Наследница

За четыре года до описанных событий.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В этом доме вечно было полно народу. Сам хозяин, высокий мрачноватый красавец, на весь день уезжал в сопровождении шофера и телохранителя и не создавал особых проблем. Проблема состояла в том, что и без него дом никогда не оставался пустым.

Домоправительница, горничные, какая-то девчонка, болтавшаяся по двору со стаей мелких разношерстных собачонок, садовники, секретарь (именно секретарь, а не секретарша!) и еще человек пять, чьи функции со стороны было трудно определить — и все это для того, чтобы обслужить одного человека!

Правда, и дом был хорош: помпезное трехэтажное здание конца восемнадцатого века (под названием «особняк Перро» он упоминался в путеводителе по Цюриху). Две круглые башни, мраморные колонны у входа, подъездная дорожка, выложенная битым кирпичом. И высокая чугунная ограда, позволявшая видеть всю красоту этого светло-синего с белым дворца, не давая при этом возможности подойти вплотную ни туристам, ни прочим посторонним.

Впрочем, молодого человека, сидевшего в парке и мрачно созерцавшего дом, мало волновали вопросы социальной справедливости — его проблема была куда более прозаической. Несмотря на всю эту толпу, ему необходимо было каким-то образом добраться до сейфа, находившегося на втором этаже, в кабинете хозяина — и он собирался это сделать в самое ближайшее время.

Звали молодого человека Тед Мелье. Как правило, в беседах с более-менее интересными женщинами он представлялся частным детективом — это звучало романтично и таинственно. У него и правда была лицензия частного детектива, даже с разрешением на оружие — выданная во Франции и посему в Швейцарии не дающая никаких прав.

Что касается более-менее интересных женщин, то с ними особых проблем не было. Конечно, какая женщина, если она имеет голову на плечах, захочет всерьез и надолго иметь дело с человеком, единственное имущество которого — небольшая квартирка в центре Парижа. При этом без денег, без устойчивого заработка — да и особо интересной внешностью не отличающимся: возраст — неопределенный, можно дать и двадцать пять лет и тридцать пять (на самом деле — тридцать один); рост — выше среднего, худая, кажущаяся чуть долговязой фигура. Волосы — средне-коричневые, глаза — средне-серые — словом, не за что зацепиться глазом.

Тем не менее самого Теда его внешность вполне устраивала, равно как и несерьезные отношения с женщинами, которые... скажем, так — не находили его непривлекательным. Кто-то из знаменитостей (он не помнил, кто) обмолвился однажды, что для мужчины достаточно быть лишь немного красивее обезьяны — таковому требованию он вполне удовлетворял. Кроме того, на столь неприметную внешность легко ложился любой грим и парик — а для его работы это было весьма полезно.

В разговоре с клиентами он обычно именовал себя «специалистом по особым поручениям» — это понятие охватывало более широкую сферу деятельности, чем просто работа частного детектива. Слежка за чужими мужьями и женами, мелкий промышленный шпионаж, добывание улик — вот то, что уже не первый год давало Теду верный кусок хлеба и крышу над головой.

Вот и сейчас, сидя напротив сине-белого особняка, он был уверен, что справится с порученным заданием: забраться в сейф и сфотографировать проект договора о слиянии некоей фирмы с другой фирмой, президентом которой являлся владелец особняка... Проще простого — а заплатят очень неплохо!

Девчонка с шавками, очевидно, решила, что двора ей недостаточно, и, позвав свою разномастную стаю, начала прицеплять к ним поводки. Собачонки подпрыгивали и пытались лизнуть ее в нос.

Наконец, обрядив всю свору, девчонка накрутила на руку поводки, приоткрыла створку ворот и вышла на улицу. Огляделась, сказала собакам что-то строгое — на минуту они присмирели — перешла дорогу и направилась к входу в парк.

Тед незаметно наблюдал за ней, прикидывая, не может ли она оказаться ему полезной. Впрочем, нет — слишком молода и явно не из тех девушек, которые расположены к случайным знакомствам. Скромное темно-синее платье с белым воротником, туфли на низком каблуке, никакой косметики. Каштановые волосы крупными локонами спадают на плечи. Не прислуга, а, скорее всего, какая-нибудь бедная родственница — кузина или двоюродная племянница.

Войдя в парк, она на секунду задумалась, потом свернула на боковую аллею — ту самую, где сидел Тед — и прошла совсем рядом с ним. Одна из собак даже потянулась, пытаясь его понюхать.

Собак было три, все маленькие. Тед распознал только фокстерьера — в породах он разбирался плохо. Кроме того, в стае состоял приземистый угольно-черный песик, заросший так, что невозможно было различить, где у него глаза и — словно по контрасту — тонкое вытянутое существо на высоких лапках, светло-желтое, гладкое, с длинным тонким носом.

На Теда девушка даже не взглянула. Да, это еще одно подтверждение тому, что не стоит тратить на нее время. Поэтому, проводив ее глазами, он вернулся к своим мыслям, продолжая — почти машинально — наблюдать за домом.

За неделю не было ни одного случая, чтобы хозяин особняка, Виктор Торрини, нарушил свое расписание. Ровно без четверти восемь его «Линкольн» выезжал на улицу и поворачивал в сторону центра. Возвращался Виктор часов в семь и тут же проходил в кабинет. Примерно через полчаса свет в кабинете гас, но еще через сорок минут — после ужина вспыхивал вновь, уже до самой ночи. Исключение составило воскресенье: с утра Виктор отправился в собор, на мессу, после чего вернулся домой — и, судя по горевшему в кабинете свету, опять работал до ночи.

Более непредсказуемым было поведение секретаря — он то ночевал в особняке, то вечером отправлялся домой, иногда утром уезжал вместе с хозяином, а порой работал в кабинете и в его отсутствие. Но если уж секретарь уезжал, то никогда не возвращался один — только вместе с Виктором, а, следовательно, не раньше семи часов.

Значит, операцию можно было проводить буквально завтра вечером — если, конечно, секретарь не останется работать в доме. Или послезавтра — если останется.

Внезапный крик заставил Теда повернуть голову. Это была та самая девчонка — только на этот раз она лежала на животе посреди дорожки и тонким срывающимся голосом орала:

— Назад! Ко мне!

Собаки, не обращая на эти крики внимания, скакали вокруг старого дуба, задрав кверху носы и потявкивая, и изредка оборачивались к хозяйке, словно призывая ее принять участие в веселье.

Идеальная ситуация для знакомства — правда, никому не нужного. Но делать нечего — подойдя к девушке, Тед склонился над ней.

— Вам помочь?

Ее глаза были залиты слезами — она сморгнула и мотнула головой, чтобы лучше увидеть его.

— Поймайте их, пожалуйста! Тут сторожа везде! — воскликнула она и, заметив сомнение на его лице, добавила. — Пожалуйста! Они не кусаются! — Он попытался помочь ей встать, но девушка снова мотнула головой. — Я сама. Их — скорее, пожалуйста!

К дубу Тед шел не без опаски. Дело было не в том, кусаются или не кусаются собаки — он их просто побаивался, любых, и больших, и маленьких. Но показывать это незнакомой девушке не стал бы ни один уважающий себя мужчина.

Собаки приняли его вполне, даже слишком доброжелательно: его джинсы тут же украсились несколькими фигурными отпечатками лап. Но стоило Теду ухватить поводки, как шавки перестали прыгать и безропотно направились к девушке, которая уже успела доковылять до скамейки и опуститься на нее.

Привязав поводки к углу скамейки, он подошел и присел на корточки.

— С ногой все в порядке? — не дожидаясь ответа, взял ее за щиколотку, придержав второй рукой под колено, и попытался согнуть ногу. Нога послушно согнулась — девушка при этом прикусила губу, но, скорее, из-за сочащейся капельками крови ссадины на колене.

— Это белка, — неожиданно сказала она.

— Что? — не понял Тед.

— Белка дорожку перебежала. Они вообще воспитанные и не дергают — но тут под самым носом...

Он удивленно поднял голову — будто сейчас так уж важно было реабилитировать в его глазах собак! Девушка уже не плакала, хотя на щеках еще виднелись влажные полосы и нос посапывал. Теперь, вблизи, стало видно, что глаза у нее карие — точно такого же каштанового оттенка, как волосы. Она оказалась чуть старше, чем он подумал вначале — пожалуй, лет восемнадцати.

Достав из кармана платок, Тед сунул девушке:

— На, вытри лицо, — отошел на пару шагов, сорвал несколько листьев, вернулся и снова присел на корточки. Лопухом — мягкой тыльной стороной — смахнул прилипший к ссадине песок, после чего лизнул лист подорожника и прилепил к колену. — Посиди так пару минут. Должно помочь.

Она молча кивнула. Тед чувствовал, что ей очень неудобно и стыдно — и то, что посторонний человек трогает ее за ногу, и то, что он видит ее такую заплаканную и беспомощную — и вообще вся эта ситуация.

— А как называется та желтая собачка? — спросил он, кивая в сторону своры и присаживаясь на скамейку рядом с девушкой.

— Левретка, — несколько удивленно отозвалась она.

— Я плохо разбираюсь в собаках, — пожав плечами, пояснил Тед.

— Это самая маленькая из борзых.

— Такая малютка? Кого же она может поймать? — собачонка и правда была ростом с кошку — но значительно короче, легче и худее.

— В прошлом веке они были очень популярны. С ними в Италии охотились на кроликов.

Кажется, он сумел отвлечь ее от переживаний — во всяком случае, глаза она уже не прятала.

— А эта на кого охотится? — спросил он в полушутку. — На белок?

— Нет, они все просто домашние, — ответила девушка вполне серьезно.

Попыталась, придержав листик, согнуть-разогнуть колено, осторожно встала и прошла, прихрамывая, пару шагов.

— Ну, как?

— Уже могу ходить. Спасибо, — она улыбнулась виноватой улыбкой, словно снова почувствовав себя неловко. Начала отвязывать поводки — собаки радостно запрыгали.

— Ну-ка, все угомонитесь! — внушительно сказала девушка; повернулась к Теду. — Еще раз — спасибо.

— Не за что. Не споткнись по дороге, — улыбнулся он. Слегка улыбнувшись в ответ, она направилась к выходу из парка. Уже на улице оглянулась, помахала рукой и, больше не оборачиваясь, пошла к особняку.

ГЛАВА ВТОРАЯ

По вечерам фасад особняка был ярко освещен. Задний двор тоже был освещен, кроме того, там постоянно болтались люди. Самое подходящее для того, чтобы забраться в дом, место находилось за правой башней, туда выходили и окна спальни хозяина, из которой можно было, минуя коридор, пройти прямо в кабинет.

С этой стороны особняк граничил с соседним домом, в настоящий момент пустым, так что риска быть замеченным практически не было.

Прошлой ночью Тед обследовал ограду, отделяющую особняк от соседнего дома, даже перебрался через нее и пару минут походил по траве, прислушиваясь: не выскочит ли откуда-нибудь собака.

Но никаких собак не было — те мелкие шавки, очевидно, ночевали в доме. Таким образом, операция представлялась не слишком сложной: вечером, когда начнет темнеть, с тихой соседней улочки забраться во двор пустующего дома, перемахнуть через ограду и перебежать пятиметровый открытый участок, в результате оказавшись за башней. Подняться по стене на второй этаж — дом, казалось, был для этого специально предназначен благодаря огромному количеству выступов, завитушек и украшений. Забраться в окно — Виктор Торрини любил свежий воздух и весь день держал форточку открытой, что облегчало задачу; через гардеробную пройти в кабинет, отключить сигнализацию (схема была приложена к заданию, равно как и шифр сейфа, кроме последней цифры), открыть сейф, достать документы и сфотографировать. Положить все на место и уйти тем же путем, через окно спальни.

Секретарь после обеда убрался — дорога оказалась свободна, и смысла откладывать дело не было.

Все шло по плану: двор пустого дома, ограда, подъем (еще легче, чем он предполагал, почти как по лестнице), окно — и, перемахнув подоконник, Тед оказался в спальне.

Прислушался — было тихо. Подсвечивая себе тонким лучом фонарика, он подошел к двери гардеробной — она оказалась не заперта.

Через пару минут Тед был уже в кабинете. Сигнализацию удалось отключить быстро — проблемой оказалась картина, за которой, по данным заказчика, находился искомый сейф. Освещая ее фонариком, Тед тщетно пытался понять, как она снимается. Ну не приклеена же она, в самом деле, к стене?!

Наконец, случайно посветив в сторону, он обнаружил на ткани, покрывавшей стену, небольшую потертость. Стоило нажать на это место, как картина одной стороной отошла от стены. Оказывается, она была закреплена на петлях, как дверца! Чтобы пристроить ее обратно, требовалось просто прихлопнуть ее к стене — язычок замка попадал в прорезь и защелкивался. Такого Тед еще не видел. Век живи — век учись...

Зато сейф удалось открыть почти сразу — подбор последней цифры занял всего минуту. Кроме толстой папки документов, в нем ничего не было: ни денег, ни драгоценностей.

Вытащив всю палку на стол, Тед начал быстро просматривать ее. Какие-то соглашения, страховой полис... черновик завещания... да, вот оно!

Еще раз пробежал глазами: «Солариум»... «Релан» — да, все сходится. Четыре страницы, каждую для надежности нужно сфотографировать раза по три. Первая страница — раз... два... три... Вторая...

Шаги в коридоре и последовавший за ними скрежет ключа в замке заставили Теда действовать с быстротой молнии. Бумаги — в сейф, запирать некогда. Картину на место — черт возьми, когда сейф не заперт, замок не защелкивается! В гардеробную... нет, не успеть.

Он едва успел метнуться за штору и вскочить на подоконник, как в кабинете вспыхнул свет. Это оказался хозяин собственной персоной в сопровождении секретаря. Только бы они не заметили, что картина не защелкнута!

Впрочем, надежды на это было мало. Оставался лишь слабый шанс, что Виктор подумает, будто преступник давно сбежал, и не станет искать его за шторой в собственном кабинете.

Из-за плотной ткани ничего не было видно, но голос слышался отчетливо:

— У нас мало времени — через час я уже должен быть там. Когда я уйду, вставьте все, о чем мы говорили, а вечером посмотрим еще раз. Подождите! — Тед напрягся, но последующие слова Виктора заставили его слегка расслабиться: — Это письмо тоже проработайте, — и после короткой паузы: — Рейни, поднимитесь ко мне!

Чем дальше, тем больше народу! Прямо хоть в окно прыгай! На секунду в голове Теда мелькнула шальная мысль: открыть окно и попытаться быстро спуститься прямо по фасаду — несколько секунд, пока они придут в себя, у него будет! Но реализовать эту безумную идею не удалось — внезапно штора отодвинулась в сторону.

Виктор стоял метрах в трех от окна, с пистолетом в руке. Секретарь — сбоку, придерживая штору. Несколько секунд все смотрели друг на друга, потом Виктор повел дулом пистолета, молча приказывая Теду спуститься с подоконника.

Не подчиниться было нельзя — медленно, стараясь не делать резких движений, Тед слез и, повинуясь качнувшемуся дулу, отошел на середину комнаты.

— Руки! — отрывисто бросил Виктор.

Покорно подняв руки, Тед застыл в этой неудобной позе.

В коридоре послышались шаги, и на пороге появился телохранитель.

— Стойте у двери, — приказал Виктор. Кивнул секретарю: — Обыщите его!

«Черт возьми, я, кажется, крепко влип!» — подумал Тед, когда руки секретаря начали обшаривать его карманы. Никаких полезных идей — например, как унести отсюда ноги — в голову не приходило.

Закончив обыск, секретарь отошел к письменному столу и вывалил на него добычу: документы, фотоаппарат, фонарик и отмычки.

— Оружие? — коротко спросил Виктор.

Секретарь покачал головой. — Хорошо. Можете опустить руки, но одно липшее движение — и я стреляю.

— Вызвать полицию? — вопрос секретаря был вполне естественным, зато ответ показался Теду несколько странным:

— Пока не надо. Я сначала сам с ним поговорю.

Подойдя к двери гардеробной, Виктор запер ее на два оборота, проверил дверь в противоположном конце кабинета — та уже была заперта — и повернулся к телохранителю:

— Можете идти, Рейни, — еще несколько секунд постоял, глядя куда-то вниз, побарабанил пальцами по столу и обратился к секретарю: — Пере, пожалуй, я справлюсь без вас. Возьмите документы и поработайте у себя в комнате — если понадобитесь, я позвоню. Сообщите, что я не смогу придти на бал... по какой-нибудь удобоваримой причине. Пошлите чек с посыльным и предупредите мадемуазель Рене.

— Но вам может понадобиться... — попытался возразить секретарь.

— Разберусь! — Виктор не дал ему договорить. Секретарь взял со стола пару папок и вышел. Заперев за ним дверь, Виктор вернулся к столу. При этом он ухитрился ни разу не повернуться к Теду спиной и ни на градус не отвести от него дуло пистолета.

— Так, теперь можно и поговорить, — взял паспорт, открыл, — месье Сенно. Тьерри Сенно, если я не ошибаюсь?

Тед кивнул, сделал шаг вперед — и тут же отступил назад, повинуясь жесткой команде:

— Стоять на месте! Итак, месье Сенно, или как вас там — кто вас послал?

— Нет-нет, я... это все из-за денег, — начал Тед. — В таком богатом доме в сейфе обычно...

— Не сметь мне врать! — удар кулаком по столу и резкий крик — впрочем, тут же сменившийся прежним спокойным, даже ироническим тоном — заставили его замолчать. — Так вот, месье Сенно, не стоит тратить время на вранье: вы не могли случайно узнать шифр сейфа, его не знает никто, даже мой секретарь. Поэтому я сейчас буду задавать вопросы, а вам придется на них отвечать. Если ответ меня не устроит, последует выстрел. Я буду стрелять по конечностям — по вашим конечностям. Голень, колено, бедро... и так далее. Стены здесь толстые, а прислуга не болтлива. Потом вас отвезут куда-нибудь подальше и выкинут из машины — я полагаю, вы не станете обращаться в полицию? Если же вы ответите правду, то ничего неприятнее полиции вам не грозит. Возможно, я даже отпущу вас... возможно...

Оттого, что Виктор говорил ровным монотонным голосом, это выглядело еще страшнее. На красивом неподвижном лице невозможно было ничего прочесть, но Тед почему-то чувствовал, что его собеседник не блефует.

— Не надо стрелять... пожалуйста... я все скажу! Только не надо стрелять!

Выдавать клиента было нельзя ни при каких обстоятельствах — это значило потерять репутацию и остаться без клиентов вообще, ведь одним из условий работы являлась полная конфиденциальность. Лихорадочно прикидывая, что сказать, Тед машинально тянул время — сам не зная зачем, ведь помощи ждать было неоткуда.

— А-а, месье боится пистолета? Ну что же — можно обойтись и без него!

Положив пистолет в ящик стола, Виктор запер его на два оборота и сунул ключ в карман брюк. Медленно подошел к Теду, обошел его сзади, но на попытку повернуть голову снова приказал:

— Не двигаться!

Теду показалось, что волосы у него на затылке встали дыбом — присутствие за спиной этого человека несло в себе физически ощутимую опасность. Выйдя из-за его плеча, Виктор остановился и спросил, резко и отрывисто:

— Кто тебя послал?

Тед не успел открыть рот, чтобы ответить — страшный удар в лицо застал его врасплох. И сразу же еще один, под ложечку — но этот он уже ощутил словно через толстый слой ваты.

Он не терял сознания, но почему-то оказался лежащим на полу.

— Откуда ты знаешь шифр? — стоя над ним, спросил Виктор и снова, не дожидаясь ответа, ударил ногой в живот. На этот раз Тед успел сгруппироваться и попытался откатиться в сторону. Голова казалась распухшей и обвязанной толстой тряпкой, слова Виктора доносились словно бы откуда-то издалека:

— Зачем ты пришел? — удар.

— Откуда ты знаешь, что в сейфе? — и опять удар...

Потом наступило затишье. Тед лежал зажмурившись, прикрыв голову руками и скорчившись, чтобы защитить живот — но все же понял, что голос отдалился на несколько метров:

— Ну что же, месье, я перечислил вам мои основные вопросы — а теперь потрудитесь встать и ответить на них!

Медленно, цепляясь за стену, Тед ухитрился встать и, подчиняясь резкому приказу, вновь отошел на середину комнаты.

— Итак — кто вас послал и зачем?

— Документы... в сейфе, сфотографировать.

Как ни странно, челюсть двигалась. Голова гудела, но он уже мог держаться на ногах. При вдохе сбоку становилось больно — наверное, треснуло ребро.

— Какие документы? Кто послал?

— Все... все документы! Я не знаю, кто послал! Они обещали заплатить! Случайно, в баре...

— Хватит врать! У тебя всего одна запасная пленка! На все документы этого не хватит! Ты знал, за чем шел! Хватит врать!

Встав из-за стола, Виктор снова направился к Теду. Уже зная, что его ждет, тот попытался принять какое-то подобие боксерской стойки — увы, его боевой опыт не простирался дальше нескольких подростковых драк, Виктор же явно занимался боксом и, судя по всему, успешно.

— Ах, месье хочет побоксировать? Ну что ж — это даже интересно!

Новый удар под ложечку заставил Теда согнуться, судорожно ловя ртом воздух. Слабой попытки сопротивления Виктор словно и не заметил.

— Откуда ты узнал про эти документы? Кто тебя послал?

Тед еще не успел до конца распрямиться, когда новый удар по лицу отбросил его к стене.

Чернота обрушилась со всех сторон в тот самый момент, когда он врезался в стену затылком. Теду показалось, что он внезапно ослеп, и впервые за время избиения он закричал от ужаса.

Легкое дуновение... шорох... что-то дернуло его за плечо, и над самым ухом раздался еле слышный шепот:

— Тихо! Быстрее!

С противоположной стороны послышатся дикий рев Виктора: «Какого черта!» Неважно, кто и почему, главное — подальше от этого страшного звука — и Тед метнулся туда, куда настойчиво тянуло нечто, вцепившееся в его плечо.

Снова шепот:

— Стой! — шорох, чуть слышный щелчок. — Быстрее! Тихо! — теперь его тянули за запястье.

Еще мгновение, и ему удалось уловить отблеск света из плохо зашторенного окна — но даже обрадоваться, что он не ослеп, времени не было.

— Быстрее! Быстрее! — подчиняясь этому шепоту, он почти бежал в темноте, сам не зная куда.

Какие-то комнаты... двери...

— Стой! — и его запястье освободилось. Отодвинулась штора, Тед увидел фонари на улице — такое мирное зрелище! — и темный силуэт на фоне окна. Створка распахнулась. Он хотел сказать, что не сможет сейчас спуститься по стене — его слегка пошатывало и голова все еще гудела от последнего удара — но, оказывается, никто и не добивался от него этого.

— Сюда, быстрее! — его снова потянули, на этот раз — в угол. — Направо, наверх, по ступенькам — тихо и быстро! — резкий толчок заставил Теда шагнуть вперед, упереться в стену и застыть на месте.

— Направо — ну скорее же!

На этот раз он понял, чего от него хотят и, осторожно шевельнув правой ногой, нащупал ступеньку, другую...

Проход был тесным — приходилось двигаться, развернувшись боком. Внезапно стало светлее, и сзади раздался отчаянный шепот:

— Быстрее, они уже включили свет!

Еще чуть пошатываясь, но с каждым шагом все увереннее, Тед поднимался по проходу, пока внезапно не обнаружил, что ступеньки кончились.

— Прижмись к стене! Дай мне пройти!

Узкая дверь распахнулась перед самым носом, в глаза ударил яркий свет. Мимо протиснулась щуплая темная фигурка, спрыгнула на пол — и, обернувшись к нему, откинула капюшон.

Это была та самая девушка.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Повернув голову, она замерла, прислушиваясь, и снова обернулась к Теду:

— Сядь, — увидев, что он не шевелится, пояснила: — Сядь на пол и поставь ноги на ступеньки.

Кивнув, Тед сел на верхнюю ступеньку крутой лестницы, по которой они только что поднялись.

— Хорошо. Когда будет можно — я тебя выпущу, а пока — ни звука... что бы ни случилось.

Он снова кивнул, и дверь закрылась, оставив его одного на темных ступеньках. Впрочем, не совсем темных — на двери светились несколько маленьких отверстий. Приложившись к одному из них глазом, Тед увидел часть комнаты.

Комната была довольно большая, круглая — он понял, что находится в башне — и богато обставленная. Стены, обшитые светлой тканью с чуть заметным рисунком, мраморный камин с литой чугунной решеткой, старинная мебель: пара столиков, кушетка, высокое сооружение с откидной доской — раньше такие назывались «бюро» — и несколько кресел.

Судя по доносившимся звукам, где-то поблизости работал телевизор, но из тайника, где сидел Тед, его видно не было.

В поле зрения появилась девушка. Она уже сняла с себя спортивный костюм с капюшоном и аккуратно складывала его, оставшись в трусиках и лифчике. Тед понимал, что подглядывать, тем более в подобной ситуации, не совсем порядочно, но оправдывал себя тем, что просто пытается оценить обстановку.

Белое кружевное белье красиво смотрелось на загорелой коже, хотя в целом фигура у нее была не в его вкусе. Маленькая грудь, узкие, почти мальчишеские, бедра — скорее подросток, чем женщина.

Внезапно, словно догадавшись, что он подсматривает, девушка вскинула голову и быстро отошла в невидимую часть комнаты. Вернулась в халате и уселась в кресло, казалось, прислушиваясь и чего-то ожидая.

Когда раздался громкий стук в дверь, она даже не вздрогнула — кивнула, словно отвечая каким-то своим мыслям, и пошла открывать. Проходя мимо тайника, на миг повернулась к нему и приложила палец к губам.

Виктор не вошел — ворвался в комнату, оглядываясь по сторонам. Побагровевшее лицо, горящие мрачным огнем глаза — он явно был разъярен и не пытался этого скрыть.

— Что случилось? — спросила девушка. Голос ее был совершенно спокоен, но в интонации чувствовалось едва заметное раздражение. — Мы что — все-таки едем на бал?

— Что? — Виктор не сразу понял, о чем она его спрашивает. — А, нет, не едем. А где собаки?

— В спальне, — раздражение в тоне стало явственнее. — Платье светлое, я не хотела, чтобы на нем была шерсть. Я же не знала, что в последнюю минуту ты все отменишь из-за какой-то глупости. Надеюсь, ты уже вызвал полицию?

— Откуда ты знаешь? — вопрос был задан резко, и она отреагировала на это удивленно приподнятой бровью.

— Лере сказал, что ты поймал в кабинете вора. А что...

— Он все еще где-то в доме!

— Так ты что... — на лице девушки появилась иронически-жалостливая гримаска, — ты что — упустил его, что ли?

Тед, уже успевший понять, что из себя представляет Виктор Торрини, все же не ожидал того, что случилось в следующий момент. Он не предполагал, что Виктор внезапно ударит ее — ладонью, с размаху, по лицу. Девушка не успела отшатнуться или как-то защититься — отлетев в сторону, она упала на ковер.

Несколько секунд в комнате царила тишина. Виктор неподвижно стоял посреди комнаты, глядя вниз, на лежащую девушку. Потом, со странным звуком, похожим на стон или всхлип, он рухнул рядом с ней на колени.

— Рене! Извини, я не хотел... Прости, ну прости, пожалуйста! Я не хотел! — срывающийся голос — жалобный, чуть ли не испуганный — настолько не вязался с тем, что произошло, что Тед не мог поверить своим глазам. Осторожно приподняв девушку, Виктор перенес ее и посадил на кушетку, продолжая повторять: — Тебе больно? Дай, я помогу! Прости, пожалуйста! Это все из-за этого проклятого вора! Я не хотел! Ты же знаешь, на меня иногда находит. Господи, у тебя кровь!

Из ее левой ноздри действительно текла кровь, но лицо было совершенно спокойным, словно застывшим. Прикоснувшись к носу, она взглянула на свою руку.

— Полотенце, — это было первое слово, произнесенное ею с момента удара. — В ванной... намочи. И не выпускай собак.

— Да, конечно, я сейчас, — Виктор сорвался с места, устремившись куда-то в невидимую Теду часть комнаты. Отсутствовал он минуты две — все это время девушка сидела, наклонившись вперед и изредка вытирая ладонью кровь, продолжавшую капать из носа.

Наконец Виктор вернулся, сжимая в руках полотенце, и попытался вытереть ей лицо. Отстранившись, она забрала у него полотенце.

— Дай... я сама, — приложила полотенце к левой стороне лица, сказала сквозь него невнятно: — Повесь, пожалуйста, мое платье в шкаф, — и, опустив руки, добавила: — Сегодня мы уж точно на бал не поедем. — В последних словах чувствовалась горечь и злая ирония.

Встав, Виктор на секунду исчез из поля зрения, тут же прошел в дальний конец комнаты, держа в руках что-то светлое, и, вернувшись, остановился перед девушкой.

— Он успел что-нибудь украсть? — спросила она, по-прежнему прижимая полотенце к лицу.

— Пока не знаю, — коротко и отрывисто ответил Виктор. — Ладно, я пойду посмотрю... что там, — по тону чувствовалось, что приступ раскаяния уже прошел и он опять начинает злиться.

Когда щелкнул замок, девушка не шевельнулась — лишь медленно повернула голову в сторону Теда и вновь приложила палец к губам. Встала, вышла в невидимую дверь и через минуту появилась с собачонкой на руках — той самой левреткой, желтой и тощей.

Снова устроилась на кушетке, одной рукой прижимая к себе собачку, а другой периодически прикладывая к лицу заляпанное кровью полотенце. Кровь уже не текла, но, очевидно, от прикосновения холодной влажной ткани ей просто было не так больно. Даже издали Тед видел, что ее левый глаз заплыл, а губа слева распухла, сделав четко очерченный рот нелепо перекошенным.

Стук прозвучал примерно через четверть часа — так неожиданно, что Тед даже вздрогнул. Крикнув: «Я слышу!», девушка медленно встала и, не выпуская из рук собачку, пошла открывать.

Это снова оказался Виктор, только на сей раз без пиджака и с миской в руках. Слегка, но различимо нахмурившись при виде собачонки, он прошел к кушетке и поставил миску на низенький столик.

— Я тебе лед принес. Приложи — быстрее пройдет.

Кивнув, девушка посадила собаку на кушетку, взяла пригоршню льда и ссыпала в полотенце. Приложила этот импровизированный компресс к лицу — Виктор молча стоял на середине комнаты, сунув руки в карманы, и наблюдал за ней — и спросила:

— Ты уже вызвал полицию?

—Нет. Не стоит, — он говорил с виноватым раздражением, словно злясь, что ему приходится расписываться в собственной неудаче. — Он даже не успел открыть сейф, хотя пытался. Наверное, думал, что там деньги. Мы обыскали весь дом — его нигде нет, зато окно в моей спальне нараспашку... и в комнате твоей мамы — тоже.

— Это же второй этаж? — в ее голосе послышалось удивление.

— Воры бывают очень ловкими. Я скажу Лере, чтобы он завтра же заказал сигнализацию на окна.

— Пожалуй, стоит.

Разговор чем дальше, тем больше напоминал обычную легкую беседу двух людей — словно эта самая девушка всего полчаса назад не лежала, скорчившись на ковре, словно лицо ее не было до сих пор распухшим от удара Виктора.

— Сказать, чтобы тебе принесли ужин?

— Не сейчас, через полчаса. Я еще немного полежу со льдом.

— Хорошо, я скажу, — и, уже направляясь к двери, он обернулся и добавил: — Извини, что так получилось... и с балом тоже.

Девушка вздохнула и кивнула, заворачивая в окровавленное полотенце новую порцию льда.

На этот раз, стоило Виктору выйти, как она подошла к входной двери и заперла ее на задвижку. С минуту постояла, прислушиваясь, и направилась к Теду; еще мгновение — и дверь перед ним наконец распахнулась.

— Можешь выходить.

Попытавшись выпрямиться, он чуть не вскрикнул от резкой боли, вспыхнувшей в груди. На несколько секунд придержат дыхание и вновь попробовал встать, медленно и осторожно, придерживаясь за стену.

Дверь находилась сантиметров на тридцать выше пола — он аккуратно слез, не рискуя спрыгивать, сделал шаг вперед и, услышав тихий щелчок, обернулся. Снаружи это выглядело как зеркало — большое, старинное, в резной раме красного дерева. Дырочки, в которые он смотрел, очевидно, скрывались в этой резьбе.

— Проходи, располагайся, — девушка кивнула на миску со льдом и полотенце, — тебе это тоже, наверное, пригодится.

Подойдя, Тед захватил кубик льда, кинул в рот — очень хотелось пить — и сел в кресло, незаметно осматриваясь.

— Пока тебе придется побыть здесь, а ночью я тебя выпущу, — сказала девушка.

Сама она возилась с большим вделанным в стену телевизором. Нашла канал, где показывали какой-то исторический фильм, сделала погромче, после чего открыла большую двустворчатую дверь — ту самую, которую он не мог увидеть из своего убежища.

Оттуда сразу вылетели две собаки и, увидев Теда, подбежали к нему. Но он не слишком заинтересовал их — покрутившись вокруг и потянув носами воздух, они устремились ко входной двери. Девушка напряженно следила за ними и, стоило им вернуться, заметно успокоилась.

— Если хочешь умыться — ванна там, — кивнула она на двустворчатую дверь.

За дверью оказалась спальня: широкая кровать, огромный, явно антикварный, трельяж с парой таких же табуреток, тумбочка и — единственная современная вещь — еще один телевизор, поменьше. Рассматривать все как следует было неудобно, поэтому Тед быстро прошел к двери в дальнем углу спальни.

Умывшись, он посмотрел на себя в зеркало — как ни странно, заметных повреждений оказалось не так уж и много: щека распухла, глаз заплыл, шевелить челюстью было боль-новато — но в целом лучше, чем он мог предполагать. Хуже обстояло дело с ребрами — при каждом неловком движении грудь пронзал приступ боли.

К его возвращению в круглую комнату девушка уже успела устроиться в кресле с двумя собаками на коленях и бокалом в руке. Третья собака — фокстерьер — свернулась на кушетке. Перехватив взгляд Теда, устремленный на бокал, она кивнула на темно-красный шкафчик с инкрустацией, стоящий под телевизором.

— Там, слева. Только пей из круглого стакана.

Это оказался мини-бар — с подсветкой и зеркальной задней стенкой. Правда, спиртного, кроме пары бутылок белого вина, там не наблюдалось, только соки, несколько бутылочек содовой, еще какая-то газировка — и целый ряд бокалов и стаканов. Тед выбрал из них наиболее отвечающий определению «круглый»: толстую хрустальную сферу, издалека продемонстрировал девушке — кивком она подтвердила, что выбор правильный. Наливая себе содовую, услышал со спины:

— Так значит, ты вор?

На мгновение он замер, не зная, что отвечать, потом, не оборачиваясь, пожал плечами — пусть понимает, как хочет. Вернулся в кресло напротив нее и осторожно устроился, стараясь подобрать такое положение, чтобы боль в груди снизилась до приемлемого уровня. Похоже, девушка заметила выступившую у него на лбу испарину — достав из кармана халата пузырек с таблетками, протянула через столик.

— Прими, это поможет.

Тед нерешительно взял пузырек, вопросительно поднял глаза.

— Это обезболивающее. Ты действительно влез в окно второго этажа?

— Да.

— Значит, с первого этажа сможешь слезть?

— Постараюсь, — усмехнулся он, подумав, что это будет весьма болезненным мероприятием в его нынешнем состоянии.

Молча, маленькими глоточками отхлебывая вино, девушка пристально наблюдала за тем, как он проглотил таблетку, запил содовой и вернул ей пузырек. Теду было не слишком уютно под взглядом этих темных глаз — тем более что не находилось ответа ни на один из возникших у него вопросов.

Кто она? Почему спасла его? И странное поведение Виктора — что связывает ее с ним? Спросить? Или промолчать — какое ему дело до чужой жизни?!

Неожиданно раздался странный звук, похожий на чириканье. Тед вздрогнул, не сразу поняв, что это всего лишь телефон, стоящий на полу у кушетки.

— Да? — отозвалась девушка, втащив аппарат себе на колени. — Да, Жанин, уже можно, спасибо. И попросите, пожалуйста, Робера подняться ко мне — я хочу, чтобы он погулял с собаками... Нет-нет, все нормально... Да, — повесив трубку, она встала и обернулась к Теду: — Придется еще немного посидеть там, — кивнула на зеркало.

Казалось, она чуть ли не извиняется перед ним за причиняемое неудобство.

Тед встал и подошел к потайной двери. Как она открывается, он так и не понял. Девушка скользнула рукой по резьбе — одно короткое движение, и перед ним распахнулся темный проем.

На этот раз ждать пришлось недолго — через пару минут в дверь постучали, и он привычно прильнул глазом к отверстию, наблюдая.

Это оказалась худая женщина средних лет с подносом. Пройдя в комнату и поставив поднос на столик, она осмотрелась, взяла миску с водой, оставшейся ото льда, и окровавленное полотенце, но не ушла, а остановилась с явным намерением поговорить. Собственно, разговор начался с момента, когда она появилась в дверях, и сводился к монологу.

Основной темой был «ужасный преступник», а также неудачное падение «бедненькой мадемуазель Рене», которая «опять поскользнулась!», и то, как «наш месье Виктор» сегодня переживал по этому поводу — «аж побледнел — ну, это понятно...»

В этом месте девушка прервала монолог, спросив, сказали ли Роберу про собак. Появившийся в дверях немолодой коротышка сделал ответ ненужным. С одного взгляда оценив ситуацию, он сообщил Жанин, что слышал, как на кухне звонил телефон — возможно, месье Виктор хочет кофе? — женщину как ветром сдуло.

Пройдя в комнату, Робер взял откуда-то поводки и начал нацеплять их на собак. В сторону девушки, молча стоявшей у камина, он не смотрел. Она заговорила сама:

— Про телефон — соврал?

— Само собой. Я же видел, что вы уже готовы ей эту миску на голову надеть, — буркнул он. Нацепил последний поводок, помедлил и спросил: — Опять?

— Да, — она вздохнула.

— Да что же это такое... — подойдя к ней ближе, он бросил пристальный взгляд на ее распухший глаз.

Она снова вздохнула и похлопала его по плечу.

— Ладно... погуляй минут сорок и... ничего, как-нибудь...

На этот раз девушка выпустила Теда почти сразу. Обезболивающее подействовало, и вылезал он с меньшими усилиями, чем в первый раз.

Хотя она приглашающе кивнула на стол с подносом, Тед остановился у камина, глядя на нее.

— И часто он так? — этот вопрос вырвался у него сам.

Девушка вскинула голову, слегка приподняв бровь и всем видом показывая, что он допустил вопиющую бестактность. Кажется, она даже собиралась сделать вид, что не услышала вопроса — села в кресло, снова указала на поднос:

— Угощайся! — но потом вдруг устало махнула рукой и ответила: — Нет, не очень. За последние полгода — четвертый раз.

— И ты продолжаешь с ним жить?

— Может, хватит? Еще ты тут будешь... — в ее дрожащем голосе Теду послышалась злость и боль. На секунду ему показалось, что сейчас она расплачется — но вместо этого девушка плотно сжала губы, глубоко вдохнула и сказала прежним вежливым тоном: — Поужинай, пока совсем не остыло.

Тед до сих пор не решил для себя, как к ней обращаться — на «ты» или на «вы», но поскольку она упорно говорила ему «ты», то и он решил действовать так же.

— А ты?

— Не хочется.

— Извини... — сказал он и, когда она удивленно вскинула на него глаза, пояснил: — Это все из-за меня вышло, а теперь я к тебе еще с вопросами лезу. Давай-ка вместе поедим. Давай я тебе вина налью?

Неожиданно девушка улыбнулась — правда, не слишком весело, но все-таки улыбнулась. В тот же миг и до него дошел комизм ситуации: находясь у нее дома, он — вор, только что пойманный на месте преступления — великодушно предлагает угостить хозяйку ее же собственным вином!

Ела она неохотно и медленно, хотя еда была вкусная. Салат, несколько ломтиков паштета, жареная картошка с сырным соусом, пара булочек, кусок дыни, нарезанный тонкими ломтиками, тарелочка с сыром, вазочка с шоколадным печеньем — и толстый керамический кофейник, полный горячего кофе.

Едва ли кто-нибудь мог рассчитывать, что такая хрупкая девушка справится со всем этим изобилием, но когда Тед спросил, не возникнут ли подозрения, если будет съедено слишком много, она отмахнулась, пояснив одним словом:

— Собаки! — прислушалась и добавила: — Робер их скоро приведет. Когда он постучит, тебе снова придется... туда, — кивнула на зеркало.

Стук раздался, когда они уже собирались приступить к кофе. По дороге девушка открыла потайной ход, впустила Теда, захлопнула и пошла дальше к двери.

Это действительно были собаки. На сей раз Робер не стал разговаривать — только спросил, не надо ли еще чего, пожелал спокойной ночи и ушел.

Не прошло и минуты, как Тед уже был на свободе. Вместо того чтобы вернуться к столу, он остался у зеркала, пытаясь понять, как оно открывается. Ощупав раму, участок стены вокруг — все выглядело совершенно монолитным и не вызывало ни малейшего подозрения.

— Не мучайся, — посоветовала девушка, снимая с собак поводки. — Если не знаешь — не найдешь.

Бросив бесплодные попытки, он вернулся к столу и налил себе кофе — все в тот же круглый стакан.

— Я просто хочу на всякий случай знать, наверняка мне скоро снова понадобится туда лезть.

Это была всего лишь шутка, но она ответила вполне серьезно:

— Нет, теперь только ночью. Я, перед тем как тебя выпустить, пойду разведать обстановку — вот тогда.

— Думаешь, больше никто не придет? — спросил он уже всерьез.

Только увидев застывшее лицо и плотно сжавшиеся губы девушки, понял, что она увидела в этом вопросе нечто другое.

— Тебе так упорно хочется знать — спит со мной Виктор или нет? — в ее голосе снова послышалась горечь. Тед не успел объяснить, что он не это имел в виду, как она уже ответила: — Нет. Я его в этом отношении... совершенно не интересую.

— Тебя это огорчает?

— Ну что ты все спрашиваешь?! — взорвалась она. — Ты же даже имени моего не знаешь — зачем все эти вопросы? Ты что, собираешься продать эту историю какой-нибудь газете?

Ей было плохо — очень плохо, он это уже понял. Она злилась на его вопросы — может быть, потому, что они ударяли в самые больные места — а сама не могла не думать о том же, неприятном и болезненном, как человек, машинально сдирающий ногтями полузажившую ссадину.

— Тебя зовут Рене, — сказал Тед, — я слышал, что тебя так называли. И я не собираюсь ничего никому продавать — просто спросил, и все. Не сидеть же молча весь вечер, — улыбнулся. — Если хочешь, тоже можешь меня о чем-нибудь спросить. Так, для разговора.

— И ты ответишь?

— Возможно, — он снова улыбнулся.

Девушка вздохнула.

— Как тебя хоть зовут-то?

— Тед.

— Врешь, небось?

— Почему это? — он даже обиделся.

— Ты же француз. А имя...

— Мой отец был американец.

— А-а.

Беседа снова увяла. Некоторое время они молчали, прихлебывая полуостывший кофе.

— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила она. Самая нейтральная тема: о погоде и о здоровье...

— Спасибо. Хорошее обезболивающее, помогает.

— Я тебе дам с собой несколько таблеток.

— Спасибо, — повторил он. — И... Рене, я не вор.

Девушка подняла голову и скорее недоверчиво, чем удивленно, взглянула на него.

— Я... мне нужно было сфотографировать кое-какие документы из сейфа. Ну... меня наняли. Это моя работа.

— Промышленный шпионаж? — поняла она сразу.

— Да, в том числе, — Тед пожал плечами. — Я предпочитаю называться специалистом по особым поручениям. Нечто вроде частного детектива.

— А какие именно документы?

Он поколебался, но все же ответил:

— Договор о слиянии.

— Кого с кем? — не отставала Рене.

— «Солариум» и «Релан».

Очевидно, эти названия что-то значили для нее — она нахмурилась и застыла, задумчиво уставившись в пустую чашку. Потом, выйдя из оцепенения, подняла глаза.

— Спасибо, — устало потерла ладонью распухшую левую щеку, губы искривились в невеселой усмешке. — Ну что же для разговора, так для разговора... Виктор — мой жених.

— Что?! — Тед не сразу понял, не сразу поверил — такой дикостью ему это почему-то показалось.

— Будущей весной я выйду за него замуж, — пояснила она спокойно, как нечто само собой разумеющееся.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Главной в семье была бабушка — это Рене знала с детства. Но еще главнее была фирма. Ей служили все — и папа, и мама, и бабушка.

Бабушка была президентом фирмы «Солариум», которую основал еще ее прапрапрадед — правда, тогда она именовалась «Перро и сын». Название «Солариум» придумал отец бабушки, когда понят, что сына у него не будет и придется оставить все дочери. И никто не смог бы сказать, что она не оправдала доверия — именно при ней фирма приняла тот вид, который имела сейчас: огромный косметический концерн с филиалами во многих странах.

Отца Рене почти не видела — он постоянно находился в разъездах, а приезжая — работал с утра до ночи. Маму — чаще. Иногда она заходила поцеловать дочку перед сном — прекрасное видение, пахнущее духами. Читая сказки, Рене всегда представляла себе принцесс и королев похожими на нее.

Больше всего времени Рене проводила с бабушкой. Конечно, ей и в голову не пришло бы попросить бабушку погулять с ней или рассказать сказку — для этого была гувернантка. Зато уже лет с пяти Рене знала, что может, когда бабушка работает дома, в своем кабинете, находиться там — при условии, конечно, что будет молчать и не мешать.

Часами девочка тихо сидела в огромном кресле, как правило, в обнимку с какой-нибудь собачонкой — бабушка любила маленьких собачек — пока за ней не приходила гувернантка.

Когда Рене было одиннадцать лет, самолет ее отца разбился над Пиренеями. После этого бабушка была вынуждена передать многие его полномочия невестке, которую всю жизнь недолюбливала.

К этому времени Рене начала ходить в школу. Точнее, ездить — школа находилась на другом конце Цюриха. Правда, мама настаивала на закрытой частной школе, но бабушка, не скрывая, что надеется когда-нибудь увидеть Рене в своем кресле, решила, что для внучки целесообразнее жить дома и заниматься по специально разработанной для нее дополнительной программе обучения, включающей в себя основы менеджмента, права и бухгалтерии.

Никто не спрашивал, чего хочет сама Рене — это само собой разумелось, тем более, что, по мнению бабушки, у нее в отличие от матери имелась «деловая хватка». Впрочем, Рене была послушной девочкой и с детства понимала, в чем ее долг перед фирмой: во-первых, стать хорошим руководителем, а для этого как следует учиться, а во-вторых — когда-нибудь выйти замуж, родить и воспитать наследника.

Планам бабушки не суждено было осуществиться — она скоропостижно умерла от инсульта, когда Рене едва исполнилось пятнадцать.

Через два месяца девочку отправили в закрытую школу. Единственное, что ей удалось отстоять, это своих собак — левретку Нелли и двух полугодовалых щенков-терьеров Тэвиша и Снапа, которых собирались после ее отъезда отправить в приют. Мать, обремененная свалившейся на нее ответственностью, в конце концов, разрешила дочери взять их с собой — главное, чтобы не путались под ногами.

В школе Рене нравилось — ей с детства нравилось учиться. Как и все, она ходила на тайные ночные сборища в чьей-нибудь комнате, где верхом шика было выкурить запрещенную в школе сигарету или выпить пару коктейлей, ездила с появившимися у нее подругами на вечеринки и танцы — и, как и все, целовалась с мальчишками, уединившись в уголке во время вечеринки. Не потому, что этого так уж хотелось, а потому, что так делали все — и потом по секрету делились своими «победами» с подругами.

Впрочем, особым успехом у противоположного пола она не пользовалась. Не очень красивая, слишком серьезная, а главное — в ней не чувствовалось того невидимого, но ясно различимого любой особью мужского рода призыва, который и делает девушек привлекательными в глазах их сверстников.

Рене еще не исполнилось восемнадцати, когда, приехав домой на каникулы, она впервые увидела Виктора Торрини — человека, который всего за год из младшего менеджера стал референтом и правой рукой ее матери. Возможно, бабушка была права — матери действительно недоставало деловой хватки — зато она сумела найти человека, у которого этой хватки было с избытком.

Он почти каждый день бывал у них в доме, и то, что для матери стал не только референтом, Рене поняла почти сразу. Саму Рене он почти не замечал, ограничиваясь формальным приветствием и иногда двумя-тремя репликами в застольной светской беседе.

Незадолго до выпускных экзаменов Рене спешно вызвали домой. Войдя в кабинет матери, она сразу поняла, что случилось что-то страшное — ее мама, всегда такая молодая и красивая, за несколько месяцев исхудала и постарела лет на двадцать.

Приговор врачей был беспощаден — рак груди с метастазами в легких.

Фирма находилась в процессе реорганизации, тщательно подготовленной и продуманной и требовавшей крупных капиталовложений. В банках были взяты краткосрочные кредиты, которые продлевались по мере необходимости, но в случае смены руководства банки могли отказать в дальнейшем кредитовании — это было очевидно, так же, как и то, что мадам Перро не проживет больше полугода. Значит, за это время следовало найти другого руководителя, чья кандидатура была бы приемлемой для банков, и при этом способного продолжить реорганизацию.

Разумеется, всем этим требованиям удовлетворял Виктор, но «Солариум» был семейным предприятием, и возглавить его мог только член семьи. Поэтому оставался лишь один выход — Рене должна была выйти за него замуж. Впрочем, пока достаточно было ограничиться помолвкой, о которой следовало объявить как можно быстрее — до того как известие о болезни матери невесты просочится в прессу.

Виктор тоже присутствовал при разговоре — молча стоял лицом к окну и барабанил пальцами по подоконнику. Рене сразу поняла, что ему не по себе и он не слишком рад возникшей ситуации.

Неделю она провела дома: принимала поздравления, с улыбкой фотографировалась для прессы — и только по ночам, закрывшись у себя в комнате и уткнувшись лицом в теплую собачью шерсть, давала волю слезам. Только с ними можно было быть самой собой — они не могли говорить, но сочувствовали и понимали, как ей плохо.

Через неделю она вернулась в школу, уже официальной невестой Виктора Торрини — чтобы сдать выпускные экзамены и выслушать многочисленные (и не всегда искренние) поздравления подруг. Такой красавец-жених, как Виктор, не мог не вызвать их зависти.

Самой Рене казалось, что ее жизнь кончается — точнее, уже кончена. Раньше, как и большинство девушек, она мечтала, что когда-нибудь выйдет замуж, и надеялась, что найдется кто-то, кому будет интересна она — не бесплатное приложение к фирме, не наследница — а она сама, Рене Перро. Но теперь всем этим мечтам пришел конец: то, что происходило, было сделкой — всего лишь сделкой, призванной обеспечить процветание фирмы.

Когда она вернулась домой, Виктор уже жил там, заняв комнаты ее отца, примыкавшие к кабинету. Было решено, что до замужества она будет продолжать жить у себя — на третьем этаже, в бывшей детской — а потом переберется этажом ниже, в апартаменты, которые когда-то занимала ее мать.

Мама к тому времени была уже в больнице. Она прожила еще две недели, почти не приходя в себя.

На похоронах они стояли рядом, принимая соболезнования — высокий мрачноватый красавец и худенькая девушка в трауре.

Они жили в одном доме, но мало общались — Виктор был занят делами фирмы, а Рене предпочитала сидеть у себя в комнатах, в своем маленьком мирке, где жили ее собаки, стояли знакомые с детства вещи, где все было мирно и уютно. Встречались они лишь за ужином, кроме тех случаев, когда, примерно раз в месяц, он уезжал на уик-энд к своей матери, живущей где-то на севере Италии.

Рене могла бы привязаться к нему, даже полюбить — если бы он был добр к ней, проявлял хоть малую толику интереса, сочувствия и понимания. Но она видела, что не интересует его ни как человек, ни как женщина. Временами ей казалось, что она даже раздражает его, но на людях Виктор был неизменно вежлив и предупредителен.

Естественно, она выполняла функции хозяйки дома: сопровождала его на балы и различные мероприятия, устраивала приемы — но к делам фирмы ее больше не допускали. Когда она осмелилась спросить о подробностях реорганизации «Солариума», Виктор впервые ударил ее.

Потом он долго просил прощения, обещал, что больше не будет — а у нее в душе было лишь чувство недоумения и безмерной обиды — даже не на него, а вообще: как же так, она ведь все сделала правильно, она четко выполняет условия соглашения!

С тех пор раздражение, которое она в нем чувствовала, иногда прорывалось — в ответ на какое-то случайное слово, вопрос, поступок. Потом он извинялся, но больше не обещал, что не сделает этого снова.

При людях Виктор не позволял себе ни одного грубого слова или жеста — лишь несколько человек из прислуги догадывались, что «бедненькая мадемуазель Рене» не так уж неуклюжа, и синяк на ее руке или лице вызван не ее собственной неловкостью...

Единственное, что давало ей силы жить — это сознание того, что она поступила правильно, так, как должна была поступить. А теперь этот долговязый француз своими дурацкими вопросами и замечаниями заставлял ее думать о том, о чем думать не следовало, чтобы не лишиться последней опоры.

Почему она слушала его и отвечала, вместо того чтобы просто оборвать разговор, и рассказывала то, чего не рассказывала никому и никогда? Что в этом человеке было такого, что заставляло ее делать все это? Широкий рот, который охотно и часто расплывался в улыбке — так, что невольно хотелось улыбнуться в ответ? Сочувствие в голосе? Смешно: он — нищий, вор — сочувствовал ей!

А может, это просто был первый и единственный человек, который прилепил ей на разбитое колено листик подорожника?

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ты с ума сошла! Ты что, не понимаешь, кто он такой?

— Он человек, который может руководить «Солариумом», — снова объяснила она. — Это главное.

— Это главное? — переспросил Тед, сам не понимая, почему эти слова вызвали у него такой приступ ярости. — Это — главное? А ты, ты сама — ты что, побоку?

— Я... — начала Рене — и запнулась, закрыв глаза. Что она хотела ответить? Что не все выходят замуж по любви, особенно среди людей ее круга? Что бывают разные обстоятельства, и не ему судить ее? Но вместо всего этого она только сказала беспомощно, почти по-детски: — Я должна. Я обещала.

Чего ему от нее надо? Скорей бы он уже ушел!

Она спасла его, как спасла бы собачонку, попавшую под машину — просто из нежелания видеть, что кому-то больно. А теперь он делал больно ей — и все никак не мог угомониться...

— Так нужно... Сколько тебе лет?!

— Двадцать.

— Ты выглядишь младше. Там, в парке, я вообще подумал вначале, что тебе лет шестнадцать.

Рене молча пожала плечами и вздохнула, сжав зубы — мало ему всего остального, так он еще и насчет ее внешности начал прохаживаться!

— Да представь ты себе на секунду — год за годом, всю жизнь — вот так?! И знать, что уже никогда не будет лучше, и ждать, что в конце концов он тебя искалечит... или сведет с ума. Рене! Это же твоя жизнь — единственная, которая у тебя есть и будет...

Она почувствовала, что сейчас не выдержит и заревет — глупо, невоспитанно и некрасиво. Вскочила — так внезапно, что он, наконец, замолчал, и выкрикнула, забыв, что надо говорить тихо:

— Хватит! — вспомнила и продолжила тише — быстро, лихорадочно, уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе и близкие слезы: — Лучше бы я не полезла спасать тебя. И вообще — лучше бы здесь был Виктор. Он, по крайней мере, ударит, извинится и уйдет — а ты тут... — договорить сил не было — слезы залили глаза. Выскочив из комнаты, она пронеслась через спальню, забилась в ванну и расплакалась уже по-настоящему.

Тихий стук в дверь раздался довольно скоро. Вздохнув, Рене сполоснула лицо, вытерла и щелкнула задвижкой.

— Ну что еще?

— Извини... — Тед сказал это и осекся, вспомнив ее слова: «ударит, извинится...» — Давай не будем больше об этом говорить. Пойдем, — взял ее за руку и повел как маленькую обратно в комнату.

— У тебя ничего сладкого нет? — На ее удивленный сердитый взгляд пожал плечами. — Успокаивает хорошо.

— В шкафчике, справа, — вздохнула Рене.

В шкафчике оказался шоколадный ликер — густой и тягучий, как мед. Налив ей полную рюмку, он плеснул и себе, все в тот же неизменный круглый стакан.

Внезапное легкое прикосновение заставило его вздрогнуть. Это была желтая тощая собачонка. Она стояла на задних лапах, опираясь на его колено, и, вытянув длинный нос, принюхивалась, поводя узкой головкой.

Только усилием воли Тед сдержал желание смахнуть ее со своего колена. Очевидно, выражение легкой паники все же промелькнуло на его лице, потому что девушка улыбнулась.

— Она не кусается.

— А чего ей надо? — спросил он — собачонка упорно не уходила.

— Она шоколад любит.

Тед готов был отдать собаке хоть всю бутылку — лишь бы она отодвинулась. Или, может, налить ей в тарелку?

— Макни палец и дай ей облизать, — разрешила его сомнения Рене, — с нее хватит.

Это предложение не показалось ему привлекательным. Судя по всему, она поняла это, потому что сама макнула палец в рюмку и опустила вниз, позвав: «Нелли!» Собачонка бросилась к ней и торопливо, трясясь от волнения, заработала языком.

— Ты не любишь собак? — спросила Рене, поворачивая палец так, чтобы собачке было удобно.

— Да нет, не то чтобы не люблю, — Тед не знал, как ответить, чтобы не пасть слишком низко в ее глазах. Решил, что лучше сказать правду: — Меня в детстве собака... дог здоровенный... В общем, я их до сих пор немного... вроде как боюсь.

— Покусал, что ли? — в голосе Рене послышалось сочувствие.

— Да нет, — махнул он рукой. — Просто лапами по земле валял и встать не давал. И дышал прямо в лицо... пастью. Я потом заикался долго — даже в школе дразнили.

Тед не стал добавлять остальных пикантных подробностей: что этот огромный черный пес, судя по откровенным телодвижениям, принял его за сучку. И — самое неприятное — как он обделался со страху, а потом бежал домой, зареванный и в мокрых штанах, и старшеклассники, затеявшие всю эту забаву, хохотали ему вслед.

Наверное, не стоило вообще об этом рассказывать — теперь было жутко стыдно.

— А я змей боюсь, — неожиданно сказала Рене, — и угрей.

— Кого? — не понял он.

— Угрей... и миног тоже. У нас в Дерривале их очень много. Их там ловят и коптят. Так даже когда они копченые в кладовой висели, я туда заходить в детстве боялась.

— А Дерриваль — это где?

— Это наше поместье, недалеко от Ниццы. Раньше я туда каждый год ездила на каникулы.

— А теперь?

Тед пожалел, что спросил — ее лицо, только украсившееся теплой улыбкой, снова помрачнело.

— А теперь... я не знаю, что будет. Виктор никуда меня одну не отпускает.

Это имя, сорвавшееся с ее губ, заставило их обоих обрести чувство реальности. Только что они мирно болтали — два человека, которые, возможно, при других обстоятельствах могли бы стать друзьями. Но теперь они вспомнили, что свело их вместе в этой комнате.

Рене взглянула на часы.

— Минут через двадцать я схожу посмотрю... — встала, подошла к бюро и, вернувшись, положила на стол пузырек.

— Возьми. Тут еще несколько таблеток. Одной хватает часов на восемь.

— Спасибо, — он сунул таблетки в карман — от этого движения успокоившиеся было ребра опять заныли.

Она снова отошла к бюро и нерешительно спросила:

— Может, тебе деньги нужны?

— Перестань!

— Извини... — вздохнула и вернулась в кресло.

Несколько минут они сидели молча.

— Рене! — наконец решился он прервать эту давящую тишину.

— Не надо... Если ты снова об этом — то не надо!

— Нет. Я хотел тебе оставить свой телефон. Если тебе когда-нибудь потребуется помощь... любая помощь — позвони мне!

Не дожидаясь, пока она откажется, Тед вскочил и шагнул к бюро. Нашел какую-то тетрадь с формулами а на одной из страниц, прямо между ровными синими строчками, вписал карандашом несколько цифр.

— Это телефон в Париже. Там автоответчик. Я каждый день его проверяю, — он говорил быстро, не давая ей возможности вставить что-нибудь вроде «Ни к чему».

Но вместо этого Рене лишь спросила:

— Ты в Париже живешь?

— Да. Но если ты позвонишь — я приеду, очень скоро.

— Спасибо, — неожиданно она улыбнулась своей обычной, не очень веселой и немного виноватой, улыбкой. — А знаешь, если бы обстоятельства сложились иначе, я бы сейчас тоже жила в Париже и училась в Сорбонне, — вздохнула и решительно встала. — Ладно, я пойду проверять. А тебе придется... — кивнула на потайную дверь.

Опередив ее, Тед подошел к зеркалу и снова начал ощупывать раму, пытаясь все же разобраться в ее секрете.

Рене молча наблюдала за его действиями и улыбнулась, когда он, отступив от зеркала, вопросительно взглянул на нее.

— Никак?

Тед покачал головой.

— Смотри, — она протянула руку к одному из резных цветков, — нужно нажать серединку и двумя пальцами совместить вот эти два лепестка, — шевельнула левой рукой — дверь тут же приоткрылась.

— А обратно? — осмелился спросить он.

Она показала на почти незаметную выпуклость на стене проема.

— Это кнопка. Нажать — и откроется.

Дождалась, пока он влезет и усядется, прикрыла дверь, позвала одну из собачонок — черную, лохматую — и вместе с ней выскользнула из комнаты.

Отсутствовала она довольно долго — Тед уже начал беспокоиться. Но первыми ее шаги услышал не он, а собаки, которые насторожились, подбежали к двери — и через минуту еле слышно щелкнул замок.

Рене вошла с большой кружкой в руке и толстой книгой под мышкой. Поставила кружку на столик у двери, заперла задвижку и негромко сказала:

— Вылезай, все в порядке!

Выпрыгнув и скривившись от напомнивших о себе ребер, Тед закрыл за собой зеркало и попытался открыть его снова, нажав на цветок — дверь послушно распахнулась.

— Этому запору почти двести лет, и он до сих пор работает как часы! — похвасталась Рене.

— А Виктор про это не знает?

— Никто не знает. Мне бабушка показала и велела никому, даже маме, не говорить. Мне тогда было лет тринадцать, — она улыбнулась, — и я страшно гордилась, что у нас с ней общая тайна есть. — Лицо ее стало серьезным, а тон — деловитым: — В доме все спят. Я походила по первому этажу, сварила на кухне какао, — кивнула на кружку, — зашла в библиотеку — везде все тихо.

— Тебя никто не заметил?

— Нет. А даже и заметили бы, так ничего — я часто поздно не сплю. Но там никого нет, я специально Тэвиша с собой взяла. Он бы точно услышал.

Тед понял, что под Тэвишем Рене подразумевала черную собачонку.

— Ну, и... что теперь?

— Сейчас мы спустимся вниз, в библиотеку. Крайнее правое окно не заперто. Вылезешь и прикроешь за собой створки, только быстро — дверь в коридор не запирается. А я, когда увижу, что все нормально, вернусь наверх, минуты через три уже открыто спущусь, как будто книгу не ту взяла, и запру окно.

— У вас ночью во дворе кто-нибудь дежурит?

— Обычно нет. Но сегодня... Виктор мог попросить Рейни.

— Ладно... справлюсь.

— Я пойду переодеваться, — не дожидаясь ответа, она встала и скрылась в спальне.

Тед подошел к окну и вгляделся в темноту, пытаясь еще раз прикинуть, нет ли каких-то пробелов в ее плане. Бросил взгляд на книгу, лежащую на столике. Агата Кристи... Похоже, девочка начиталась детективов и неплохо претворяет прочитанное в жизнь.

Наверное, Джеймс Бонд в такой ситуации не стал бы полагаться на план, придуманный молоденькой неопытной девчонкой. Хотя ни один супермен не стал бы и валиться, как кегля, под ударами Виктора — один-два приема, и этот самодовольный красавчик ползал бы по полу и просил пощады!

И супермен поперся бы сейчас за ней в спальню... Впрочем, Тед никогда не считал себя суперменом, да и в спальне его никто сейчас не ждал. Что-что, а почувствовать, когда женщина не против подобного визита, он мог не хуже Джеймса Бонда... Черт возьми, откуда взялся в голове этот дурацкий Джеймс Бонд?

Рене вернулась, снова в спортивном костюме, и коротко спросила:

— Ну, ты готов?

— Да.

Она пошла к потайной двери.

— Подожди минутку! — позвал Тед. — Когда ты закроешь окно и окончательно поднимешься к себе наверх, погаси, пожалуйста, свет в башне — чтобы я знал, что все прошло гладко и тебя не застукали.

На ее сосредоточенном лице появилась тень прежней улыбки — возможно, она вспомнила какой-то детектив.

— А я как узнаю, что тебя не... застукали?

— Я на той стороне под фонарем помаячу.

— Хорошо, — она кивнула и положила руку на резной цветок. — На лестнице разговаривать нельзя, так что, если еще что-то хочешь сказать — говори сейчас.

Что Тед мог сказать? Спасибо? Или что они больше никогда не увидятся — и он только сейчас это понял? Или «до свидания»? Все это прозвучало бы нелепо...

— Рене... — он обещал больше не говорить об этом — и все-таки не смог удержаться, потому что знал, что другого шанса у него уже не будет, — подумай еще раз: ты же живая — настоящая, живая, нормальная девчонка. Ты еще можешь все исправить, все повернуть иначе. Не делай этого... Черт возьми, сейчас же не средневековье какое-то!

Она не стала даже отвечать — нажала на цветок и, когда зеркало открылось, шагнула внутрь.

На лестнице было абсолютно темно. Рене медленно шла впереди, держа его за руку, и изредка командовала шепотом:

— Тут площадка!.. Снова ступеньки!.. Осторожно!

Лестница казалась бесконечной — Тед насчитал семьдесят три ступеньки, пока наконец Рене, сжав его руку, не шепнула:

— Стой! — и после короткой паузы: — Пришли. Ты помнишь, правое окно!

— Да.

Она отпустила его, через секунду он увидел перед собой отблеск света и услышал:

— Ну, давай! С Богом!

Протискиваясь мимо нее к выходу, Тед нащупал худенькое плечо и сжал, прощаясь.

Все прошло гладко, если не считать того, что, переваливаясь через подоконник, он неловко повернулся и зашипел от боли в груди.

Во дворе никого не было — слава богу, потому что перелезал Тед через стенку почти как девяностолетний старец, кряхтя и постанывая. Добрался до фонаря и замер в ожидании!.

«Средневековье...» — вспомнил он собственное выражение. Пожалуй, в этой истории и правда имелись все атрибуты средневекового романа: тайные проходы в стене, богатая наследница, по воле злых родителей выходящая замуж за жестокого жениха — как и полагается, зловещего брюнета. И, естественно, благородный герой, проникший в замок через окно — в конце он обычно оказывался переодетым герцогом.

Интересно, а герцогам когда-нибудь били морду или только пронзали кинжалом! (не до смерти, иначе не было бы поцелуя в диафрагму)?!

Тед часто предавался подобным идиотским размышлениям — это помогало скрасить часы ожидания, обычного для его работы. Но на этот раз ждать пришлось недолго — свет— в башне третьего этажа внезапно погас.

Перед тем как выйти из-под фонаря, он махнул на прощание рукой, надеясь, что Рене все еще смотрит в окно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Репортеры светской хроники толклись на ступеньках собора, дожидаясь торжественного выхода новобрачных. Присутствовали они здесь исключительно для проформы: те тридцать строк, что предполагалось отвести на свадьбу, были уже написаны. Всем было заранее известно) и о роскошном платье невесты, заказанном у (берлинского модельера, и о свадебном кольце с бриллиантом,, ограненным «сердечком», и о том, что медовый месяц новобрачные собираются провести в Италии. Конечно, оставалась еще эфемерная надежда, что случится что-либо неожиданно — например кто-нибудь споткнется и сломает ногу или закатит скандал — но это было весьма сомнительно. До сих пор ни о женихе, ни о невесте не ходило никаких интересных — то есть скандальных — слухов. Правда, пару лет назад в прессу просочились намеки на романтические отношения между женихом и покойной матерью невесты, но это было так давно, что стало уже неактуальным.

Поэтому, когда двери собора распахнулись и новобрачные вышли наружу, корреспонденты вздохнули с облегчением.

Невеста улыбалась, жених, по своему обыкновению, был серьезен — впрочем, это ничуть не портило его мужественно-романтической внешности.

Он понял, что Рене заметила его: на секунду ее улыбка из светски заученной стала живой, виноватой, почти жалобной. Она словно говорила: «Вот видишь, как получилось...»

Зачем он приехал?? Всю дорогу Тед ругал себя за этот бессмысленный, дурацкий, сентиментальный жест. Это было так же нелепо, как по три раза в день проверять автоответчик (что он, кстати, и делал весь последний месяц).

Заметка о предстоящей свадьбе лежала на его столе уже давно, но сорвался он лишь в последний момент, сначала уговаривая себя, что давно собирался недельку отдохнуть — так почему не смотаться в Цюрих? — а потом просто торопясь, чтобы еще раз увидеть серьезные каштановые глаза под ровными дужками бровей.

Ну вот, увидел — она прошла совсем рядом, пару раз бросив на него взгляд. Теперь можно возвращаться домой...

А на что он рассчитывал? Что она кинется к нему на шею с криком: «Увези меня отсюда!»? Тед усмехнулся — пожалуй, с таким пышным подолом она и не втиснулась бы в его «Рено».

Рене заметила его сразу, едва вышла из собора, и в первый момент не поверила своим глазам. Он — здесь? Откуда, почему? Но это был действительно Тед — стоял, в светлом плаще и шляпе, прислонившись к колонне прямо за толпой репортеров.

Улыбаясь окружающим, она снова украдкой взглянула в его сторону. Их глаза встретились, и он коротким жестом приложил руку к шляпе, приветствуя ее.

Все то время, что Рене шла по ступеням, ей мучительно хотелось обернуться и снова взглянуть на него, но когда ей удалось незаметно это сделать, там уже никого не было.