Нарушая заповеди

71. Роман

Тёплые прозрачные струи воды приятно окутывают тело и, стекая по рукам, теряют чистоту и прозрачность, смешиваясь с чужой кровью. Поднимаю лицо к душевой лейке и отпускаю себя, поддавшись позорной слабости. Накопленные годами и надёжно запертые слёзы от самого себя не удаётся спрятать, смешав с потоком воды. Они обжигают лицо. Слабак. Делаю воду ещё горячее, уничтожая следы своей уязвимости.

Мне хочется смыть этот день и прошедшую ночь… и память выжечь. Вернуться назад — к озеру, к отзывчивой трепетной девочке, отдающей себя так неистово, кайфующей от меня, шепчущей слова, которым хотелось верить. И я верил. Ловил их губами, выпивал жадно и лечил свои раны, и ещё хотел слушать… И взять хотел очень много… И отдавать захотел… Впервые.

Кого мне винить теперь? Соседей? Обстоятельства, алкоголь, ярость?.. Всё это не катит под форс-мажор — это всё мой чёртов выбор. А хорошей папиной дочке оказалось плевать на обстоятельства и запреты, и на соседей моих полоумных, и на злость мою… Она ко мне пришла — такая ласковая и такая смелая…

«Я ведь твоя сука, Рома».

Не понял, не разглядел… Не заслужил. Прав Баев. Я бы убил на его месте. А он… Знаю, почему пощадил — ради неё, своей Лали. А я её… чуть не сломал.

Хорошо, что ушла. Кислород перекрыла, отрезвила.

«Не хочу прощать тебя, Ромка» — как удар под дых. Больно… Очень больно! Хорошо, что больно. Так правильно.

Напрягаюсь и сжимаю кулаки от неожиданно скрипнувшей дверцы душевой. Нервный ты стал, Темнов. И тёмный — очень тёмный. Я поворачиваюсь на звук — Янка. Заплаканная, несчастная и очень виноватая.

— Прости, Ромочка, — опускается передо мной на колени.

Чёрт! Как насмешка! Я ведь другую хотел в этой позе — чистенькую, желанную, преданную.

Похотливое животное! Теперь получи, что заслужил. Не нравится? Нет, мне просто — никак. Что-то надломилось внутри и погасло. Нет ни жалости, ни сочувствия. Странно, но ярости тоже нет. Она досталась Ляльке. Говорят, больнее всего мы способны ранить близких. А Ева… Насколько она мне близка?

Моя Ева проросла во мне цепко. И… уже давно. Кажется, я только сейчас это понял. Только сейчас… чтобы лишить себя надежды на то, что пройдёт, переболит или станет немного легче. Но я не хочу, чтобы стало легче.

— Прости, — повторяет Янка и всхлипывает.

Ползёт к моему незащищённому паху, а там… Там полный штиль. Я рад, что мой «братишка» со мной солидарен. Мы, тропические пчёлы, запустив однажды свой хобот в чистый нектар, редко возвращаемся к суррогату.

Я отстраняюсь от протянутых рук и делаю воду ещё горячее. Янка не боится промокнуть, она приближается и что-то бормочет, умоляет и плачет. Я не слушаю и отворачиваюсь. Делаю воду невыносимо горячей, чтобы выжечь из себя эту мерзость, в которой так сильно увяз. Жаль, горячей водой не очистить душу.

Я пытаюсь абстрагироваться от назойливых объятий, от ногтей, скребущих по спине и ягодицам, от прикосновения к коже чужих губ. Упираюсь ладонями в стену, потемневшую от времени и грязи, и жду, когда стихнет за спиной жалобный скулёж. Когда я останусь один и, наконец, отмоюсь.

— Тёмный, я уж думал, что тебя в сливное отверстие засосало, — весело приветствует меня Анатолий, который, несмотря на поздний час, до сих пор торчит в общаге.

— Толян, а тебя супруга не потеряла?

Ноги меня держат хреново и, поправ закон гостеприимства, я заваливаюсь на диван.

— Ты неблагодарный мальчишка! — нарочито сурово высказывает друг. — Я тут твою задницу спасал, между прочим.

— И как — удачно? Она теперь в безопасности?

— А то! Я этим отсталым баранам отлично разъяснил последствия. Теперь этот подбитый опер знает, что составленное Менделем заявление в прокуратуру долбанет не только по нему, но и по следаку за притянутое за уши обвинение. Ну и плюс — твои побои. Не понимаю только, чем эти идиоты думали? Надеялись, что за тебя вообще никто не впряжётся?

— Похоже на то, — бросаю раздражённо.

Мусолить снова эту тему желания не было, тогда как спать хотелось невыносимо.

— Но я оставил твоим врагам сахарную кость! — радостно и гордо объявляет мой преподобный друг. — Я им посоветовал попытаться заявить на Евлалию за нападение. Представляешь, какую Баев им устроит встряску? И жизнь их уже никогда не будет скучной.

От вновь закипающей злости сон с меня слетел мгновенно, но Анатолий заржал, выставляя вперёд ладони.

— Спокойно, мальчик! Никто не тронет твою Еву. Я им пояснил и эти последствия. Вот как знал, что ты будешь против. Ты мне, кстати, так и не поведал, чем так распалил малышку, что она едва не покалечила противника вдвое больше себя. Хотя последствия ещё неизвестны — мож, Натаха и оглохла от лихой подачи.

— Ты, Толян, не православный священник, ты — дьявольский змей-интриган. Как тебя только церковь терпит?

— Не учи меня жизни, салага!

Мой не ко времени развеселившийся друг ещё долго развлекал меня подробностями своей душеспасительной беседы с соседями. Я уже не слушал и, уплывая в долгожданный лечебный сон, думал о том, что больше не ощущаю себя дома. Здесь меня уже ничто не держит, но нестерпимо манит туда, где захочется встречать каждое новое завтра. Куда я так хотел бы привезти свою девочку, не боясь оскорбить и испачкать. Там она непременно захочет меня простить.

— Тёмный, ты спишь? — прорывается сквозь сон смутно знакомый голос. — Слышь, Тёмный, разговор есть.

Не без труда размыкаю тяжёлые сонные веки и с удивлением отмечаю, что уже утро. Фокусирую взгляд на нарушителе моего сна. Хозяин знакомого голоса — это Пила, и я вспоминаю, что когда предложил ему здесь пожить, то рассчитывал на немногословного квартиранта.

— А позднее никак? — хриплю я, надеясь ещё немного поспать.

— Позднее, Роман, ты меня не разбудишь, а я предостеречь тебя хотел насчёт Тимура Баева. Ты хорошо его знаешь?