Наследница

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Иногда он ненавидел свою квартиру, потому что она предала его, став тоскливой и осиротевшей. Потому что, когда бы он ни пришел, в окнах было темно, и никто не выскакивал в прихожую в нелепых золоченых тапках, и не пахло подгоревшим печеньем...

Сразу после приезда Тед отправился к себе в контору и сообщил, что он снова в Париже. Просидел там пару часов, узнал, что нового, выдержал положенную порцию дурацких шуточек, в основном, Жувена — вроде того, что неужели такому «любимцу публики» все еще нужна работа — и где же это его лимузин?

Он пожимал плечами, отшучивался... Правила игры были известны: если не реагировать — а еще лучше, посмеяться вместе со всеми, то это закончится быстрее.

И тетя Аннет... К ней он тоже зашел — лучше уж сразу.

Увидев его, тетя обомлела и быстро метнула глазами влево-вправо. Тед знал, что — точнее, кого — она ищет. Снова посмотрела на него, обшарила глазами лицо... Не дожидаясь конца осмотра, он развернулся и пошел наверх, зная, что она уже спешит сзади и разговора не избежать.

— Что случилось?! — Именно этого вопроса он и ждал.

— Ничего. Я вернулся. Вот, мышку тебе привез, — достал из кармана коробочку со стеклянным мышонком — усишки в разные стороны, хвостик закручен спиралькой...

— А... Рене?! — Никогда раньше тетя не называла ее по имени — только «она»...

— А она осталась, — попытался сказать легко, почти весело, мол, дело житейское — но голос внезапно предательски сорвался, и Тед почувствовал себя мальчишкой, которому безумно хочется зареветь — и нельзя, потому что он уже взрослый. Подошел к тете, обнял ее, мельком удивился, какая она стала маленькая по сравнению с ним, и повторил, уже не пытаясь притворяться: — А она осталась...

Чтобы окончательно не расклеиться, отошел и посмотрел в окно, на дождливую улицу.

— Вы что — поссорились?

— Нет... — он покачал головой. — Ну пойми: она миллионерша — а я кто? Все же с самого начала было ясно.

— Она что, сказала тебе что-то на эту тему?! — казалось, тетя мгновенно стала выше ростом, глаза сверкнули.

— Нет, что ты, — Тед даже усмехнулся от такой идиотской мысли. — Она бы мне в жизни ничего не сказала... ей это и в голову не пришло.

— Так что же?!

— Ничего... — вздохнул, в который раз попытался улыбнуться — и в который раз не получилось. Сел и опустил голову, чтобы было не видно лица. — Я сам все решил и... так будет лучше...

— А она тоже так считает? — Вопрос прозвучал тихо, словно из другого мира.

— Она плакала и просила, чтобы я остался. Ну ничего, со временем поймет, что я был прав.

— Что же ты наделал... — Тед ожидал услышать что угодно, только не это, только не жалость в ее голосе. — Что же ты наделал... дурачок. — Полагалось обидеться, но сил не было, тетя подошла ближе, и он молча уткнулся лицом ей в бок, чувствуя, как она гладит его по голове и повторяет: — Что же ты наделал...

То ли благодаря мэтру Валлу, который рекомендовал его теперь всем своим знакомым, то ли еще по какой-то непонятной причине, но неожиданно для себя Тед стал «широко известным в узких кругах» — клиенты просто перли косяком.

Правда, некоторых клиенток интересовала не столько реальная проблема, сколько возможность познакомиться — а может, и близко познакомиться с бывшим «героем» светской хроники. Многозначительные улыбки, якобы смущенные взгляды, приглашение «более подробно» поговорить дома... Еще год назад Тед охотно подыграл бы в подобной ситуации, а сейчас становилось просто скучно и тоскливо, и он старался спихнуть клиентку кому-нибудь из коллег. И без того приходилось вести по два-три дела сразу, свободного времени почти не оставалось — хотя, может, и к лучшему...

Потому что когда он не думал о работе — он думал о Рене. Вспоминал каждую фразу, каждое движение, легкий поворот головы и брови, изогнутые ровной дужкой. Мысленно разговаривал, вновь и вновь пытаясь объяснить, что все правильно, что так будет лучше — и, казалось, опять слышал в ответ: «Не уходи, Теди... пожалуйста, не уходи!..»

И снова вспоминал те дни, когда он маялся, дожидаясь ее в огромном особняке, казавшемся тогда чужим и неприветливым. Да что он понимал, идиот! Ведь это же было счастье — знать, что она придет и обрадуется, и улыбнется — а он еще сравнивал себя с собакой!

Порой он ловил себя на том, что, подходя к дому, поднимает голову, проверяя, не горит ли в окнах свет. Запрещал себе делать это, но забывался и делал снова. И часто не мог заснуть, вспоминая хрупкое худенькое тело — запах и вкус... и нежное ощущение под рукой, и пушистый ежик. Гнал от себя эти воспоминания — и боялся, что они действительно обидятся и уйдут. И просыпался среди ночи — сердце отчаянно билось, в ноздрях стоял запах цветов, а кожа помнила легкое шелковистое прикосновение — словно сейчас, сию минуту, Рене была здесь...

Время шло, и мало-помалу Тед научился жить, не пытаясь все время нашарить ее глазами в толпе. И как-то, подумав: «Клин — клином...», притащил домой подсевшую к нему в бистро девчонку — как раз в его вкусе, пышненькую и смешливую.

Он выгнал ее через час, буквально вытолкал на лестницу. Наверное, она здорово перепугалась — он и правда вел себя, как сумасшедший. На мгновение, кончая, увидел перед собой другое лицо и закричал: «Рене!», и сжал ее изо всех сил, и, кажется, заплакал — и только тут понял, что это чужая женщина.

В ту ночь он напился, кричал, бил кулаками по стенам и звал, звал, звал ее, пока не забылся в пьяном сне. Проснувшись, обнаружил недопитую бутылку и выпил до дна, потом нашел еще что-то... и еще... И все казалось, что если ему будет совсем плохо, то она почувствует и придет.

Очнулся Тед через два дня. В квартире было пусто и пахло какой-то мерзкой кислятиной. И внутри у него было так же пусто и мерзко.

Встал, прошел в ванную и долго стоял, глядя на себя в зеркало: покрасневшие глаза, измятое постаревшее лицо с двухдневной щетиной, всклокоченные волосы и пропотевшая, залитая какой-то гадостью футболка. Ясно было одно — так больше продолжаться не может, нужно взять себя в руки!

Вымывшись с ног до головы, он побрился, сменил прокисшее белье и начал методично и тщательно убирать квартиру. Протер пыль, выкинул пустые бутылки, прибил новую полку в чулане, отцепил и сунул в стиральную машину занавески. Начал мыть пол и, сдвинув кровать, обнаружил там какой-то странный предмет.

Он не сразу даже сообразил, что это половинка круассана, высохшая и твердая как камень, со следами крошечных зубов. Долго смотрел на нее, крутил в руках — и почему-то все никак не мог выбросить.

И вдруг, будто это был не засохший кусочек булки, а магический камень, вся квартира на какую-то долю секунды наполнилась звуками, запахами — смехом и жизнью. В памяти крутились обрывки разговоров, жесты, улыбка — каждый уголок был полон Рене и говорил с ним ее голосом.

«Я не собиралась ни от кого скрывать, что люблю тебя, Теди!»

Он глубоко вздохнул — и наваждение рассеялось, оставив в его руках никому не нужный замызганный сухарик...

У тети Тед бывал теперь чаще, чем раньше; всякий раз, заходя в бистро, машинально посматривал на столик, за которым они с Рене когда-то сидели, но ее имя в разговорах никогда не упоминал. Ему хватало и тех сочувственных взглядов, которые тетя бросала на него, когда думала, что он не видит.

Порой мучительно хотелось набрать номер, сказать: «Ну как ты там, милая?» и услышать знакомый голос. Ну а что особенного — может же он чисто по-дружески узнать, как дела?! Останавливала одна мысль: а захочет ли она разговаривать с ним — или просто повесит трубку? Да и потом — зачем растравлять рану?!

А так, может, постепенно забудется, заживет...

Только не забывалось — и не заживало.

Почти каждый день Тед заезжал в киоск на Северном вокзале, где продавали швейцарские газеты. Покупал одну-две, просматривал прежде всего светскую хронику, потом все остальное.

Но в газетах о Рене писали мало, лишь изредка упоминали в числе присутствовавших на каком-нибудь мероприятии. Значит, здорова.

Лишь один раз попалась маленькая заметка «Рабочий день наследницы длится пятнадцать часов!» Там с восторгом расписывалось, как Рене работает с утра до вечера, а по выходным берет уроки компьютерной грамотности — в наш век это необходимо любому руководителю! И еще бывает на благотворительных мероприятиях, недавно присутствовала на открытии центра помощи женщинам-жертвам семейного насилия. И еще изучает японский язык... И еще... И еще...

Господи, да что же она с собой делает! Она же слабенькая и быстро устает... и когда устает — плохо ест! Ну какого черта ей понадобился еще и японский язык?!

В августе в Париже наступает «мертвый сезон» — коренные парижане стараются уехать от жары и духоты, да и туристов становится меньше. Работы почти не было, поэтому Галли увез всю семью на родину, в Пикардию, а Жувен отправился с очередной подружкой в Сен-Тропез.

Когда позвонила Жюли и елейным голосом попросила Теда посидеть пару дней вместо нее в конторе, он не стал даже дослушивать объяснения, согласился сразу — авось клиент хоть завалящий подвернется!

По дороге заехал на вокзал за газетой — это стало своего рода ритуалом. Добрался до конторы, устроился в кабинете и открыл газету, как всегда, на странице светской хроники. И замер, увидев фотографию Рене.

Сердце екнуло, и во рту стало сухо. Тед быстро пробежал глазами статью, названную с претензией на эрудицию: «Дамы предпочитают блондинов?» Потом еще раз, более внимательно.

По обе стороны от портрета Рене красовались фотографии двух мужчин — действительно, оба блондины. Одного Тед узнал сразу — ну конечно, кузен Алек — другой, постарше, был ему незнаком.

По утверждению автора статьи, в последнее время Рене часто видели в их обществе, поэтому ставился естественный вопрос: «Который же из них является ее счастливым избранником?» — и давались краткие характеристики претендентов.

Алек — на шесть лет старше Рене, второй сын баронета. Владелец питомника, специализирующегося на разведении собак комнатных пород. Питомник он унаследовал от деда по материнской линии и стал сам управлять им — вопреки воле отца, считавшего подобное занятие неприемлемым для выходца из аристократической семьи. Имеет ветеринарное образование.

В последнее время его неоднократно видели в обществе Рене, в частности, она ездила с ним на Международную выставку собак в Страсбурге, в которой участвовали его питомцы.

Как ни странно, до такой пикантной подробности, как сексуальные предпочтения Алека, журналисты не докопались.

Второй кандидат был куда богаче и куда старше. Майкл Э. Трент — пятьдесят два года, мультимиллионер в третьем поколении. Нефтяные концессии, предприятия, два телеканала и прочее, и прочее; огромное поместье в Новой Англии, где устраиваются роскошные вечеринки, две бывшие жены (от каждой по ребенку) и шлейф из женщин, в разное время удостаивавшихся его внимания — от кинозвезд и фотомоделей до крупье из Лас-Вегаса.

За последние два месяца он трижды прилетал в Цюрих и останавливался не в отеле, а в доме Рене. Один из уик-эндов они вместе провели в Мюнхене, на вилле его дочери, баронессы фон Вальрехт.

О господи! До Теда только сейчас дошло: это же отец Бруни! То-то в его физиономии сразу почудилось что-то знакомое!

Так который же из них? — Снова спрашивалось в конце статьи. Молодой, но относительно небогатый дальний родственник — или человек куда старше, зато, как говорится, «деньги к деньгам»?

Тед медленно отложил газету и уставится в окно, на пылинки, мельтешащие в луче солнца. Потом снова взял ее, сложил так, чтобы было видно только лицо с заостренным подбородком, удивленно приподнятыми бровями и темными глазами, смотревшими прямо на него.

Она была в Страсбурге! Совсем близко, всего пять часов езды! Если бы он только знал... Можно было бы съездить и хоть издали посмотреть на нее — как она идет, дышит, улыбается.

Женихи! Педик и этот потасканный плейбой! Она что получше себе найти не могла?! Да разве сможет избалованный тип, привыкший к голливудским старлеткам, оценить его Рене, с ее неяркой угловатой прелестью!

Его Рене... Нет, уже не его Рене — он сам, добровольно, отказался от нее. И остается только радоваться, если рядом с ней появится кто-то, с кем ей будет не одиноко, кто сможет о ней заботиться. Радоваться... и не напоминать о себе.

Но если уж выбирать из этих двоих — то лучше бы это был Алек. По крайней мере, человек вроде неплохой, и собак любит...

Лучше бы это был Алек, потому что стоит хоть на секунду представить ее в постели с другим мужчиной — и все летит к черту! И те благо глупости, которые он тут упорно внушает самому себе: «нужно радоваться, если у нее кто-то появится...» — становятся пустыми словами, никому не нужными и лицемерными.

И остается лишь одна правда: Рене — его, вопреки здравому смыслу, вопреки его собственному решению. Она — его, единственная и любимая, его, даже если он никогда в жизни больше ее не увидит...

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Сообщение на автоответчике было несколько странным: тетя Аннет интересовалась «Чего это ты носа не кажешь, зашел бы?!»

Тед удивился — тетя никогда не звонила по таким пустякам — собрался перезвонить, но забегался. Наступил сентябрь, и работы было невпроворот.

В бистро он попал только дня через четыре. Тетя увидела его еще в дверях и бросилась навстречу.

— Ну где ты вечно болтаешься, когда нужен?! Иди скорей наверх!

Вид у нее был возбужденный, глаза горечи... да что случилось, в самом деле?!

Он не успел ничего спросить — она подтолкнула его к лестнице. Пожав плечами, Тед покорно поплелся наверх, тетя нетерпеливо сопела сзади — даже на середине лестницы пихнула его в спину.

— Двигайся быстрее... как вареный!

Он ускорил шаг и, попав в гостиную, быстро огляделся — все, вроде, в порядке — но тут тетя настигла его, дернула за руку, развернув к себе, и выдохнула:

— Была она у меня!

— Кто? — он уже понял, о ком она говорит...

— Твоя... Рене.

Закрыв глаза, Тед простоял пару секунд, прежде чем спросить, едва владея голосом:

— Зачем... зачем она приходила? — Попытался собрать разбегающиеся мысли и, непонятно почему, разозлился. — Про меня выспрашивать?

— Она ко мне приходила. — Тетя сердито отвернулась. — И вовсе не выспрашивать. Стричься она приходила.

Стричься! Ну конечно...

— И как она? Все в порядке?

— Твоими молитвами, — это прозвучало неожиданно резко. — Краше в гроб кладут. Похудела — половина от нее осталась, руки, как птичьи лапки, и лицо серое. Я даже спросила, не болела ли она, часом. А она — нет, и тоже, как ты, вид делает, будто все ей трын-трава.

Похудела... Да куда ей еще худеть! Не ест, наверное — она всегда плохо ест когда что-то не так... И ведь никому не придет в голову проследить, чтобы она нормально поела! Приносят свои дурацки подносы и довольны, а она все потихоньку собакам скармливает...

Притворяться больше сил не было — да и перед кем? Тетя все равно видела его насквозь. Разве что перед самим собой... Смешно!

Тед уселся в кресло, вздохнул.

— Ну давай, рассказывай, не тяни.

— Я ее сразу узнала, как она вошла, — охотно начала тетя. Чувствовалось, то этот рассказ готовился и отшлифовывался все четыре дня, пока она ждала племянника. — На входе остановилась — бледная, глаза как плошки перепуганные, и этими глазами по залу пробежала, словно надеялась тебя увидеть, и при этом жутко боялась. Потом ко мне подошла — так мол и так, здравствуйте, вы меня еще помните, и все такое. Лицо спокойное, а губы аж синие и трясутся, мелко-мелко. Я говорю, что помню, конечно — и как дела, а она отвечает, что вот, на телевидение в передачу ее пригласили, и она хочет, чтобы я ей прическу сделала, потому что, как у меня красиво, ни у кого не выйдет

Тетя Аннет сказала это с гордостью — еще бы, к ней специально приехали стричься из-за границы! — хотя не хуже Теда понимала, что подоплека приезда Рене совсем другая. И неожиданно быстро свернула рассказ:

— Волосы у нее отросли, так я их по-новому подстригла, шапочкой, и цвет поярче, чтобы хоть поживее лицо выглядело. Поговорили немного... ну так, по-женски, потом я поесть ей предложила а она отказалась. Вот и все, потом она ушла.

Тед знал, что это далеко не все — тетя лишь попыталась заинтересовать его и, если он проявит интерес, готова рассказать значительно больше. Обычная игра... ну могла бы хоть сейчас не вести себя как ребенок!

— Значит, про меня она не спрашивала?

Ответ был как раз в духе тети Аннет:

— Ничего она не спрашивала, кому ты нужен... я ей сама все рассказала! И что в работу с головой зарылся, и что на себя не похож. И вообще... Она слушала... ни слова не говорила, только слушала, и видно было, что ее аж трясет.

Да уж... кто ее просил?! Пусть бы Рене думала, что с ним все в порядке!

— Она одна была? — Сам вырвался вопрос.

— Нет, не одна, — тетя сделала эффектную паузу, — с мужчиной...

— Такой молодой, блондинистый пижон?

— Нет, постарше. Моего возраста. — (Неужели отец Бруни? Значит, все-таки в газете была правда?!) — Низенький, плотный, — она подвигала плечами, наглядно показывая фигуру, — такой... мужичок. Пока она у меня была, он в зале сидел, две порции рубца съел — а как она вышла, деньги на стол кинул, сдачи ждать не стал и за ней.

Тед незаметно вздохнул, расслабляясь.

— Это ее шофер, — махнул рукой, немного помолчал, — не выдержал и спросил: — Еще что-нибудь она говорила? Или все только тебя слушала?

— Ну, — тетя неожиданно улыбнулась, вроде бы даже смутившись. — Подарок она мне привезла. Сказала — вы такое любите, пусть на память будет. Посмотри вон, — кивнула в сторону секретера.

Он подошел и замер, сразу поняв, о чем идет речь.

Стеклянные цветы на темно-зеленой керамической подставке. Анютины глазки... Коричневые... каштановые, с серединками из золотых бусинок — лишь верхний лепесток был светлым и казался махровым, как седая фигурная челочка.

— Рене... — он думал, что сказал это про себя, а на самом деле вслух.

Взял в руки, осторожно погладил лепестки...

— Ой, только не разбей! — эти слова заставили его опомниться.

Поставив безделушку обратно на секретер, Тед вернулся в кресло. Сказал — просто чтобы что-то сказать:

— Да-а, такое ни за какие деньги не купишь. Это ее подруга делала, баронесса фон Вальрехт.

Он ожидал вопросов, но тетя молча сочувственно таращилась на него. Усмехнулся — нечего его жалеть, с ним все в порядке — и тут ее прорвало:

— Да что ж вы делаете, люди! Оба друг без друга маетесь, места себе не находите — а все принципы какие-то дурацкие! Один сделал глупость, а теперь самому себе признаться в этом не хочет, а другая...

— Что — другая? — резко спросил Тед поняв, что продолжать фразу она не собирается.

— Не хотела я тебе говорить, да уж скажу! — Тетя сердито взглянула на него. — В самом конце, уходить она уже собралась, и вот стоит здесь, смотрит на меня, словно сказать еще что-то хочет, и сама не знает — что. Ну, я не выдержала, ей и говорю тихонечко: сходи ты к нему, поговори — вот возьми сейчас и пойди, не мучайся!..

Ну какого черта она лезет не в свое дело?! Что — счастье его устроить хочет? Ведь... ведь Рене могла действительно придти — а его не было дома! И она ушла...

— И знаешь, что она мне ответила? — Тетя все не унималась.

Он молча, не глядя на нее, мотнул головой.

— Если б я знала, что это поможет — на коленях бы поползла! Только ведь не ссорились мы, он просто ушел... значит плохо ему со мной было, так чего я навязываться пойду? И вообще — может, он там не один... Тут вся вздрогнула, губы в нитку сжала и замолчала. Видно было — плакать ей жутко хочется, но так и не заплакала. Я ей — да что ты, да нет у него никого! А она головой покачала и говорит — он уехал. Захочет — знает, где меня найти, только ведь ни разу даже не позвонил! Сказала это, улыбнулась — вроде как извинилась непонятно за что — и ушла...

Передача должна была начаться ровно в шесть — получасовое интервью в рубрике «Школа бизнеса».

Позавчера они с тетей все-таки разругались. Видит бог — он изо всех сил старался избежать конфликта: попытался сменить тему разговора на что-то, не связанное с его личной жизнью, рассказал пару анекдотов... и даже поел! (не хотелось, но решил не огорчать тетю). Но когда он уже собрался уходить, она вновь посмотрела на него все тем же сочувственным взором (что он, инвалид, в конце-то концов?!) и сказала увещевательно-задушевным тоном:

— Поезжай ты к ней! Не бойся, поезжай, она простит!

Наверное, стоило развернуться и уйти, не вступая в дискуссию, но вместо этого он попытался еще раз воззвать к ее здравому смыслу: ну что у него может быть общего с миллионершей?! Неужели она не видит, какая между ними разница?! Ответная реплика: «Он — мужчина, она — женщина, чего тут не увидеть? Или ему что-то другое подавай?» последовала в излюбленной тетей манере — вроде себе под нос, но так, чтобы ему было слышно.

Тед, уже закипая, но все еще корректно намекнул, что, в общем-то, обустройство его личной жизни не входит в ее компетенцию. (Ну, может быть, не совсем корректно — что-то там про длинный нос, которому нечего лезть куда не надо). Лучше бы ему было просто уйти...

Тетя с места в карьер разразилась гневной тирадой, для начала сообщив, что она лично на такого, как он, в жизни бы не польстилась. Но если нашлась хорошая, добрая, порядочная, милая девушка (больше эпитетов — очевидно, от возмущения — она придумать не смогла), которая имела несчастье клюнуть на него — нечуткого, грубого, тощего, глупого, непутевого и т.д. (тут слов нашлось куда больше!) — то он должен радоваться и хватать ее обеими руками, а не валять дурака и не корчить из себя невесть что. Не устраивает его, видите ли, что у нее деньги есть! Нищую ему подавай! Или, может, он на старости лет свихнулся и записался в коммунисты? Так ей тогда с ним говорить вообще не о чем!

Он ответил нечто относительно «старости лет» (точнее, старческого маразма), после чего начался неуправляемый процесс, в народе называемый «слово за слово».

В результате теперь Тед был крайне недоволен собой и между делом раздумывал — с чего начать процесс примирения?

Вот-вот должна была начаться передача, там будут показывать Рене... Сердце от этой мысли билось чаще, словно она действительно должна была сейчас придти, живая и теплая, а не только холодное изображение на экране.

В последний момент неожиданно ударило в голову: записать! Он, торопясь, настроил видеомагнитофон, еле успел — передача началась почти сразу же.

Тед смотрел на экран, с жадностью ловя и запоминая каждую черточку, каждый жест. Все до боли родное, свое!

Волосы действительно «шапочкой». Красиво... И цвет красивый — золотисто-коричневый, а некоторые прядки — посветлее. На первый взгляд, совсем не похудела... правда, он слышал, что телекамера зрительно прибавляет человеку килограммов десять и все телеведущие на самом деле тощие, как жерди.

В то, что Рене говорила, он почти не вслушивался, лишь понял, что речь идет о будущем «Солариума». Сейчас это было неважно — потом, позже, можно будет послушать.

Важнее было другое: впалые щеки, чуть заметная морщинка между сдвинутыми бровями и глаза — внимательные, спокойные. Казалось, они пытались сказать что-то очень важное — что-то, адресованное именно ему...

Передача закончилась внезапно. Тед был уверен, что прошло всего несколько минут, но ведущий вдруг поблагодарил Рене и пожелал ей успехов. В последний раз на экране мелькнуло знакомое лицо — и сменилось заставкой с ползущими по ней титрами.

Он вскочил, перемотал пленку и быстро включил — чтобы она вновь появилась на экране. И опять замер, всматриваясь в ее лицо и слушая знакомый голос с деловито-светскими интонациями. Если закрыть глаза, можно было представить, что она сидит где-то рядом и разговаривает по телефону, например, с Ренфро.

Перемотал, включил снова, хотя уже запомнил до мелочей каждое слово и каждый жест. И снова... И снова...

Опомнился он, когда пробило девять. Взял в руки пульт, бросил последний взгляд на экран и решительно выключил телевизор. Это было уже не нужно.

Прошел в спальню, достал из шкафа сумку и начал складывать туда все, что обычно брал в дорогу, стараясь не задумываться о том, что делает и правильно ли это. Подумал, усмехнулся — достал из дальнего угла шкафа зеленый свитер с оленем и положил сверху.

Позвонил в аэропорт, потом — Жюли. Объяснил, что у него есть срочное дело и он должен уехать. Материалы по клиентам, которые сейчас «в работе», он оставит ей на столе и завтра дополнительно позвонит.

Тетя подошла к телефону не сразу — очевидно, узнав от взявшей трубку официантки, что это звонит проштрафившийся племянничек, решила немного «помариновать» его в наказание. Но все же подошла и недовольным тоном бросила:

— Я слушаю.

Тед выпалил, по-прежнему стараясь не задумываться:

— Прости меня за вчерашнее и... и я уезжаю... — засмеялся. —Уезжаю — понимаешь?!

— К ней? — Голос сразу стал другим, будто она задохнулась.

— Да. Прости меня... я очень тебя люблю! — Быстро повесил трубку, пока тетя, любившая оставить последнее слово за собой, не сказала что-нибудь лишнее.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Впервые в жизни Теду было страшно лететь в самолете. Почему-то казалось, что вот-вот что-нибудь произойдет — что-нибудь, что не даст им встретиться, и он так и не увидит ее, не дотронется, не скажет все, что собирался...

Отчаянно билось сердце, хотелось закрыть глаза — и открыть их уже там, в Цюрихе. А когда удавалось прогнать нелепый, бессмысленный страх, то думать Тед мог только об одном: как же так получилось?! Почему все те месяцы, что они с Рене были вместе, он жил с ощущением неизбежного скорого конца и позволил ему мало-помалу отравить себе душу — вместо того, чтобы радоваться тому, что подарила им обоим судьба?!

Он сам не понимал, почему так торопится, но изнутри словно что-то подталкивало: «Скорее, скорее!..»

Полетел через Берн, оттуда до Цюриха можно было добраться на машине — не ждать же утреннего прямого рейса! Выскочил из самолета одним из первых и через четверть часа был уже у стойки полусонной девицы, ведавшей прокатом автомобилей.

И снова — километры, километры... Тед старался ехать не слишком быстро, ведь это было бы нелепо — врезаться во что-нибудь в темноте и тумане, сейчас, когда он уже почти у цели— но снова и снова забывался и прибавлял газ.

Как же так вышло?

Он все ждал, когда же она скажет, что пора расставаться, а она готова была пойти на что угодно — ссору с адвокатом, скандал в газетах, недовольство родственников — лишь бы они были вместе...

Он боялся, как бы она не подумала, что он гоняется за ее деньгами — это Рене-то, готовая подарить ему, как в сказке, «весь мир и новые коньки в придачу»! А она огорчалась, что он ничего не хочет, даже подарка на Рождество!

Да будь он проклят, если позволит ей проронить из-за него еще хоть одну слезинку! Скорее, скорее...

Опомнился Тед, только подъехав к ограде. Взвизгнув покрышками, резко затормозил у ворот — и замер, глядя на особняк, в котором не светилось ни одного окна.

Все спят, ночь... что он здесь делает в такое время?! Не лучше ли поехать в какой-нибудь отель, а утром позвонить, поговорить — и только потом явиться?

Быстро, боясь, что передумает и позволит здравому смыслу взять верх, он вышел из машины и нажал кнопку звонка. В ответ — молчание, и изнутри, волной паники, совсем уже нелепый и иррациональный страх: а что если в доме никого нет?!

Но внезапно из расположенного под звонком переговорного устройства раздался незнакомый женский голос:

— Кто там?

— Это... — он кашлянул, чтобы справиться с внезапно осипшим горлом, — это Тед Мелье.

На этот раз молчание длилось значительно дольше. Он уже думал, что про него забыли, когда замок на воротах щелкнул, отпираясь.

Подъезжая к дому, Тед увидел, как в вестибюле загорелся свет, оставил машину перед входом и поднялся по ступенькам, уже догадываясь, кто встретит его за дверью.

Робер выглядел невозмутимо-светским, как и полагается вышколенному слуге — впечатление портили лишь высовывавшиеся из-под пижамных штанов шлепанцы на босу ногу. Слегка поклонившись, произнес холодно-любезным тоном:

— Здравствуйте, господин Мелье. Что вам угодно?

Они давно уже были на «ты», и Робер прекрасно знал, что именно Теду угодно — но на лице его не было написано ничего, кроме вежливого ожидания.

— Я приехал к Рене.

— Мадемуазель Перро сейчас спит. Не угодно ли пройти в гостевую комнату?

— Она проснется часа через два. Я лучше просто подожду на кухне или в библиотеке, — против его воли, голос Теда прозвучал почти просительно.

Несколько секунд Робер обдумывал это предложение, потом кивнул:

— Прошу вас! — и указал в сторону библиотеки.

Ясно, кухня — это для «своих». Ладно, неважно... Главное — Рене здесь, совсем близко!

Проводив Теда до библиотеки, старик все с тем же безразлично-вежливым видом спросил:

— Не желает ли месье кофе с дороги?

— Робер, ну хватит! Разговаривай нормально, без этого идиотского «месье»! — не выдержал Тед.

— Нормально — так нормально, — протянул Робер и неожиданно рявкнул: — Ты зачем приехал — добивать? Или вообразил, что тебе тут гостиница с теплой постелькой? Захотел — пришел, захотел — ушел? Этот... Виктор за пять лет того не смог сделать, что ты в один день. У нее глаза мертвые были... говорила, двигалась — как робот. Сейчас только оживать начала, так ты тут как тут, снова явился?

Тед сидел, как оплеванный. Он сам просил говорить «нормально» — вот и напросился... И что можно на это возразить?

— Эх, была бы она моей дочкой — на порог бы тебя не пустил! — добавил «на закуску» Робер, вздохнул и устало осел, как проткнутый воздушный шарик. Предложил, уже нормальным тоном: — Ладно, так ты кофе будешь?

— Да нет, спасибо... вот воды, если можно.

Робер принес воды — большой бокал с плавающим ломтиком лимона — и сказал суховато, словно спрашивая разрешения:

— Если больше ничего не надо, я тогда спать пойду.

Теду показалось, что старик уже раскаивается, что сгоряча наговорил лишнего, позволив себе влезть в «господские дела».

— Спокойной ночи.

Он сидел и смотрел на темные полки с резным орнаментом — Рене как-то сказала, что им лет двести. И изо всех сил пытался вернуть себе то чувство простоты и кристальной ясности, которое погнало его в путь — ощущение, что наконец-то он делает все правильно и иначе просто быть не может.

Но оно исчезло, и остались лишь медленно ползущие стрелки часов. Рене встает в семь, еще четверть часа, пока ей доложат о его приезде...

А может, пойти к ней прямо сейчас — не ждать, постучать в дверь, разбудить?! Она не рассердится, даже обрадуется! А если нет? Что ж — еще один глупый поступок вдобавок к тому, что он уже натворил, ничего не решает. Или лучше сначала позвонить? А может...

Он вспомнил, как показывала Рене: на раме зеркала нажать серединку цветка, а потом совместить два лепестка. Но зеркала не было, только стеллажи, уставленные книгами, а в промежутках — неглубокие подсвеченные ниши с фарфоровыми статуэтками. Наверное, секрет опять в резьбе — и где-то тут, среди прочих, тоже должен быть цветок с секретом!

Прикинув, где примерно на верхнем этаже было расположено зеркало, Тед довольно быстро нашел нужный стеллаж. Пробежался пальцами по резьбе — ага, вот она, притапливающаяся серединка!

Стеллаж отодвинулся наподобие двери, открыв темный провал с уходящими вправо ступеньками, и, стараясь не думать, правильно ли он поступает, Тед шагнул в проем.

По мере того как он на ощупь поднимался по крутым ступенькам, ему становилось все страшнее и страшнее. В горле пересохло, а сердце билось так, что удары, наверное, можно было слышать сквозь стену.

Он ведь даже не спросил у Робера, в каких комнатах Рене сейчас живет! Если ремонт закончился, она могла перебраться на второй этаж, ближе к кабинету... Хотя она не любит эти комнаты.

Зачем он это делает, зачем делает глупость?! Ведь можно же было подождать пару часов! Господи, ну сколько там еще ступенек?!

Теду уже казалось, что он находится где-то на уровне крыши, когда протянутая вперед рука наткнулась на препятствие.

Открыв дверь, он осторожно — не хватало только вывалиться кубарем и грохотом разбудить весь дом! — вылез наружу. И сразу же — легкий, еле заметный... оглушительный знакомый запах. Значит, он не ошибся, Рене по-прежнему живет здесь!

Тед постоял с минуту с закрытыми глазами, глубоко дыша и улыбаясь. Теперь все будет хорошо — надо только немного успокоиться, чтобы не напугать ее. А потом тихонько войти, зажечь маленький свет у изголовья и присесть рядом. И увидеть, как на еще спящем лице проступает недовольство — кто это ее будит в такую рань?! — Удивление... и наконец — радость!

Его планам не суждено было осуществиться. Стоило Теду приоткрыть дверь и тихо скользнуть в спальню, как ему на ногу налетело нечто увесистое. Раздался истошный — нет, не лай — вопль, в котором так и слышалось восторженное: «Ты!!! Ты!!!»

Нагибаясь, чтобы на ощупь подхватить Дезире, он услышал какой-то звук со стороны кровати и только теперь осознал, что совершил чудовищную глупость: в темноте, спросонья Рене могла решить, что это пришел Виктор — как в ее кошмарах!

Громко сказал, почти крикнул:

— Рене, не бойся, это я... — и в этот момент вспыхнул свет.

Она сидела на кровати, зажав в кулаке и судорожно подтянув до самого горла вырез ночной рубашки — перепуганная, бледная.

— Рене... — горло внезапно перехватило.

Ее глаза не отрывались от его лица, голова запрокидывалась все выше по мере его приближения. Всего несколько шагов — но Теду казалось, что бесконечно далеко.

Он не замечал сейчас ни прыгающих вокруг собак, ни того, как похудела и осунулась Рене, только эти глаза, испуганные, смотревшие на него так, будто он — призрак, который от малейшего слова или жеста растает в воздухе. Еще шажок, совсем коротенький, он оказался вплотную к кровати, хотел дотронуться — и тут Рене неожиданно вскрикнула и вцепилась в него, притягивая к себе, ближе. Ее лицо уткнулось ему в живот, она стонала и вздрагивала, словно задыхаясь.

Тед нагнулся, обхватив обеими руками худенькое, ставшее почти бесплотным тело, и замер так, повторяя осипшим, плохо слушающимся голосом:

— Я вернулся, я больше не уеду... только ты не прогоняй меня...

Ее голова судорожно замоталась из стороны в сторону: «Нет, нет!»

Он хотел еще сказать, что любит ее и не может жить без нее, и какую страшную, чудовищную ошибку чуть не совершил, и как плохо ему было без нее — единственной, любимой. Но для самого главного слова были ни к чему — он и без них знал, что Рене уже все поняла и простила, и для нее сейчас важно только одно — что он вернулся...

Потом ему удалось как-то стащить с себя свитер и устроиться рядом с ней на кровати. Обнял, потянулся за одеялом, она же замерзнет в одной рубашке! От этого движения Рене словно очнулась, погладила его по лицу влажной дрожащей ладошкой и спросила:

— Это действительно ты?.. Скажи еще раз!

— Это я, — Тед сумел улыбнуться, — и она несмело, словно вспоминая, как это делается, улыбнулась в ответ. — Это точно я... — Прижался лицом к ее волосам, потерся об них — и рассмеялся, впервые за многие месяцы почувствовав себя счастливым.

Они лежали, тесно прильнув друг к другу, впитывая то тепло и ощущение близости, которого так долго не хватало им обоим. Легкие прикосновения, какие-то несущественные и неважные, но очень значимые слова:

— Ты похудела...

— Очень противно, да?

— Ты очень хорошенькая... и прическа новая тебе идет. Я тебя теперь сам буду кормить, с ложечки... можно?

Его руки гладили ее по худенькой спинке с цепочкой позвонков и трогательно торчащими лопатками, по взлохмаченной голове, снова возвращаясь к лицу. Рене выглядела уже не такой бледной, губы слегка улыбались, и эту улыбку можно было потрогать кончиками пальцев.

— Я про тебя в газете читал... Ну зачем тебе японский язык?!

— Это они сами придумали, для красоты. А компьютер я действительно теперь немножко знаю.

Наверное, они бы пролежали так довольно долго, если бы не Дезире, которая проскакала прямо по ним и, оказавшись в районе лиц, облобызала обоих — чтобы ни один из «ее людей» не чувствовал себя обделенным.

— Тьфу! — неожиданное прикосновение горячего языка заставило Теда вздрогнуть и подскочить, оторопело уставившись на радостно скалящуюся рожицу с рыжими бакенбардами. — Она меня облизала! И... это еще что такое?! — Рядом с Дезире появилась вторая собачка — белая и усатая, слегка напоминавшая Тэвиша.

— Это Силки, — отозвалась Рене. — Она силихэм-терьер, помнишь, Алек обещал? Ей уже семь месяцев. А Тэвиш сегодня спит у Робера. У Дезире... это самое, — она смутилась. — Видишь, она в трусах. Он ей проходу не дает.

Только теперь Тед заметил, что рыжая собачонка была наряжена в розовенькие трусики с дырочкой для хвоста. Смотрелась Дезире в этом наряде вылитой цирковой обезьянкой.

Смех вырвался из груди внезапно. Все его тело затряслось, из глаз брызнули слезы — он попытался остановиться, но смог только махнуть рукой и простонать:

— Ма-а-кака! — и зашелся в приступе дурацкого хохота. — Смотри — макака!

Несколько мгновений Рене не понимала, что с ним происходит — потом тоже рассмеялась и прижалась к его шее лицом — и именно в этот момент Тед вдруг вспомнил то самое главное, что собирался ей сказать!

Выпалил — быстро, все еще во власти смеха, не думая:

— Солнышко мое, выходи за меня замуж! — и осекся, замолчал, сам не веря, что сказал это — наверное, не так, как надо было.

Рене вскинулась, глядя на него — правильно ли, то ли она услышала? Он быстро заговорил, не дав ей вымолвить и слова:

— Подожди, я хочу сказать... Тетя говорит, что я глупый, грубый и тощий... постой, не перебивай! — Она сдвинула брови, явно не соглашаясь с подобной оценкой. — И это действительно так, и характер у меня плохой — ты просто не знаешь. Я ревнивый, и завожусь из-за пустяков... и... и я знаю, что зарабатываю мало — в смысле по сравнению с тобой, но все равно хочу работать, и работа у меня такая, что не всем по душе, а мне нравится... и еще я про наследственность свою ничего не знаю, — вспомнил он опасения графини де Клери.

— Постой, это ты мне предложение делаешь? — Все-таки перебила она.

— Ну да, да! Я вот что хочу сказать... Я знаю, что ты можешь найти и красивее, и богаче, и вообще — лучше. Только никто из них не будет тебя любить так, как я. И я буду хорошим мужем, и...

— Я согласна! — Быстро сказала Рене.

— Что — вот так, сразу? — Он даже опешил.

— Да, да, — рассмеялась она каким-то странным рыдающим смехом, — и не смей меня больше отговаривать! — Внезапно всхлипнула, уткнувшись ему в плечо.

— Ты чего? — испугался Тед, — плачешь, что ли?

Она закивала, не отрываясь от его плеча. Погладила теплой лапкой по уху и пробормотала сквозь слезы:

— И вовсе ты не грубый...

— Не плачь! — Попросил он. — Ну не надо, все же хорошо. Лучше представь себе, что в газетах напишут! Они там из двух женихов тебе выбирают — а ты третьего выискала! — Нашарил в кармане платок и начал вытирать заплаканное лицо, мельком подумав, что, похоже, ему на роду написано жертвовать своими платками для вытирания именно этого носа. — Ну чего ты, я же самому себе пообещал, что больше ты из-за меня плакать не будешь... и вообще — я того не стою.

— Стоишь! — возмутилась Рене сквозь слезы.

И почему это женщины так любят плакать?! Нет, слова тут не помогут! Тед решил попробовать более радикальный метод убеждения. Увидев, с какой готовностью она потянулась навстречу, прижмурив все еще мокрые глаза и приоткрыв губы, на мгновение удивился — почему не сделал этого раньше, а тратил время на уговоры?!

Его руки, в который раз оказавшись умнее хозяина, начали действовать самостоятельно, каким-то образом задрав ее рубашку чуть ли не до талии и поглаживая по освободившейся спине... точнее, немного ниже. Там было так хорошо, мягко и упруго, что в голове все путалось.

Одежда начала мешать, с каждым движением, с каждым поцелуем все сильнее — но отпустить Рене, даже на мгновение, было немыслимо. Он целовал ее как сумасшедший, навалившись всем телом; сердце отчаянно билось и хотелось смеяться от счастья — но смеяться было нельзя, потому что тогда не хватало бы дыхания.

Поймав руку Рене, он потянул ее туда, где все набухло и пульсировало, как второе сердце — и не сразу понял, что означает вибрирующий звук, внезапно ввинтившийся в уши.

Рене вздрогнула и прижалась к его шее открытым ртом, тяжело дыша. Выдохнула хриплым шепотом:

— Шесть...

Только теперь до Теда дошло, что звонит будильник, стоявший на тумбочке за его спиной.

— Ты можешь сегодня не ходить на работу? — Спросил он так же хрипло.

— Да, только надо позвонить... — Она потянулась к будильнику, и через мгновение пронзительный звон наконец смолк. — Сейчас, — легла обратно, прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза, — сейчас...

Полежала пару минут, что-то тихо побормотав сама с собой, как она всегда делала перед серьезным разговором — и потянулась к телефону.

Завтрак принесла лично Эльза и весьма ненатурально испугалась, даже вскрикнула, увидев сидящего на кровати Теда. Ему стало смешно: он не сомневался, что о его приезде уже знают все в доме и появление Эльзы означает, что Робер, не обнаружив его в библиотеке, решил под благовидным предлогом заслать в спальню к Рене лазутчика — выяснить, что происходит.

После плохо разыгранного испуга Эльза сочла нужным, не выпуская из рук поднос, сделать подобие книксена.

— Доброе утро, месье. Доброе утро, мадемуазель. — Рене, прилипшая к телефону, кивнула и сделала рукой некое подобие приветственного жеста.

— Доброе утро, Эльза. Это что — кофе с круассанами? — Как ни в чем ни бывало спросил Тед.

— Как всегда, месье, — кивнула Эльза. Глаза ее бегали из стороны в сторону, то и дело останавливаясь на лице Рене — было очевидно, что она стремится как можно лучше справиться с порученной ей тайной миссией. — Я не знала, что вы... — запнулась, не зная, как продолжить.

— Рене сегодня на работу не пойдет. Часа через полтора мы с ней позавтракаем как следует — ну там... яичница, сосиски, булочки и кофе со сливками. А пока пусть нас никто не беспокоит, — невозмутимо сообщил он — пусть понимают как хотят!

Ушла Эльза с довольным видом, весьма кстати прихватив с собой собак. Тед не сомневался, что не остались без внимания припухшие губы Рене, и общая легкая взъерошенность в их облике... Ну и что, в конце концов, пусть привыкают!

Рене нажала на рычажок и начала набирать новый номер. И что она тут — производственное совещание, что ли, решила устроить?! — возмутился он, чувствуя себя женихом, то есть личностью, имеющей определенные права и полномочия.

Подергал ее за плечо и сообщил громким шепотом:

— Кофе стынет! Хватит болтать!

Она сдвинула брови — и вдруг улыбнулась. Подъехала к нему, ерзая по кровати, на ходу сказала в трубку:

— Ладно, я ближе к вечеру позвоню, — и разъединилась.

— Вот так, умница! — похвалил Тед, отобрал у нее телефон и отключил звонок, подумав при этом, что герой сериала в подобной ситуации не преминул бы выдернуть из стены провод.

— Я до понедельника все дела раскидала! — гордо сообщила она.

Получила в награду круассан, откусила и внезапно захихикала, чуть не подавившись: — Представляешь, ко мне сегодня японцы приезжают. Я их на Ренфро перебросила, так он спросил, все ли со мной в порядке и не может ли он как-то мне помочь!

— Обвенчать! — Фыркнув, предложил Тед.

Она прихлебывала кофе, рассказывала про свою новую секретаршу: «представляешь — у нее два сенбернара!» — веселая, беззаботная, словно не было этих месяцев разлуки. Лишь в глазах еще прятались остатки тревоги и неуверенности, словно она все время хотела спросить: «Это действительно ты? Ты настоящий? Ты есть?»

Тед подумал, что пройдет немного времени, и она привыкнет жить, зная, что завтрашний день тоже будет счастливым. А пока... пока доказать, что он настоящий, было очень просто.

Потянув Рене к себе, он зарылся лицом в теплые волосы цвета осенних листьев, потрогал губами ухо и тихонько мурлыкнул:

— М-м?..

Мельком пожалел, что собирался впопыхах и забыл новые трусы невиданной красоты: на черном фоне тощий красномордый черт с высунутым языком и вилами наперевес. Вот бы она посмеялась!