Хрущев подошел к окну, долго смотрел на изумрудный, ухоженный газон, пышные клумбы с яркими цветами. "Выезжаешь из дворца и по обе стороны улиц страшная нищета, фанерные лачуги размером с собачью будку, прокаженные, спокойно думал он. А когда Неру к нам приезжал, наверняка с Западом сравнивал; небось, не в нашу пользу сравнение. И то - города. А деревня? Я и сам в Калиновке сто лет не был. Ходоков не шлют, а самому где же время взять? Тут не до братания с мужичками. С одними членами Политбюро разобраться нужно семь пядей во лбу иметь, и хватку бульдожью, и нервы железные. Одного ублажишь, трое других уже волком смотрят. И аппарат, аппарат - могучая сила и эту силу надо постоянно держать в самой жесткой узде. И двух волкодавов - армию и органы. Этим намордник и короткий поводок в самый раз. Какой-то француз, вчера Эл Эф рассказал, говорил: Любой народ - это стадо, которому нужен зоркий пастух с добрым хлыстом. Очень метко сказано. Вон как ловко управляется мудрый Неру со своими пенджабцами, тамилами, бенгальцами, марат... маратх... э, сам черт язык сломит... как их там... Нацменов не меньше, чем у нас, и голов и ртов поболее, свыше полумиллиарда. Да, своих проблем у него хватает. С одной стороны Пакистан, с другой Китай. Верно говорит Эл Эф, эти две карты нам здесь в самую масть. А то у Мао гегемонистские вожделения слишком уж разыгрались".
Хрущев злорадно усмехнулся - тоже мне преемник щербатого кавказца нашелся, делить сферы влияния задумал. Когда после Кэмп-Дэвида они встретились в Пекине, Мао сказал: "Берите на себя Европу, Азию оставьте нам". Хрущев, подогретый американцами, которых не на шутку встревожили слова "Русский с китайцем братья навек" и которые жаждали совсем других песен (ну, хотя бы, скажем, "Во саду ли, в огороде поймали китайца..."), идя на откровенную конфронтацию, ответил:
- Нам никто не поручал смотреть за Европой. Кто поручил Вам смотреть за Азией?
В доверительной беседе он рассказал об этом Неру. Великий брахман скромно улыбнулся, быстро заметил:
- Мы знали об этом по нашим разведданным. Однако нам особо ценна именно Ваша доверительность.
Два переводчика - Суходрев и Кауль - состязались в творческой передаче сокровенных государственных тайн.
- Полагаю, и в ваших церквах и в наших храмах священники и жрецы благословляют дружбу наших народов, - на безукоризненном русском передал Кауль предположение Индиры Ганди. Хрущев с живой симпатией посмотрел на миловидную, пожалуй даже хрупкую индианку. Молодец Неру, готовит себе достойную смену. Даром, что она выглядит таким нежным цветочком. Она председатель партии "Индийский национальный конгресс" уже много лет и нередко в политических баталиях эта роза показывает жалящие шипы. Вот у меня достойного наследника нет. Сергей не годится. Ленька - тот бы мог, и остер был, и неглуп, и сдачи умел давать, как тому майору в куйбышевском ресторане. Нет Леньки. Сгубил Усатый. Конечно, есть Алеша, - Хрущев нашел взглядом Аджубея. - Хотя... хотя его еще растить и растить. Успею ли? Чуть что, соратники по Политбюро тут же голову и отгрызут.
- Нам, госпожа Индира, откровенно говоря, на всех служителей культа насрать!
Отец и дочь с интересом вслушивались в резкие звуки чужого языка. Кауль покраснел, потупился. Суходрев привычно, не моргнув глазом, сглаживал острые углы. из его перевода следовало, что хотя мы и атеисты, но все же...
Он хорошо помнил, как во время одного из праздничных приемов Хрущев подошел к патриарху Алексию и громко, так чтобы слышали стоявшие кругом, вопросил: "Ты, поп, долго будешь морочить голову народу?" Патриарх Алексий, наместник Бога на земле, интеллигентнейший, образованнейший, мудрейший из смертных, с высоты своего могучего роста посмотрел на пигмея-обидчика, сдержал свой гнев, заставил себя улыбнуться. Повторил мысленно несколько раз: "не ведают, что творят". "Что он сказал?" - поинтересовался американский посол. Пока Суходрев обдумывал, как бы удачнее выйти из положения, перевод сделал посол Великобритании. И добавил:
- Кроме того, не так давно господин Первый секретарь лично обещал народу показать по телевидению последнего попа. Anger is a short madness. I wonder why he hates his clergy so mach.
У Хрущева на то были свои причины. В детстве он с мальчишками совершал набеги на сады богатеев. Попался на яблони священника. Батюшка собственноручно выпорол - по всем правилам, зрелой лозой - юного злоумышленника. При этом размеренно, четко приговаривал:
- Красть - грех, тяжкий грех. Не моги нарушать ни единой из десяти заповедей. Не моги!
После экзекуции отрок отлеживался долго. На всю жизнь воспылал ненавистью ко всем, кто в рясе и с крестом. Но, пожалуй, главным мотивом, вызывавшим периодические приступы бешеного атеизма у зрелого Хрущева, было то, что интуитивно он чувствовал: вождь партии и страны воинствующих безбожников, недоучившийся тифлисский семинарист, в глубине души верит в Бога. И хохол поддерживал самые дикие, самые нелепые планы и проекты богоборцев. Взорвать Храм Христа Спасителя, уничтожить Храм Василия Блаженного, вообще ликвидировать все эти "никчемные молельни, где дурят нищих духом и убогих". разошелся вовсю он, когда стал "нашим дорогим Никитой Сергеевичем". закрывались церковные приходы, монастыри, семинарии. Тысячи верующих за свои убеждения, за поклонение святым мощам бросались в лагеря. Осуществилась, наконец, его давняя мечта - была закрыта для миллионов паломников одна из древних православных святынь - Киево-Печерская Лавра. Наконец, священников избивают, на Патриарха совершается покушение.
- Что, по вашему мнению, означает смещение Карпова и назначение Куроедова? - задал теперь на том же приеме вопрос английский посол американскому.
- Карпов был человек Сталина, - ответил всезнающий янки при дворе короля Никиты. - И сам, по некоторым данным, в душе держал Бога. Потому у церкви своя оттепель была. А Куроедов, - он поджал уголки губ, глаза стали холодными, колючими, откровенный еретик.
- Сталин понимал, что русское православие - становой хребет России, британец сказал это с явным неодобрением. Помолчал с минуту, доверительно произнес: - разрушая его, этот мужик работает на нас.
Островитянин скосил глаза на стоявших невдалеке рослых парней в новеньких стандартных костюмчиках.
- Это пусть подслушивают, - заметив взгляд собеседника, успокоил его американец. - Отношение Хрущева к религии никогда не изменится. Как он недавно сам сказал в одной из своих многочисленных речей, "Горбатого могила исправит". А его утверждение насчет показа последнего попа по телевидению так же сбыточно, как и утверждение построить пресловутый коммунизм к восьмидесятому году.
_ Если нам когда-нибудь и удастся разгромить их социальную систему, с безнадежной тоской в голосе произнес британец, - русское православие, попомните мое слово, останется вечным и неодолимым врагом Запада. И пока оно у них есть, русские останутся русскими...
Отдохнув после обеда с лидерами Индии, Хрущев вызвал Ильичева и Аджубея.
- Вот шифровка из Берлина от нашего посла в ГДР, - он бросил на стол несколько листков, прижал их кулаком. - Американцы удвоили свой военный контингент в Западном Берлине.
- Увеличили военный бюджет на шесть миллиардов долларов, - подсказал Эл Эф.
- Призвали четверть миллиона резервистов, - добавил Аджубей.
- Мы войны не хотим, но если они нам ее навяжут, - Хрущев пробежался по комнате, резко остановился перед Ильичевым, посмотрел ему грозно в глаза, - если нам ее навяжут, она будет!
- А что, если нам установить ядерные ракеты на Кубе? как бы между прочим подкинул идею Ильичев.
- Действительно, - поддержал Аджубей, - чем отличаются их ракеты в Турции от наших близ Флориды?
Хрущев молча быстро заходил вокруг стола. Наконец сел в кресло, улыбнулся:
- А что? В этом что-то есть. Подготовьте телеграмму в Москву. пусть военные все просчитают. Эта идея мне нравится.
Пришел посол Бенедиктов с докладом о готовящихся к подписанию документах. Сталинский выдвиженец дворянских кровей пришелся аристократическому Неру по душе. Он мастерски владел ситуацией, независимый нрав его вызывал уважение даже у взрывного кукурузника.
- Целая лавина приглашений со всех концов субконтинента, - сказал он, когда закончилось недолгое обсуждение, - документы были отработаны безукоризненно.
- Я здесь не на прогулке, - отрезал Хрущев. Почти тут же, смягчившись, спросил: - По-вашему, что-то заслуживает особого внимания?
- Керала, - сообщил Бенедиктов. - Единственный штат, где у власти находится коммунистическое правительство.
- Любопытно, - у Хрущева загорелись глаза. - Впервые слышу.
Он с укоризной посмотрел в сторону Ильичева и Аджубея, которые, пристроившись тут же в сторонке, сочиняли порученную депешу в Москву. Ильичев не стал разуверять шефа, не желая вызывать еще большее раздражение (на самом деле среди нескольких дюжин информационно-аналитических бумаг, подготовленных МИДом к визиту, была отдельная справка о "красной" Керале). Будучи искусным психологом и наторелым царедворцем, он почел за благо уйти от целого в детали.
- Керала, - удивительный штат! - воскликнул он, отрываясь от писания. - В Тривандруме был похоронен Васко да Гама. Правда, впоследствии его прах перевезли в Лиссабон. И еще по преданию одно из двенадцати еврейских племен, изгнанных из Палестины, пришло в Индию и осело в Керале. Там сохранилась одна из старейших в Азии синагог.
- Информация в самый раз для Лазаря Кагановича, - фыркнул Хрущев. Был бы он в нашей делегации, мы его туда с удовольствием бы направили.
Неприязнь между двумя лидерами была давняя. Началась она после того, как Хрущев принял у Кагановича, чьим выдвиженцем он был, московскую партийную организацию в тридцать пятом. Он находил ущербность во всем, что делал предшественник, а тот, в свою очередь, хаял исподтишка все действия "новой метлы". И, разумеется, оба публично, громогласно объявляли о своей нерушимой дружбе и о своих верноподданнических чувствах к вождю вождей.
- Батько Сталин! - клятвенно клялся Хрущев в конце тридцатых во время одного из ночных застолий на ближней даче кремлевского владыки в Кунцево. Мы готовы жизнь отдать за тебя, всех уничтожим!
Каганович, обладавший даром краснобайства в гораздо меньшей степени, пытался брать фантасмагорическими проектами. Так, во второй половине сороковых он носился с бредовой идеей переименовать Москву в Сталин, которую сам генералиссимус зло высмеял и отверг. Отношения между двумя сталинскими клевретами особенно испортились после того, как "батько", правда, на непродолжительное время, - послал на подмогу "своего еврея" на Украину, подчинив ему "своего хохла": - Кто-кто, а Лазарь сумеет заставить Никиту петь Лазаря".
Однако сейчас воспоминание о Кагановиче не испортило настроения Хрущеву. Напротив, он благодушествовал - поверженный недруг бессилен, в лучшем случае может вызвать брезгливую жалость, небрежную насмешку.
- Именно! - подхватил Ильичев, чутко улавливавший нюансы настроения шефа.
- У этих местных евреев своя автономия? - Хрущев с интересом ждал ответа.
- Нет, Никита Сергеевич, - ответил не уловивший никакого двойного дна в этом вопросе Ильичев. - Их и было-то всего тысяч десять. И потом они почти все уехали в Израиль.
- Автономии, значит,не было, - удовлетворенно констатировал Хрущев. А у нас они в Биробиджан что-то не очень спешат. Хотя сбором подписей под письмом-обращением к Сталину о депортации всех евреев Союза на Дальний Восток занимался лично наш Лазарь. Хотели создать в Крыму еврейское государство. А что это было бы за государство? Это был бы американский плацдарм на юге нашей страны. Я был против этой идеи и полностью соглашался в этом вопросе со Сталиным.Нельзя идти на поводу у даллесов, которые не прочь бы создать плацдарм против нас.
За полчаса до следующей плановой встречи Хрущев прилег отдохнуть. Предстояла беседа с вице-президентом Сарвапалли Радхакришной, ученым, философом. Хрущев пробежал глазами краткую биографию высокопоставленного саньяси, изложение его основных трудов. Мудреные, наукообразные термины, понятия, силлогизмы. Индус тоже готовился к этой встрече, консультировался у посла Индии в Москве К.П.С.Менона (которого в шутку называли КПСС Менон), образованнейшего, талантливейшего, добрейшего.
- Я как студент перед экзаменом, - смеялся вице-президент. - Знаю и о шараханьях Хрущева в экономике, и об указе о тунеядцах и паразитах, и о новом лозунге Кремля "Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация плюс химизация всей страны", и о задаче "Догнать и перегнать Америку к семидесятому году".
И он забавно выговаривал русские слова: совнархоз, ВСНХ, кукуруза, целина, за-ку-поч-ные цены.
Разговор начался без взаимных прощупываний, с места в карьер.
Хрущев: Мы уже обсуждали вопросы сотрудничества в экономической, культурной, военной сферах. Бхилаи, Бокаро, Нейвели, Ришикеш, Суратгарх. По населению ваша страна вторая в мире после Китая. Меня очень интересует, чем живет простой индус, каков его жизненный стержень, какова сфера его интересов (Суходрев вспомнит об этой повышенной любознательности Хрущева спустя два года, когда произойдет кровавый расстрел мирной демонстрации рабочих, их жен и детей в Новочеркасске. Интересовался бы так жизненным стержнем своих сограждан Первый секретарь!).
Радхакришнан: Граждане этой страны - индийцы. Индусы это те, кто исповедует индуизм. Вторая по количеству верующих религия - ислам. Потом буддизм. Есть христиане, конфуцианцы. Стержень - религия.
Хрущев: Хм, руки рабочего, крепостного, раба - вот что во все времена являлось стержнем.
Радхакришнан: Вы знаете, слон - очень хороший работник, добросовестный, трудолюбивый. Однако слоны не сумели построить разумную цивилизацию.
Хрущев: Аксиома нашего учения гласит, что материя первична, а сознание вторично. Надеюсь, вы не будете это отрицать?
Радхакришнан: Видимо, существуют различные точки зрения даже на самые кардинальные проблемы мироздания и бытия. Сознание, иными словами дух, в моем понимании есть именно первоначало, первооснова мира. Вселенский дух, самопроизвольно дробящийся на мириады индивидуальных духов - человека ли, дерева ли, камня ли - проявляет себя и как панлогизм, и как пантеизм, и как теизм. В вашем учении верховенствующим является мышление, у ваших абсолютных оппонентов - надсознательные субстанции: воля, чувства, интуиция.
Хрущев: Надо же столько мусора накопить в голове! Тоже мне филозов Хома Брут.
Радхакришнан: Что, что сказал его превосходительство?
Суходрев: Он заявил, что с уважением относится к любому философскому течению, будь то материалистическая или идеалистическая концепция.
Радхакришнан: терпимость - весьма похвальное качество политика. Тем более ценное, что встречается не часто. Возвращаясь к вопросу его превосходительства о стержне. Стержень санкара, перевоплощение душ. Главный регулятор, судья, вершитель - карма, закон воздаяния за белые или черные дела. Поклонение богам тождественно прощению или непрощению.
Хрущев: Лихо закручена поповщина! Не хуже, чем у нас, православных. Только похоже у них тут многобожие.
Радхакришнан: Вишну, верховный всемогущий Бог, ему поклоняются главным образом в северных областях Бхарата; Шива, не менее верховный и не менее всемогущий бог, ему поклоняются в южных и восточных штатах.
Хрущев: А иконы, спроси-ка, есть ли у них иконы?
Радхакришнан: У нас свои иконы. И подвижные - любая корова, змея; и неподвижные - изваяния богов, лотос, Шивалингам (фаллос божества для шиваистов).
Хрущев: Что, они молятся члену? Вот это самая подходящая вера для молодых бабенок. Это не переводи... Ладно бы они только кланялись хрен знает чему. Они еще всех поделили на эти... как их... ну, Суходрев, ты знаешь. Точно - касты. Это же крайний консерватизм. И никто не выступил против, не боролся за свои человечьи права?
Радхакришнан: Было бы неверно утверждать, что система каст предполагает бесправие. Члены каждой касты имеют свои права. Между брахманами и "неприкасаемыми" с точки зрения индуистских канонов совсем не та дистанция (пропасть, бездна), о которой говорят западные моралисты. Совсем не та. К тому же есть закон, он принят в пятидесятом, о юридическом полноправии "неприкасаемых". А вообще каст и подкаст более трех тысяч.
Хрущев: Наши рабы в средние века восставали и не раз. А в семнадцатом сбросили кровавое ярмо царизьма, которое обрыдло и осточертело.
Радхакришнан: У нас тоже в средние века возникло и развилось мощное сектантское движение "бхакти". Наряду с тем, что утверждалась универсальность верховного божества, было провозглашено полное равенство всех людей перед богом. Отвергались касты, что для тех веков было неслыханной дерзостью. И смелостью. Что касается кровавого ярма, то мы положили конец владычеству Британии в сорок седьмом.
Суходрев: Никита Сергеевич, вы просили напомнить вам о реинкарнации.
Хрущев: Ты мне эти иностранные словечки брось. Говори по-русски.
Суходрев: Перевоплощение душ, Никита Сергеевич.
Хрущев: А-а, вот это ясно. давай спроси его, кем мы были в прошлой жизни, он и я.
Радхакришнан: Вы были свиньей, очень породистой, а я коброй, но не королевской, черной, а обычной, серой.
Хрущев (со смехом): А он (жест в сторону Суходрева)?
Радхакришнан: Майским жуком.
Хрущев: Будущее он тоже может предвидеть?
Радхакришнан: В будущей жизни вы, ваше превосходительство, будете раком-отшельником.
Хрущев: А он (жест в сторону Суходрева)?
Радхакришнан: Альбатросом. - После паузы: - Вас не интересует, кем буду я?
Хрущев: Интересует.
Радхакришнан: Ежом.
"А хоть бы дикобразом, - подумал Хрущев, прощаясь с вице-президентом. - В смысле будущего, если, конечно, переселение душ явление реальное, хоть на сотую процента, меня по-настоящему интересуют двое: Сталин и Берия. Эх, жаль на этой беседе не было Аджубея и Ильичева. Любопытно было бы узнать прошлое и настоящее и про зятька и про его дружка придворного Талейрана... Или, может, лучше не знать?"
Оставшись один в огромных президентских апартаментах, Хрущев полулежал в кресле. блеск и суета приемов, постоянное напряжение переговоров и аудиенций изрядно выматывали. Небось, не мальчик, к семидесяти дело идет. Нет, он не жаловался ни на здоровье, ни на излишне быструю утомляемость. По энергии, работоспособности, фонтану идей (от которых зачастую и соратников и помощников бросало и в дрожь, и в холодный пот) он мог заткнуть за пояс любого молодого. Но с течением времени, особенно в последние годы, он все чаще и острее ощущал одиночество. Раньше семья была той благотворной отдушиной, той палочкой-выручалочкой, которая в немногие свободные часы и минуты была усладой души. Нина, Рада, Сергей, Юля - и, конечно же, Алексей Аджубей. Так было до марта пятьдесят третьего. Потом все полетело кувырком, ни часов, ни даже минут свободных не стало. А если они вдруг каким-то чудом и выпадали, он стремился уединиться, остаться наедине с собой. И в Москве, и вне Москвы. "Он, Усатый Дьявол, достает меня и из своей могилы, - мрачно размышлял Хрущев. - При жизни донимал своими ночными пьянками, после смерти обрек на противное моему сердцу отчуждение от людей, боязнь их, недоверие к самым казалось бы преданным - преданным хотя бы уже по одному тому, что я вытащил их на самый верх. Брежнев, Капитонов, Шепилов, Серов, Семичастный, Шелепин, Мухитдинов, Фурцева несть им числа". Он не понимал, что верховная власть неизбежно обрекает на одиночество. Слабый бежит от него на люди, гонит волну суматошных общений, захлебывается в поездках, конференциях, митингах. Сильный углубляется в духовное обновление, в постижение тайного и непознанного, в раскрытие тончайших оттенков движущих сил злого и доброго гения. Преимущественно злого.
Хрущев позвонил по внутреннему, недовольно, зло спросил секретаря: "Почему такой разрыв в мероприятиях - полтора часа? Я что, прохлаждаться сюда прикатил, за эти чертовы Три Моря?"
- План пребывания был вами утвержден, - осторожно напомнил секретарь.
- План, план, - пробурчал Хрущев. - Сами должны дорожить каждой минутой моего времени. Ладно, никого не пускать, ни с кем не соединять.
Он сидел бездумно в кресле, глядя в одну точку на замысловатом узоре тяжелой шторы - птица не птица, зверь не зверь. На голое темя села муха, ему было лень двинуть головой или махнуть рукой, чтобы согнать ее. По всему телу разлилась истома, было горячо, приятно, дремотно. Темнело. И углы округлились, и все вещи в комнате стали удлиняться, и вдруг тронулись с места, закрутились волчком, потом замерли на мгновение - и поплыли, влекомые невидимыми волнами и неслышными ветрами. И вместе с ними поплыл и он в своем кресле, покачиваясь плавно и размеренно. "Э, - подумал он, - тут не только прошлое и будущее читают, тут и похлеще чудеса вершат. Вон смотри, смотри, портьеры и не портьеры вовсе, а паруса, и кресло мое на палубе огромной трехмачтовой океанской шхуны. Молодцеватый капитан лихо крутит штурвал и бравые матросы радостно исполняют четкие команды. За капитаном стоят адмирал и вахтенный офицер". Хрущев присмотрелся и, холодея и немея от ужаса, узнал в них Жукова, Сталина и Берию. Жуков передал штурвал помощнику и жестом пригласил Хрущева вниз в кают-компанию. Сверкают хрусталь и фарфор, золото приборов и звездочки героев. Неспешно все рассаживаются за столом, и Хрущев, оглянувшись вокруг, видит, что это столовая в кунцевской даче. во главе стола хозяин, он сам рядом с Берией, жуков, Молотов и Каганович - напротив.
- Итак, друзья, - говорит Сталин, разливая по фужерам коньяк ("Неверно это! - хочет крикнуть Хрущев. - Коньяк не разливал. Водку - да, но не коньяк!" И чувствует, что не может шевельнуть языком), наш дорогой Никита Сергеевич хочет отчитаться о своей великолепной деятельности за последние, ну, скажем, семь лет.
- Доклад, доклад на двадцать седьмом съезде не я готовил, - кричит Хрущев. - Это все Поспелов, все он.
И со страхом сознает, что он лишь раскрывает рот - беззвучно, как рыба, выброшенная на берег.
- Не молчи, лысая сволочь, - с улыбкой наклоняется к нему Берия. Сейчас я позову Кобулова, и ты у нас заговоришь в два счета.
- Лаврентий, мы же были с тобой самыми близкими друзьями! Не я придумал тебя арестовать и судить. Это все авантюра Маленкова. он спровоцировал меня, - беззвучно вопит Хрущев. Он, все он, женоподобный скопец!
- Молчит, - задумчиво говорит Сталин. - Нашкодил, нагадил, предал - и молчит. Начал необратимый процесс разрушения партии, страны, социалистического содружества, всего, что было свято миллионам павших в гражданскую, Великую Отечественную - и молчит. А ведь все эти годы такой говорливый был.
- Разрешите, товарищ Сталин, - говорит Жуков, - тут в соседней комнате Москаленко с офицерами, мы этого двурушника мигом закуем в кандалы и поставим на правеж. Долги-то его похлеще денежных будут.
- Ге-ор-гий... - рыдает беззвучно Хрущев. - Твой бонапартизм придумал Суслов, а идея о твоем снятии принадлежит лично Малиновскому.
- Господи, - наконец, не выдержав, возвысил голос Сталин. - Какую мерзкую змею грел я на своей груди столько лет!
- Пощадите! - рухнул на колени Хрущев, и это было первое и единственное слово, которое он смог произнести вслух. - Каюсь. искуплю.
Но голос опять пропал.
- Кобулов! - гаркнул Берия. - Время!
И вдруг все окутала спасительная мгла.
Хрущев раскрыл глаза и увидел склонившихся над ним Суходрева и секретаря.
- Пора ехать в парламент, - чуть не в унисон сказали оба, показывая на часы. - Ваше выступление через четверть часа.
Хрущев внимательно посмотрел на кресло, на стол, на портьеры и,успокоенный, молча пошел к двери.
Выступать перед законодателями Хрущеву не стать привыкать: что перед всемирной ООН с могучим "Скороходом" в пламенной длани, что перед скромной народной ассамблеей карликового азиатского государства. Индийский парламент многонационален, красочен, экспансивен. Заморских гостей принимают обычно тепло. Мир многообразен, любопытно - где, что и как. Но и особо близко к сердцу принимать их проблемы было бы смешно - чужаки. нам бы их заботы, да у нас своих полон рот. Вот аплодисментов не жалко, тем более, что этот забавный русский премьер (или как его там по-ихнему) клянется в вечной дружбе и мире.
Председатель нижней палаты Лок Сабхи дружелюбный, обходительный Хукум Сингх ведет Хрущева после выступления в свой офис, угощает гранатовым шербетом, индийскими сладостями с перцем и тростниковым сиропом, фруктами, мороженым.
- Я дважды бывал в вашей великой стране, - говорит он, приглаживая седые усы и поправляя фиолетовый тюрбан. - Многое мне нравится - и система образования, и здравоохранения, и бесплатно предоставляемое жилье, и отсутствие безработицы и нищих и бездомных, и забота о матери и ребенке.
- А что не понравилось господину Сингху? - Хрущев, зажмурившись от удовольствия, пьет холодный шербет.
- Видите ли... - Хукум Сингх мнется, смущенно улыбается.
- Скажи ему, - Хрущев поворачивается к Суходреву, потом долго прицеливается взглядом к конфетине поаппетитнее. - Скажи ему, что тот, кто в глаза правду-матку режет, тот мне друг любезный.
- Я никак не могу уразуметь, - решается, наконец, парламентарий, тайну ваших выборов. Если всего лишь один кандидат, то почему это называется "выборы"?
- Ни хрена нет никакой тайны, - Хрущев знал, что этот "индус, индиец или сикх - сам черт не разберет, как его называть" - не понимает простейших вещей. - Выбор очень даже есть - ты голосуешь либо за, либо против. Это ли не высшая форма демократии?
Хукум Сингх трясет тюрбаном, по-прежнему смущенно улыбается.
- Я имел беседу с двумя архиепископами православной церкви, они жаловались, что многие храмы закрываются, священников преследуют. В моей стране такое никак невозможно.
- Ты вот что ему передай: Его страна - это его страна, а моя страна это моя страна. И в чужой монастырь со своим уставом не лезут. так? Хрущев в сердцах бросил на стол недоеденную конфету, сердито посмотрел на тюрбан Сингха - тоже, мол, мне вырядился,чучело гороховое. - Мы поповские догмы, проповеди, нравоучения напрочь отвергаем. Они хуже опиума. Конечно, многое из того, что мы делаем,не нравится. очень многое и очень многим, и в международных делах, и во внутренних. Вот такой казалось бы простой простой вопрос - передача Крыма от России Украине. Вроде дело ясное - и у Украины и Крыма и общность экономики, и территории рядом, и хозяйственные и культурные связи теснейшие. Нет, шипят москали аки змии-горынычи: Хрущев украинский националист, он совершает страшное преступление против русского народа, он проводит курс на дерусификацию, закрывает русские школы и факультеты. Больше того, обвиняют в негласном насаждении сионизма на том основании, что я ограничиваю действия антисемитов. Любое новшество принимают в штыки. При малейшем дуновении ветерка перемен раздаются вопли: "От этого урагана не то что грипп, страна схватит воспаление легких. Крупозное!" А он говорит - архиепископы ему жаловались! Засранцы они последние, если со своими жалобами к иностранцам идут.
Все, поехали во дворец.
Спасибо этому дому.
На вечернем концерте, который Хрущев посетил с большой неохотой, через великую силу, поддавшись настойчивым уговорам помощников, Аджубея и Ильичева ("Никита Сергеевич, премьер ждет, весь дипкорпус прикатит, подумают. что черная кошка между Хрущевым и Неру пробежала"), он откровенно скучал, пока на сцене не появилась великая Индрани Рехман. Заметались по сцене могучие человеческие страсти: любовь, ревность, ненависть. бездонность страданий сменялась приступами наслаждения, жадность и скаредность - добротой и щедростью, преданность - изменой, рыдания и слезы - улыбками и смехом. Все это передавалось искусными движениями головы, рук, ног, всего тела. Пластика, ритмичность, необычайная выразительность движений пальцев, собранных в цветок лотоса, развернутых в голову змеи или птицы, заставляли затаить дыхание, сжаться в комок радости и трепета от восприятия чуда. А танцовщица волшебством чудодейственных пантомим завораживала, гипнотизировала. И зрители плакали и смеялись, ощущали себя то Богом, червем, в одно мгновение умирали, а в следующее вновь являлись на свет.
Концерт шел в открытом театре. И хотя февральские вечера в Дели довольно прохладны, Хрущев расстегнул ворот рубашки, ослабил галстук. захваченный танцем, который разбудил, всколыхнул дремавшие уже много лет, почти забытые эмоции, он не знал,. что по щекам его медленно сползали две непрошенные слезы. их не будет даже тогда, когда друзья-соратники дружно отрешат его от власти, лишат всего, чего он добился в жизни, пройдя через великие страхи, испытания, мытарства и предательства, выкинут с высокого царского трона в зябкую тишь пенсионного небытия. даже тогда.
Сидевший рядом со всемогущим советским Первым секретарем Джавахарлал Неру был единственным, кто увидел эти слезы. "Благословенна сила искусства, - подумал вершитель полумиллиарда человеческих судеб, - если она и из прожженных политиков, закаленных всеми жизненными передрягами циников высекает искры сопричастия. Божественные искры!"
На сцене продолжала гениальное безумство танца бесподобная Индрани Рехман.
Глава тридцать восьмая ПРОЩАЛЬНЫЙ ОБЕД
Предположения Джерри подтвердились: в связи с убийством Кеннеди нью-йоркская биржа несколько дней была охвачена паникой. Упали в цене акции строительных, железнодорожных и текстильных компаний; поползли вверх показатели концернов, работающих на войну. На заседании правления компаний Парсела первый вице-президент сообщил о том, что игра на бирже в течение трех дней принесла четырнадцать с половиной миллионов долларов. "Самодовольный боров, - желчно улыбаясь, подумал Джерри, молча рассматривая грузную фигуру докладчика. - нашел чем похваляться. При той благоприятной ситуации,которая сложилась на бирже и царила там семьдесят два часа, можно было сделать в пять, в десять раз больше". Ларри Салливан, по-своему истолковав улыбку Парсела, с гордостью заметил, что "во всем городе никто так славно не потрудился, как мы". Джерри пригласил Салливана на ленч в свой клуб.
- Я предлагаю, - возвышенно произнес Ларри, - бокалом этого старого французского вина отметить наш очередной биржевой успех. Я всегда с симпатией относился к Джону Кеннеди, но если его смерть способствовала хоть в какой-то мере процветанию нашего общего дела, я не вижу особых причин для глубокого траура. Король умер. Да здравствует король!
- Иисус Христос свидетель, Кеннеди был моим другом, сухо обрезал Салливана Джерри. - Над будущим королем, которому ты так преждевременно и легкомысленно кричишь здравицу, еще придется поломать и голову и копья. Теперь о главном. Мне не нравится, что ты сравниваешь нас с кем бы то ни было в этом городе. Я считаю, что четырнадцать с половиной миллионов долларов, о которых ты говорил на заседании правления - это не победа, а поражение.
- Почему? - простодушно удивился Салливан. - Пока тебя не было, я лично руководил всеми операциями.
- Я наблюдал за ними, когда летел в Нью-Йорк, - засмеялся Джерри. Смех его был похож на удары молотка по листу жести. Салливан слишком хорошо знал этот смех Парсела. Появилось противное, холуйское ощущение страха. По груди и по спине поползли мурашки. - И не вмешивался, не так ли? Хотя вмешаться следовало бы. В одном случае промедлили с операцией на двенадцать минут и потеряли девятьсот тысяч. В другом случае вообще проморгали сделку. В третьем... Э, да что говорить стареем, Ларри, стареем.
Ларри Саливан сгорбился, обмяк. Он отпил глоток бургундского из своего бокала. Вино показалось ему прогорклым.
- Я еще не чувствую себя стариком, Джерри, - уныло пробормотал он и попытался улыбнуться.
- Человеку не столько лет, на сколько он себя чувствует, а на сколько он работает, - Парсел похлопал Салливана по плечу в знак примирения. Забудем этот разговор. Надеюсь, у нас с тобой в будущем будут лишь приятные поводы для того, чтобы вспоминать о нашем возрасте.
- Как, например, трехмесячный юбилей Джерри Парсела-младшего! Салливан поднял свой бокал, поймал на себе благодарный взгляд Парсела. "На сей раз,кажется, пронесло, подумал Ларри. - Ненасытен наш Джерри. И чуть что не так - в любой миг готов вступить на военную тропу. И стирать все препятствующее и всех препятствующих в порошок. В пыль!"
Вернувшись после ленча в офис, Джерри вызвал Дика Маркетти. Тот появился, как всегда бесшумно и как всегда ослепительно улыбаясь. Какое-то время Джерри пристально разглядывал стоявшего перед ним итальянца. Потом сказал:
- Вы не забыли, дик, что вы брали неделю отпуска, чтобы съездить к больной тетке в Калифорнию?
- Разумеется, сэр. Не забыл и благодарен.
- Но, насколько мне помнится, вы не рассказали, что же все-таки было с теткой? Она выздоровела?
- Нет, сэр. Она умерла.
Парсел внимательно посмотрел на своего секретаря, вздохнул негромко:
- Мои соболезнования, Маркетти.
- Благодарю, сэр.
- Кстати, если мне не изменяет память, ваша поездка туда совпала по времени с убийством Джона Кеннеди.
- Да, сэр. Эта кровавая трагедия разыгралась именно тогда.
- И как на нее реагировала Калифорния?
- Это было искреннее горе миллионов, сэр.
"Пока еще, слава Богу, этот любитель чужих жен не навлек на себя особых подозрений, - думал Джерри. - Ближе всех к нему подошла моя любимая дочь. В чем в чем, а в настойчивости и даже определенном умении Беатрисе не откажешь. Она почти вышла на след Маркетти. за мои же деньги подкупила парня из "Коза ностра". По предположению Ларссона, встреча, во время которой ей будут переданы данные на Маркетти и даже фотографии, сделанные в тот момент, когда он стреляет в Джона, произойдет послезавтра. Итак, угрожающе опасны эти двое: Маркетти и парень из "Коза ностры". Жаль, такие молодые, такие сильные, такие красивые".
Отпустив Маркетти, Джерри вызвал Ларссона.
- Я думаю, - сказал Парсел, просматривая какие-то бумаги, лежавшие перед ним на столе, - что встреча этого парня из "Коза ностра" с моей дочерью не должна состояться. И без того я уже потерял сто тысяч долларов, которые она вручила ему как задаток. Впрочем, это потеря материальная, с ней можно как-то примириться. Моральные издержки могут быть гораздо хуже.
- Она не встретится с ним больше, - спокойно заметил Ларссон. Сегодня же руководители "Коза ностра" узнают о предательстве этого парня.
Джерри поморщился, словно ему причинили физическую боль:
- Мне жаль этого парня. Я знаю, какие страшные, какие немыслимо страшные вещи происходят вдруг с нелояльными членами "Коза ностра". Или сварят живьем в кипящем масле, или бросят в клетку с голодным тигром... Ужасно!
- А вы не думаете, сэр, - осторожно сказал Ларссон, что Ричард Маркетти может невзначай проболтаться или... что-нибудь в этом роде?
- Вы же сами говорили, что он имеет отношение не только к "Коза ностра", но и к ЦРУ?
- так оно и есть на самом деле, сэр.
- Любитель чужих жен вдвойне опасен, - в раздумьи произнес Джерри. И, обращаясь к Ларссону: - Маркетти - моя головная боль. И заниматься им буду я лично.
Вопреки своим опасениям, Маркетти спал хорошо. Его не мучили кошмарные сновидения, не донимала пытка бессонницы. Но спустя две недели после его поездки в Даллас, Дика стали преследовать странные галлюцинации. Если он долго смотрел в одну точку, или на один предмет, или на одного человека, ему являлось видение: мужской череп, разваливающийся пополам, отскакивающие от него осколки розовых костей и кровь. Все это в его сознании не ассоциировалось с Джоном Кеннеди. Это была абстрактная голова, абстрактные осколки, абстрактная кровь. Лишь сегодня, выйдя от мистера Парсела после их разговора о поездке Дика в Калифорнию, он впервые явственно вспомнил предсмертный взгляд Кеннеди. "Черт возьми, неужели он узнал меня тогда? - думал Маркетти, стремясь унять внезапную дрожь. Конечно, он видел меня много раз, но узнать на таком расстоянии человека... Какой ужасный был у него взгляд: молящий о пощаде, ненавидящий, проклинающий. Я молодец, что не смалодушничал в последний момент. В конце концов, я выполнял свой долг перед организацией, перед государством, в котором развелось опасно много всяких левых, перед Америкой. Об одном прошу тебя, великий Боже - не дай мне более испытания этим взглядом, когда я встречусь с Джоном Кеннеди на том свете. Уж лучше попасть в Девятый Круг Ада, чем это".
В первые дни после возвращения в Нью-Йорк Маркетти с замиранием сердца слушал радио и смотрел телевизионные новости: "Вдруг напали на след?". Однако долго ли может находиться в состоянии сверхнапряжения в этом сумасшедшем мире обычный человек (пусть даже с хорошо тренированной психикой и готовый к любым стрессам)? И вот уже Маркетти слушал лишь первый утренний и последний вечерний выпуски, да и свежую газету брал в руки все спокойнее и ленивее. "Как хорошо, что у меня два хозяина. И деньги двойные, и безопасность обеспечена вдвойне. Как умело, как ловко и как четко следствие было пущено по ложному следу", - думал Дик, направляясь вечером в свой гостиничный номер. Шел тот непоздний предвечерний час, когда Восьмая авеню была заполнена людьми и машинами. Прошла группа оживленно беседовавших о чем-то мужчин. Шутки, смех. Натолкнулась на Маркетти бедром молодая, приятная мулатка. "Сэр! Не желаете ли выплатить компенсацию за нанесенное телесное повреждение? Тариф весьма умеренный. И гнездышко имеется". "Ты очень мила, крошка, да времени нет", - меланхолично заметил Маркетти, легонько ущипнув мулатку за зад.
"Там же на месте схватили наркомана, этого бедолагу Освальда, у которого случайно оказалась в руках винтовка, удовлетворенно вспоминал Дик. - Скорее всего, подсунули, воспользовавшись состоянием почти полной невменяемости. И вот он уже объявлен убийцей Джона Кеннеди, врагом нации, великим извергом. Его бросают в тюрьму, где через неделю его приканчивает его бывший приятель. А этого, в свою очередь, отправляет на тот свет полицейский, якобы обороняясь от нападения преступника. ловко сработано! Наверняка, целый синклит занимался разработкой многочисленных возможных вариантов".
Маркетти вспомнил, как он был приятно поражен, обнаружив среди утренней почты пакет на свое имя. В нем лежал чек на довольно приличную сумму - сто пятьдесят тысяч долларов. В сопроводительном письме, напечатанном на бланке известной адвокатской калифорнийской конторы, говорилось, что "эта сумма причитается мистеру Ричарду Маркетти за реализацию наследства его родной тетки, урожденной синьорины Катарины Маркетти, осуществленную по его личному указанию". Дик даже прихлопнул в ладоши: "До чего же все ловко сработано!". Его родная тетка, урожденная синьорина Катарина Маркетти, умерла пять лет назад в богадельне под Турином.
Через день, при встрече со связным "Коза ностра" Дик получил аккуратный маленький сверток. Раскрыв его у себя в номере, он замер, безмерно восхищенный - его взору предстала миниатюрная "Золотая Шпага", один из почетных знаков отличия организации. Он хорошо знал, как распорядиться деньгами - в тот же день он приобрел на все сто пятьдесят тысяч акций одной из компаний Джерри. "Джерри Парсел - это надежно, посмеиваясь, поглаживал бумаги Маркетти, - Джерри Парсел - это вечно". А вот "Золотая Шпага", вместе с ценными бумагами, была отправлена в личный сейф Маркетти в Первом Национальном Городском Банке. Увы, по уставу организации "Шпагу" можно было носить только на тайных собраниях "Коза ностра".
Дик поднялся на лифте на свой семьдесят пятый этаж. номер был довольно большой и светлый. В нем царил "порядок" холостяка: повсюду было разбросано белье, в пепельнице полно окурков,на подоконнике, маленьких журнальных столиках, просто на полу стояли и валялись бутылки из-под виски, пивные банки,черствые сэндвичи. По договоренности с администрацией, уборку в номере Маркетти могли производить лишь в его присутствии. Он пригласил горничную по телефону и теперь следил за ее движениями, сидя за столиком и время от времени отхлебывая виски из высокого коктейльного стакана. Он ждал прихода певички из "Барселоны" и любовался фигуркой горничной. "Как грациозны негритянки! - Дик едва удержался от того, чтобы прикоснуться к девушке. - А ведь она, стерва, чувствует, что я смотрю на нее с вожделением. И крутит грудью и бедрами вовсю. Хотя моя Кларетта ничуть не хуже, я бы с удовольствием отменил свидание и занялся этой коричневой штучкой. Жажда перемены - в крови человеческой. Иногда ее не объяснишь ни логикой, ни здравым смыслом, ни внезапным позывом похоти". Он включил телевизор. Начинался очередной выпуск последних известий.
- По мере того, как продолжается следствие об убийстве Джона Кеннеди, - говорил один из популярнейших обозревателей Эн-Би-Си, стройный седеющий красавец, - растет число жертв. Сегодня к трем предыдущим присоединилась четвертая. Ею оказался полицейский сержант Дуглас Мирчакофф, отец четырех детей. Он был найден мертвым у себя дома. Миссис Мирчакофф, которая в настоящий момент находится с детьми у своих родителей, узнав о смерти мужа, воскликнула: "Эти мафиози его доконали!". В интервью с нашим корреспондентом окружной прокурор Арнольд Харрисон заявил, что сержант Дуглас Мирчакофф был первым официальным лицом, прибывшим на место ареста убийцы Джона Кеннеди. Он первый произвел краткий допрос арестованного и он, также первый, обнаружил стреляные гильзы. Сержант трижды давал противоречивые показания Сенатской Комиссии по Расследованию как о гильзах, которые впоследствии исчезали самым непонятным образом из полицейского управления, так и об ответах убийцы на его вопросы. теперь сержант Дуглас Мирчакофф умолк навсегда. Возникает законный вопрос - сколько еще будет продолжаться эта Пляска Смерти? И кто следующая жертва?
Дик нажал кнопку на пульте дистанционного управления, экран погас.
- Вам больше ничего не нужно, сэр?
Горничная стояла в двух шагах от Маркетти, выжидающе смотрела на него. Беленькая кофточка расстегнулась на груди, обнажив ее едва не до сосков. Маркетти медлил с ответом, разглядывая кофточку.
- Вам что-нибудь нужно, сэр? - повторила девушка, переминулась с ноги на ногу, облизала и без того влажные губы. Подошла к нему немного поближе.
- Я понимаю, твое следующее дежурство послезавтра? спросил ее Маркетти. И едва коснулся пальцами ее груди. Слабым движением корпуса она чуть-чуть отклонилась от него. Впрочем, за этим движением не чувствовалось ни недовольства, ни протеста. Маркетти продолжал: - Вот тогда, пожалуй, ты сможешь сделать для меня кое-что.
- Да, сэр! - улыбнулась девушка, смело взглянув Маркетти в глаза, медленно, как бы нехотя, вышла из номера.
Маркетти задремал, сидя в кресле. Стакан, наполненный наполовину, выскользнул из его руки, упал на пол. жидкость расплескалась по толстому ворсистому ковру, стакан откатился в сторону. Маркетти ничего этого не видел. Он видел во сне впервые с того рокового дня - Джона Кеннеди. Они сидели на веранде старинной каменной виллы где-то в Техасе. Об этом штате не было сделано никакого упоминания в их разговоре. И надписей соответствующих не было нигде. И тем не менее Дик твердо знал, что это именно он - самый великий, самый богатый, несравненный штат Техас.
- Я слышал, Дик, - говорил дружески Кеннеди, - что вы получили довольно приличное наследство от вашей тетушки?
- Да, сэр, - пролепетал едва слышно Маркетти. - Она скончалась в Калифорнии. И там похоронена.
- Странно, - проговорил Кеннеди. - Мне только что доложили, что среди свежих захоронений никакой синьорины Катарины Маркетти - так, кажется, ее звали? - не значится.
- Как же так, сэр? - замирая от страха, продолжал Маркетти. - Вот у меня и письмо есть из адвокатской конторы. И бланк фирменный. И подпись чернилами.
- Что бланки, что все подписи мира стоят? И те и другие - сплошная фикция, - неопределенно махнул рукой Кеннеди. - Вы лучше расскажите, что вы собираетесь делать с вашими денежками? Ведь это же никакое не наследство, правда? Вы заработали их тяжелым, но честным трудом?
- Да, сэр, да! - выкрикнул Маркетти, чувствуя, как слезы застилают ему глаза. - Это моя первая удача в жизни.
- Посоветуйтесь со своим боссом и моим другом Джерри Парселом, проговорил убежденно Кеннеди, - как вам лучше поступить с этими деньгами. Уж Джерри-то знает.
- Да, сэр.
- Джерри все знает.
И тут же Дик увидел череп, разваливающийся пополам, отскакивающие от него осколки розовых костей и кровь...
Маркетти открыл глаза. Его окружала кромешная тьма, и он не сразу сообразил, где находится. Кресло, в котором он полулежал, было низеньким, и он невзначай коснулся рукой ковра. Почувствовав, что ковер мокрый, он оцепенел. "И тут кровь? Чья? - пронеслась в его сознании мысль. он мгновенно вскочил с кресла, включил свет. Увидев на полу стакан, сдавленно рассмеялся: "Так и психом недолго стать! Это же я сам разлил виски".
Он снял трубку, набрал номер. "Ресторан "Барселона" вас слушает", услышал он разбитной мужской голос. "Мне нужна синьорита Кларетта". "Синьорита Кларетта сегодня выходная", ответил небрежно голос. "Но, может быть, она появлялась у вас в течение дня?" - настаивал Дик. тут он услышал в трубке странный писк и телефон умолк - ни голоса, ни фона, ни гудка. Маркетти с минуту барабанил по рычагу, крутил диск. Все было напрасно, телефон молчал. "Вот тебе и наша знаменитая Ти Ти Кэй, - без особого раздражения подумал он, - возьмет и отключится напрочь. Совсем как алкоголик после двух бутылок "бурбона"* (*Американское виски). Куда все же могла подеваться Кларетта?"
Послышался легкий стук в дверь, и сквозь металлические переборки Дик услышал ее голос:
- Дикки-ду! Надеюсь, ты еще не лег спать? Я летела к тебе, как на крылышках. Но офицер службы движения не разделил моих чувств и оштрафовал меня за обгон в неположенном месте.
Маркетти отвернул болты, снял цепочку:
- По правде сказать, дорогая, я тебя заждался. А тут еще телефон отключился.
- Вы только посмотрите на него, мистеры, сеньоры, кабальеро! Он приветствует возлюбленную не пылким проявлением любви, а постным сообщением о том, что отключился какой-то гадкий телефон. Фи, синьор Маркетти!
Маркетти подумал было, что надо хотя бы из какого-нибудь соседнего номера позвонить администратору и попросить, чтобы прислали телефониста-ремонтника. Но Кларетта, захлопнув дверь и набросив на нее цепочку, лихо расстегнула молнию на юбке.
- Ну-ка скажи, мерзавец, с кем ты флиртовал, пока мы не виделись? Прошло целых тридцать два часа!
Дик схватил девушку на руки, стал покрывать ее лицо поцелуями...
- Я решил, что мы пообедаем сегодня в номере, - объявил он ей полчаса спустя.
- Ничего не хочу, - прижимаясь к его плечу, тихо и сонно проговорила она. - Ничего - кроме тебя. Я так счастлива.
Маркетти поцеловал ее в губы, мягко высвободил плечо:
- Для полноты счастья мне, например, нужен еще и хороший обед.
Он вновь попробовал набрать номер. Телефон молчал. дик подошел к холодильнику, раскрыл дверцу и стал изучать его содержимое. "Чего куда-то идти, звонить? Здесь все есть с избытком для обеда на десятерых". Зайдя в ванную и став под душ, он подумал, без энтузиазма, что обед будет целиком состоять из холодных блюд.
Вскоре Кларетта вынырнула из сладкого забытья, открыла глаза. Дверь в столовую была открыта, и она сразу увидела Маркетти. Он только что расставил тарелки и рюмки и теперь придирчивым взглядом рассматривал стол. Кларетта видела, как он повернулся к небольшому стенному шкафчику, вынул из него два высоких канделябра, поставил их на стол.
- К обеду при свечах полагается шампанское! - громко и весело сказала девушка. Соскользнув с постели на пушистый нежащий ковер, голенькая Кларетта медленно прошествовала в ванную. При этом она напевала себе под нос одну из своих песенок, выделывала несложные па ритмического танца. дик провожал ее влюбленным взглядом. "И ума особого нет, - думал он, зажигая свечи и выключая свет. - И секс-бомбой ее не назовешь. Но дороже и ближе человека на всем белом свете, Дик Маркетти, у тебя нет. были, были женщины и элегантнее, и красивее, и умнее. Не было только никого искреннее и добрее. редкость в наше время".
Вошла в ванную комнату одна Кларетта, вышла из нее совсем другая. Пышная, высокая прическа, таинственные тени под глазами, строгое вечернее платье. Взгляд меланхолический, движения плавны и сдержанны, речь скупа и ненавязчива.
- Ваше королевское величество! - Дик склонил голову, отодвинул стул, помогая Кларетте сесть. - Обед подан.
Кларетта не приняла игру:
- Садись, Дик. Я хотела бы с тобой серьезно поговорить.
- Да, ваше величество, сию минуту, ваше величество, еще не отказавшись от избранного им тона, продолжал Маркетти. "Это что-то новенькое, - думал он, наливая в бокалы "клико". - Впервые за время нашего знакомства Кларетта хочет говорить серьезно. Что ж, послушаем".
- На днях, точнее, вчера я получила письмо от мамы из Бильбао, Кларетта с удовольствием осушила бокал, зажмурилась. Широко раскрыла глаза, поймала взгляд дика. Помолчала. - Умер дядя Пабло. Он был бездетен и сделал меня наследницей всего своего состояния.
Она вновь замолчала. Сосредоточенно смотрела на какую-то аляповатую репродукцию, висевшую на противоположной стене. Молчал и Маркетти. "Неисповедимы пути Господни, - думал он, с аппетитом расправляясь с одним блюдом за другим. - Меня судьба и обстоятельства вынудили придумать наследство от тетки, якобы умершей в Калифорнии. Этой же славной простушке всамделишно умерший в Испании дядя оставил наследство. Любопытно, большое ли?"
- Я богата, - тихо проговорила девушка. - Очень богата. По любым меркам - американским, испанским, итальянским.
- За богатую наследницу я предлагаю выпить что-нибудь покрепче, чем эта искристая французская водица!
- Постой, Дикки-ду, - она несильно взяла его пальцами за руку, заставила поставить на стол бутылку "смирновской" водки. - Если ты любишь меня...
Маркетти хотел ее обнять, но она одним взглядом остановила его и продолжала:
- Если ты действительно любишь меня, я хотела бы стать твоей женой.
Кларетта внимательно разглядывала свои пальцы, играла вилкой и ножом. Маркетти раскупорил бутылку водки, налил себе в стакан, предназначавшийся для сока, выпил его единым духом. Встал, прошелся по комнате, подошел к девушке, опустился перед ней на колени.
- Я люблю тебя, Кларетта. очень люблю. И ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой, - сказа он, целуя ее руку на сгибе, и запястье, и пальцы. - Я тоже получил приличное наследство. И, признаться, еще не зная о твоем, хотел сегодня сделать тебе предложение. Ты опередила меня.
- Как это здорово! - просияла девушка. - Если бы ты только знал, как безмерно, безгранично, как я тотально счастлива! Ведь после того, что ты сказал, мы вполне можем считать себя мужем и женою перед Богом и людьми.
- перед людьми - да, - сказал, улыбаясь, Маркетти. - Но перед Богом...
- Конечно! - воскликнула девушка, вся так и светясь радостью. Конечно, мы обвенчаемся, и у нас все будет, как надо. И кругосветное путешествие, и поместья, и машины, и яхты.
- И Маркетти-младший! - добавил Дик.
- А вот за наших будущих детей и я, пожалуй, выпью водки. - Кларетта лукаво посмотрела на Дика, протянула свой бокал, который он наполнил до краев. - Ты хочешь, чтобы я все это выпила? Я же буду пьяна, как лорд.
- Я хочу, чтобы у нас было так же много детей, как и глотков в твоем бокале, - прошептал Маркетти, целуя ее в щеку. - А выпить ты можешь хоть каплю, хоть все.
Отпив немного, Кларетта поперхнулась, закашлялась: "Ох и крепкое же зелье!" Она вышла в спальню, вернулась, держа в руках свою сумочку из крокодильей кожи.
- Теперь вот что, Дикки-ду, - сказала она и достала из сумочки небольшую, темно-синюю пластиковую книжицу-фолдер. Здесь два билета на ночной рейс Нью-Йорк-Мадрид. Я подумала, что если ты согласишься, как будет славно обрубить все концы корабля прошлого разом и с завтрашнего дня начать новую жизнь.
Маркетти смотрел на нее, и взгляд его выражал попеременно изумление, надежду, восторг. "В самом деле, это же гениальная мысль, - думал он. - Я выполнил то, что мне поручили, и теперь никому ничего не должен. А Парселу позвоню из Испании".
И он тут же представил себе этот разговор:
Парсел: Это что за шуточки, синьор Маркетти? Какого черта вы оказались в стране нищих и авантюристов?
Маркетти: Я влюблен в эту страну Сервантеса и Гойи, мистер Парсел. И остаюсь здесь навсегда.
Парсел: Хотел бы я знать, каково любоваться красотами природы и архитектурой на голодный желудок?
Маркетти: Ошибаетесь, мистер Парсел. Я богатый - и потому - свободный человек. Надеюсь, у вас не будет трудностей в подборе нового секретаря.
Парсел: Богатый? Господи, да у вас гроши!
Маркетти: Гроши?! Нет, не гроши. Меньше, чем у вас, но гораздо больше, чем вы предполагаете.
Парсел: Что ж, Дик Маркетти, хотя вы ушли и не совсем по правилам...
Глухой стук в дверь прервал размышления Маркетти.
- Кто? - кратко спросил Дик.
- Мистер Дик Маркетти? - в свою очередь поинтересовался мужской голос за дверью.
- Да, это он.
Вам пакет от мистера Парсела.
"Какой еще пакет? - удивился Маркетти и наморщил лоб, что бывало с ним крайне редко. - несколько часов назад я виделся с ним, и он ничего не сказал о том, что предполагается какой-то пакет. Впрочем, мистер Парсел абсолютно непредсказуем". Один за другим он отомкнул все замки, снял цепочку и запор с внутренней двери, потом - с наружной. Он увидел перед собой невысокого, худого чернокожего, за спиной которого стояли два длинных, крепких парня.
- Где пакет? - хмуро спросил Маркетти.
- Не так быстро, господин Маркетти, - радушно отвечал невысокий. - Не так быстро. Мне поручено не только передать вам пакет, но и сообщить кое-что устно, - с этими словами невысокий и его спутники вошли в номер, бесцеремонно отодвинув Маркетти в сторону. Кое-как закрыв двери, дик поспешил за ними. В гостиной невысокий сел в кресло и представился: "Вообще-то у меня очень длинное имя. Поэтому проще называть меня Бубновый Король". Маркетти побледнел, оглянулся на входную дверь, у которой уже расположился один из пришельцев. "Ничего доброго от этого "короля" ждать не стоит, - тоскливо подумал Дик. Он бросил машинальный взгляд на телефон, вспомнил, что тот не работает, - и беспокойство его усилилось. - Хуже заправилы грязного бизнеса не сыщешь во всех Штатах".
- А номерок-то у вас неплохой, - Бубновый Король сделал жест рукой, словно гид, поясняющий что-то любопытствующим экскурсантам. Один из пришельцев подошел к телефону, снял трубку, прислушался. Удовлетворенно хмыкнул, положил трубку на место: "Все в большом порядке, Король". Невысокий не обратил внимания на его слова.
- Вы бы нас, господин Маркетти, хоть чем-нибудь угостили. А то пока до вас добрались, на вашу верхотуру, не только губы - весь рот пересох.
Дик направился в столовую. Один из парней шел за ним по пятам.
- Что за люди, Дикки-ду? - тревожно спросила Кларетта, увидев, как он изменился за последние пять минут.
- Не беспокойся, любимая. Они сейчас уйдут, - Маркетти взял бутылку виски и два стакана, бросил парню "смирновскую". Тот поймал ее на лету, ухмыльнулся.
- Король, там баба, - бесстрастно сообщил он, когда они с Диком вернулись в гостиную.
- Да? - с явной неприязнью в голосе протянул Бубновый Король, едва приподнявшись в кресле и тут же в него опустившись. - Мистер Маркетти изволит принимать гостей?
Дик налил полный стакан виски, передал его Бубновому Королю, чуть-чуть плеснул себе.
- Э-э, так дело не пойдет, - усмехнулся невысокий. Пить - так на равных. тем более, у вас такой повод, - пакет от самого мистера Парсела.
решив не торопить события, Маркетти молча долил себе виски в стакан.
- Выпьем за теорию относительности Эйнштейна, - неожиданно предложил Бубновый Король. - действительно, в нашем мире все относительно. Абсолютно лишь одно небытие.
Все это время Маркетти отчаянно пытался вспомнить, с кем был связан Бубновый Король. С ЦРУ? Очень сомнительно. Уж больно грязная и одиозная фигура даже для такой конторы, как ЦРУ, этот властитель и палач Гарлема. С масонами? Еще менее вероятно, хотя славные "каменщики" поистине не гнушаются никем. Однако превыше всего ценят интеллект. Может быть, с "Коза ностра"? Но тогда бы он хоть краем уха слышал об этом. Нет, он не слышал. Странно все же, странно и подозрительно. Сегодня, в век гигантских корпораций такому сравнительно мелкому гангстеру, как Бубновый Король, в одиночку не выжить. неужели Джерри? Но от одной этой мысли Маркетти стало смешно. Парсел - гигант, а Бубновый Король - песчинка. Хотя про всеядность Джерри Парсела в деловых кругах судачили постоянно, да и сам Джерри не так давно говорил о том, что и самое великое здание, сотворенное человеком, сложено из кирпичиков и этими кирпичиками держится.
- Достойный виски, - Бубновый Король взял в руки бутылку, посмотрел на этикетку. Повторил: - Весьма достойный.
Кларетта, спрятавшись за дверью столовой, одним глазом рассматривала поздних гостей Дика. И чем больше она на них смотрела, тем больше они ей не нравились. Особую антипатию вызывал в ней невысокий, который вел себя с хамской самоуверенностью вершителя судеб. И хотя ей было чуждо чувство расовой неприязни, ее почему-то особенно раздражало то, что он был негр. Наконец она покинула свой наблюдательный пост и,налив себе шампанского, вновь сел за стол, включила телевизор.
- Вот вам ваш пакет, - Бубновый Король поставил пустой стакан на стол, достал из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник, извлек из него белый конверт. На конверте машинописный текст гласил: "Мистеру Ричарду Маркетти. лично". Конерт был заклеен. Посмотрев его на свет, Маркетти надорвал его с одного бока, перевернул. На ладонь ему выпал чистый листок. Маркетти перевернул его несколько раз, пытаясь понять смысл невидимого послания. Он даже в недоумении посмотрел на Бубнового Короля, словно ожидал от него каких-то разъяснений. тот с любопытством смотрел на Маркетти. В этот момент они услышали крик Кларетты:
- Дик, быстро иди сюда!
Когда Маркетти вбежал в столовую, он увидел, что на девушке нет лица. Она смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами, показывала рукой на экран телевизора:
- Дик, что они только что сказали? Что они только что сказали!
- Что? - едва слышно выдохнул Маркетти. - И увидел рядом с собой лицо Бубнового Короля. - Что они сказали?
- Что убийца Джона Кеннеди - Ричард Маркетти! - срывающимся голосом выкрикнула она. - Это же ты, Дик! Ведь ты же Ричард Маркетти! Скажи, ты убил Кеннеди?
Дик молчал, опустив голову. Кларетта, шатаясь, вышла из-за стола, прислонилась спиной к стене, раскинула руки в стороны.
- Как ты мог? - кричала она сквозь слезы. - Как ты мог стрелять в нашего Джона? И за что ты его убил? Неужели за деньги? Ты знаешь, кто ты? Ты - чудовище, Ричард Маркетти! Чудовище! Чудовище! Чудовище!
Бубновый Король вышел в гостиную, уселся поудобнее в кресле, не спеша закурил. После второй затяжки, словно придя после долгих колебаний к единственно верному решению, он негромко скомандовал будничным голосом:
- Пора!
Парни быстро вошли в столовую, взяли Маркетти под руки, вывели его в гостиную, встали у самой двери напротив окна. У Дика был пистолет, но ему даже не пришла в голову мысль им воспользоваться. Воля его была парализована. Он ничего не видел, не слышал, не ощущал. "Пусть судят, пусть сажают в газовую камеру. Пусть. Провидение спасет меня. Спасет. Спасет. Великий Боже, - билась в нем единственная мысль, - спаси мою душу. - Я преданный раб твой!"
Бубновый Король кивнул. Парни схватили Дика Маркетти за руки и за ноги и, разбежавшись вдоль комнаты, с силой швырнули его головой в оконное стекло. Послышался шум падающих в комнату осколков, и тело итальянца исчезло в темноте. Один из парней выглянул наружу. Через несколько секунд он спокойно сообщил:
- Готов! Вроде шлепнулся о купол собора, что рядом, и свалился на проезжую часть.
- А глаз у тебя зоркий, - похвалил парня Бубновый Король. Тот довольно ухмыльнулся. Другой спросил:
- Может, с девкой позабавимся, а?
- Дурак! - укоризненно бросил Бубновый Король. - Через десять минут здесь вся полиция города будет.
Парни спрятали в карманы брюк бутылки из-под водки и виски, два стакана, подошли к двери. Обернувшись к Бубновому Королю, один из них сказал:
- Чего же ты тогда медлишь?
- Лайф из шит, дэм ит! И все же я не хочу попадать в чистилище раньше назначенного мне срока, - проговорил, выпуская сигаретный дым, Бубновый Король. Парни непонимающе глядели на него.
- Идиоты! - наконец взорвался он. - живого свидетеля хотите оставить? Девку туда же. живо!
В столовой Кларетта стояла на коленях, прижимала руками к груди Библию, истово молилась, беззвучно шевеля губами. Когда парни схватили ее под руки и поволокли по полу к разбитому окну гостиной, она закричала:
- Не надо! Я все деньги вам отдам! Много денег! Я так хочу жить!
Это были последние в этой жизни слова Кларетты...
Глава тридцать девятая КОЛОДЕЦ
Беатриса сидела за учительским столом, рядом с другим волонтером "Корпуса Мира", тщедушным мальчишкой из Нового Орлеана. Все время, пока они присутствовали на экзамене по государственному устройству США в колледже этого города, расположенного в ста милях от Бхилаи, он хихикал невпопад, подмигивал ей, пытался коснуться под столом ее колен своими длинными, липкими от пота пальцами.
"Заигрывает, надеется соблазнить одинокую скучающую соплеменницу", лениво, без злости думала она. Брезгливо скривив губы в ответ на очередную ухмылку соотечественника, она встала из-за стола и подошла к окну.
- Что такое чистая демократия? - слышит Беатриса за своей спиной голос парня из Нового Орлеана.
- Чистая демократия, - бойко тараторит девичий голосок по-английски, почти без акцента, - это такая форма правления, при которой руководство всеми общественными делами находится в руках народа и народ сам устанавливает законы и налоги, решает вопросы войны и мира...
"Наше американское правительство!.. - скептически усмехается Беатриса. - Достопочтенный член конгресса Райт Патман совсем неплохо скомпилировал свою книженцию в виде тысячи и одного ответа на вопросы. С сорок восьмого года держится. и сколько изданий вышло. Вот бы у кого поучиться Тэдди Ласту...
Демос! И мы, да и другие мало-мальски цивилизованные варвары, на все лады твердим - народ, народа, народу, о народе. А я, когда мне говорят это слово, вспоминаю чикагскую бойню и покорно бредущее на смерть раскормленное стадо.
Народ! Есть люди, которые делают политику, и есть те, из кого и кем ее делают. Первых - единицы. Они - идолы. Их лица красуются на газетных и журнальных полосах, смотрят с экранов телевизоров, со стен рабочих кабинетов и заводских цехов. Они призывают с предвыборных транспарантов и значков, требуют,ведут войны. Они живут, в миллиардах умов, в миллиардах миллиардов изображений на камне, бумаге, стекле, полотне, металле.
А народ? Его изображают либо бастующим, либо воюющим. А у русских еще и ликующим...".
Беатриса вспомнила, как неделю назад Роберт Дайлинг выступил в Дели с лекцией о свободе, о демократии, об извечных и священных правах человека. Аудитория была избранная, строго ограниченная - дипломаты третьего мира, аккредитованные в Индии. Говорил он вдохновенно. Еще бы, лучший оратор всего Госдепартамента.
Беатриса улыбнулась: красавчик Роберт, умница Роберт, везунчик Роберт! Как она гордилась своей родиной, слушая его лекцию - ее институтами свободы, ее незыблемыми устоями...
Вот на вопросы отвечает последний экзаменующийся - юноша, одетый в богатые яркие одежды, с округлым женственным лицом и узеньким лбом:
- Билль о правах... Джефферсон... Адамс... Сдача генерала Ли Гранту... Линкольн... Тридцать второй президент... Коммунизм... Железный...
- Что же вы все-таки делаете сегодня вечером, Беатриса? - девушка увидела прямо перед собой угреватую улыбающуюся физиономию своего соотечественника,на его потном лице поблескивают стекла слишком больших очков, неестественно белые зубы.
"И зубы вставные. И глаза. И мозги. Сам плюгавенький, а вещи на нем и у него - большие. Укрыть за ними свою собственную незначительность хочет, что ли? И очки, и часы, и ручка... И портфель... в этот портфель его самого можно уложить!" Беатриса спокойно, молча разглядывала своего коллегу. А он не робел, не ежился под ее взглядом. Нет, он выжидал чего-то, как уже научился выжидать, ухаживая за девушками, зная, что внешностью он не вышел, - подходящего ли настроения, оплошности ли?
Парень переминался с ноги на ногу, заглядывал Беатрисе в глаза. "Кто ее знает, - думал он, - вдруг возьмет и треснет по физиономии!.. Глаз вроде бы потеплели чуть-чуть, а лицо все такое же холодное, надменное".
- Я занята. И сегодня, и завтра, и послезавтра, и, тем более, после-послезавтра, - проговорила Беатриса, выходя из комнаты.
Жара на улице еще не спала. Сев в свой двухместный спортивный "бьюик", она опустила верх и через минуту уже мчалась по главному шоссе, пересекавшему Индию с северо-запада на юго-восток, по направлению к видневшемуся вдали горному массиву. широкое, ровное, без крутых виражей. Встречных машин почти не было. Какое наслаждение лететь в удобной стальной коробке, которая беспрекословно повинуется твоему малейшему движению!
Вечер подкрался внезапно, окрасив все вокруг сначала в голубые, потом синие, и, наконец, фиолетовые тона. Потянуло прохладным сквозняком. Яркие россыпи звезд не приглашала даже огромная оранжевая луна. Она вынырнула из-за далеких, невидимых гор и, деловито оглядевшись и выбрав наикратчайший путь, пустилась вдогонку за ускользнувшим днем.
Раджан сидел на террасе трехэтажного особняка, принадлежавшего дяде его друга - владельцу всех текстильных фабрик в Мадхья Прадеше.
Он приехал в городок на несколько дней по поручению редакции подготовить материал о "Корпусе Мира" в Индии для воскресного приложения к "Индепендент геральд". решение приехать именно сюда пришло тотчас же, как только он из случайного разговора с Тэдди Ластом узнал, что здесь находится Беатриса Парсел. Раджан уже поездил по окрестным деревням, побывал в мастерских по ремонту тракторов, в больницах, в школах - везде, где работали молодые американцы. Впечатлений было много, противоречивых, иногда взаимоисключающих. И не хватало главного - он не понимал, чем обосновано морально создание Корпуса. только для целей разведки? Чепуха. Он видел и убежденных подвижников. И убежденных циников. Всяких. Но первых больше. тогда что же - бескорыстное стремление служить слабому и отсталому? Тоже не то. Общаясь с волонтерами, он пришел к выводу, что многие из них с трудом переносят ежедневные контакты - с цветными, с туземцами, грязными, неграмотными, больными. но все же живут и работают бок о бок с ними почему?
Утром, когда он поделился своими размышлениями с приятелем, тот пообещал пригласить на вечер "прелюбопытную соединенно-штатскую особу". И вот они встретились вновь - Раджан и Беатриса Парсел.
"А ведь она едва узнала меня, - горько подумал Раджан. Или притворяется? Но притворяться-то ей зачем?" И он внутренне насторожился.
Они уже натанцевались, поужинали, поболтали друг с другом ("И все больше о каких-то пустяках", - отметил про себя Раджан) и сидели сейчас молча. Пили кофе, пили старый "Ларен" из крошечных рюмочек, курили.
Беатриса чувствовала странную истому, которая обволокла все ее тело, словно теплая вода в ванне. Улыбаясь, она подумала о том, как в сущности все это нелепо, что из центра современной цивилизации она сама добровольно - добровольно! забралась на край света; что вот сейчас она сидит на террасе этой виллы на окраине городка, который во всех географических учебниках значится как первоисточник чумных эпидемий на Земле, и пьет коньяк и кофе с каким-то почти незнакомым индийцем Раджаном; и совсем не думает о судьбах человечества, и даже о своей судьбе. Вдруг она рассмеялась:
- Знаете, - обратилась она к Раджану, - моя мама страшная чудачка. Она долго уговаривала меня не ехать сюда. "Там на каждом шагу кобры, слоны, тигры, крокодилы", - убеждала она меня. А я взяла и удрала сюда!
- Ну и как, не жалеете? - спросил Раджан.
- нет, ни капельки!
"Ну, у нее, положим, это блажь, - подумал Раджан. - Экзотики захотелось глотнуть - вот и махнула сюда. Но ведь таких как она единицы. Дочь миллионера - и в "Корпусе Мира". Это, пожалуй, явление более редкое чем белый слон в Бирме".
- А как же насчет крокодилов и кобр? - стараясь поддержать разговор, снова спросил Раджан.
- Признаться, пока я их видела лишь в зоопарке в Дели, раздраженно ответила Беатриса, думая в то же время про себя: "Этот газетчик, видимо, считает меня круглой дурой, да еще избалованной, взбалмошной маменькиной дочкой".
- Знаете что? - девушка придвинулась к Раджану, положила ладонь на его руку. - Вы же неглупый парень. И должны понимать, что ваша страна, в силу целого ряда причин, должна работать бешеными темпами лет сто, нет двести, чтобы хоть немного приблизиться по уровню жизни к моей стране. Это, если она будет работать одна. Мы же стремимся резко сократить эти астрономические сроки, оказывая вам помощь деньгами и людьми. Люди эти сотни, тысячи американцев. И я - в их числе. А рассказ про маму лирическое отступление. Надеюсь, вы верите в мою искренность! - она старалась в полумраке разглядеть выражение его глаз.
- Да, конечно, - пробормотал Раджан. Прикосновение ее прохладных пальцев жгло его руку, ее улыбающиеся губы были так близко, так опасно близко.
"Это что, тоже входит в программу помощи? - грустно сострил он про себя. И тут же подумал, что Беатриса чего-то недоговаривает.
- Помощь - это я понимаю. Это - материально, - негромко проговорил он, боясь разрушить тот невидимый мостик, который, как ему казалось, духовно соединил их вдруг в какие-то доли секунды. - У меня много, очень много всего. Я даю кому-то, у кого ничего нет, или почти ничего. даю какую-то часть. Малую часть. У меня почти не убавилось. Скажем даже так практически вовсе не убавилось. И вместе с тем, я кого-то... - он хотел сказать "облагодетельствовал", но потом решил, что это будет ей неприятно, - кого-то сделал счастливым, - продолжал он после короткой паузы. - Схема примитивная. Но примерно так оно и есть. И это понятно. Но люди, едут люди, тысячи едут. Можно сказать, бескорыстно. Почему?
- Энтузиасты, - Беатриса произнесла это слово просто, без малейшего оттенка пафоса. Она отодвинулась от Раджана, выпила рюмку коньяку, закурила.
"На моей родине, - думала она, - сильна религия или то, что мы, американцы, под ней сейчас понимаем - с джазами в церквах и боксирующими, играющими в футбол пастырями. Дань веку!.. Но ведь почти в каждом доме есть Библия. И десять заповедей вызубривает каждый американец сызмальства.
Мудрые люди - мой папка, Кеннеди, Дайлинг - придумали для молодежи библейский идеал на современный лад: езжай за моря и океаны, помогай ближнему. Почему за тридевять земель? Потому что к отвлеченному идеалу прибавляется весьма реальная романтика путешествий. Романтика трудностей. романтика приключений. Романтика подвига даже. Подвига самопожертвования во имя блага ближнего.
Мрачные шабаши хиппи и битников, немощные кривляния юнцов в одиночку или бандами - все это ведет в никуда.
А здесь - идеал: неси помощь и свет правды во все концы земли. И, главное, каждый мой зеленый соплеменник, вроде этого плюгавого сопляка из Нового Орлеана, пропутешествовав десять тысяч миль и попав хотя бы в эту Индию, воочию убеждается - в сравнении с местной нищетой, как недосягаемо велик ставший таким привычным, приевшийся до скуки, до одурения, надоевший нам самим наш американский "образ жизни", с его телевизорами, стиральными машинами, холодильниками, электрическими зубными щетками, легкодоступными автомобилями, яхтами, курортами и кругосветными путешествиями...
"Одна из моральных отдушин для оздоровления нации", как сказал бы отец.
И что же - я должна этому Раджану втолковывать, что "Корпус Мира" нужен нам самим, может быть, даже много больше, чем всем этим слаборазвитым, недоразвитым и развивающимся странам, вместе взятым? Ну, уж нет, только не я!.."
- Такие же энтузиасты, как те русские, что строят Бхилаи? - прервал Раджан затянувшееся молчание.
- Я предпочла бы отвечать на менее сложные вопросы, сухо сказала Беатриса. - Русские!.. Судя по вашим статьям, которые я читала в "Индепендент геральд", более компетентного эксперта, чем вы, в области познания русской души не сыщешь во всей Индии. А я русских только и видела-то в нью-йоркском ресторане "Рашн ти рум".
- Разве вы не бывали в Бхилаи? - удивился Раджан.
- Бывала. И не раз. туристическим галопом проскачешь за час по цехам в группе любознательных паломников с разных концов Индии и мира. Этим и исчерпывается мое знакомство с Бхилаи. Про строителей я уж и не говорю. При беглом осмотре они все кажутся на одно лицо - что русские, что индийцы...
Беатриса сказала Раджану далеко не всю правду. Она не хотела, Да и не могла ее сказать. А правда заключалась в том, что Роберт Дайлинг поручил ей познакомиться с лидерами правых профсоюзов завода, выяснить их настроения. "Наиболее надежных мы завербуем. Пуск первой очереди Бхилаи должен быть сорван, - сказал ей Дайлинг. - Без профсоюзов это, пожалуй,невозможно. В случае успеха гарантирую тебе интересную работу в ЮСИА. О задании никому ни слова. Кеннеди и другие из его группировки считают, что историю надо делать чистенькими ручками. А я полагаю, что в борьбе годятся любые средства. лишь бы они вели к победе". Роберт знал о стремлении Беатрисы добиться успеха в жизни собственными руками и делал на это ставку. Он не ошибся. В течение короткого времени Беатриса пять раз ездила на завод. Представилась научным сотрудником известного американского университета. Это же подтвердила телеграмма из Дели. тема работы: "Профсоюзы Индии". Остальное показалось Беатрисе несложной и даже забавной игрой.
- Если хотите, я могу устроить для вас экскурсию на завод по особому плану. Могу предложить также свои услуги в качестве гида, - сказал Раджан.
- Нет, нет, спасибо! - поспешно возразила Беатриса. И добавила: - А вы что же, собираетесь поехать туда еще раз?
- С Бхилаи связано, в известной мере, мое будущее.
- Как так?
- Мой главный редактор, господин Маяк, обещал, что если очерки о пуске первой очереди Бхилаи будут иметь успех, я поеду зарубежным корреспондентом нашей газеты.
- Конечно, в Москву?
- Нет, почему же? Он сказал, куда я захочу.
- О! Поздравляю! Налейте по этому поводу большие рюмки...
Они выпили стоя, каждый думая о своем.
- Проводите меня до гостиницы, - сказала Беатриса. И он молча, покорно пошел с ней рядом. было безлюдно. И темно. И тихо. Луна едва просвечивала сквозь тяжелую, в полнеба тучу. они медленно шли, взявшись за руки. Далекие. Чужие...
Миновали спавшего под тусклой лампой портье, вошли в ее номер. В темноте, наощупь, она нашла стаканы, налила виски, усадила Раджана на кровать. Они долго сидели рядом. Молча отпивали короткими глотками обжигавший горло напиток. Вслушивалась в себя.
Раджан осторожно обнял Беатрису. И, отвечая ему, она вздрогнула, словно от испуга. Ее быстрые, короткие поцелуи волновали его. Он попытался погладить ее щеки и вдруг ощутил на своей руке слезы. А она все крепче обнимала его, целовала, дышала все прерывистее...
Он ушел от нее перед рассветом и еще долго бродил по улицам беззаботно спавшего городка. Часам к шести он вернулся в дом своего приятеля и, не раздеваясь, лег на кровать. И тотчас же провалился в небытие. Без четверти восемь слуга разбудил его к завтраку. Он быстро умылся, надел свежий костюм и вышел к завтраку. Он быстро умылся, надел свежий костюм и вышел в столовую. есть не хотелось. выпив чашку чая и сославшись на головную боль, он вернулся в свою комнату. там он сел за письменный стол, достал бумагу, ручку и приготовился было писать заказанную статью. Но ни единое слово не легло на бумагу. мысли путались, вылетали из головы, не успев сложиться. Он принял таблетку от головной боли, но это не помогло. Не помог и черный кофе. Он смотрел в окно, ничего не видя за ним, курил одну сигарету за другой. Прилег на диван, закрыл глаза. И вдруг ясно увидел перед собой Беатрису. И хотя она была в темных солнечных очках, он чувствовал теплоту ее смеющихся глаз. ее серо-голубых глаз...
"Нужно встретиться, увидеть ее, - и все пройдет! - попытался обмануть себя Раджан. Однако тут же возникла мысль о том, что это не поможет.
"Ну хорошо, предположим, я найду ее в колледже. "Здравствуйте", скажу я ей. "Здравствуйте", - ответит она. А дальше что? А дальше вот что: "Я заболел вами...". "Бедный юноша, мне вас жаль. Очень. Кажется, еще Аристотель установил, что глупость неизлечима...". "Разве любовь - это так уж глупо?" "Между вами и мной - да. Что вы мне можете предложить? Руку и сердце? Свои четыреста-пятьсот рупий в месяц? Под вашу руку и ваше сердце не дадут даже грошового векселя. А вашего жалования не хватит на то, чтобы купить в Дели флакон парижских духов...К тому же, вы знаете, что ожидает в США белую женщину, вышедшую замуж за цветного?"
Час спустя Раджан сидел в жестком купе экспресса, увозившего его в Дели. решение уехать пришло внезапно* Он отправился на вокзал, даже не попрощавшись с приятелем, у которого жил. В поезде ему пришла в голову шальная мысль: "А что если попросить отца выделить мне сейчас какую-то долю наследства? Ведь как-никак, а на дочери американского миллиардера сын хочет жениться!"...
Нет, с отцом говорить об этом бесполезно. Жениться на иностранке? Он скорее умрет, чем даст согласие, а вместе с ним и деньги. Его партия считает, что в Индии все самое лучшее. самое качественное, самое-самое!
Занятый этими мыслями, Раджан пропустил ленч. Да он и не хотел есть. Чтобы хоть как-то отвлечься, он купил в киоске на одной из станций томик Сименона. Но даже король детектива не смог сейчас изменить ход его мыслей. Отбросив книгу, он попытался вздремнуть. Но то тормоза скрипели пронзительнее обычного. то слишком громко смеялись соседи по купе* То вагон начинало резко раскачивать из стороны в сторону.
И Раджан понял, что он силится убежать от самого себя и что в общем-то он струсили отступил без видимых на то причин, что теперь он будет жить лишь надеждой на встречу, вести счет часам и дням, кидаться к телефону при каждом звонке, просительно заглядывать в глаза почтальонам. И ждать чуда.
С какой-то горестной одержимостью, с желанием отомстить себе за слабость, он в тот же вечер направился к Диле. Увы, то, что раньше радовало его, доставляло наслаждение - ее песни, танцы, сама она - вызывало теперь глухое раздражение. Часа через полтора он уехал от нее домой, хмурый и молчаливый.
"О боги, - думал он, засыпая, - если я чем-то разгневал вас, простите меня, верните мне прежний покой. Клянусь, я не самый худший из индийцев. Я не крал. И не убивал. Я не говорил "да", когда думал "нет", и не отказывал в подаянии просящим. О боги, сжальтесь надо мной!.."
Беатриса проснулась с тот день очень поздно. Она долго лежала в постели и смотрела в окно, на хмурое небо, на мелкие капли дождя на стеклах.
Начинались дожди. Они были благом для туристов - жара спадала, наступало время относительной прохлады, недолгая передышка между двумя натисками зноя. Для индийцев - и горожан, и селян - ливни были жестоким бичом. Они несли с собой опустошающие наводнения. Защитных сооружений от них почти не было даже в низинных районах страны, - возведением таких сооружений никто не занимался: в казне не хватало средств на содержание и ремонт дорог, шоссейных и железных, построенных десятки и сотни лет назад, а иностранные фирмы не видели никакого резона швырять на это деньги. Свирепые волны многочисленных рек, мгновенно вздувавшихся, набрасывались на города и деревни, сея смерть и ужас. Тысячи людей гибли, многие от укусов змей - обезумевшие гады, выползая из залитых водой нор, ошалело бросались на первого встречного. Миллионы людей снимались с насиженных мест, уходили на безопасные возвышенности. Гибли дома и мосты,заводы и дороги. Гибли посевы и скот. На месяц-другой словно бы умирали целые районы страны. Ущерб от наводнений исчислялся десятизначными цифрами - ущерб материальный. Ущерб моральный не измерялся, да его и невозможно было измерить.
Вдоль незатопленных дорог, у обочин которых на узлах с рухлядью обреченно сидели изможденные индийцы, лихо мчались просторные автобусы с любознательными, сытыми, нарядными иностранными туристами. Им было в общем-то наплевать на индийцев с их наводнениями, на все и всех на свете. Кроме, конечно, своих собственных острых ощущений и занятных фото на память; например, трехлетний полуголый бездомный индиец благодарит белого дядю за двадцатицентовую шоколадку. Индийцам было наплевать на туристов, на их автомобили, на их шоколадки, на все и всех на свете. Кроме, конечно, желания выжить...
Брызги секли стекло справа налево. Когда скоплялось несколько капель, они скользили вниз, оставляя на мгновение едва заметную дорожку, которая тотчас пропадала. И новые капли стекали вниз.
Беатриса встала, выключила кондиционер, распахнула окно. В комнату медленно вливался влажно-прохладный воздух. Облокотившись на подоконник, девушка задумчиво смотрела вдаль, словно хотела проникнуть взглядом сквозь пелену дождя. Она не обращала внимания на теплые брызги, падавшие на ее голубенькую пижамную блузку, на коротенькие, чуть ниже колен, штанишки, на шею и волосы.
Настроение у Беатрисы было скверное. Во-первых, давно нет писем от мамы. Во-вторых, отец обещал дать телеграмму из Сан-Франциско сразу как только приземлится, но до сих пор и от него ничего нет.
В мыслях своих Беатриса упорно обходила действительную причину своего скверного настроения - то, что произошло между нею и Раджаном. Обычно ее вовсе не волновали знакомства с красавцами-атлетами.
"Ну хорошо, что же, собственно, произошло вчера? - думала она, сидя на диванчике и медленно отхлебывая только что принесенный чай со сливками. - понравился ли мне Раджан? Н-н-не знаю... Экземпляр с несколько увеличенной черепной коробкой. Комплекс неполноценности, присущий в той или иной мере многим мужчинам. только у него он, видимо, объясняется темным от рождения - цветом кожи. Впрочем, это только с точки зрения стопроцентного американца...
Умен ли он? Не знаю. Добр ли, великодушен, мужествен? И этого тоже не знаю!..
Тогда почему же, зачем все это было? Без взаимной симпатии. Без особого влечения даже. Можно было бы успокоить себя тем, что я опьянела и грязный негодяй воспользовался моей слабостью. Но я-то знаю, что это не так. Да и он ничуть не похож на негодяя. Вот тот парень из Нового Орлеана, тот бы не упустил такую возможность...
Или две души, заблудившись на жизненных перекрестках, спотыкаясь и падая, бредут наощупь в поисках одна другой?.."
Чай давно остыл, а Беатриса все сидела на диване, подобрав под себя ноги, рассеянно смотрела в окно. была суббота, священный американский "уикэнд". делать ничего не хотелось, даже думать. Сейчас бы на легкой парусной яхте нестись по волнам, над волнами, в открытый океан. Или парить на планере - высоко-высоко. Тишина. Покой. Увы, все это - и яхты, и планеры - все это далеко, на другой планете, в ее Соединенных Штатах Америки...
Беатриса приняла душистую ванну, оделась, проглотила показавшийся ей безвкусным "бранч"* (*Комбинация из позднего завтрака и раннего ленча (ам.). Сев в свой "бьюик", нажала кнопку пневматического подъема крыши. Автомобиль был ее страстью с детства.
Ей предстояло проехать миль шестьдесят на юго-запад. Там, в забытой всеми индийскими богами деревушке двое ребят из "Корпуса Мира" заканчивали постройку глубинного оросительного колодца. Она должна была привезти им письма, продукты, сигареты.
"Смешно, - думала она. - Этот Раджан даже не пожелал встретиться со мной сегодня. Все правильно, все как в старых добрых романах: она пала и переживает угрызения совести, он обольстил и в мужской компании расписывает свою победу во всех деталях... "Господа, - говорит он, - я вложил в свою любовь всю многовековую ненависть цветных к белым поработителям!".
Ну и черт с ним! Если для него это мелкий эпизод, то для меня это даже не пол-эпизода. Его не было. ничего не было..."
Придя к такому решению, Беатриса вскоре успокоилась, незаметно для себя облегченно вздохнула. По радио Кони Фрэнсис доверительно напевала всему подлунному миру песенку о какой-то "маме, чья дочка взяла да и влюбилась". Ее сменил Акер Билк. Он поведал безропотным радиослушателям, что "в основе своей любовь в общем-то одинакова и в Англии, и во Франции, и в Италии". За ним забасил Луи Армстронг, который стал упорно приглашать всех "заглянуть в гости к Дьюку Эллингтону". Фрэнк Синатра звал "приходить и танцевать с ним". "Кингстон Трио" и "Шэдоуз" пытались опьянить аккордами меланхолии и ритмами грусти...
Вдруг дождь кончился. За окном мелькали редкие пальмы. Иногда над шоссе сплетались могучими ветвями платаны. на их вершинах десятками, сотнями сидели, нахохлившись, угрюмые грифы. Отрезок равнины, по которому сейчас проезжала Беатриса, был бесплодным. Когда-то, лет пятьсот назад, здесь ветвилась широкая сеть каналов. Богатые деревни лежали одна от другой на расстоянии полета стрелы. Но люди своей продажностью, ограниченностью, постоянной мелочной враждой с соседями разгневали богов. И однажды, когда они проснулись, чтобы вновь приняться за прерванные на ночь греховные склоки, они увидели, что ушла вода. Менее чем через год в округе на многие и многие мили не оказалось ни одного жителя. Дома, покинутые своими владельцами, ветшали, разваливались. Вскоре пески Великой пустыни похоронили под собой некогда процветавшие деревни и плодородные поля. лишь видневшиеся кое-где развалины крепостей и храмов безмолвно свидетельствовали о том, что здесь когда-то жили, трудились, сражались и молились.
Наконец среди нескольких чахлых деревьев показались десятка три лачуг. Жизнь едва теплилась здесь, и то лишь благодаря полувысохшему гнилому колодцу, невесть как уцелевшему и неизвестно кем поддерживаемому. Его воды едва хватало на то, чтобы напоить жителей деревеньки, да скудно полить несколько маленьких участков, дававших жалкий урожай.Здесь-то и решено было построить глубоководный колодец, который дал бы хорошую воду, много хорошей воды, и людям, и скоту, и будущим полям.
Беатриса нашла ребят из "Корпуса Мира" в одной сравнительно опрятной с виду хижине. У самой юной жены глубокого старца, главы деревни, только что благополучно закончились роды. Старик получил наследника, которого принимали Майк и Ричард. Вся деревня сбежалась смотреть, как два чужеземных бесстыдника исполняют обязанности знахарки. Роженица наотрез отказалась было от их помощи. Но старик приказал, и она смирилась. Теперь молодая мать, усталая и счастливая, ревниво следила за каждым движением своего первенца. Старик сидел тут же и, как подобает мужчине, хранил на лице выражение полнейшего бесстрастия. И лишь иногда выцветшие глаза его загорались отцовской гордостью. Ребенок, мальчик фунтов девяти, время от времени жалобно попискивал.
Беатриса, Майк и Ричард вышли на улицу. Высокий, широкоплечий негр Майк шумно вдохнул и выдохнул воздух через широкий, приплюснутый нос, расстегнул рубашку и стал обмахивать ею волосатую грудь. Низенький, коренастый крепыш Ричард спокойно закурил и, поблескивая стеклами очков, смотрел куда-то вдаль за синие холмы, видневшиеся далеко на северо-западе.
- Как он смешно закричал: "Ма-а-аа!" - Майк сморщил нос в улыбке.
- Майк, а вы по-настоящему умеете принимать детей? удивилась Беатриса.
- Я перед поездкой обучался по курсу полицейских, - ответил тот.
- И часто вам приходилось на практике применять свои знания в этой области?
- Это мой первенец! - Майк снова, на этот раз широко, улыбнулся.
- Отличный повод для победоносной реляции в Госдепартамент, серьезно заметил Ричард.
- Вот он смеется, - кивнув на Ричарда, продолжал Майк. А ведь я только что не дал угаснуть едва затеплившемуся огоньку жизни.
- А вам никогда не приходило в голову, мой милый акушер-практикант, заговорил Ричард, внимательно глядя на Майка, - что индийцев вообще чересчур много и что каждый такой лишний "огонек жизни" увеличивает и без того многочисленные бедствия этой нации?
- Если следовать вашей логике, я должен был потушить огонек, вместо того, чтобы его поддержать?
Ричард вместо ответа пожал плечами, нахмурился, отвернулся.
"Пожалуй,не следовало посылать белого с негром вдвоем в такую точку, как эта, - подумала, наблюдая за парнями, Беатриса. - Пропагандистского эффекта практически никакого, какой уж там эффект в этой дыре! Тут самый образованный житель, и тот расписывается кружочком. И Ричард с Майком грызутся. И с каждым днем все сильнее. Скорей бы уж заканчивали свой колодец"...
Она передала им письма. Ричард, не распечатывая своих, посмотрел на часы и, прыгнув в джип, умчался куда-то. Майк пригласил девушку в их палатку. Там, усевшись за походный письменный стол, он долго разглядывал марки, печати на конвертах угадывал почерки, бормоча что-то себе под нос и улыбаясь. Каждое письмо он читал долго, шевеля губами, как это делают малограмотные. Лицо его то хмурилось, то становилось задумчивым, даже мечтательным; то вдруг он принимался беззвучно хохотать, то порицая кого-то, покачивал головой из стороны в сторону и неодобрительно цокал языком.
- Что нового дома, Майк? - спросила Беатриса, когда он прочитал все письма.
- Дома все по-старому, мисс Парсел, - печально улыбнулся он.
"Только бы не начал сейчас ныть о загадочных убийствах в Атланте! неприязненно подумала девушка. - Билль о правах, сто лет со дня окончания гражданской войны, Ку-Клукс-Клан, Мартин Лютер Кинг! Все это я сама знаю. Знаю и то, что и еще сто лет пройдет, а негритянская проблема в Штатах не будет решена".
Но Майк молчал. И только спрятав прочитанные письма в задний карман джинсов, бросив взгляд на будильник, стоявший на столе, он нерешительно сказал Беатрисе:
- Как бы его в конце-концов не застукали индийцы...
- А что такое? - насторожилась Беатриса.
- Да как вам сказать, мисс Парсел, - замялся было Майк, - по ночам к Ричарду какие-то типы таскаются... А тут до секретного армейского полигона - рукой подать, каких-нибудь три-четыре мили. У Ричарда передатчик в джипе стоит. Я сам видел. Очень плохо замаскированный передатчик. Каждое воскресенье в это время он уезжает часа на три-четыре. Попадется скандал будет. На всех нас тень ляжет...
- Ты с ним говорил? - спросила Беатриса.
- Говорил, - Майк махнул рукой.
- Ну и что?
- Обругал по всем правилам Джорджии. "Ты, - говорит, негр, молчи. И не суй свой расплюснутый нос куда не надо. Не то останешься без языка, без ушей и без носа. Это я тебе гарантирую точно так, как верно то, что Нью-Йорк стоит на Гудзоне..."
Беатриса молчала.
"Сопляк ничтожный, - думала она о Ричарде. - Делает дело на паршивый цент, а вреда может принести на миллион. Что, если этот негр не будет молчать? Допекут его чем-нибудь белые братья, он и брякнет где-нибудь заявленьице для прессы. Нет, надо их немедленно разъединить. А Ричарду устроить взбучку. Через несколько дней я вернусь в Дели и поговорю с Дайлингом".
Она уехала из деревни, так и не дождавшись Ричарда. Вскоре она забыла о нем, и о негре, и о затерянной в глуши деревушке. Ее мысли вернулись к тому, что было вчера. Может быть, Раджан ждет ее в отеле. Она попыталась представить себе, каким он будет - нежным влюбленным или развязным нахалом. Она была готова и к тому, и к другому. И именно потому, что была готова, она тотчас же отбросила оба варианта и стала строить планы мести, которые осуществит в Дели.
"Что это со мной? - думала она, взлетая на полной скорости по крутым серпантинам дороги. - Неужели он действительно задел мою душу? Нет, нет и еще раз нет. И все же, когда я его встречу, я поиздеваюсь всласть над ним!.. - и она ясно представила себе его растерянное лицо. "Но за что, собственно, я буду ему мстить? За то, что сама же не оттолкнула его? Нет! За то, что он воспользовался моей минутной слабостью. Он должен, он обязан был уйти... А если бы я была мужчиной, ушла бы я на его месте? Скорее всего - нет. А почему я должн была ему понравиться? Ведь осталась же я к нему равнодушной... И почему меня вообще трогает его отношение ко мне?"
И Беатриса злилась все больше - на Раджана, на себя, на весь свет. И гнала машину все быстрей и быстрей. Она опять въехала в полосу дождя и только тогда стала постепенно сбрасывать скорость.
Поездка изрядно утомила ее. Когда она, наконец, запарковалась у своей гостиницы, она почувствовала себя разбитой, опустошенной. Проходя мимо портье, она скользнула по нему небрежным взглядом. Однако в глубине души, она не призналась бы в этом даже самой себе, - таилась надежда, что портье скажет: "К вам приходили несколько раз, мисс!" или "Вам несколько раз звонили, мисс!" или "Вам просили передать это письмо, мисс!". Но портье только молча вытянулся в струнку, а затем низко склонился при ее появлении, изобразил на лице такую глупую, подобострастную улыбку, что надежда ее мгновенно растаяла. не было посещений. И звонков не было. И писем. Беатриса, проходя к своей комнате, обозвала вполголоса портье болваном, словно бедный малый один и был виноват во всем этом...
Глава сороковая ПОЗНАЮ ЛИ СЕБЯ?
Раджан настоял на том, чтобы его выписали из госпиталя на несколько дней ранее предложенного консилиумом срока. Была суббота, и он решил преподнести Беатрисе сюрприз - заявиться домой рано утром, что-нибудь около восьми часов. "Уезжать она вроде бы никуда не собиралась, - думал он, ставя машину в подземном гараже их дома. - Бедняжка! Опять, наверно, завал работы в редакции. В последний раз она накоротке забегала в госпиталь, кажется, в среду. После этого даже не звонила. Да, убийство Джона Кеннеди всем прибавило дел: бизнесменам, журналистам, политикам, дипломатам... Сейчас поднимусь на лифте, тихонечко открою дверь, обниму мою Беату, скажу ей, полусонной, теплой, чистой и ласковой, как ребенок: "Любимая - это я!".
В дверь был врезан цифровой кнопочный замок. Шифра к нему Раджан не знал, он и видел-то его впервые. "Угрожающе много жулья развелось, подумал он, разглядывая массивный замок. - Сама Беатриса едва ли догадалась бы обзавестись новым замком. Подсказали - полиция или соседи". Он нажал кнопку звонка.нажал еще, еще, с каждым разом все продолжительнее и нетерпеливее. Тишина стояла абсолютная. "Надо было в такую рань вставать, чтобы поцеловать дверную ручку", - Раджан беззлобно усмехнулся, собираясь возвратиться к лифту. И тут щелкнул дверной замок, послышался звук сбрасываемой цепочки, и он увидел Беатрису. Недовольно щурясь слегка припухшими со сна глазами, кутаясь в куцый японский халатик, она молча переминалась с ноги на ногу.
- Это ты? - слова эти были произнесены Беатрисой недовольно-удивленным тоном. Раджан почувствовал, как что-то оборвалось у него внутри, что-то связывавшее его с этим миром, что-то такое надежное и вместе с тем так легко ранимое.
- Но ведь врачи говорили, что ты сможешь выйти только через неделю, продолжала Беатриса несколько более приветливо.
- Врачи! Что они знают о моей любви к тебе? - Раджан прижал к себе Беатрису, ощутил, что под халатиком у нее ничего не было. Наклонившись, он хотел поцеловать ее в грудь, но она быстро отступила на шаг.
- Что-нибудь случилось? - Раджан недоуменно посмотрел на нее.
- Просто я еще не проснулась, - ответила Беатриса отчужденно.
"Что-то все же происходит, - думал Раджан, снимая пиджак, развязывая галстук. - Такой холодной встречи еще не было. Может быть, у ее отца какие-нибудь неприятности? Или она нездорова? Или она все еще находится в состоянии депрессии после убийства ее кумира?". Эти и многие другие мысли проносились в голове Раджана. Беатриса ушла в свою спальню и находилась там довольно долго. Раджан достал из холодильника банку мангового сока, раскрыл ее, отпил немного. Подошел к бару, достал бутылку виски, налил полстакана. Сделав глоток, он с отвращением сморщился, поставил стакан на стойку. Собственно, не понравился ему запах. Вкуса он не ощутил ни когда пил сок, ни когда глотнул виски. "Добрые боги! - молил Раджан. - Защитите мою любовь, жизнь мою защитите!".
Появилась Беатриса. Она словно и не спала вовсе - смотрела глубокими, широко раскрытыми глазами, щеки в персиковой пудре, губы в необычной бледно-лиловой помаде. Стального цвета костюм с наглухо застегнутым воротом делал ее старше, придавал лицу строгое, почти суровое выражение.
- Сядем, Раджан, - глухо, спокойно произнесла она. - Нам надо поговорить.
"Это не Беатриса, - ужаснулся про себя Раджан. - Это совсем чужая женщина. А с чужой о чем говорить?". Однако он покорно опустился в кресло напротив Беатрисы, покорно ждал ее слов.
- Поверь, Радж, милый, мне нелегко сделать то, что я собираюсь. Но я должна. Недавно я открыла для себя тяжкую, но непреложную истину - любовь умирает. И вряд ли имеет значение, умирает она сама или ее насильно отправляют в небытие. Главное в том, что ты просыпаешься однажды и понимаешь, что ее уже нет.
"Как на похоронах, - подумал Раджан тоскливо, поежившись. - Как на собственных похоронах. Он сидел на кончике кресла, понурив голову, глядя в пол. - Самое ужасное будет, если она начнет меня сейчас утешать".
- Я понимаю, - Беатриса тоже избегала его взгляда, смотрела на экран отключенного телевизора, - тебе, может быть, сейчас тяжело. Но я, увы, ничем не могу помочь.
- Что ты говоришь? - вскричал Раджан. - Или я сошел с ума? Или это недобрый розыгрыш? Скажи, ну скажи, что это розыгрыш! - требовал он, чуть не плача.
Беатриса пожала плечами.
В спальне Беатрисы послышался кашель. Раджан поднялся на ноги, в изумлении посмотрел на девушку, сделал шаг по направлению к двери спальной. Беатриса тоже поднялась, словно защищая собой кого-то, видимого лишь ей.
- Вот даже до чего дошло, - сокрушенно произнес Раджан, и добавил тихо: - Кто он?
- Какое это имеет значение? - ее щеки зарделись, голос осекся. Впрочем, какой это секрет. Там Бобби Кеннеди.
- И давно это у вас? - страдальческая улыбка едва тронула губы Раджана, он поднял глаза на Беатрису и тут же их опустил. Если бы она знала, чего стоила ему эта улыбка. Если бы она только знала!
- Давно - недавно - разве это существенно?
- Все-таки я хотел бы знать.
Беатриса уронила голову на руки и так сидела долго, очень долго. Наконец наклонилась к Раджану, проговорила в каком-то исступлении:
- Это случилось после того, как ты попал в госпиталь.
Обхватив голову руками, она застонала, раскачиваясь из стороны в сторону:
- Ах, не о том мы говорим, совсем не о том!
- А о чем же надо говорить? - печально улыбнулся Раджан, чувствуя, что слезы вот-вот хлынут из его глаз и ужасно боясь этого.
- Откуда я знаю - о чем? - Беатриса обреченно вздохнула. - Знаю одно - мне так безумно было жаль Джона Кеннеди. И мы все так боялись, чтобы Бобби не сделал чего-нибудь с собой. Ты не подумай, что я пытаюсь оправдаться. Нет, иногда я мучительно тяжко продираюсь сквозь дебри собственной души. Хочу понять себя.
"Жалость - ближайший сподвижник любви, - думал Раджан. Мать жалеет дитя, жена - мужа, здоровый человек - увечного или неизлечимо больного. Почему же ты, моя Беатриса, меня не пожалела? От твоей жалости я не отказался бы. Она удержала бы любовь. Жалость - надежный якорь. Но ты пожалела другого. О, добрые боги, огромную обиду, видно, нанес вам я и весь мой род, что вы так бессердечно наказываете меня. Но я не ропщу. Я приемлю ваше проклятие со светлой и тихой душой".
Неожиданно он вспомнил диско, куда они как-то забрели с компанией подвыпивших друзей. Как завораживали рев и гром оркестра, сверкание линз прожекторов, брызги разноцветных вспышек, тени дергавшихся фигурок, потерявших способность ориентироваться во времени, в пространстве, в жизни. И теперь она напоминала ему одну из них, запомнившуюся лучше других бледную, худую, с горящими глазами и космами ведьмы и откровенно сексуальными дерганиями уличной потаскухи. Напомнила взглядом. Все другие аналогии шли от обиды. "Но ведь я люблю эту ведьму, эту потаскуху! Я умру без нее!".
Раджан встал с кресла, прошелся по комнате, поправил несколько безделушек, поставил бутылку виски в бар.
- Я ухожу, - глухо сказал он, приблизившись к Беатрисе и глядя теперь прямо в ее глаза. - Вещи мои отошлешь по адресу, который я тебе сообщу.
Он помолчал, улыбнулся своей печальной улыбкой:
- Я ни о чем не жалею. Я был счастлив.
Он подошел к двери, взялся за ручку, посмотрел на Беатрису. Вымолвил, словно смертельно раненый:
- Прощай, любимая.
- Прости, если сможешь, - воскликнула она, подбегая к нему. - Мы ведь друзья, правда?
Последний его взгляд Беатриса запомнила навсегда - на нее смотрел человек, которому нечего было терять в этой жизни.
- Я убил бы тебя, если бы мог! - воскликнул он громко и страстно. Но нет, не могу.
Лифт умчался вниз, а Беатриса стояла в коридоре, прислонившись к стенке щекой, и беззвучно рыдала...
Когда она вернулась, Бобби ставил на стол поднос с лег- ким завтраком: овсяная каша, яйца в мешочке, масло, джем, поджаренные хлебцы. Стройный, широкоплечий, загорелый, счастливо наделенный на редкость правильными чертами лица, он знал, что нравится женщинам, иногда бравировал этим. Еще несколько лет назад он профессионально играл в теннис, чему щедро способствовали его природные гибкость и ловкость. Молочного цвета просторный костюм в какой-то мере скрывал красоту его фигуры, но Беатриса знала теперь каждую родинку на его теле, овалы мускулов, бледно-голубые ниточки вен. Хмурая, заплаканная, она подошла к зеркалу.
- Что-нибудь экстраординарное произошло? - поинтересовался он небрежно, бросив на нее, казалось бы, мимолетный, но на самом-то деле цепкий, внимательный взгляд. Поцеловал ее ласковым и долгим поцелуем в обнаженное плечо.
- Почему? Разве что-нибудь не так? - проговорила Беатриса, утирая слезы и приводя в порядок платье.
- Все так, моя любовь, - умиротворяюще ответил Бобби. Проснувшись вместе с ней, он невольно слышал разговор Беатрисы с Раджаном и был, разумеется, доволен. Еще бы! Он любит и любим. Это главное. Все остальное второстепенно. А побежденный? Как сказал однажды Джерри Парсел, побежденный достоин либо оплакивания, либо осмеяния. Если побежденный умен оплакивания, если дурак - осмеяния. В случае с Раджаном оно было в равной степени и смеяться и плакать - над его дерзостным невежеством и над его наивно-восторженным верованием.
- У меня сегодня три деловых встречи, - говорил Бобби, с удовольствием хрустя аппетитными хлебцами. - Ленч в клубе. Свидание с ветеранами второй мировой войны. Выступление перед ассоциацией пенсионеров. После чего я вновь - весь твой.
- У меня тоже денек не из легких, - Беатриса вздохнула, выпивая чашечку кофе. - Интервью в Бруклине. репортаж с выставки современного искусства. ленч в пресс-клубе с одним из арабских монархов. Черновой прогон пьесы на Бродвее. Пресс-конференция британской премьерши.
Беатриса умолчала об одной весьма важной встрече. В пять часов вечера агент ФБР должен был передать ей документы о заговоре против Джона Кеннеди. Она не хотела волновать Бобби, ибо понимала, насколько ответственна и опасна предстоящая встреча.
На ленч из редакции ее вызвался подвезти Тэдди Ласт.
- О чем говорят в городе? - спросила она его, прикуривая, когда они уже были на пути к пресс-клубу.
- Сплетен хватает, - небрежно бросил Тэдди. - О твоем семействе, между прочим, говорят больше всего.
- О ком именно? - внешне спокойно вопросила Беатриса.
- Боюсь, - лаконично ответствовал ее спутник.
- Что "боюсь"? - начиная злиться, переспросила она.
- Боюсь шальную пулю в лоб поймать, - ухмыльнулся Ласт.
- Немного я знаю таких сплетен, за которые людей лишали бы жизни, пренебрежительно скривила губы Беатриса.
- Эта - о'кей! - именно такая, - убежденно сказал он.
- Клянусь молчать, как глубоководная рыба! - Беатриса серьезно произнесла расхожую редакционную клятву, подняв вверх два пальца.
- О'кей. Говорят, что заговором против Джона Кеннеди дирижировал один из могущественнейших магнатов Америки.
- Значит, один из Тысячи? - спросила Беатриса, искоса поглядывая на Тэдди.
- Нет, - отрезал тот, хохотнув. - не пойдет!
- Один из Ста? - торопливо подсказала она.
- Нет и еще раз нет! Один из Десяти.
- Из Техаса или Калифорнии?
- Ни то ни другое. Представитель Северо-Запада.
- Другими словами, ты хочешь сказать... - закричала Беатриса. И смолкла. Она, не отрываясь, глядела несколько секунд на Ласта, и в ее глазах росли недоверие и враждебность.
- Ты врешь, "О'кей"!
"Неужели отец? - сверлила ее мозг страшная мысль. - неужели и вправду отец?". Она вспоминала свои разговоры с ним, его попытки заставить ее прекратить "дилетантские расследования несуществующего заговора", и ей стало не по себе. Ведь это же так, ведь ей действительно не понравилось его поведение в день убийства Кеннеди, его внезапный отъезд в Нью-Йорк, его неестественное спокойствие в госпитале - там, в Далласе.
"Неужели все-таки отец?"
- За подобные "предположения" можно легко угодить за решетку...
- ... по обвинению в клевете? - закончил вопросом ее мысль Тэдди. Ну, хорошо, попробую быть не голословным. У тебя сегодня в пять часов деловое свидание в Музее Современного Искусства, так? Могу даже назвать точное место: третий этаж, пятая картина справа от лифта, о'кей?
Беатриса смотрела прямо перед собой и, казалось, затаила дыхание: "Откуда он все это знает, этот чертов О'кей"?
- Ты ведь не хочешь, я же вижу - ты боишься получить неопровержимые доказательства? По правде сказать, на твоем месте я не пошел бы на встречу с этим парнем, - словно между прочим посоветовал Тэдди Беатрисе, припарковывая машину.
Ленч был тусклым - и по составу журналистов, и по содержанию застольных бесед, и по монаршей речи, которую ожидали с известной долей любопытства. Беатриса достала из сумочки свежий, нашумевший детектив, демонстративно уткнулась в книгу. И услышала у своего уха почтительный шепот: "Извините, мисс". Она обернулась. румяный рассыльный протягивал ей на металлической тарелке записку. Беатриса взяла ее, раскрыла. "Только что звонил мистер Парсел. Он просит мисс Парсел всенепременно нанести ему визит в его главном офисе в шестнадцать ноль ноль".
Сразу после ленча Беатриса, заскочив на несколько минут в редакцию, отправилась на Бродвей. До прогона пьесы оставалось еще минут сорок, и она решила скоротать время в одном из маленьких ресторанчиков за чашкой кофе. Вдруг ей захотелось услышать голос Раджана. Она попросила принести телефонный аппарат, набрала номер. Ей ответил бархатный голос автоматического секретаря. "Господина Раджана-младшего нет на месте. если вы хотите передать ему что-нибудь, будьте любезны сообщить свое послание сразу после того, как смолкнет мой голос. Благодарю вас". Беатриса положила трубку. "К чему этот звонок? думала она. - Ведь говорят, что нельзя безнаказанно ворошить прошлое. Прикосновение к нему невпопад может ударить и по настоящему и по будущему"...
давно ли это было? Нет-нет, это было совсем недавно. Вчера. они путешествовали с Раджаном по югу Индии. Золотые песчаные пляжи тянулись на сотни миль. Могучие, гордые пальмы бежали бесконечной цепочкой вдоль бирюзовых берегов. Храмы, построенные так давно, что камни сморщились от промчавшихся над ними столетий, поражали изысканной древней роскошью.
Рано утром они стояли, обнявшись, на огромном камне, который обдавали теплые брызги мощных прибойных волн. это была самая южная оконечность страны, мыс Коморин. Здесь сходились волны трех великих морей. В начале пятого огромный золотой шар стал подниматься из свинцовых вод, и вскоре все вокруг засверкало, заискрилось, зажглось неведомыми дотоле красками. "Вот оно, вечное солнце нашей любви! - громко крикнула она и поцеловала Раджана. - Да живет всегда победно и счастливо все то, что освещают его благословенные лучи!
"Да, нет вечных солнц в этой вселенной. Каждое солнце приходит, чтобы отсветить и умереть. так и наша любовь. Когда закатилась она, когда отсветила? Иногда мне даже кажется, что ее и не было вовсе, что мы ее придумали". На глаза ее вдруг навернулись слезы. "Хочу видеть Раджа. Сейчас же. Мне даже дышать трудно. А вдруг он что-нибудь с собой сделает? Как это все страшно и внезапно произошло с Бобби. Хотела утешить брата Джона. И упала... Боже, как упала! И нет пути назад, нет. Это все равно, что в алтарь бросить ком грязи. Господи, будь я трижды проклята! Радж, где ты, любимый?" Беатриса снова набрала номер офиса Раджана и вновь механический секретарь посоветовал ей "сообщить ему свое послание".
Когда она пришла в театр, прогон пьесы уже начался. Это было абстрактно-нудистское творение, и спектакль, как решила про себя с первых же сцен Беатриса, был обречен на несомненный провал. Кто-то за кем-то носился, кто-то кого-то поддразнивал, кто-то над кем-то подшучивал. Затем все дружно раздевались, оставаясь в одном нижнем белье, а главный герой голышом бегал по сцене, прикрыв срамное место руками и крича во всю глотку:
- Да здравствует никому не нужное Ничто!
Во втором акте по ходу пьесы происходил пожар, все энергично лили воду на сцену и за кулисы. Победив стихию, сидели на полу и громко пели: Одноглазая дама прикрылась вуалью. А вы ели рагу из носорога?..
Бархатистый перезвон миниатюрного "Биг-Бена" на столе Парсела отзвучал четыре раза, когда Беатриса входила в кабинет отца. он сидел за столом и отдавал по телефону какие-то распоряжения. Глазами улыбнулся дочери и продолжил разговор. Беатриса не спеша прошлась вдоль левой стены, по которой тянулись застекленные полки, сплошь уставленные книгами. Многие из них были выдвинуты из сплошных рядов своих собратьев, во многих виднелись разноцветные бумажные закладки. "Когда отец только успевает работать с этим несметным собранием человеческого интеллекта?" - Беатриса наугад открыла одну из полок,достала книгу в белом кожаном переплете. Это были "Приключения Гекльберри Финна" Марка Твена. Она открыла одну из закладок и прочитала на полях надпись, сделанную беглым отцовским почерком: "Это одно из самых мерзких творений в американской литературе! Жечь, беспощадно жечь нужно подобные сочинения. они воспитывают терпимость ко всяким цветным выродкам, от которых столько бед в нашей бедной Америке". Беатриса поставила Твена на место, медленно закрыла стеклянную дверку. Сделав несколько шагов, нашла рукой на одном из стеллажей едва заметную кнопку, прикоснулась к ней. Стеллаж бесшумно раскрыл створки, и Беатриса прошла в розовую ванную, быстро раздевшись, с разбега нырнула в довольно большой и глубокий мраморный бассейн. Вода была приятная, прохладная. "Мой отец ненавидит Твена, - думала она горько. - Твена может ненавидеть только очень скверный человек. И за что? За сострадание и любовь к ближнему. Боже, как мало я знаю собственного отца".
Когда она, освеженная, вернулась в кабинет, Джерри, надев очки - что бывало редко - внимательно читал какие-то бумаги.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги