Найди меня в лесу

1

Жёлтый чемодан на колёсиках едва поспевал за Мартой Петерсен, шедшей по дороге в сторону залива. Чем ближе был пляж, чем сильнее ощущался морской воздух, тем ожесточённее шла Марта. Чемодан, который обычно был лёгким, на этот раз казался неподъёмным, столько в него положили вещей. Марта попыталась запихнуть в него всю свою жизнь, и по-хорошему теперь его стоило утопить или бросить со скалы, чтобы начать всё заново. Она даже присмотрела в лесу большую яму, где его можно было бы оставить, чтобы навсегда забыть. Но вместо этого Марта упорно тащила его через коряги, шишки и мох к песку. Она не собиралась заходить так далеко, обычно она перед отъездом ходила на другой пляж, оттуда до автовокзала ближе, но этот отъезд был особенным и пляж тоже требовался особенный. Хотя в глубине души Марта просто надеялась, что устанет, чертыхнётся и вернётся домой, отказавшись от своей затеи. За это она презирала себя, а доставалось чемодану, то скачущему от ветки к ветки, то застрявшему между ними, то катившемуся с горки, то брошенному в песок, эмоционально нестабильному, под стать до сих пор не определившейся со своей жизнью хозяйке.

Иногда Марта остро ощущала, что Олаф — балласт. Её амбиций, желаний, планов. Жизни, которую она так старалась достичь. В другие дни Марта чувствовала балластом себя. Олаф так её любит, что совершенно не думает ни о чём другом. Ему с ней хорошо, уютно, легко. Даже их ссоры не могут его расшевелить. Сколько бы Марта ни брала в библиотеке книг, он не заинтересовался ни одной. Сколько бы ни подкидывала идей для путешествий, он всегда находил способ от них увернуться. Скажи Марта твёрдо, что он должен прочитать книгу или что они едут, и точка, и он бы, конечно, прочитал и поехал. Но твёрдости-то как раз Марте и не хватало. Почему она должна его переделывать, если ему и так хорошо? Почему он должен из-под палки делать то, что, как ей кажется, будет для него лучше? Если для него «лучше» — нечто совсем другое.

Проблема была в том, что Марта до сих пор не знала, что лучше для неё.

На самом деле в её жизни не было никаких концертов, мотоциклов и парней с выпивкой. Только у её одноклассников, одногруппников, знакомых. Она смотрела на такую жизнь лишь со стороны. Иногда Марта об этом жалела. Ей казалось, что она упустила свою юность, провела её неправильно, вернее, слишком правильно. Не использовала то время на полную. Вообще не использовала его, а теперь было уже поздно. Она стала успешной и состоявшейся женщиной, на ступеньку выше многих в её городе, а некоторых — на целый лестничный пролёт. Но в такие дни, как этот, Марту вовсе не радовали её достижения. Потому что Марта Петерсен отдавала себе отчёт: она вовсе не лучше никого из них. Её яркая внешность скрывала душевную блёклость, поэтому Марта так не любила Нору Йордан. Они с ней были из одной коробки карандашей, только Нора спокойно дала себе затупиться и расслабиться, а Марта всё время пыталась быть остро заточенной, изображать что-то значительное, упрямо веря, что и карандашом можно создавать шедевры. Может, так оно и есть.

Но только если ты умеешь рисовать.

Активная деятельность, шедшая в комплекте со внешностью, подчёркивающая живость Марты, её стержень, упрямство, целеустремлённость, на самом деле была лишь красивой наволочкой, модной, из дорогого материала, в которую Марта наряжала простецкую подушку. Но внутри подушка оставалась всё той же — свалявшийся старый пух, слишком уставший, чтобы приносить кому-то радость, даже самой себе. Ни одна душа в мире не знала, каких трудов стоило Марте просыпаться каждое утро и вставать с кровати. Напускать на себя бодрый вид, чтобы Олаф не спрашивал, не заболела ли она. С улыбкой делать смузи в блендере, который он ей подарил и который она никогда не купила бы сама, потому что он был ей не нужен. Полезный фруктово-овощной смузи, от которого её уже тошнило, но бросить эту затею она не могла, было слишком поздно сходить с этой дорожки. Кто знает, что ещё ей захочется бросить вслед за оздоровительным смузи? Вдохновлённая предстоящими рабочими проблемами, надевала офисную одежду, всегда безупречно отглаженную. День, когда ей не хотелось вместо этого надеть себе петлю на шею, Марта считала удачным.

Она знала, что если даст себе поблажку хотя бы раз, то наволочка вскроется, пух рассыплется, и все сразу поймут, что из себя представляет Марта Петерсен. Что она не более, чем тюфяк Олаф.

Может, даже менее.

Им не стоит быть вместе. Это издевательство и над ним, и над ней. Но с этим увальнем и тюфяком, с этим безамбициозным дурацким Олафом была проблема, которую Марта никак не могла решить.

Она действительно его любила.

Перед ней наконец расстилался безупречный вид, подарок природы, которого она не заслуживала. Вот она, пьянящая свобода. Глобальная. Недостижимая. Магнетизм простора, всемогущая стихия. Сама жизнь. Сколько бы Марта ни приходила на берег залива, эффект не исчезал. Вдохнуть поглубже, почувствовать, как исчезают сомнения, как утихает гнев, иногда на себя, иногда на Олафа. Позволить угаснуть тревожным мыслям. Услышать, как вечность ветра, воды и песка шепчет на ухо. Почувствовать, как вновь зарождается вера. По сравнению с этой филигранной красотой, синевой моря в яркие дни и серебристым металликом в пасмурные, с ветром, треплющим капюшон, выдувающим из головы лишние мысли, с гипнотическим шумом волн, с бескрайним горизонтом, все её проблемы казались незначительными, надуманными. Всё было возможно. Всё было достижимо. Нужно лишь вдохнуть этот воздух свободы, наполнить им лёгкие, душу и сердце, чтобы хватило про запас. Запас всегда истощался, но с залива Марта уходила умиротворённой и одновременно пробуждённой. Свободной от своих страхов, амбиций и эгоизма.

Но сегодня она чувствовала лишь грусть.

Её жизнь потеряла цвет, перестала ей принадлежать. Постепенно превратилась из летнего бирюзового волнующегося моря в равнодушную сталь осенней водной глади. Дело было не в работе или квартире. Даже не в городе или стране. Дело было в Олафе. Всё-таки в нём. Рядом с ним Марта задыхалась от жалости то к себе, то к нему. Он никогда не изменится. Где бы и как они ни жили, Олаф навсегда останется тем Олафом, за которого она вышла. Без которого она тоже рано или поздно начинала задыхаться.

Замкнутый круг. Уезжать и приезжать, приезжать и уезжать, бросать мужа и снова к нему возвращаться. К нему, к нему, к нему. Ей нужны были эти вылазки. Ей никогда не хватало смелости не возвратиться. Но что, если ей будет лучше без Олафа? Надышаться, насмотреться на свободу так, чтобы уехать и больше не вернуться. Будет ли она страдать больше, чем сейчас?

Страдает ли она?

Будет ли страдать без неё Олаф?

Cтрадает ли он с ней?

Ответы были на поверхности морской глади, Марта видела их, но всё ещё не решалась их принять. Иногда, как и сегодня, ей хотелось зайти в холодную воду и идти вперёд, чтобы вода доставала ей по щиколотку, потом по колено, потом опять по щиколотку, и вот уже по пояс, по шею, по всю её жизнь. Чтобы обжигающая вода или вправила ей мозги, или забрала с собой.

С этим нужно было покончить раз и навсегда. Найти в себе смелость сделать хотя бы это.

Марта должна была принять решение.

Пойти на автовокзал и навсегда уехать или пойти домой и навсегда остаться.

Сжалиться над Олафом или сжалиться над собой.

Марта думала довольно долго, потом кинула последний взгляд на залив, взялась за ручку чемодана и пошла прочь.

2

Нора и сама не знала, зачем последовала за ней.

Может, она просто не в силах была выносить затравленный взгляд Олафа, который завтра — после отъезда Марты — снова встретит на лестничной площадке, в магазине, на улице, везде, как всегда. В этот раз Марта заявила, что окончательно его бросает, и Нора порадовалась бы, только они обе знали, что это подлое враньё. Гораздо честнее было бы действительно бросить Олафа раз и навсегда, а не играть в пинг-понг его чувствами, которые он почему-то до сих пор не растерял.

Может, она хотела наконец поговорить с ней, узнать, каково это — когда тебя любят так беззаветно, так безответно. Этого Нора уже не помнила. Каково это — раз за разом мучить человека, оказавшегося у тебя в заложниках, она помнила отлично.

Может, она хотела высказать ей всё то, что чувствовала после их ссор и после их примирений. Марта и не знала, что от её издевательских метаний страдал не только Олаф. Нора была невольным свидетелем, задетым рикошетом от полуживого, измученного выходками жены Петерсена.

Может, она хотела сказать ей: не надо. Остановись. Я пятнадцать лет жалею о том, что сделала с Луукасом, и Олаф не заслуживает такой судьбы. Да и ты, Марта, не заслуживаешь, поверь мне. Пора это прекратить. Однажды всё закончится плохо.

Кому, как не Норе, это знать.

Она не понимала, почему Марта пошла на другой пляж, но решила, что это к лучшему. Там всегда гораздо меньше людей. Жёлтый чемодан волочился за Мартой, как и Нора, только о последней Марта не знала. Она ни разу не обернулась, погружённая в свои думы. На пляже Нора наблюдала за ней до последнего, смотрела на её лицо, обрамлённое ненавистными ей прекрасными платиновыми волосами, и терялась в догадках, о чём можно так долго размышлять, не отрывая взгляда от залива. И только когда Марта взялась за чемодан и повернулась, чтобы идти обратно в лес, она увидела Нору, стоявшую за одной из сосен.

— Привет? — полувопросительно сказала она, явно удивлённая, и Нора ответила:

— Здравствуй, Марта.

— Что ты здесь делаешь?

— Просто гуляла и увидела тебя, захотела поговорить, — сорвалось с губ Норы прежде, чем она успела обдумать ответ.

— И давно ты тут стоишь? — Нора почувствовала враждебность в голосе Марты и подумала: ну конечно, ты считала, что тут никого, но я рядом, Марта, я всегда рядом, хочешь ты того или нет. Как и ты, вне зависимости от моих желаний. Ты либо в соседней квартире, либо в моей голове, либо в глазах Олафа.

Это ужасно выматывает.

— Всего минуту. Не хотела отвлекать, — заставила себя улыбнуться Нора.

Марта буркнула что-то неразборчивое и пошла мимо. Не очень-то уважительно, когда тебе сообщают, что хотят поговорить.

— Что ты сказала, Марта?

— Я уезжаю, мне уже пора.

— Да, конечно.

Да-да. Конечно.

Она была уверена, что, выслушав её историю, Марта изменится. Она хороший человек, иначе Олаф бы не был с ней до сих пор, просто ей надо немного помочь. Всего лишь рассказать, как бывает. Марта всё поймёт. В глубине души она точно поймёт, оценит Норину откровенность и ещё будет благодарна ей. Всего лишь разговор, и Марта с Олафом начнут новую жизнь. Нора собиралась рассказать про Луукаса, про то, до чего она его довела, — до чего Марта может довести Олафа. Про вину, единственное чувство, длящееся бесконечно, — они должны избежать его. Нора собиралась открыть Марте душу и тем самым задеть в ней правильные струны. В ней — в Марте. И в своей душе тоже. Но оказалось, что никаких струн в Марте нет. Вместо того, чтобы сказать про Луукаса, Нора почему-то спросила:

— Почему вы всё время ссоритесь?

— Что? — удивилась Марта. Даже соизволила повернуться к ней.

— Сколько можно его мучить? — не отступала Нора. Она снова была в том автобусе, только ещё не знала этого.

Марта рассмеялась, вспарывая в Норе ненависть.

— Почему вы вообще поженились?

Нора Йордан никогда не умела остановиться.

— Наверное, потому что любим друг друга, Нора, — снисходительно ответила Марта.

А вот тебя не любит никто, дорогуша, подумала она.

— С вашими жуткими ссорами и скандалами? Когда люди любят друг друга, такого не происходит, — сказала Нора.

— Это происходит со всеми, — улыбнулась Марта.

И тогда Нора поняла, какая же она дура.

3

Странный разговор, странная сцена. Что за нелепость, поразилась Марта, отходя от онемевшей вдруг соседки и крепче сжимая ручку чемодана. Глупая Нора, она совершенно ничего не понимает. Сидит за своей кассой и думает, что все ей что-то должны. Но даже неуместная Нора Йордан не собьёт её с намеченного пути. У Марты всё под контролем.

Было, пока в следующую секунду она не наступила на крупную шишку, не подвернула лодыжку, не приложилась лбом к коряге, торчавшей из земли, не вдохнула запах этой самой земли.

Сплошное разочарование.

Марта была так нелепа, так слаба. Так обычна. Она ничем не отличалась от Норы. Она ничем не завоевала себе права быть счастливой. Права так разговаривать с другими. Так думать. Если бы Олаф умер по вине Марты, сколько длилась бы её скорбь? Наверное, не двадцать лет. Через месяц Марта уже нашла бы себе другого и укатила с ним в закат вместе со своим проклятым жёлтым чемоданом. Нора наклонилась, пытаясь расслышать, что она говорит.

Почему такие, как Марта, не ценят того, что имеют? Почему они считают нормальным постоянно срываться на тех, кто их любит? Разве они не понимают, что каждый раз бросают новую лопату земли на их будущую могилу? Марта попыталась встать, изо всех сил упираясь ладонями в песок с хвоёй. Сосновые иголки оставят на её коже следы. И тогда Нора осознала: нет, конечно, не понимают. Она тоже не понимала. Пилила Луукаса, пока не перепилила его до смерти, находилась в падающем самолёте, не способная ничего изменить, даже если бы захотела. Нора просто не могла остановиться.

Марта тоже не сможет.

Никогда. Олафу будет лучше без неё. Норе будет лучше.

Всем будет.

— Чёрт, Нора, помоги же мне встать!

Марта рассекла лоб, кровь заливала ей глаза, она щурилась. Нора стояла рядом, не в силах пошевелиться. Неужели она действительно только что думала о смерти Марты?

— Твою же мать…

Марта села, подгребая к себе травмированную ногу. Вроде бы не очень больно. Наверное, просто подвернула. Она отёрла рукавом куртки кровь с лица, на серой дутой ткани остались грязно-бурые разводы. Марта почувствовала тошноту. Протянула соседке руку, чтобы опереться на неё, но та руки не подала, стояла, словно в трансе. Да что же не так с этой идиоткой Норой?! Марта попыталась встать, но вывихнутая, а вовсе не подвёрнутая лодыжка лишь заставила её вскрикнуть и снова опуститься на песок. Осознавая серьёзность произошедшего, Марта начала бледнеть. Она даже до дома не сможет сама доковылять, не то что до автовокзала! Ей придётся звонить Олафу, возвращаться домой, начинать всё сначала… Именно тогда, когда она решила со всем покончить.

Именно сейчас.

Марта вытерла стекающую по щекам кровь тыльной стороной ладони и с удивлением обнаружила, что плачет. Марта Петерсен, которая сильнее всех, сидит среди шишек, иголок и муравьёв с вывихнутой ногой и разбитым лбом и плачет. Сквозь рыдания Марта услышала собственный смех.

Нора смотрела на плачущую Марту, но не чувствовала жалости. Если бы упала Нора, Марта смеялась бы? Нора помогала ей, когда та поскальзывалась на льду, поддерживала её на собраниях. Она помнила об этом. Но сейчас ей не хотелось ни помогать, ни поддерживать. Она так устала. От всего. В первую очередь от себя, конечно. Но и от таких, как Марта. Нора посмотрела на жёлтый чемодан. Маятник, мечущийся от Олафа и обратно. Наверняка Марта специально выбирала такой кричащий цвет. Чтобы душа Олафа при виде этого чемодана тоже кричала.

Марта вытащила из кармана носовой платок и высморкалась. Чокнутая Нора всё ещё стояла неподалёку, ничего не делая. Этого Марта ей не простит, уж она найдёт способ поставить её на место. Марта отлично знала, что Олаф небезразличен Норе. Это было ясно с их первой встречи. Курица не понимала, что у неё нет шансов. Ничего, с этого момента их общению придёт конец. Марта нашарила в другом кармане телефон. Она решила оставить Олафа в покое и попробовать начать другую жизнь, и вот к чему это привело: само провидение меняет её планы.

Душа Норы не кричала. Ни при виде чемодана, ни при виде Марты, размазывающей кровь и сопли. Но когда Нора увидела, как Марта берёт телефон, набирает пароль и заходит в контакты, чтобы позвонить брошенному Олафу, как всё снова и снова повторяется по кругу, внутри неё что-то хрустнуло. Словно кто-то наступил на острую тонкую кромку льда.

Трещина. Другая. Целая сеть трещин. Разрастающаяся паутина, которую уже не остановить. Целый океан безграничной тьмы и глубочайшей боли, покрытый двадцатилетним льдом, хлынул наружу. Нора всхлипнула, но Марта ничего не заметила. Зато Нора заметила то, что навсегда изменит её жизнь.

Он был так похож на гранат.

В ту секунду, когда Марта занесла палец над кнопкой вызова, Нора занесла камень над её головой. И пока она не обернулась, не посмотрела на неё своими невыносимыми голубыми глазами, выбивая почву из-под ног несостоявшейся убийцы, Нора подумала о косулях. Представила, что ей выпал шанс размозжить голову одной из тех, что убили Луукаса. Переложить наконец вину на никчёмное животное.

Это оказалось легко. И быстро. Камень, окрашенный гранатовым соком, выпал из её рук. Океан внутри Норы затих.

Как и Марта.

4

Нора судорожно хватала руками воздух возле плеча, снова и снова, и никак не могла понять, где же он.

Где этот чёртов ремень.

Всё повторилось, словно не было этих пятнадцати лет: сердце подскакивает и затем летит вниз, Нора и её желудок в невесомости, автобус поднимается в воздух и будто в замедленной съёмке переворачивается вместе со всем её миром, всё вокруг — или только её голова — начинает кружиться. Норе, как и тогда, нечем дышать, хотя морской холодный воздух окружает её в избытке. Как и тогда — невесомость и головокружение. Ощущение, что она падает, её инстинкт — пристегнуть ремень, который она почему-то оставила непристёгнутым. Но ремня нет, как нет и автобуса, а есть только замершая у её ног Марта с пробитой головой.

И всё остальное уже неважно.

Следующие сорок минут просто выпали из жизни Норы. Хотя что там какие-то сорок минут, вот из жизни Марты выпала вся жизнь, и уже ничего не изменить. Всё это время Нора только и думала: как же ей изменить в случившемся хоть что-нибудь? Её пальцы совсем заледенели, но она стояла неподвижно, застыв скорбным монументом над Мартой, пока окончательно не стемнело. Но Марта так и не шевельнулась, не издала ни вздоха, и никогда уже не издаст.

Нора оказалась права. Они были мягкими. Правда, уже не такими красивыми. Грязно-бурые у корней, запутавшиеся на концах. Нора коснулась платиновых волос Марты, которые больше не будут маячить у неё перед глазами. И которым она теперь совершенно не завидовала.

Совершенство повержено.

Больше всего Норе хотелось сесть на промозглую землю рядом с Мартой, совсем не заслужившей смерти, и остаться здесь. Замёрзнуть навсегда. Не чувствовать больше этой мёрзлости изнутри, не носить её больше в себе. Посмотри, Нора, к чему это привело.

Посмотри, что ты натворила.

Вместо этого Нора пошла домой. Пробиралась в уже опустившейся темноте через лес, по протоптанной тропинке, не решаясь достать телефон с фонариком. Бесшумно проскользнула в подъезд, беззвучно поднялась по ступенькам, выронила из замёрзших трясущихся рук ключи. Застыла. Но ничего не произошло. Ни звука, ни движения. Нора аккуратно прикрыла за собой дверь и оказалась наконец в тепле. Её била дрожь, но холод был тому виной в меньшей степени. Нора не решилась включить свет. Прошла в комнату, не снимая ботинок, села на постель. За стенкой заскрипела кровать овдовевшего Олафа — видимо, тот ворочался во сне, — и Нора заплакала. Беззвучно, бесслёзно, но она точно знала, что плачет, и точно знала, что не плакала с момента аварии, в которой погиб Луукас. Всё кончено — осталось только дождаться утра, вызвать полицию и всё рассказать. Рассказать, что она мертва уже пятнадцать лет, не так, как Марта, конечно, но она охотно поменялась бы с ней местами.

Что всё это вышло случайно, и ей действительно жаль.

5

Часы на стене тикали так оглушительно, что Нора не могла сосредоточиться. Звук проникал в мозг, отвлекал внимание. Нора попыталась абстрагироваться, но не вышло. Похоже, она и так уже была максимально абстрагирована. Иначе точно рехнулась бы после того, что натворила. Нора встала, сняла часы со стены и вынула батарейки. К её удивлению, тиканье не прекратилось. Нора прошла на кухню и проделала то же самое с кухонными часами, погладив циферблат. Часам было шестнадцать лет, это было первое, что Нора купила в их с Луукасом квартиру.

Тиканье не прекратилось. Нора вернулась в комнату, уставилась в стену. Часы тикали в квартире Олафа.

Но это невозможно!

Слышимость, конечно, у них отменная, но не настолько же.

Нора подумала, что всё-таки сошла с ума, и с облегчением села на кровать. Что ж, если такова её защитная реакция, с этим ничего не поделать. Она сидела и смотрела на пол, ни о чём не думая, положившись на волю судьбы, отпустив свою жизнь дрейфовать в открытом море.

Тик-так.

Тик. Так.

Наконец она поняла.

Невидимые внутренние часы отсчитывали её время. Время, когда она ещё может что-то изменить, таяло.

Но шанс пока оставался.

К половине второго ночи Нора передумала.

Олаф не знал, что его жена мертва, — Марта просто в очередной раз уехала, давая понять, что больше не вернётся. Он не будет её искать. Может быть, никто не будет. Хотя бы какое-то время. Норе незачем рушить свою жизнь ещё больше. Она должна постараться всё исправить — и если для Луукаса и для Марты это уже невозможно, то ради неё самой стоит попробовать.

Хуже от этого не будет.

Она пыталась оттащить тело подальше. Марта была стройной и грациозной и должна была бы быть лёгкой, но на неё вдруг навалилась тяжесть. А может быть, это на Нору навалилось что-то тёмное и тяжёлое, что-то, возникающее, когда лишаешь кого-то жизни. Что странно, потому что на деле это оказалось совсем легко. Марту необходимо спрятать, да так, чтобы её не нашли, это Нора отлично понимала, как и то, что одна она не справится. К тому же у неё не было лопаты.

Риск был велик — огромен, но больше Норе не у кого было просить помощи. Что-то подсказывало ей, что стоит рискнуть. Нора открыла ящик тумбочки и достала жестяную коробку из-под конфет «Калев». Пересчитала свои сбережения. Она даже не знала, на что откладывала деньги, потому что у неё не было никакого желания их тратить или строить на них какие-то планы.

До этого момента.

На полке среди немногочисленных книг она взяла «Весну» Оскара Лутса — любимую Луукаса. Встряхнула, подняла выпавший клочок бумаги с телефонным номером. Постояла всё так же в темноте, подумала. Вздохнула, рассовала по карманам евровые банкноты, замоталась в шарф. Набралась смелости, вышла за дверь.

Телефон — слишком опасно. Не стоит оставлять лишних следов.

Ночная пятнично-субботняя Локса была на удивление тихой. Нора вывела из подвала свой старый велосипед, на котором раз в сезон просила Олафа подкачать шины, — с лета они уже немного спустили — и поехала по пустой улице, молясь, чтобы никто её не увидел. Доехав до поворота, задумалась. А что, если Марту уже нашли?

Но если нет, она лишь потеряет время, проверяя это. А времени было гораздо меньше, чем ей хотелось бы. Всё-таки навыков сокрытия убийства у Норы не имелось. Она поправила перчатки и свернула в другую сторону от пляжа. Ничего, Марта. Потерпи немного. Я скоро вернусь за тобой.

Мы скоро вернёмся.

Расмус Магнуссен — вот кто её волновал. Но даже издалека Нора увидела, что свет в окнах его дома не горит. Правильно. Нормальные люди, даже если они только что вышли из тюрьмы, должны спать в такое время.

Нормальные люди, даже если сделали это непредумышленно, не убивают своих соседок.

Вообще-то теперь им с Расмусом есть о чём поговорить. Только вот в планы Норы не входило сидеть десять — пятнадцать лет за то, что долбанная Марта её спровоцировала. Расмус мог что-нибудь придумать, но не стал, сдался полиции. Хотя теперь Нора его понимала. Она и сама чуть не осталась там, на пляже, рядом с Мартой, в ожидании правосудия.

Больше она себе такой слабости не позволит.

Дом, который был ей нужен, тоже был окутан темнотой. Нора вздохнула и тихонько постучала. Потом постучала в окно. Занавеска отодвинулась, и показалось хмурое заспанное лицо. Увидев Нору, лицо мгновенно проснулось.

Пришла пора вернуть долг.

6

Госпожа звёзд, покровительница грешников и угнетённых, прекрасная Исида. Всё было так, но всё-таки что-то не сходилось. Сфинкс, выслушав то, чего от него требовала Нора, тонул в растерянности. Он всегда знал, что легко не будет. Что долг за спасение жизни будет чем-то особенным. Но он не думал, что Нора Йордан способна на убийство. Это поразило его до глубины души. Она сказала, что это был несчастный случай, но Сфинкс не был идиотом. Не таким, каким его считали. Если бы это действительно была случайность, Нора не пришла бы к нему посреди ночи с просьбой помочь спрятать тело. Сфинкс вспомнил, как к нему после убийства пришёл Расмус Магнуссен. Пришёл и сказал вызвать полицию. Нора же о полиции и не помышляла.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть, стряхнуть с себя оцепенение, вынырнуть наружу. Но где-то глубоко внутри ил взбаламученного дна его души не хотел оседать. Нора Йордан — не убийца.

В этом часть Сфинкса всё ещё была уверена.

Когда раздался громкий стук в дверь, Нора поняла, что это конец. Кто-то видел её. Кто-то знает, что она сделала, и проследил за ней. Других внезапных гостей посреди ночи быть не могло.

В этом Нора была уверена.

Они оба ошибались.

Сфинкс всё ещё не до конца осознавал происходящее, поэтому потянулся к ручке двери. Нора шикнула на него, попыталась возразить, но Сфинкс печально покачал головой. В его доме горел свет, и тот, кто пришёл, ждал, что ему откроют. Это подтверждали и возобновившиеся удары. Нора спряталась за шкаф, почти не чувствуя своего тела, ещё чуть-чуть, и у неё что-нибудь отнимется, или сердце, или свобода. Сфинкс поинтересовался, кто там, и Нора вздрогнула, поняв, что это Расмус Магнуссен.

Ему-то что здесь нужно, подумала она, и тут же — с ним ещё можно договориться. Всего пару дней назад она считала, что у неё с ним нет ничего общего.

Теперь было.

Сфинкс с опаской приоткрыл дверь, боясь, что Расмус ворвётся к нему, и всё это плохо закончится. Но если от новостей Норы он был растерян, то от вопроса Расмуса он просто впал в ступор.

— Выпить есть? — прохрипел Магнуссен, не дожидаясь приветствия.

Сфинкс по слогам прокручивал в голове вопрос, не понимая его.

— Наверняка есть, — ладонь Расмуса легла на приоткрытую дверь, и она приоткрылась чуть больше.

— В два часа ночи? — только и сумел выговорить Сфинкс.

— Почему бы и нет?

В глазах Расмуса была осязаемая тьма, и Сфинксу стало страшно. Тьма египетская. Густая, обволакивающая. Что-то очень опасное плескалось в душе у Магнуссена, и он хотел погасить это, плеснув в себя алкоголя.

Но что, если это только раззадорит огонь?

Хоть бы он ушёл, подумала Нора, прижимавшаяся к стене, и едва не закричала, когда что-то коснулось её головы. Осторожно повернувшись, Нора обнаружила, что на стене висят коряги, прибитые крупными гвоздями. Вместе с небольшой картинкой, которую Нора смахнула плечом и с трудом успела поймать, едва не лишившись чувств. Три маленькие коровы смотрели на неё с укором, и она осторожно повесила картинку обратно к корягам. Он же совсем псих, подумала Нора, с ужасом смотря на какой-то алтарь из таких же коряг на подоконнике. Но потом вспомнила, что поэтому и пришла к нему.

— Развлекаетесь? — с нажимом спросил Расмус.

И Сфинкс понял, что тот видел Нору. Это было очень плохо.

Очень, очень плохо. Для них обоих.

Он выдавил улыбку и погоди минутку.

Нора смотрела на него огромными глазами, пока он рылся в коробке под столом.

Разумеется, выпить у него было. В ассортименте и столько, что хватит ещё на одну вечеринку вперёд. Половину запасов Сфинкс как раз сегодня передал Яану с дружками. На деньги сверх уплаченного за купленное он несколько раз сходит в сауну. Только Сфинкс уже сомневался, что она ему поможет. Он вляпался во что-то ужасное, такое, что уже нельзя будет исправить.

Может быть, это просто его судьба. Может быть, только ради этого он был спасён. Чтобы теперь спасти Нору Йордан.

Жену Луукаса Йордана.

Луукаса, спасшего его тем зимним вечером.

Луукаса, ставшего сосудом для Осириса.

Бога возрождения.

Его Бога.

Расмус должен забыть и про Нору, и про то, что у Сфинкса горел свет, и про то, что он хотел или собирался сделать. Поэтому Сфинкс выбрал самую большую бутылку водки, достал аптечку, где хранились выписываемые ему таблетки по постоянно продлеваемым рецептам. Некоторые из них были со снотворным эффектом. Часть из них Сфинкс принимал, когда не мог заснуть, часть у него забирали ребята, и он не желал знать, с какими целями. Они говорили, что для себя, и он не уточнял, что конкретно они имели в виду. Сфинкс открутил крышку и кинул в бутылку несколько таблеток. Магнуссен снова стал стучать, и Сфинкс, закрутив крышку, стал болтать канопу со злом, чтобы таблетки быстрее растворились.

— Вау, — сказал Расмус, когда Сфинкс онемевшими от ужаса руками вручил ему водку. — Так и знал, что ты умеешь развлекаться. За мной должок, — брякнул он и пошёл к своему дому, на ходу открывая бутылку

Никаких больше долгов, подумал Сфинкс.

7

Нора говорила совсем мало, и Сфинкс понял, что редкие слова из её уст — вовсе не слова Норы Йордан, и даже не слова Исиды. Сам Осирис говорил с ним через свою супругу. Когда другие бросили Сфинкса умирать, Осирис его возродил. И теперь, когда царь мёртвых вернулся к нему, Сфинкс был готов на всё, даже если это значило, что вскоре он предстанет перед загробным судом. Являться на суд Осириса, не сделав то, что ему сказали, Сфинкс считал невозможным.

Сфинкс отдал Расмусу водку и смотрел, как тот уходит домой. Они с Норой подождали, но больше Магнуссен не выходил. Сфинкс взял в разваливающемся сарайчике фонарик и лопату, и Нора почему-то вздрогнула. Она приехала на велосипеде, почти у всех в городке он был, у Сфинкса тоже. До леса «Ракеты» пешком от его дома, как и от дома Магнуссена, было далековато. Осирис, Исида и Нора сказали ему, что у них не так много времени, поэтому он закрепил лопату на багажнике велосипеда, фонарик сунул в карман и уставился на Нору.

Она понимала, что вероятность обнаружения Марты посреди осенней ночи в лесу крайне мала, но страх гнал её вперёд. Им нужно было срочно спрятать тело, закончить своё чёрное дело и вернуться домой. Поэтому она кивнула, даже не заметив этого, и они поехали. Оранжевые фонари освещали пустынные улицы. Чем ближе к заводу и к «Ракете», тем меньше света будет на их пути; в конце концов дорога погрузится во мрак, но даже он будет не таким беспросветным, как тот, в который погрузилась Марта.

Нора была во власти страха, Сфинкс — во власти Норы. Никто не говорил ни слова. Лишь шины шуршали по замёрзшему асфальту.

Просто невероятно, думал Сфинкс. Осирис на велосипеде.

Просто невероятно.

8

Сфинкс был щупловатым, но почему-то достаточно сильным. Может быть, сил ему придала работа бок о бок с самим Осирисом. В любом случае перетащить окоченевшую Марту подальше в лес им обоим не составило особого труда.

Хотя, конечно, Сфинкс приложил к этому больше усилий, чем Нора.

Окровавленный камень Нора бросила в залив, в заросли камыша, предварительно постаравшись его отмыть. Чемодан они спрятали в небольшом лесном овражке с таким количеством маскировки в виде переплетённых между собой коряг и жухлой листвы, что его можно было даже не закапывать. Но Сфинкс, конечно, всё равно забросал его землёй. Марта была похожа на сломанную куклу, и Нора никак не могла прогнать от себя эту мысль. В детстве она как-то разбила красивую фарфоровую куклу, которая попала к матери от её бабушки, тем самым заодно разбив возможность передавать её дальше, от поколения к поколению, и мать орала как резаная. Стоило так убиваться, думала сейчас Нора, всё равно передать её было бы некому. Они выбросили осколки, оставив красивое голубое платье с оборками и бархатными бантиками. Ночью Нора вытащила осколки из мусорного ведра и попыталась нарядить их в платье, но только поранилась об острые края фарфора.

Теперь Нора разбила Марту Петерсен, но никто как резаный не орал. Наоборот, Вселенная хранила неприличную тишину. И хотя Норе меньше всего хотелось бы услышать сейчас хруст веток или чьи-то голоса, её не могло не поражать, как легко всё-таки исчезнуть. В ночи. В тишине. В глубокой яме, вырытой Сфинксом. И никто, кроме них, не будет знать.

Сфинкс, сдвинув безжизненную руку, зацепившуюся за борт могилы, бросал на Марту землю, и с каждой горстью Норе становилось легче. Марта уже не была Мартой, лишь мёртвым телом, грязным и покорёженным, и никакие бархатные бантики не смогут этого изменить.

Ещё немного, думала Нора, и всё закончится. Ещё совсем чуть-чуть. Когда Сфинкс копал яму, Норе всё чудилось, что кто-то найдёт торчащую руку Марты или что-то в этом роде, поэтому она заставляла его копать глубже и глубже, а с промёрзшей землёй это не так-то легко, но разве не поэтому она его и позвала? Теперь же Норе казалось, что они возятся слишком долго. Если бы яма была не такая большая, её не пришлось бы так долго закапывать. Но когда Нора заглянула в могилу, она ужаснулась. Могила казалась недостаточно глубокой, Марта почему-то была слишком близко к поверхности. Словно всё ещё отчаянно пыталась вернуться к жизни. Всё не так, подумала Нора.

Всё должно было быть не так.

9

Уже нетрезвый Яан тискал в углу другую девку, пока Камилла помогала готовить очередной огромный коктейль для всех. Закончив со смешиванием и налив себе и Яану по стакану, она обернулась, ища глазами своего парня, и остолбенела. Подошла к ним, плеснула один стакан в лицо ему, другой — ей, развернулась и пошла в прихожую за курткой. Вслед ей доносился пьяный смех и вопли Яана. Нет, она вовсе не сошла с ума. Нет, она не долбанутая дура. Камилла представила, что все гадости, которые было слышно из прихожей, пока она надевала сапожки, Яан на самом деле кричит той, другой. Она даже не местная, по крайней мере, Камилла никогда раньше её не видела. Она точно не из их школы или гимназии. Чья-то подружка приехала в гости, потусить в коттедже на чужие деньги. Напиться и нажраться на халяву и позволить чужим парням залезть себе в трусы. Тварь. Жаль, что они приготовили не глинтвейн. Ошпарить бы её смазливую мордашку, а Яану вылить стакан за пояс приспущенных джинсов.

Камилла натянула бирюзовую шапку, застегнула бирюзовый пуховик, вытерла слёзы, взяла из пакета с общими покупками бутылку вина и выскочила за дверь, успев услышать, что Яан с ней расстаётся.

Так и крикнул — у меня теперь новая девушка!

Камилла шла по шоссе, от обиды и разочарования почти переходя на бег. Отцу Яан никогда не нравился. Сначала ему и эти вечеринки не нравились, но после смерти матери у них с Камиллой был уговор: она сохраняет благоразумие, а он не лезет в её воспитание, запрещая то, что можно всем её друзьям. Их обоих всё устраивало. Если отцу можно участвовать в вечеринках, почему бы этого не делать и Камилле?

Мысли Камиллы снова метнулись к парочке в углу. А что, если Яан решит догнать её и извиниться? Она пошлёт его подальше, вот что. Камилла обернулась, но сзади никого не было. Ни машин, ни людей. Тишина… По бокам от шоссе простирался лес, и где-то там хрустнула ветка. А что, если это какой-нибудь маньяк? Камилла достала телефон — ни звонков, ни сообщений. Проклятый Яан. Она была уверена, что рано или поздно он всё-таки спохватится, всё-таки одумается, поймёт, что Камиллу нужно хотя бы проводить до дома, ведь путь от коттеджа пешком по шоссе неблизкий, да и мало ли что может случиться… Ей хотелось заставить его поволноваться, почувствовать вину. Хотелось, чтобы он занервничал, когда не увидит её фигурку на прямой шоссе. И ещё ей очень не хотелось, чтобы мимо проехала какая-нибудь машина. Всё-таки ночь… Справа Камилла увидела проход к пляжу. Вытоптанная лесная тропка, многие здесь проходят. Даже деревья здесь стоят не так тесно. Камилла открутила простецкую крышку и отхлебнула из горлышка бутылки. Потом ещё разок. И пошла через лес на пляж. Если уж идти так долго, то хоть по красивому пляжу под шум волн, а не по сраному пустому шоссе, постоянно оборачиваясь в сторону сраного же коттеджа. Через пару минут Камилла вышла к пляжу, спустилась на песок, подошла к воде. Присмотрелась, прислушалась. И ощутила такое умиротворение, какое не могло дать ей ни одно вино.

Тишина, посеребрённая луной.

Идеально.

К чёрту Яана и вечеринки. Она выше этого.

Луна была настолько яркой, что Камилле не потребовался фонарик. Она шла по кромке берега под мягкий, медленный плеск сонных волн и почему-то думала о том приехавшем светловолосом и зеленоглазом композиторе. Его обсудили уже все девчонки в её классе, попутно накрутив ему прослушиваний на Spotify и просмотров на YouTube. Как он сам написал в соцсетях, он приехал сюда, чтобы набраться вдохновения и написать действительно шикарный альбом. Вот такого ей надо парня, а не балбеса Яана. Отец, как всегда, был прав. Они с Акселем были бы отличной парой. Ну, если бы он был помоложе, конечно. Все парни старше двадцати казались Камилле стариками, так что с Акселем без вариантов. Но как было бы здорово, если бы он, например, влюбился в неё и посвятил ей альбом…

Замечтавшись, Камилла не заметила, как дошла до деревянного остова «Ракеты», в лунном свете выглядевшего печально и одиноко. Ещё более одиноко, чем сейчас чувствовала себя Камилла. Она вспомнила, что в понедельник будет контрольная по алгебре, и настроение у неё совсем испортилось. Пляж закончился, и нужно было возвращаться на шоссе, а оттуда уже недалеко и до дома. Хорошо, что она тепло одета. Такие долгие прогулки среди ночи не входили в её планы.

Камилла свернула налево и поднялась в лес. Такая же протоптанная тропинка, по которой чаще всего ходили с шоссе на пляж и обратно. Но сквозь кроны сосен луна пробивалась неохотно, и Камилле пришлось включить фонарик, чтобы не споткнуться о какую-нибудь корягу и не порвать любимый пуховик. Бутылка опустела наполовину, так что Камилла всё ещё несла её в руке, другой подсвечивая себе путь.

Звук врезался в лесную тишину. Странный звук. Камилла замерла. Звук повторился. Потом ещё раз. Откуда-то справа. Камилла повернула голову и увидела между деревьями силуэты, подсвеченные бледным светом слабого фонарика, лежащего на земле. Звук снова повторился.

Камилла увидела в руках силуэта лопату.

С лопаты стряхнули землю.

Никто не говорил. Ни одного слова. Никто её не видел. И Камилла хотела, чтобы так и оставалось. Она осторожно выключила фонарик и убрала телефон в карман джинсов. Сделала тихий шаг по направлению к шоссе. Никто не обратил на неё внимания. Камилла перевела дух, прищурилась, когда что-то в этой странной ночной сцене привлекло её взгляд.

Чья-то рука, торчавшая из земли.

Силуэт толкнул руку носком сапога, и она исчезла. Сверху полетела порция чернозёма с лопаты.

Осознав, что она видит, Камилла мгновенно протрезвела, в ужасе зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть, а потом случилось то, что в итоге привело её в «Ракету».

Бутылка выпала из второй руки, внезапно ослабевшей от страха, и шмякнулась на корягу. Звук был негромким, но он был. Нора встревоженно обернулась, направила на деревья фонарь. Увидела Камиллу.

Узнала её.

А Камилла узнала кассира из «Гросси», хотя и не смогла вспомнить её имя.

Нора сделала шаг по направлению к ней, и Камиллу обдало горячей волной. Нужно было бежать, вернуться на вечеринку или мчаться домой, только валить из леса, где кассир и какой-то бомж закапывают труп, но Камилла словно увязла в мёрзлой листве, не способная пошевелиться. Нора приближалась, и лицо её ничего не выражало, по крайней мере, этого не было видно в темноте и на расстоянии. В горле у Камиллы пересохло, губы слиплись и не желали размыкаться, она не могла издать не звука. Эта женщина, что идёт к ней, она же ей ничего не сделает? Она просто хочет всё объяснить, рассказать, что произошло. Наверное, какой-нибудь несчастный случай. Очень несчастный, после которого требовалось рыть могилу в лесу посреди ночи. Господи, ну не убьёт же кассир дочь мэра, в самом-то деле?

Взгляд Норы говорил обратное. Когда она подошла достаточно близко, Камилла наконец разглядела её лицо. Она наконец смогла и закричать, и сбросить с себя оцепенение, и развернуться, и побежать.

Но всё уже было решено.

10

Сфинкс догнал её, эту девчонку, обдолбанную дочурку мэра. Других причин в одиночестве шляться посреди ночи по лесу Нора не видела. Она не видела бутылки, выскользнувшей из руки Камиллы, не знала про вечеринку, про мудака, тискающего других девчонок, про подростковые обиды и девчачью гордость, часто смешивавшуюся с глупостью. Единственное, что она знала, — девчонка не должна ничего рассказать.

Когда Нора вышла на пляж, Сфинкс стоял на коленях возле тщедушного тельца и плакал. Нора подошла ближе, и Сфинкс поднял на неё измученное лицо. В ту секунду она поняла, что привлечь его было ошибкой. Кристиан Тинн слишком слаб. Он сломается, если не сломать его раньше. Одного убийства было для него более чем достаточно, но два превратили его в хнычущую тряпку. Однако и для Норы убийств было более чем достаточно. С тремя трупами она не справится. Придётся рискнуть. Может быть, Кристиан оклемается. Может быть, она сможет удержать его. Потому что сейчас он выглядел так, словно был готов, рыдая, признаться во всех грехах первому встречному.

Нельзя.

Нельзя полагаться на волю случая.

Нора смотрела на камень, по форме напоминающий грушу. Её отношение к камням изменится навсегда, она будет помнить тот самый мартовский до конца жизни, а в других узнавать его очертания, но всё это будет потом, а сейчас Кристиан опустил голову, и ей хватило бы нескольких секунд, чтобы со всем покончить. Но в тот момент, когда она была готова поддаться импульсу, Камилла зашевелилась.

И тогда импульс поменял вектор.

Сфинкс в ужасе попятился, отползая по песку к воде, когда Нора оттолкнула его и уселась Камилле на грудь. Чёртов идиот даже не смог прикончить девчонку в два раза меньше его. Бесполезный балласт, который Нора сама привязала к своей шее. Но даже Нора Йордан не могла предусмотреть всего.

Убивая Марту, Нора ощутила настолько глубокое удовлетворение, что даже испугалась. Нанеся удар, она почувствовала, как внутри разливается серебристо-чёрный электролит из ампулы подводной мины. Эта мина так долго сидела в её душе, что наконец взорвать её, выпустить из неё яд стало огромным облегчением. Сомкнув руки на белой в лунном свете шее Камиллы, Нора давила изо всех сил, призывая прошлые ощущения ради её же блага. Ей нужно было вновь это почувствовать, ощутить силу, чтобы закончить начатое, ощутить облегчение, чтобы не быть придавленной очередным грузом вины.

Но теперь было вовсе не так, как с Мартой. Камилла была хрупкой и беззащитной, словно цыплёнок, и её убийство было ценой выживания Норы. Норы и Сфинкса. Так что она просто не могла остановиться. Хотела бы, но не могла. Всё зашло слишком далеко.

Слишком.

Нора не чувствовала ни силы, ни облегчения. Только покалывание в заледеневших пальцах. Камилла была так юна, так прекрасна и так мертва.

Только скорбь.

По Камилле, Луукасу, Марте, Кристиану.

Скорбь по Норе Йордан, которая никогда больше не обретёт покой.

Которая убила двух человек, до сих пор не до конца в это веря.

Которая отдала бы всё, чтобы оказаться в том автобусе на месте Луукаса.

11

Камиллу Йенсен задушили, а всем известно, что удушение — весьма личный способ убийства. Не обезличенная травма тупым предметом или выстрел. Не отравление или толчок под колёса автомобиля. Когда руки смыкаются на шее жертвы, когда она смотрит на тебя, а ты смотришь, как жизнь покидает её глаза, её бездонные чёрные зрачки, в которых отражается твоё перекошенное от ярости лицо, о какой-то отстранённости речи не идёт.

Эмоции. Ярость. Гнев. Личные отношения.

Убийца был в перчатках, оставив Камилле на память лишь следы, но не отпечатки или ДНК. Всё было продумано. Подготовлено заранее. Возможно, кто-то назначил Камилле встречу. Или подстерёг её, зная, что она рано или поздно будет возвращаться с вечеринки.

План. Подготовка. Расчёт.

Так говорили. Так думали. Но они ошибались. Все.

В убийстве Камиллы не было ничего личного. В нём не было ни эмоций, ни отношения. Оно не было спланировано. Его совершенно не брали в расчёт. Его попросту не должно было быть. Нора лишь выполнила внезапно свалившуюся на неё работу. То, что должна была сделать. Защитить себя. И Сфинкса. Раз уж они так далеко зашли. Ни ярости, ни гнева Нора не испытывала много лет, и уж тем более не чувствовала ничего такого к Камилле Йенсен. Она вообще ничего не чувствовала и ни о чём не думала. Превратилась в механический манекен, отстранённый, живущий лишь моментом, действующий по велению инстинкта. То, что на Норе были перчатки, было простым везением. Ночь выдалась холодной, и она натянула их, не задумываясь. Ни об отпечатках. Ни о ДНК. Ни о том, чтобы не оставить следов на Марте. В основном её трогал Сфинкс, как и лопату. Может, Нора не до конца осознавала всю важность сокрытия следов. Может, часть её хотела бы, чтобы нашлись отпечатки. А может быть, ночь была такой холодной не случайно. Тьма взялась оберегать Нору, раз уж не смогла удержать её под контролем. Следствие никогда не утверждало, что душегубом мог быть подросток или женщина, ведь руки у Норы были довольно крупные, это в какой-то мере упрощало ей работу за кассой и совершенно определённо упростило убийство. Если бы перчаток не было, она задушила бы Камиллу и без них. Просто потому, что это нужно было сделать. Потом бы она, наверное, попыталась стереть чем-нибудь отпечатки на её шее, но разве можно быть до конца уверенным в успехе такого дела, когда действуешь в спешке, в темноте и с на глазах разваливающимся сообщником? Норе просто повезло.

Чего не скажешь о Марте и Камилле.

12

Голоса и хихиканье, разносившиеся по безмолвному ночному лесу, долетавшие сквозь штиль до пляжа, заставили Нору и Сфинкса отказаться от мысли прятать тело Камиллы. Они могли бы закопать её в лесу, недалеко от Марты, или где-нибудь ещё. Если бы не Блэр и Ксандра, Камиллу могли бы не найти ещё очень долго.

«Ракета» стояла здесь, ещё когда Луукас был жив. Почти целая, раза в два выше, крепче, внушительнее. Всё ещё большой, но сильно разрушившийся остов, который остался от неё сейчас, обострял чувство одиночества, внушал ощущение упадка. Будил тоску по чему-то, что осталось в прошлом. Нора никогда не ступала на борт, даже когда вечность назад Луукас предлагал ей там сфотографироваться, и хотела, чтобы так и оставалось. Если Сфинксу приспичило затащить туда девчонку — это его дело. Нора останется у носа корабля и будет смотреть на крупные ржавые шляпки гвоздей, щепки, торчавшие отовсюду, водоросли, обвивающие застрявшее глубоко в песке дерево. Но не на них. Не на должника, отдавшего долг с непомерными процентами. И не на неё, непредвиденную случайность, заблудившуюся косулю, выскочившую прямо в свет фар машины, которую Нора вела в ад. Не на Сфинкса, бережно несущего Камиллу по скелету корабля, укладывающего её в углубление, на дно, одёргивающего её яркий пуховик, в карманы которого набился песок. Когда он закончил и спрыгнул с борта на влажный тёмный берег, Нора не смогла отвести взгляда от его следов, медленно наполняющихся водой. Совсем как её новая жизнь. Вопрос был лишь в том, насколько ей хватит воздуха.

Это зависело в том числе и от Сфинкса.

Сфинкса, живущего совершенно в другом мире. Скелет «Ракеты» был для него не просто огромным обглоданным куском подгнившего дерева. Он всегда напоминал ему погребальную ладью, и теперь наконец-то стал ею — для Камиллы. Пусть не идеальным, но всё же прибежищем. Это всё, что он мог для неё сделать. Он не смог избавить её от мучений, лишь смотрел, как она задыхается под хваткой Норы, как жизнь утекает из неё по песку прямиком в чёрный залив. Её найдут и перезахоронят по своим обычаям. В конце концов она обретёт покой. Ради этого они и были здесь. Все они, всегда, тысячелетие за тысячелетием.

Только ради долгожданного покоя.

13

Надо было их взять, думал Сфинкс, надо было. Не нужно было их оставлять. Они могли бы стать его сокровищем, единственной настоящей драгоценностью в его безыскусном жилище. Зачем они тебе, сказала Нора. Ты не сможешь ни продать, ни носить их. Она ничего не понимала. Но ему пришлось послушаться.

Попрощавшись с Камиллой, Сфинкс поднялся с колен и увидел, как на подгнившем дереве «Ракеты» что-то блеснуло в лунном свете.

— Пошли, — приказала Нора, но он наклонился и поднял их. Красивые часы с расстегнувшимся металлическим браслетом. Они отливали серебром, приятно холодили кожу. Сфинкс бы очень хотел иметь такие. Он осторожно посветил на них фонариком и замер.

— Да что там такое, — прошипела Нора, вытягивая шею.

Сфинкс прошагал по мёртвому кораблю и показал ей находку. Увидев гравировку на обороте корпуса, Нора охнула. Задумалась. Потом сказала:

— Так даже лучше. Это отвлечёт их внимание. Положи обратно.

Сфинкс пытался было возражать, но он и сам понимал: такую улику лучше оставить здесь, а не хранить у себя. Хотя уликой это назвать было сложно. Ведь обычно они указывают на преступника, а на них с Норой эти часы никак не указывали. Нора тщательно протёрла часы носовым платком, завернула их в него, и Сфинкс бросил их на место. Платок отдал Норе.

Он ещё долго будет думать о тех часах. В Древнем Египте серебро ценилось выше, чем золото, хоть в этом повезло. Конечно, он не смог обеспечить саркофаг всем необходимым в загробном мире. Но такие часы… Нет, всё-таки Нора была права, оставив их.

По крайней мере, у Камиллы будет хоть что-то.

Он очень хотел бы изобразить на «Ракете» хотя бы глаз-уджа. Опустить палец в тёмную воду, провести им по холодному дереву. Оставить невидимый для других защитный символ, защищающий от зла, покровительствующий и живым, и умершим. Но это было опасно. А что, если следы всё-таки останутся? Слишком многие так или иначе знали о его пристрастии. Иначе его не прозвали бы Сфинксом.

Не говоря уже об отпечатках.

14

Нора Йордан не могла позволить себе ошибиться. Не после того, как прижгла свою душу двумя убийствами. Боли не было, только тлеющий отпечаток на всю оставшуюся жизнь, но сейчас думать стоило не о нём. Нужно было вернуться по домам, оставшись незамеченными, но какие-то ублюдки до сих пор ржали неподалёку в лесу, рассекая мёртвую тишину. У Норы замирало сердце, когда она представляла, как они выйдут на пляж, так же как и когда ей казалось, что они обязательно увидят их с Сфинксом возвращающимися через лес. Что было бы, если бы они появились в лесу, когда закапывали Марту? Всё ещё можно было сказать, что им чертовски повезло. Она в нерешительности стояла на краю пляжа, напряжённо вслушиваясь в ночь, и смогла перевести дух только когда смешки стали удаляться. Кажется, чёртова пьянь свалила.

Они пошли через лес, стараясь не издавать и не извлекать ни звука. Примерно там, где они увидели Камиллу, Нора остановилась и стала светить фонариком под ноги. Минута, другая, и когда она уже собиралась пойти дальше, блеснуло стекло. Интуиция не подвела её. Если бы в лесу нашли бутылку с отпечатками пальцев убитой Камиллы, тщательного обыска ближайшей местности было бы не избежать. Норе вовсе не хотелось, чтобы вдобавок к дочери мэра откопали бы Марту Петерсен. Пока ещё оставался шанс, что хотя бы её не найдут. Нора вытерла бутылку тем же платком, что и часы Камиллы. Сфинкс молча смотрел на неё, сливаясь с тишиной.

Если бы это могло помочь, она дала бы ему эту бутылку. Подержи, сказала бы она, и Сфинкс послушался бы, потому что он чёртов псих. Потом Нора могла бы подбросить бутылку с его отпечатками к телу Камиллы или приберечь на всякий случай. Но всё это не имело никакого смысла. Потому что теперь они были заодно, во веки веков, аминь. Нора выбросила бутылку в ближайший мусорный контейнер. Потом их вновь обступила тишина. Сфинкс слышал в ней шуршание велосипедных шин, а Нора — своё гулко бьющееся сердце.

На развилке каждый свернул к своему дому.

15

Нора презирала Сфинкса. Он был изворотлив и льстив, когда это могло принести ему пользу, и жалок и слаб в остальное время. У него не было ни семьи, ни нормальной работы, ни какого-то места в обществе, ни планов на будущее. Но, в отличие от Норы, он от этого не страдал. И за это Нора его ненавидела. Его и его египтян. Ей так и не удалось найти что-то, способное зажечь её сердце, пробудить её интерес, желание чем-то заниматься. Она была никчёмнее даже этого отребья. Если бы только у неё была лопата, она ни за что бы с ним не связалась.

Нора была убедительна. По крайней мере, так ей казалось. Она смогла задушить в Сфинксе зерно сомнения. И заронить другое зерно — страха. Никаких угроз. Только факты. Которые Сфинкс не захочет проверять. У тебя отберут всё, сказала Нора. Всё. Никаких египтян. О них можешь забыть сразу. Ты сгниёшь от одиночества, и это будет ужасно. Нора говорила спокойно, чем внушила Сфинксу ещё больший страх. То, что Нора и сама подгнивала последние пятнадцать лет, значения не имело. Она сделала всё, что смогла. Призвала на помощь всё своё красноречие, которого у неё никогда не было, и заставила его молчать. Деньги, конечно, сыграли большую роль. Сфинкс стал проплаченным соучастником, и если он вдруг решит потопить Нору, то и сам пойдёт с ней на дно. Но больше всего Сфинксом двигал его долг. Нора понятия не имела, кем он вообразил Луукаса, когда тот спас ему жизнь.

Но теперь это могло спасти жизнь ей.

16

Нора ужасно замёрзла, ночь выдалась неимоверно тяжёлой. Вряд ли многие проводили хоть одну ночь так, как её провела Нора. Убийство. Риск. Сообщник. Закапывание остывшего тела. Угроза. Ещё одно убийство. Слишком много всего для одной жизни, не то что для одной ночи. Нора встала под горячий душ, и ей было всё равно, слышат ли соседи, что вовсю льётся вода в полчетвёртого утра, ей было всё равно, сколько набежит по счётчику. Она не чувствовала тепла, не чувствовала в себе жизни. Словно это она лежала в земле или дереве, а не Марта с Камиллой. Нора чувствовала лишь холодную опустошённость.

Она вышла из ванной красная как рак, выпила две чашки горячего травяного чая, но всё равно не согрелась. Нора словно проглотила здоровенный кусок льда, который теперь обволакивал желудок, и ничто не могло его растопить. Или большой холодный камень, которым она убила Марту. Через несколько часов ей нужно было выйти на работу, и она не представляла, как ей это удастся. Лёжа в кровати, она смотрела в потолок, но в комнате была такая непроглядная тьма, что с таким же успехом Нора могла смотреть на стены, свои руки или в свою душу. Самое тяжёлое было позади. Нужно было найти в себе силы выйти на смену и вести себя соответственно. Сердце её почти не билось, и единственное, что дало ему мощный импульс, — это возвращение Олафа с улицы в квартиру. Все оставшиеся десятки минут до выхода на работу Нора гадала, где и что он делал, и главное — видел ли он, как она возвращалась? А может, и что-нибудь ещё?

В конце концов ей пришлось вылить в утренний кофе — в оба — немного коньяка, чтобы успокоиться. Коньяк Нора не пила, только очень редко добавляла в горячие напитки, поэтому единственная бутылка держалась довольно долго. До сегодняшнего утра. Она поняла, что правильно поступила, когда шла к «Гросси». Если бы не коньяк, Нора не дошла бы до дверей. Просто опустилась бы на асфальт, разорвав колготки на подкосившихся ногах. Потому что она не только увидела Сфинкса, ползущего чёрт знает куда в такую рань, — кажется, к спорткомплексу. Не только встретилась с ним глазами, и они оба сделали вид, что ничего не было, что это просто обычное утро, и вся их жизнь по-прежнему обычнее некуда. Она увидела и кое-кого ещё. Когда Нора проходила мимо автовокзала, в город въехали редкие гости их городка.

Полиция.

Ещё не было восьми утра. Это из-за Камиллы? Почему её нашли так рано? Нора судорожно сжала ручку сумки на плече и пошла дальше, не видя дороги. Она уже поняла, что ошибалась. Самое тяжёлое было не позади.

Оно только начиналось.

17

После того, что произошло, Нора забрала телефон Марты, пароль к которому видела на пляже. 1985. Наверное, её год рождения. Какая банальщина. Отключила звук и вибрацию. Полистала сообщения и почту, но ничего интересного не нашла. Впрочем, и сама Марта уже не была интересной. Нора знала, что Олаф начнёт писать и звонить своей жёнушке, и ей нужно было поддержать иллюзию того, что она жива. Она достаточно долго слушала препирательства за стенкой, так что была уверена, что сможет изобразить Марту. Когда Олаф звонил, она не брала трубку, когда писал — не отвечала, но когда он упомянул убийство Камиллы, ей пришлось написать сообщение. Иначе это было бы совсем уж подозрительно.

Когда Нора увидела грустный смайлик от Олафа, она чуть не упала со стула. Интересно, подумала она, если бы Луукас был жив, посылал бы он такие смайлики? И ещё — разве ими не только подростки пользуются? А ещё — пользовалась ли ими Марта? Из тех сообщений и писем, что она просмотрела, было непонятно: игнорировала ли Марта эти долбанные смайлики или же просто то были неподходящие ситуации. Нора в этом совсем не разбиралась. И поэтому решила ничего не отвечать.

К тому же это вполне вписывалось в поведение холодной высокомерной жены, бросившей униженного мужа.

Но чем больше Нора думала о полиции, постоянно шныряющей по городу, тем больше задавалась вопросом: а что, если Олаф что-то заподозрит? Или упомянет об этом в разговоре с полицией? Марта не берёт трубку, но отвечает на сообщения, это очень подозрительно, не могли бы вы проверить, моя любимая жена просто меня игнорирует или всё-таки лежит в лесной земле?

Поэтому когда Олаф вызвался мыть посуду после их первого — и, как оказалось, последнего — обеда, Нора ушла в комнату, взяла телефон Марты, вернулась на кухню, чтобы уж точно не вызывать подозрений, и под столом сделала один короткий звонок на телефон Олафа. Его реакция расстроила её больше, чем она ожидала. Верный пёс, вечно на привязи, подумала тогда Нора. Пёс, потерявший хозяйку. Тогда Нора ещё собиралась взять пса на воспитание, поэтому простила ему невежливый уход.

Был в душе, написал своей мёртвой жене Петерсен, и Нора скривилась. И тогда, и сейчас, вспоминая это.

Лживый, лживый Олаф.

18

Когда сообщаешь, что звонишь по делу убитой дочери мэра, сразу становишься очень ценным собеседником. Нора рассказала, что слышала, как сосед куда-то ходил ночью, а когда она у него об этом спросила, тот сказал ей об этом забыть. Когда же обнаружилось убийство, сосед и вовсе стал угрожать, заставляя Нору врать, что она была с ним. Что-то в этом было. Едва заметный, но всё же отсвет правды. Словно на круглую белую луну, висевшую в небе в ту ночь, взглянули через чёрный песок, сыплющийся из ладоней. Олаф и правда заставил её соврать. Если бы он вёл себя иначе, с Мартой и со своей жизнью, Норе не пришло бы в голову вмешиваться. Но он просто не оставил ей выбора. А потом сделал это снова. Тогда Норе пришлось соврать, но и сейчас она не говорила всей правды. Правда вообще вещь весьма субъективная. И субъектом был не Олаф Петерсен. Субъектом была Нора Йордан. Поэтому трубку она повесила с чувством выполненного долга. Это было приятнее, чем осознание того, что тебя растоптали прямо на лестничной площадке.

Пока не приехала полиция, Нора достала мазь и задрала блузку. Поясницу она потянула, когда пыталась тащить Марту. Камилла лишь добавила и без того измученной работой за кассой спине неприятностей. Хотя, конечно, думала Нора, снова натирая поясницу согревающим средством, неприятностей она добавила не только спине.

Не зная, чем ещё занять себя, пока не начало происходить что-то интересное, Нора открыла шкаф и достала плетёную коробку. Крышка была потеряна много лет назад, так что теперь в коробке хранились разные мелочи. Но кое-что, бывшее мелочью для других, для Норы значило нечто большее. Например, тушь для ресниц, которую она купила, чтобы подкрасить от природы блёклые ресницы, или помада, которой она пыталась придать полупрозрачным губам немного соблазна. Соблазна, который сработал против неё. Нора взяла едва тронутые тюбики и отнесла их в мусорное ведро, чтобы они не напоминали о её позоре. Туда, где на дне уже лежали её самооценка и гордость. Здравый смысл всё ещё был при ней, именно поэтому она решила выбросить бесполезную теперь косметику. Дело было не в ресницах или губах, Нора ошиблась гораздо раньше, едва только вступив в эту нелепую игру в одни ворота.

Она притворялась той, кем не была, для того, кому была не нужна.

19

Следующие дни были просто ужасными. Нора работала на автомате, но сама была словно испорченная пластинка, не издающая ни единого звука, при этом всё время дёргающаяся то туда, то сюда. Она словно увязла в бесконечной фотоплёнке, проявляющейся по кругу, и не могла выбраться. На этой плёнке было всё. Кроме мёртвых лиц Марты и Камиллы, там проявлялся Олаф вперемешку с покупателями, сетующими на то, как тюфяк может оказаться убийцей, хотя это и не доказано, но кого-то ведь надо обвинить? И Сфинкс, в ужасе отползающий от неё и Камиллы. Нора вспоминала несостоявшееся изнасилование, запутавшее её и всех, из-за которого Олаф сказал лишнего в разговоре с полицией, и то, как он в итоге её оттолкнул. Вспоминала мать, стоящую на пороге смерти и ту гордость, которую Нора чувствовала, приходя к ней с маникюром и новой стрижкой, словно у неё действительно была личная жизнь. Вспоминала, как существовала последние пятнадцать лет, и свою забрезжившую надежду. Луукаса и непристёгнутый ремень. Разбитую фарфоровую куклу. Мэрскую проститутку, чьи банки с вареньем не изменили бы ничего, даже если бы не разбились. Доверчивость и преданность Сфинкса, не подозревающего, какое она чудовище. Нора и сама об этом не подозревала. Но всё-таки чаще всего она вспоминала Олафа и его предательство.

Его и своё.

У Норы не было лучших дней в жизни, но все последние определённо были худшими.

20

Однажды у Сфинкса случился микроинсульт. Об этом не знал никто, кроме него, а диагноз поставил ему интернет. Но сомнений не было. Он был дома, только пришёл после работы и попытался налить себе чаю. Чайник был словно пустым, прозрачным, неосязаемым, и Сфинкс насторожился, но когда он взял в руку чашку, сомнений не осталось. По полу разлетелись фарфоровые осколки, горячий чай брызнул на ноги. Просто чудо, что Сфинкс не уронил на себя целый чайник. Он был левшой, но совершенно не чувствовал левую руку. И его левая рука тоже совершенно ничего не чувствовала. Она была неживой и какой-то холодной. Просто висела, как плеть, он даже не мог толком ею управлять. Сфинкс испугался и лёг в кровать, надеясь, что всё скоро пройдёт, и вскоре так и произошло. Но когда он встал, по привычке включил старый компьютер и щёлкнул на иконку браузера, когда автоматически загрузилась страница новостей с фотографиями, Сфинксу стало по-настоящему страшно. В тот день умер Кристофер Ли, актёр, которого Сфинкс знал по фильмам «Властелин колец». Ему очень нравились эти фильмы, и ему было очень жаль Сарумана. Но страшно Сфинксу стало не из-за смерти актёра. А из-за текста новостей.

Это явно был не египетский. Не иероглифы. Не транскрипции. Это был его родной язык.

Но Сфинкс не понимал ни слова.

Он склонился над клавиатурой компьютера, чтобы напечатать какой-то запрос, но вместо этого увяз в липком ужасе. Он не различал букв. Совсем. Не понимал, на какую клавишу нужно нажимать. Что это вообще за значки? Что из этого какую букву означает? Что вообще такое буквы? Белые палочки и закорючки, бессмысленно рассыпанные на чёрных квадратиках.

Сфинкс понял, что и сам рассыпается клеточка за клеточкой. Его мозг и его организм. Он подумал, что умирает. Снова лёг в кровать и закрылся одеялом с головой. Даже зажмурился, чтобы избавиться от подступающей паники. Он не знал, сколько так пролежал. Ему хотелось встать и снова подойти к монитору. Снова посмотреть на клавиатуру. Убедиться, что это закончилось. Но он боялся.

Только на следующий день Сфинкс взял в руки первую попавшуюся газету из стопки в углу. «Жизнь Локса» за позапрошлый месяц. Он прочитал первую страницу от корки до корки. На эстонском и на русском. Всё было в порядке.

Слава Тоту, всё было в порядке.

Слава Исиде, это больше не повторялось. Но то чувство ужаса и беспомощности Сфинкс запомнил навсегда.

И вот оно-то как раз и вернулось.

Когда Нора Йордан душила Камиллу Йенсен голыми руками.

У него на глазах.

Когда Расмус Магнуссен убил ни в чём не повинного Олафа Петерсена.

У него на глазах.

Когда Нора Йордан улыбнулась, решив, что правда о содеянном навсегда останется сокрытой.

От всех глаз.

И когда Сфинкс понял, что он для неё теперь единственная угроза.

Уж лучше бы он пережил ещё парочку микроинсультов.

21

Большой удачей было, что Марту пока не стали разыскивать. Не было особенных причин, и показаниям Норы поверили, но главное — внимание ЦеКриПо сосредоточилось на других, действительно подозрительных людях. Это было просто замечательно, потому что Нора в их список не входила, а про Марту больше не вспоминали. Если бы Нора не догадалась сказать, что видела, как она садится в автобус, за эту ниточку могли бы уцепиться. Когда не вышедшую из отпуска Марту хватятся на работе, когда узнают, что её муж убит, а то и вовсе причастен к убийству, будут ли её разыскивать, или решат, что она не выдержала и бросила всё? Если и будут, то в любом случае не в лесу вдоль запятнанного смертью пляжа.

Не в лесу.

Они не заслуживали смерти, но и Нора не заслуживала из-за них хоронить себя заживо. Петерсены были той ещё парочкой — лживый Олаф, воспользовавшийся Нориной добротой, вечно под каблуком у Марты, холодной, высокомерной и ни во что его не ставящей. Магнуссен — преступник, которому здесь не рады и который рано или поздно всё равно кого-нибудь убил бы. А глупая девчонка должна была спать дома, а не шляться по вечеринкам с бутылкой вина; такое поведение никогда не доводит до добра, рано или поздно с ней всё равно что-нибудь случилось бы.

Нора никогда не узнает, что они с Мартой были не такими уж разными, что Олаф вовсе не был с ней несчастен, что Расмус в жизни не совершил бы нового преступления, если бы кто-то не убил его дочь, которая была вовсе не такой, как решила Нора. Так же, как Олаф уже не узнает, что Марта любила его больше, чем он думал. Так же, как Расмус не узнает, смог ли бы он всё-таки начать новую жизнь.

И как Камилла не узнает, каким было бы её плавание в море взрослой жизни и сколь многого она могла бы достичь.

22

Во времена фараонов его уже бросили бы крокодилам. Сокрытие информации об убийстве приравнивалось к убийству, соучастники наказывались так же, как сами убийцы. Сфинкс сам загнал себя в ловушку, много лет назад поклявшись выполнить долг, каким бы он ни был. Но имелась существенная разница: Локса была так же далека от крокодилов, как сам Сфинкс от спасшего его Осириса, да и трактовки преступлений слегка изменились. В конце концов, он ничего не сделал Камилле. Сфинкс повторял это себе снова и снова, пытаясь в сауне отскрести с кожи сажу, продукт сгорания его души. Но в том-то и было дело. Он ничего не сделал. Хотя мог. Должен был.

Всё ещё может.

23

Нора снова держала в руках карты. После того, что они сказали ей о Марте, она поклялась их выбросить, но сейчас достала не за этим. Они не соврали про Луукаса, ведь Нора действительно вышла за него замуж. Не соврали и про то, что между Олафом и ней стоит Марта. Пасьянс нужно было разложить в третий раз. Самое главное — верно сформулировать вопрос в своей голове. Самое трудное, ведь там столько всяких вопросов, перемешанных с ответами, которые Норе совсем не нравились. Но этот вопрос волновал весь город, так задать его точно стоило. Найдут ли убийцу Камиллы Йенсен?

Что-то пошло не так. У Норы в руках остались карты, толкование которых не внушало оптимизма. Тройка червей — постижение истины. Особенно ей не понравилась шестёрка пик — зависимость, неопределённое положение, одиночество, ошибка. Сфинкс, подумала Нора. Сфинкс и её ошибки, которых она могла и не заметить. А может, и что-нибудь ещё.

Это никогда не закончится.

24

Блэр помог сестре прибрать в коттедже, временно ставшем обычным домом, и теперь направлялся домой. Он миновал пожарную часть и пошёл по дороге вдоль завода, одним своим видом навевавшего мысли о разрухе. На скамейке сидела парочка его одноклассников, парень с девчонкой, выглядящие явно довольными жизнью, и Блэр ожидал увидеть у них в руках пиво, сигареты или и то и другое, но они сумели его удивить. Между ними стоял прозрачный пластиковый контейнер, наполненный маленькими горячими картофелинами, и они по очереди тыкали в румяные шарики зубочистками и отправляли их в рот. Какая романтика! Аромат жареной картошки вмешивался в морозный осенний воздух, делая его уютным, каким-то домашним. Блэр с Яаном всегда посмеивались над этой воркующей парочкой, поэтому здороваться они не стали, но теперь Блэру было не смешно. Ему и тогда не было, но и выбора не было тоже. Теперь же он был в восхищении. Это ведь надо уметь: создать свой маленький мирок, в котором ты счастлив, всего лишь сидя на промёрзшей скамейке напротив заброшенного завода с контейнером картохи в руках.

Это ведь надо уметь: быть довольным своей жизнью.

Особенно в их городе.

Блэр пошёл дальше, мимо «Мейе» с вечно ошивающимися около него пьяницами, мимо мусорных контейнеров, как всегда переполненных и воняющих, мимо сохнущего на верёвках нищебродского белья. Он пнул валяющуюся на асфальте банку из-под консервов, и драные кошки прямо по курсу разбежались в стороны. Конечно, их город красив, с двумя-то береговыми линиями, с прекрасными пляжами и бесконечной голубизной моря. Такие, как Аксель Рауманн, и должны воспевать эту красоту. Но такие, как Аксель, приезжают и уезжают, а такие, как Блэр, остаются и выживают. Такие, как Камилла, здесь умирают. Такие, как Яан, всё портят.

Яан, отношения с которым после убийства натянулись почти у всех, конечно, не стал аутсайдером, но как-то подрастерял свой заносчивый блеск, свой похабный запал. Он стал злее и, кажется, ещё тупее, потому что оценки у него теперь были даже хуже, чем у Блэра. Это тоже не добавляло ему плюсиков к репутации. Поговаривали, что Яан стал налегать не только на выпивку. Блэр думал, что рано или поздно его найдут где-нибудь в заброшке с иглой в руке. По крайней мере, Блэру очень бы этого хотелось.

А ещё ему очень хотелось оставить позади и Яана, и всё это болото, в которое его засасывало последние несколько лет. Блэр всерьёз решил заняться учёбой, планируя в будущем получить хорошее образование и найти достойную работу. Он верил, что если очень постараться, то у него всё получится. Потому что он не такой, как Яан. Просто раньше у него не было возможности себе в этом признаться. Теперь же Блэру наплевать и на Яана, и на его постыдные развлечения, которые когда-то казались ему крутыми — потому что всё, что делал Яан, автоматически считалось крутым. После того, что случилось, Блэру наплевать на всё, что может задержать его здесь.

Он был твёрдо намерен выбраться из этого города.

25

Египтяне верили, что душа в загробном мире может умереть во второй раз, и с этим Сфинкс уже ничего не мог сделать. Он мог сделать что-то раньше, что-то, отсрочившее бы переход Камиллы в Дуат. Но эту возможность он упустил. Даже то, что он придумал положить её в ладью, не меняло дела. Имя было крайне важно для древних египтян. Если живёт имя, жив и человек. Для успешного путешествия через Дуат нужно было как минимум знать имя лодки, вёсел, руля, петель. Сфинкс их не знал, как и Камилла. Он даже не мог оставить дары, чтобы хотя бы первое время Камилла могла избежать нечистой пищи и грязной воды. Он был безобразен в своей беспомощности.

Сфинкс не знал имён частей ладьи, но он знал имя Камиллы. Несколько часов он старательно выводил чёрной гуашью на дощечке, найденной у порта, сложные для него символы. Не раз приходилось смывать краску и начинать заново; он никогда не был силён в изображении иероглифов. Сфинкс чувствовал, что обязан добиться совершенства хотя бы в этом, и в итоге у него почти получилось. Пусть все думают, что Камилла мертва, но на самом деле её имя будут произносить, и она будет жить.

Сфинкс сходил в сарай, взял молоток и пару гвоздей, прибил дощечку на притолоку. Даже если кто-то её увидит, ничего не поймёт, не сможет опознать Камиллу в символах корзины, коршуна, совы, тростника и львов. Но Сфинкс будет видеть это имя каждый день и будет произносить его.

Теперь это его новый долг.

26

Что угодно может стать триггером. Сфинкс теперь — бомба замедленного действия. Нора знала это, потому что сама оказалась такой. Время взрыва для Норы пришло на границе пляжа и леса рядом с хнычущей Мартой. Время Сфинкса может прийти когда угодно. Или не прийти вовсе. Сфинкс признается, если не сейчас, то когда-нибудь. Захочет облегчить душу, сбросить груз со своих слабых плеч. Такая вероятность определённо была. Нора уже не знала, так ли это плохо. Может, она даже этого хотела.

Может, единственное, чего она заслуживает, это просыпаться каждое утро в ожидании полицейского стука в дверь.

А может, она недооценивает Сфинкса, как Марта недооценивала её.

Как все недооценивают тех, кого считают слабее себя.

27

Олаф Петерсен не ошибался. В каждой истории есть что-то нерассказанное. Иногда оно заявляет о себе. По весне, когда накопившийся за суровую зиму метровый снег начнёт таять, увлажняя почву, и слегка сползать вместе с уставшей землёй, обнажая то, что было скрыто долгими холодными месяцами, это произойдёт. Кто-нибудь обязательно увидит в лесу, в одном из маленьких оврагов, яркое пятно.

Краешек жизнерадостного жёлтого чемодана.