовать себя в относительной безопасности. Если я поделюсь им с тобой,— кстати, моим единственным наследником,— в твоей же команде обязательно найдется кто-то, кто скажет про меня: «Скрипач не нужен». И ты об этом даже не узнаешь, как это уже однажды чуть было не было.

Возникла пауза, во время которой все трое напряженно размышляли. Иван догадывался, о чем думает Павел, и точно знал, о чем думает Маша, потому что сам думал о том же. Он сколько мог оттягивал эту минуту, но теперь пришла пора объясниться. Разочарование, постигшее брата, а еще раньше — друга,— пустяки по сравнению с тем, что предстоит пережить ей. И все это на фоне известия о том, что новая законная жена Павла скоро должна родить.

– Продал бы изобретение или запатентовал, и горя не знали бы,— бросила старый упрек Маша.

– Продать тоже надо уметь,— возразил Иван. — Полгода назад мне не заплатили бы и пяти миллионов долларов. Сейчас, когда налажено производство, зарубежные конкуренты готовы выложить пятьдесят миллионов. А еще через полгода, когда они убедятся, что раскрыть секрет будет не так-то просто, и пятьсот миллионов не покажутся им слишком дорогой ценой.

– Никто не станет платить такие деньги за твой секрет,— подумав, сказал Павел. — Его у тебя просто выкрадут.

– Как говорил товарищ Сухов, это вряд ли!

– Значит, выкрадут тебя, и ты сам все расскажешь.

– Я буду молчать как партизан,— отшучивался Иван. — А если серьезно, скоро я буду передвигаться в бронированном автомобиле со специальными номерами, с мигалкой, с охраной и с машиной сопровождения, возможно милицейской. Это на случай, если меня захотят похитить,— прибавил он. — Если захотят убить, то и охрана не спасет.

– Зачем «простому советскому человеку» столько денег? — не сдавалась Маша. — Чтобы купить таблеток от жадности, как говорил Барчук? Много-много!

– Я не жадный, я рачительный,— защищался Иван. — По-твоему, лучше продать дешевле, чем дороже?

– Да, лучше! — ответила она запальчиво. — С пятью миллионами долларов еще можно затеряться и всю оставшуюся жизнь прожить безбедно и беззаботно. С пятьюстами миллионами всегда и везде будешь на виду. В нашей стране это равносильно самоубийству. И ты это прекрасно понимаешь. Выходит, ты просто псих!

– Злая...

То, что Маша вступила с ним в полемику, а не замкнулась в себе, обнадеживало. Однако он рано обрадовался. Легкомысленное замечание ли его так подействовало или осознание, что ей никогда и ничем его не переубедить, но она вдруг встала и, не говоря ни слова, вышла из кабинета.

– Ты при ней поменьше рассуждай о покушениях,— посоветовал Павел, проводив ее взглядом. — Гляжу, не весело ей живется с тобой... Итак, ты отказываешься от моего предложения?

– Подожди немного,— ответил Иван, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Может так статься, что ты сам от него откажешься. Я же еще посмотрю, как местная власть ко мне отнесется, а то, может быть, действительно придется перебраться в другой регион. Только, конечно, не на запад, а на восток.

– Ты и так на Дальнем Востоке. Куда же дальше?

– Меня привлекает остров Сахалин. В густонаселенных западных областях, изобилующих предприятиями-гигантами, я был бы не последним человеком. На Сахалине я буду первым. Материк я не потяну.

Павел с любопытством посмотрел на брата.

Поздно вечером, когда Ивана уже клонило в сон, а Павел давно спал в отведенной ему комнате, Маша словно приросла к гостиному дивану, не отрывая глаз от телеэкрана.

– Прости! Ну ляпнул не то слово! — каялся в пустяках Иван, ища примирения. — Женщину, у которой есть собака, сразу видно, добрая она или злая. Злючки всегда кричат или шипят на своих четвероногих друзей, потому что те им ответить не могут. Я всегда сторонился таких девиц. Они и со своими детьми будут так же обращаться. А если муж попадется безответный, то и его будут бить скалкой по голове.

Протекла пауза.

– Машенька, пойдем спать?

В ответ — молчание, смахивающее на бойкот.

– Поздно уже. Пойдем! — Он тихонько потянул ее за руку.

– Я смотрю фильм.

Он вздохнул и несколько минут молчал, уставившись в «ящик». Затем зевнул во весь рот, потом еще...

– Я бы уже седьмой сон видел, если бы не твое... осликовое упрямство.

Сдавленный смешок и вновь непроницаемая маска.

Он поерзал, умащиваясь поудобнее, положил голову ей на плечо и прикрыл глаза.

Наконец она сжалилась над ним, выключила телевизор, и они направились в спальню.

Раздеваясь, он не сводил с нее глаз. Он обожал смотреть, как она перед сном расчесывает свои чудесные, слегка вьющиеся волосы.

– Маша, тебе с Долли не придется участвовать в собачьей выставке. И вообще, пока у нас нет личной охраны, ты всегда будешь находиться рядом со мной. Вдруг кому-нибудь взбредет в голову похитить тебя с целью шантажа. — Он собрался с духом и продолжал: — Хорошо, что для окружающих ты всего лишь моя сожительница. Было бы хуже, если бы мы были расписаны и у нас были дети.

– Ты хочешь сказать...

– Со свадьбой придется подождать,— озвучил ее догадку Иван,— как и со свадебным путешествием. Пойми, нельзя нам сейчас жениться и детей заводить нельзя.

Маша сидела перед зеркалом, потупив взгляд, и машинально скатывала в комочек волосы, оставшиеся на массажной расческе.

Он виновато и сочувственно смотрел на нее.

Не погасив свет, она подошла к кровати и легла навзничь поверх одеяла, закинув одну руку за голову, а другую вытянув вдоль туловища. Он также прилег, заглядывая сбоку в ее раскрытые глаза.

– Я уже жалею, что уговорила тебя бросить институт,— проговорила она, кусая губы. — Еще больше я жалею, что дала уговорить себя и согласилась помогать тебе в создании этого проклятого завода. (Молчание.) Сначала помехой была твоя бедность, теперь — твое богатство. (Продолжительное молчание.) Самое ужасное, что все это в моей жизни уже было.

– Ты ведь не бросишь меня? — осмелился спросить присмиревший Иван.

– Мне было бы стыдно перед родителями.

– Значит, если б тебе не было стыдно перед родителями, ты бы меня бросила? — допрашивал Иван окрепшим голосом.

Ответа не последовало.

Он неуверенно вполголоса пропел:

Какая песня без баяна,

Какая Марья без Ивана... —

и тоже затих.

Глава пятая

(рассказанная Антоном Лыковым)

1

Осенью 97-го года Морозов приобрел на Сахалине обанкротившийся коммерческий банк и назначил меня управляющим. Я, разумеется, был против. Мне не привыкать подолгу находиться вдали от дома, но какой из меня, к черту, банкир?

Если Иван что-то решил — спорить с ним бесполезно. Обычно я и не пытаюсь это делать, заранее признавая его интеллектуальное превосходство. Но тут я уперся.

– А если я откажусь?

– Приказывать не буду. Буду просить тебя как друга.

– Жена еще когда грозилась развестись со мной из-за командировок,— неуверенно сказал я.

– Ну, если она до сих пор этого не сделала... Стопроцентная прибавка к зарплате, надеюсь, утешит ее.

Взглянувший на меня в этот момент решил бы, что я бесчувственный истукан. Что поделаешь — не умею я радоваться собственно деньгам, за меня это делает моя жена. Да еще если зарплата растет в арифметической прогрессии, удваиваясь ежеквартально, никакая, даже самая корыстолюбивая, душа не выдержит и зачерствеет.

– Ты остаешься моим главным менеджером,— продолжал Иван,— и отвечаешь за все. Подумай, как ты будешь совмещать руководство заводом и банком.

Час от часу не легче!

– А ты чем будешь заниматься?

Иван ухмыльнулся:

– Не знаешь, чем занимаются буржуи? Барыши буду подсчитывать!

Я отправился искать заступничества у Маши.

– Что я могу сделать? — сказала она, выслушав мои жалобы. — Он и меня так же слушает.

И уже я сочувственно глядел в ее грустные глаза: почему они не поженятся, хотел бы я знать...

Реакция Алины на мои новости была такой, на какую надеялся Иван. Мы тут же решили повременить с обменом нашей двухкомнатной квартиры на трехкомнатную с доплатой и с правом на налоговую льготу, когда все затраты возвращаются в виде не уплаченного подоходного налога; подкопить еще деньжат и обменять на четырехкомнатную в центре города. Хорошо бы в новом элитном доме, что на Амурском бульваре,— в том районе находилась платная гимназия, куда мы определили старшего сына. После мы планировали сделать евроремонт и купить шикарную мебель (как у Ивана с Машей). Забегая вперед, скажу, что для осуществления этих планов нам понадобилось каких-нибудь четыре месяца.

Покупка нового автомобиля и заграничный круиз на комфортабельном теплоходе откладывались на неопределенное время — не столько из-за денег, сколько из-за моей страшной занятости.

Когда первое возбуждение от раскрывающихся перед нами перспектив прошло, мы с женой впали в другую крайность и стали нагонять на себя страху по поводу моего нового назначения: за кого же я буду прятаться там в случае чего?..

С самого начала банк был убыточен для его нового владельца, одержимого революционной идеей внедрения электронных денег во все расчеты юридических и физических лиц. Пессимисты считали эту затею авантюрной, поскольку больше половины денежных средств находилось в теневом обороте, оптимисты — беспроигрышной в условиях все возрастающего дефицита наличных средств. Соответственно судили о деловых качествах самого затейника. Я понимал, что мой друг прежде всего ученый, специалист по электронике, и все объяснял издержками профессии. Я сам, будучи инженером-строителем, предлагал ему строить коттеджи. Только почему было не осуществить идею в родном Хабаровске, где имелся филиал банка? Ведь даже неспециалисту понятно, что эффект от такого дорогостоящего проекта тем больше, чем крупнее и богаче город, тогда как Южно-Сахалинск не отличался ни тем ни другим. Мне не нравилось, что фабрикант Морозов зарабатывает деньги руками своих земляков, точнее землячек, а банкир Морозов расходует их на благо соседей. Иван успокоил меня, сказав, что выбрал Сахалин в качестве испытательного полигона, но сахалинцам лучше об этом не говорить: еще подумают, что они подопытные кролики, тогда как по существу они избранники. В общем, заморочил мне голову.

Банк предлагал своим клиентам микропроцессорную карту, защищенную двумя паролями: один — на зачисление, другой — на списание. Но без большого успеха. Сбывались пессимистические прогнозы: предприятия торговли и услуг, через которые проходил основной поток наличных средств, неохотно шли на заключение договоров и установку у себя специальных кассовых аппаратов со встроенными считывающими устройствами. Проще всего было бы обязать их соответствующим постановлением главы администрации города или области, как когда-то обязали в отношении обычных кассовых аппаратов. Но проще — еще не значит легче. У того же губернатора было достаточно оснований крепко подумать, прежде чем брать на себя такую ответственность. Взять, к примеру, собираемость налогов. По сути, это палка о двух концах, потому что половину сборов забирал центр (и никто не мог поручиться, что завтра доля этих отчислений не возрастет). Вернутся ли эти деньги и в каком количестве — неизвестно. Тогда как неучтенные денежные средства, не попадая ни в местный, ни в федеральный бюджеты, тем не менее остаются в регионе и питают экономику, пусть теневую. С другой стороны, аккумулирование денежных средств населения на карточных счетах позволило бы банку расширить кредитование местных предприятий и повысить доход самих людей за счет роста процентного капитала.

По совокупности причин мы довольствовались нейтралитетом властей, хотя, в общем, они благоволили нам: кредитная политика, ориентированная на реальный сектор экономики острова, отрицательное собственное сальдо при быстро растущем (благодаря заводу) капитале — это ли не мечта об идеальном варяге? Для пользы дела было бы неплохо, если б и другие банки приняли участие в грандиозном проекте, объединив усилия и разделив между собой бремя начальных затрат, а также будущие прибыли. Но Морозов рассуждал иначе. «За свой банк я отвечаю,— говорил он. — Банки же, основа бизнеса которых — спекуляции высокодоходными дутыми ценными бумагами, неизбежно разорятся, разорятся их вкладчики, в том числе и держатели пластиковых карт, а это, в свою очередь, дискредитирует саму идею безналичного оборота наличных денег».

Мы проводили рекламно-информационную кампанию о содержании новой формы денежных расчетов, разъясняли выгоду электронных денег, доказывали, что обслуживание наличных денег и гарантии от риска, связанного с ними, обходится ежедневно куда дороже, ссылались на международный опыт, на тех же американцев, которых никак нельзя назвать дураками во всем, что связано с деньгами, и которые тихо посмеиваются, когда видят «новых русских» в Америке с туго набитыми «капустой» бумажниками. Торгашей убеждали в том, что нововведение сулит им рост товарооборота и, соответственно, прибыли при условии, если население будет в массовом порядке обзаводиться пластиковыми картами, что, в свою очередь, напрямую зависит от количества торговых точек, оборудованных специальными кассовыми аппаратами, а также от ценовых скидок, предоставляемых при электронной форме расчета за товары и услуги. В работе с населением старались максимально использовать существующие экономические трудности. При выдаче кредитов, направляемых на погашение задолженности по зарплатам, пенсиям и пособиям, требовали, чтобы часть их проплачивалась электронными деньгами, то есть заносилась на персональные карточные счета в банке без права обналичивания этих сумм в течение оговоренного срока. Во избежание злоупотреблений купюрную составляющую зарплат и пенсий выдавали также через кассы банка.

Упорная, кропотливая работа приносила свои плоды. А через полгода наступил перелом, после чего мы подсчитывали уже не убытки, а прибыль от внедрения электронной системы платежей. Успех был бы ощутимее, обеспечь мы город достаточным количеством банкоматов. Но такой команды не поступало, и однажды стало ясно почему.

В середине лета Морозов выступил с предложением провести на Сахалине беспрецедентный экономический эксперимент, а именно: внедрить электронные деньги во все без исключения расчеты и запретить использование бумажных денег как платежного средства на всей территории области. Он брался реализовать проект своими силами и средствами менее чем за год.

«Для этого потребуется,— писал он в открытом обращении,— принять закон о специальной экономической зоне «Сахалин». Но не по типу свободных экономических зон «Находка» или «Ингушетия», а по типу китайской «Шеньчжень» (что на морском побережье провинции Гуандун), отгороженной от остального Китая колючей проволокой и каменной оградой,— «государства в государстве», для въезда на территорию которого требуется специальное разрешение. Сахалинская область тем и удобна, что со всех сторон огорожена естественной преградой — морем.

Закон должен основываться на двух главных принципах: 1) Обмен бумажных денег на электронные — обязательный при въезде на территорию области (в морских и аэропортах) и обмен электронных на бумажные — свободный при выезде за пределы области. 2) По сумме налоговых отчислений (с учетом получаемых трансфертов) первый год после реформы область должна оставаться на прежнем месте. В противном случае стопроцентная собираемость налогов поставит регион в совершенно неравное положение по отношению к другим регионам, а существующие налоговые ставки просто задушат экономику области. В последующие годы сумма налоговых отчислений должна возрастать пропорционально росту производства, и тогда по этому показателю область начнет перемещаться на более высокое место с пользой для страны и без вреда для себя.

Имеющиеся у нас технические средства позволяют при помощи пластиковой карты, без прямого выхода на компьютер банка (в будущем — единого государственного регионального центра), оплачивать проезд в такси, услуги мастера на дому, покупку семечек на рынке; выдавать зарплату оленеводу в далекой тундре; не выходя из дома, проверять, сколько денег осталось в электронном кошельке, и частично или полностью переводить деньги с одной карты на другую между людьми, ведущими общее хозяйство.

В недалеком будущем мы начнем внедрять идеальные (то есть персонифицированные) деньги, которыми не мог бы воспользоваться никто, кроме их законного владельца. По договору с нами ученые Зеленограда и Ярославля работают над совершенствованием систем считывания отпечатков пальцев для персонификации владельца пластиковой карты, в которую заносится код с соответствующей информацией. Проблема заключается в дороговизне этих систем, что затрудняет их широкое применение.

Что касается защиты электронной системы платежей от хакеров и, возможно, диверсий, то этим будут заниматься ученые и инженеры. А они разве когда-нибудь подводили? Достаточно сказать, что микропроцессоры — наши, то есть гарантированные от сюрпризов. И все же, до полной апробации новой платежной системы, чтобы исключить даже теоретическую возможность финансового хаоса, а также для непосредственного контроля не только государства за людьми, но и людей за государством, для начала можно соединить электронную и бумажную денежные формы, с тем чтобы одно считалось недействительным без другого и подстраховывало друг друга. Разумеется, купюры и монеты должны отличаться от общероссийских. Периодически, скажем, раз в пять лет, их можно обменивать на новые, другого вида, для приведения в соответствие друг другу электронной и бумажной составляющих денежных сумм в целом и в каждом частном случае. Тогда утрата одной из составляющих будет считаться утратой денег лишь на срок до пяти лет. Сочетание двух форм, старой и новой, облегчит людям освоение последней и избавит от необходимости держать в уме, сколько денег осталось в электронном кошельке. А там, глядишь, появится пластиковая карта с электронным табло. Суть наличные деньги при этом сохраняются и получают дополнительную степень защиты — от незаконного присвоения и незаконных и неконтролируемых сделок.

Что касается коммерческих тайн. Это также решаемая проблема. И вообще, как сказал один генерал КГБ, американцы были младенцами по части умения хранить секреты по сравнению с нами. И где мы теперь со своим умением и где они? Не надо уподобляться Кощею, чахнущему над сундуком с мертвыми сокровищами. Лично я не вижу большой беды и в том, чтобы у всех все доходы и расходы были прозрачными. Это только поможет возродить нравственность, как в старой русской деревне, где все про всех все знали.

О банках разговор особый, и вестись он должен на профессиональном уровне. О банковских гарантиях (при варианте без бумажной денежной составляющей): кроме различных счетов-вкладов, физическим лицам должны предоставляться счета-сейфы, либо стопроцентно гарантированные депозиты, в рублях или в валюте, либо «золотые» счета, то есть обеспеченные золотом, драгоценностями и другими активами.

Помимо почти стопроцентной легализации экономики (из лазеек останется лишь натуральный обмен из рук в руки исключительно для собственного потребления) предлагаемая реформа платежной системы почти полностью уничтожит корыстную преступность, причем сразу (слово «воруют» перестанет быть не только определяющим, но и вообще характерным для части России). А это, в свою очередь, позволит решить миллион экономических, социальных и прочих проблем, в том числе и самую главную — проблему власти, в смысле ее подконтрольности обществу. Как сказал Фока — на все руки дока: «Тут надо технически!» Так и только так можно убить нашего дракона и разрубить наши гордиевы узлы.

Кроме воров, взяточников, мошенников, вымогателей, наркоторговцев, сутенеров, алиментщиков, экономящих на собственных детях, незаконных предпринимателей, нелегалов и прочего криминального элемента, от нововведения пострадают также уличные попрошайки и любители занимать «до получки». Что ж, придется им отвыкать от своих привычек или же довольствоваться натуральными продуктами. Бескорыстная помощь вновь станет нормой в отношениях между людьми, хотя, вероятно, в обиход вернется популярное в недавнем прошлом платежное средство — пол-литра. Однако отчаяние преступников, недовольство паразитов и угроза спаивания деятельной части населения — явления преходящие. Ведь обходятся же как-то шведы или там японцы без милого нашему сердцу бардака; не зная русской широты души, живут сыто и, может быть, даже счастливо.

Цитата из классика с маленькой правкой: «И как идеал, зиждется перед моим истомленным взором то общество, где злопамятная электроника проела и проконтролировала людей настолько, что, будучи по существу порочными, они стали нравственными». Тотальный контроль за законностью всех совершаемых в обществе сделок — это цель, к которой стремится любое разумно устроенное государство. Неразумно же устроенное государство обречено как минимум на жалкое существование.

Одновременно с Сахалином мы готовы начать эксперимент в также достаточно изолированных Камчатской и Магаданской областях. У нас хватит для этого сил и средств. Не так уж это дорого стоит, как может показаться на первый взгляд. И совсем дешево, если учесть, что цена вопроса — уверенный взгляд в будущее уже сегодня. А там дойдет очередь и до страны в целом».

Обращение дополняло опубликованное следом интервью:

– Ни одно государство в мире не отказалось полностью от наличных денег. По вашему плану мы опять оказываемся впереди планеты всей. Почему вы не хотите просто довести соотношение наличного и безналичного денежного оборота до показателей развитых стран и этим ограничиться?

– Вот уже почти год мы на свой страх и риск внедряем в Южно-Сахалинске электронные деньги — пластиковые карты — и кое-чего добились. Так что вы не правы — я хочу довести соотношение наличного и безналичного денежного оборота до показателей развитых стран. Но для этого опять же нужен закон о специальной экономической зоне, потому что я не в состоянии провести реформу платежной системы своими силами и средствами одновременно на всей территории страны, для чего, кстати, по моему глубокому убеждению, требуются не столько деньги (их можно было бы найти), сколько все та же политическая воля. Почему я предлагаю этим не ограничиваться и полностью перейти на электронные деньги? Потому что лучшее — враг хорошего. Потому что всего лишь трехпроцентная доля наличного оборота (показатель развитых стран) и отсутствие единого центра, контролирующего абсолютно все денежные реки и ручейки по принципу сообщающихся сосудов, дают возможность существовать всем видам корыстной преступности и всевозможным финансовым злоупотреблениям. Конечно, не в таких масштабах. Издержки наличного денежного оборота в развитых странах со старыми демократическими традициями сравнительно невелики, и они с лихвой перекрываются «грязными» деньгами, в колоссальных количествах перетекающими в эти и без того не бедные страны из менее благополучных стран, и особенно из нашей несчастной страны. Не случайно одновременно с нашим непрерывным экономическим спадом у них наблюдается непрерывный экономический рост. От добра добра не ищут. Для нас же вопрос законности и подконтрольности денежных потоков — это гамлетовский вопрос: быть или не быть.

– Инструмент тотального контроля за финансовыми потоками — это инструмент абсолютной власти над обществом. Вас это не пугает?

– Меня пугает безвластие. Я же предлагаю впервые в истории России создать инструмент абсолютной власти закона, а не какого-то лица и не группы лиц. Технически и организационно это вполне решаемо. Законы, разумеется, будут издавать люди — на виду у всего общества. Как результат — никто не сможет сказать: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Если получится как всегда, значит, так и хотели. Сорвать маски с политиканов — это что-нибудь да значит. Если общество и после этого окажется не способным защитить себя от негодяев и проходимцев, что ж тогда поделаешь? С таким обществом в любом случае сделают все, что захотят. Сегодня наш народ как дерево — борется за жизнь молча и пассивно и по всем статистическим показателям проигрывает в этой борьбе. Нам не избежать радикальных мер, если хотим выжить. Полумеры, боюсь, уже не помогут. Вы правы в одном — в том, что не доверяете умозрительным теориям, когда дело касается судьбы страны. Именно поэтому я предлагаю создать на Сахалине специальную экономическую зону, чтобы на примере одной области показать, как в России можно и нужно строить демократическое процветающее государство. Как это получится на практике и какая модель окажется лучше — американская, шведская или сахалинская, жизнь покажет. Хуже, чем сейчас, не будет — это я знаю точно.

– Какие у вас инвестиционные планы на Сахалине и насколько они зависят от судьбы предложенного вами проекта финансовой реформы?

– Я бы мог пообещать, что пролью над островом золотой дождь в случае, если проект будет одобрен. Но в этом нет необходимости, потому что после реформирования платежной системы и наведения цивилизованного порядка от желающих вложить капиталы в экономику острова не будет отбоя. Это же очевидно.

2

У меня было такое чувство, будто командир-заговорщик вывел меня на Сенатскую площадь демонстрировать угрозу существующему порядку — столько, сколько позволит инерция этого самого существующего порядка. На Сахалине, куда я прилетел накануне описываемых событий, на меня были обращены взоры, и не только сотрудников банка.

Но пока ничего особенного не происходило: честные сахалинцы не спешили устраивать мне овации, а общественные паразиты — забрасывать меня камнями. Официальные власти также безмолвствовали. Ничто не нарушало привычного течения жизни, пока Иван не прислал со специальным курьером, перевозившим финансовые и другие документы, некую Беданкину Ларису.

«Пусть поработает недельку-другую,— писал он в сопроводительной записке,— а потом мы ее тихо уволим. При этом желательно, чтобы инициатива исходила от нее самой, так как у нее очень влиятельная покровительница, с которой я не хочу ссориться. И не вздумай давать ей деньги!»

Я выглянул в приемную: у порога томилась незнакомая девушка, рядом стояла большая сумка с багажной биркой.

– Ты Лариса?

Она кивнула в ответ и приблизилась чуть не вплотную, интимно заглядывая мне в лицо. Я не придал этому никакого значения и спокойно, как на картинке, разглядывал ее светло-коричневые, с желтыми крапинками глаза. Я взял документы, которые она держала наготове. Полистал паспорт, сунув нос в каждую страницу. Узнал, что ей двадцать три года, родилась в Ургале (кто-то из моих друзей оттуда родом, я не мог вспомнить кто), замужем не была, детей нет. Заглянул в диплом: выдан всего лишь несколько дней назад.

«Неудачно начинается твоя трудовая биография,— с сожалением подумал я. — И чем ты злодею не угодила?»

Ну да делать нечего — я сказал, чтобы писала заявление о приеме на работу.

– Потом зайдешь, я подпишу.

– Вы не сказали кем,— вмешался мой секретарь.

– Напиши пока: экономистом в отдел ценных бумаг. А там видно будет.

Тем самым я указал на неопределенность ее положения, решив держать ее не у дел. Ничего хуже, в смысле лучше, я придумать не мог, чтобы создать ей душевный дискомфорт.

В обеденный перерыв я отвез ее в принадлежавший банку одноэтажный особнячок со всеми удобствами — что-то вроде гостиницы домашнего типа, где постоянно проживала немолодая супружеская пара, в обязанности которой входило содержание и охрана жилища, а также полное бытовое обслуживание командированных, если таковые имелись.

После обеда я оставил Ларису обживаться на новом месте, а сам поехал в обладминистрацию, куда меня наконец-то пригласили для беседы. Там я встретился с председателем комитета по экономике и его заместителем. Разговор зашел о региональном клиринговом центре, который администрация предлагала создать на базе нашего банка. Я ответил, что не уполномочен самостоятельно решать такие вопросы (в эти дни я особенно часто и охотно прибегал к формулировкам типа: «Не уполномочен», «Не в моей компетенции»), но заметил, что это частный случай предложенной Морозовым финансовой реформы и что сам по себе он малоэффективен. А как насчет проекта в целом? Увы! Вразумительного ответа я не получил.

Вернувшись в банк, я подготовил докладную записку, которую отправил в Хабаровск с тем же курьером. В конце приписал несколько слов в защиту бедной девушки, к которой успел проникнуться симпатией. Мне понравились ее воспитанность и особая мягкость в обращении с людьми, какую не часто встретишь даже у женщин. Домработницу, которую ей никто не представил, она назвала ласково хозяюшкой. От приглашения пообедать с нами вежливо отказалась, ответив, что не голодна. Пришлось объяснять, что проживающих здесь кормят за казенный счет, поэтому нечего стесняться. За столом она полизалась, как котенок,— то ли чересчур скромная, то ли и впрямь не голодная. Лишь позднее я узнал, что она бережет фигуру, моря себя голодом. Отныне с ее легкой руки большой обеденный стол в гостиной (она же столовая) всегда украшали цветы с приусадебного участка.

Вечером я заглянул в ее комнату: она кроила отрез синей материи, купленный в этот же день. До поздней ночи за стеной строчила швейная машинка. На следующий день Лариса вышла к ужину в великолепном новом платье. Великолепие его заключалось прежде всего в том, что обилие красивой материи почти не скрывало прелестей, которыми щедро наградила ее природа.

– А ты без смокинга! — вместо комплимента пристыдил я шофера-охранника, по возрасту и по семейному положению больше подходившего на роль кавалера нашей очаровательной дамы. Но Игорь, как всегда, был суров и непроницаем.

После ужина смотрели телевизор. В гостиной было два дивана: на одном сидел Игорь, на другом я. Лариса присела на краешек рядом со мной — с той стороны, с какой наискосок от меня находился телевизор. Она наклонилась вперед, упершись локтями в колени, платье едва держалось на ее плечах, вырез доходил чуть не до пояса, охватывающего тонкую талию, и я видел ее голую белую спину. Потом она села глубже, откинувшись на спинку дивана, и стоило мне только скосить в ее сторону глаза, как я волей-неволей заглядывал в ее глубокое декольте. Иногда от движения рук перекрещенные половинки платья расходились и наполовину обнажали ее молодые полные груди.

Она не отрываясь и близоруко щурясь смотрела на экран. На ее лице постоянно читалось какое-то внутреннее неспокойствие, но собственно реакции на увиденное я не замечал. У нее была манера изредка вздергивать щеки, словно презрительно морщась. Видеть это довольно неприятно, особенно если при этом она разговаривает с тобой, смотрит на тебя, пока не начинаешь понимать, что это у нее нервное. Когда закончился фильм и Игорь ушел к себе, отказавшись от партии в бильярд, беседуя тет-а-тет, я наблюдал в ней внезапные переходы от величайшего внимания к полной рассеянности, когда казалось, что она утратила к тебе всякий интерес, и это также неприятно поражало.

– Почему вы никуда не сходите? — спросила она.

– Никуда — это куда?

– Есть же здесь рестораны, ночные клубы...

– Казино, рулетка, девочки,— продолжил перечислять я,— так, что ли?

– Разве вам не хочется после работы отдохнуть, развлечься?

– Здесь для меня нет такого понятия «после работы». Вот вернусь домой, тогда и оттянусь на всю катушку: перво-наперво крепко поцелую жену, затем пообщаюсь с детьми...

– Наверное, вы очень хороший муж и заботливый отец.

– Надеюсь, что так.

Она нервно поморщилась — с непривычки могло показаться, что она терпеть не может примерных семьянинов.

– Научите меня играть в бильярд,— попросила она.

Мы перешли в бильярдную, где помимо игрового стола имелся обычный столик, пара кресел, кровать, тумбочка и платяной шкаф. Здесь останавливались эпизодически наезжавшие посланцы Морозова, когда не хватало мест в трех других комнатах, занимаемых сейчас соответственно мною, Игорем и Ларисой.

– Здесь можно курить?

Я угостил ее сигаретой и закурил сам. Она села в кресло, закинув ногу на ногу и оголив красивое бедро до самых трусиков — я успел разглядеть, какого они цвета. Потом она, правда, поправила платье, сдвинув его полы. Когда она затягивалась — часто и глубоко,— кончик сигареты сухо трещал, выгорая сразу чуть не на сантиметр. Чувствовался стаж. Желтоватые тени под глазами также выдавали в ней заядлую курильщицу. Я стоял, прислонившись к бильярдному столу, изредка наклоняясь к столику и стряхивая пепел. Когда она затушила окурок в пепельнице, я свою сигарету выкурил лишь наполовину.

– Почему вы не поручаете мне никакой работы? — неожиданно спросила она.

– Сейчас у меня нет вакантных должностей,— сказал я, и это была чистая правда.

– Тогда зачем меня направили сюда?

Я не знал, что ей ответить.

Она задумалась и, казалось, забыла про меня. Потом вдруг тряхнула головой, отбрасывая волосы с лица, и поглядела мне в глаза.

– Я бы выпила бокал вина.

Я развел руками.

– Тогда рюмочку водки, коньяку или что у вас есть.

– Ничего нет и быть не должно. Я сам слежу за этим.

– Разве вы ханжа?

– Читала «Правила проживания в гостинице»? Висят на стене у тебя в комнате. Кем они подписаны, видела?

– Ну и что? Здесь вы главный.

Я молчал. Она сидела понурившись. Разочарование и грусть читались на ее лице. Мне самому уже становилось скучно и хотелось пойти отдыхать или...

– Извини, я оставлю тебя на минуту.

Я затушил в пепельнице окурок, спрятал в карман мундштук, которым пользовался, чтобы не подпалить бороду, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Прокравшись на кухню — вотчину супружеской четы, заглянул в холодильник, в буфет, в тумбу стола. Я искал спиртное, но безуспешно: закуски навалом, а выпивки...

– Что, Антон Федорович, проголодались?

Я мысленно чертыхнулся. Застигнутый на месте преступления бдительным хозяином, я решил идти до конца и спросил прямо, нет ли у него водки «грудь растереть, а то знобит что-то, боюсь расхвораться». Он сочувственно выслушал мою нехитрую ложь, помолчал озабоченно, наконец ответил, что ничем не может мне помочь.

– Петрович, будь человеком, поищи! — умолял я, полагая, что он колеблется.

Петрович переминался с ноги на ногу и сокрушенно вздыхал:

– Чего нет, того нет.

Вглядевшись повнимательнее в этого видавшего виды и всяких начальников аборигена, я понял, что никакого сочувствия у него нет (а водка наверняка есть), что он сейчас вспоминает о том, как я его наказывал рублем за неоднократное нарушение пункта «Правил...», запрещающего хранение и распитие спиртных напитков, и в душе злорадствует.

Пришлось уйти не солоно хлебавши. Зря только унижался. Честно говоря, я не ожидал, что он окажется таким злопамятным и решится отказать мне, которому все рады угодить, во власти которого выставить его завтра же за дверь.

«Ладно, я тебе это припомню!» — пообещал я больше для самоуспокоения, прекрасно зная, что мстить не в моем характере. Тем более что водки у него действительно могло не быть... сегодня.

Казалось бы, чего проще смотаться в круглосуточный или послать Игоря, поскольку ключи от машины все равно у него. Но я не стал сходить с ума и вернулся к Ларисе, которую застал сидящей в том же кресле.

Мы сыграли партию в бильярд. Игра получилась по-своему интересной: впервые моим партнером была женщина — молодая, высокая, длинноногая, с гибким станом, великолепным задом и роскошным бюстом, не стесненным лифчиком, в котором она совершенно не нуждалась (я имел прекрасную возможность в этом убедиться).

Ночью мне снились эротические сны, и наутро я затосковал по дому. «Сердце грустит и на берег летит...»

3

Я ждал приглашения к губернатору, в тот же комитет по экономике, в областную Думу для конкретного обсуждения Ивановой инициативы. То есть, образно говоря, ждал, когда рак на горе свистнет. Вообще-то за одиннадцать лет своей работы я никогда не выполнял глупых указаний, от кого бы они ни исходили. Может быть, потому «из прораба до министра не дорос». Но на большой высокооплачиваемой должности, видимо, и я сделался ручным.