Не дай ему погибнуть

Не дай ему погибнуть Киноповесть

В один из майских дней 1928 года молодой, но уже всемирно известный — ученый и путешественник Финн Мальмгрен вышел из моторной лодки возле загородного дома Руала Амундсена. Вернее будет сказать, что дом этот действительно некогда принадлежал Амундсену, но затем пошел с торгов и был приобретен его другом, послом Гадэ, чтоб у великого путешественника было пристанище. С Мальмгреном была его невеста Анна, стройная и крепкая, девушка.

В свои тридцать два года Финн Мальмгрен выглядел едва ли не юнее Анны: худенький, тонкой кости, с мальчишеским, задорно-нежным лицом и светлым хохолком волос.

Они стали подыматься по крутизне берега к дому. Под ними синели тихие воды фиорда, над ними возносились шатром зеленые кроны сосен. Звучала тихая музыка, кто-то в доме играл венский вальс.

Мальмгрен заботливо поддерживал: Анну, помогая ей одолевать подъем.

Почему ты так тяжело дышишь? — с тревогой спросила Анна.

— Волнуюсь…

— Не притворяйся!.. У тебя больное сердце, тебе нельзя путешествовать!

Мальмгрен принужденно засмеялся.

— Что за ребячество!.. Я действительно взволнован предстоящей встречей. Меня не запугаешь великими путешественниками, ведь я провел детство в доме твоего отца. А Норденшельд звучит, ей-богу, не хуже, чем Амундсен. Но в старике есть что-то особенное… демоническое, не знаю, как еще сказать. Недаром ему так охотно подчиняются люди, вещи и обстоятельства…

Они одолели подъем и стали на краю берегового обрыва. Отсюда музыка стала куда слышнее.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Ну что ты, Анна! Тогда я совсем пропал, он отъявленный женоненавистник. Но не бойся за меня. — Мальмгрен улыбнулся прекрасной, нежной улыбкой. — Помнишь у Стриндберга: «Слабый от любви». Конечно, я кажусь тебе слабым. Но, поверь, другие этого вовсе не считают.

— Нет, Мальмгрен, ты и мне не кажешься слабым, — со вздохом сказала Анна, — иначе ты никуда б не уехал.

Мальмгрен засмеялся, коснулся губами ее волос и побежал к дому. Она потерянно смотрела ему вслед, словно расставаясь с ним навсегда.

Мальмгрен легкой поступью шел навстречу ликующе звучащей вальсовой музыке. Он поднялся на крыльцо, миновал прихожую и остановился на пороге гостиной. За пианино сидел пожилой, худощавый, элегантный человек в светло-сером костюме, белой рубашке с туго накрахмаленным стоячим воротничком и галстуке-«бабочке». Он был дома, этот человек, но выглядел так, что хоть сейчас на дипломатический прием. Амундсен не заметил прихода Мальмгрена и обнаружил его, лишь доиграв вальс до конца, и услышав неожиданные аплодисменты.

— А, Мальмгрен! — произнес он, и его суровое, в жестких складках лицо тронула не лишенная тепла улыбка. — Какими судьбами?

— Приехал проститься.

Амундсен помрачнел.

— Значит, вы все-таки летите с этим…

Предупреждая возможную резкость, Мальмгрен сказал быстро:

— Генерал Нобиле так добр, что берет меня с собой.

— При чем тут доброта? Ему выгодно иметь на борту хоть одного настоящего полярника!

— А кто пилотировал «Норвегию», на которой Руал Амундсен перелетел Северный полюс? Нобиле, не правда ли?.

— Что с того?

— Значит, и без меня на борту «Италии» будет настоящий полярник! — Мальмгрен улыбается, но в голосе его нет улыбки, в нем звучит волевой напор человека, убежденного в своей правоте.

— Вы заблуждаетесь, — надменно сказал Амундсен. — Знаете, кто он такой? Первоклассный инженер и конструктор, посредственный пилот, неуемный честолюбец. Настоящий полярник лепится из другого теста.

— Будьте же справедливы наконец! — возмущенно вскричал Мальмгрен. — Вспомните, сколько времени и сил убили вы, чтобы достичь Северного полюса! У вас были блестящие помощники: Омдаль, Вистинг, Эллсуорт, Лейф Дитрихсен и сам Рийсер-Ларсен. Но вы осуществили свою мечту, лишь когда появился Нобиле с его дирижаблем, знаниями и опытом…

— …и присвоил себе весь успех моей экспедиции, — угрюмо докончил Амундсен. — Довольно об этом! Теперь я понимаю: вы надеялись примирить меня с вашим новым патроном. Намерение, быть может, благородное, но мальчишеское и вздорное. В моем возрасте трудно ссорятся и еще труднее прощают обиды.

— Я сам не знаю толком, какая сила гнала меня сюда, — задумчиво сказал Мальмгрен. — Увидеть вас перед отлетом, поблагодарить за прежние экспедиции, проститься? Да, но не только это. В глубине души мне верилось: если вы заключите мир с Нобиле, это будет хорошо для всех, кому дорога Арктика, для нашей экспедиции, словно добрая примета. Что ж, ангел с оливковой ветвью из меня не получился.

— Нет! — жестко заключил Амундсен. — И помните на будущее: никогда не становитесь между мной и моими врагами.

Амундсен поднялся, Мальмгрен последовал его примеру и вдруг в каком-то юношеском порыве обнял старого, одинокого, беспощадного к себе и к другим человека.

Ни один мускул не дрогнул на лице Амундсена, добрый порыв молодого ученого остался без ответа.

…Дирижабль «Италия» в полете. Командирская гондола. Мальмгрен в летном костюме у метеорологических приборов. Над картой северного полушария склонился командир «Италии» Умберто Нобиле, маленький, смуглый, с красивыми глазами и белозубой улыбкой; он прокладывает курс воздушного корабля — жирная черная линия приближается к отметке Северный полюс, У рулей управления — капитаны Мариано и Цаппи; у приборов для измерения давления — инженер Трояни, похожий на воробышка; у руля высоты — громадина механик Чечиони; над рацией склонился чернявый симпатяга Биаджи; толстый Бегоунек возится с электроскопом; высокий стройный старший лейтенант Вильери принимает из люка, ведущего в корпус дирижабля, какие-то тюки и ящики и складывает их в угол гондолы, к подножию огромного дубового креста.

— Биаджи, — слышится голос Нобиле, — передайте всему миру, что мы подходим к Северному полюсу!..

…Радиостанция Парижа:

— Отважные аэронавты «Италии» приближаются к Северному полюсу!..

Радиостанция Лондона:

— Эти смелые люди вскоре увидят ту заветную точку, что издавна привлекала к себе путешественников и ученых, романтиков и поэтов, авантюристов и честолюбцев!..

Радиостанция Рима:

— Их были сотни отважных, но лишь единицы сумели достичь полюса: адмирал Пири, Бэрд, Амундсен — Эллсуорт — Нобиле на дирижабле «Норвегия», построенном итальянским аэронавтом, и снова генерал Нобиле, наш мужественный соотечественник!..

…Огромное небо над пустынной архангельской стороной, воют волки у околицы забытого богом поселка Вознесенские Вохмы — это название можно разобрать на похилившейся фанерке, прибитой к верстовому столбу.

В домике барачного типа, в общей кухне, немолодая женщина возится с примусом, упорно не желающим разгораться. Распахивается дверьми в кухню врывается долговязый юноша с комсомольским значком на старенькой курточке. Он забыл снять радионаушники, и за ним вьется провод.

— Анна Мартыновна, ура! — ликует Шмидт. — Потрясающее сообщение: Нобиле над Северным полюсом!

— Ну и что? — занятая своим хозяйским делом, рассеянно спросила Анна Мартыновна.

— Достигли-таки! — восхищенно потирает руки Шмидт. — И подумайте: в труднейших ме-те-оро-ло-ги-ческих, — он с особым смаком выговаривает это слово, — условиях!

— А ты-то чего радуешься? — удивленно взглянула на долговязого энтузиаста Анна Мартыновна. — Тебе что за корысть?

— Да как же?.. — растерялся Шмидт. — Полюс ведь, не Сенькин бугор!.. Вы только представьте себе, Анна Мартыновна, под вами Северный полюс!.. — и он мечтательно прикрыл глаза.

…Под тяжестью массивного дубового креста согнулся генерал Нобиле. Это зрелище невольно приводит на память Голгофу: так же гнуло долу Спасителя, когда он шел в свой последний крестный путь.

— Дар его святейшества несколько обременителен, — тихо говорит Мальмгрен Бегоунеку.

— Папа Пий так и сказал с присущим ему юмором: «Учтите, генерал, крест господень — тяжкая ноша!» — шепотом отвечает Бегоунек.

При этом разговоре сын лютеранской Швеции и сын страны Яна Гуса хранят серьезное, почти благостное выражение лица, чтобы не оскорбить религиозных чувств итальянцев.

Но вот крест доставлен к двери. Старший лейтенант Вильери привязывает к нему трехцветную, как итальянский флаг, тряпку, призванную облегчить плавность спуска.

— Мы снова над Северным полюсом! — объявляет стоящий у штурвала инженер Трояни.

Нобиле дает знак своему заместителю капитану Мариано, тот распахивает дверь гондолы, и громоздкий дар Пия XI летит в белую бездну, шлейфом развевается за ним тряпка в национальных разводах.

— Да здравствует генерал Нобиле! — слышится звучный возглас.

Это крикнул горбоносый капитан Цаппи. Заиграл граммофон народную итальянскую песню «Кампано да Эстинацо». Дирижабль шел с приглушенными двигателями, и песня широко и ясно звучала над белым безмолвием. Младший лейтенант Ардуино разлил по рюмкам яичный коньяк — церемония встречи с полюсом состоялась, и все разошлись по своим делам.

— Немногие люди на земле могут похвастаться, что дважды видели полюс, — любезно сказал генералу Бегоунек.

— Во всяком случае, Рекламундсену это не удалось! — сверкнул глазами Нобиле.

— Простите, генерал, но мне бы не хотелось, чтобы в моем присутствии так говорили о капитане Амундсене, — решительно заявил Мальмгрен.

— При всем моем уважении к вам, доктор Мальмгрен, я не намерен поступаться своими чувствами, — резко сказал Нобиле. — В конце концов это он бросил перчатку!

— Порой большее мужество — не принять вызова…

— И молча сносить, когда тебя поносят перед всем миром? — горько сказал Нобиле. — Он договорился до того, что я не умею водить машину, не то чтобы дирижабль, и лишь вмешательство Рийсер-Ларсена предотвратило катастрофу. Он распространял эту клевету обо мне, создателе и командире «Норвегии»! А кем был он сам во время нашего полета к полюсу? Чем-то средним между пассажиром и балластом.

— Это была экспедиция Амундсена, — сухо сказал Мальмгрен. — Точнее, Амундсена — Эллсуорта. А мы с вами были их служащими.

— Нет, тысяча раз нет! — вскричал Нобиле. — То была экспедиция Амундсена — Эллсуорта — Нобиле! Пусть мне платили жалованье — разве в этом дело? Моя воля управляла в воздухе, а Руалу Амундсену оставалось получать почести на земле. Я никогда не устану говорить, что то была и моя экспедиция, и наш нынешний полет подтверждает мою правоту… Вся беда в том, что Амундсен не терпит равенства, — закончил он устало.

Пока шел этот разговор, из корпуса дирижабля в гондолу спускали тюки с продовольствием и снаряжением, складную палатку, рацию, аккумуляторы.

Из люка высунулась голова профессора Понтремолли.

— Скоро нас будут высаживать, генерал?

Нобиле поглядел в иллюминатор гондолы, его примеру последовал Мальмгрен и Бегоунек. Внизу все было заволочено густым, непроницаемым туманом. Трое людей понимающе-грустно переглянулись.

— Боюсь, это придется отложить до другого раза, милый Понтремолли! — сказал Нобиле. — Лед не проглядывается.

— Тогда я пошел спать, — проворчал огорченный профессор.

— Раз высадка отменяется, — сказал вахтенный офицер Мариано, — куда вести корабль?

— На юг, разумеется… — думая о своем, рассеянно отозвался генерал.

— С Северного полюса все пути ведут на юг, — улыбнулся Мариано. — Какого курса держаться?

— Двадцать пятого меридиана восточной долготы, — ответил Нобиле.

— Разве мы летим не назад в Кингс-Бей? — удивился Бегоунек и растерянным движением поправил очки.

— В Кингс-Бей, — коротко ответил Нобиле.

— Тогда это напоминает способ, каким бравый солдат Швейк пробирался к фронту.

— Вы хотите сказать, что это окольный путь? — слегка покраснел Нобиле.

Бегоунек кивнул.

— Зато он ведет через неисследованную арктическую область.

Мальмгрен, отлучавшийся к приборам, вернулся и стал прислушиваться.

— Вам двоим я могу сказать правду, — продолжал Нобиле без прежнего задора, почти печально. — Мне нужно во что бы то ни стало открыть хоть островок, хоть голую скалу, чтобы на картах появилась «земля Муссолини». Тогда я заткну рот моим врагам из министерства авиации и, может быть, организую еще одну научную экспедицию. Ведь это нас с вами интересует наука, а их только сенсация, только материал для широковещательных победных реляций.

— Генерал, — послышался голос Мариано, — туман сгущается с каждой минутой.

— На проводах антенны нарос лед. Связь потеряна, — доложил Биаджи.

— Продолжайте идти заданным курсом! — приказал Нобиле своему заместителю.

— Нас относит к юго-востоку!

— Придется отложить поиск неведомых островов до другого раза, — тихо сказал генералу Мальмгрен.

— Неужели и тут неудача? — прошептал Нобиле.

— Жизнь шестнадцати человек дороже всех «земель Муссолини», — настойчиво произнес Мальмгрен.

— Капитан Мариано, — Нобиле заставляет свой голос звучать твердо, — прямой курс на Кингс-Бей!

— Есть!

— Руль!.. Заклинило руль!.. — отчаянно закричал Трояни, стоявший у руля высоты. Маленький, худенький, он беспомощно дергал рукоять.

Старший лейтенант Вильери бросился к Трояни и сильным ударом освободил рулевое управление. Дирижабль пошел ровно.

Нобиле стал бросать на лед стеклянные шары, наполненные цветной жидкостью, чтобы определить степень сноса дирижабля. Шары при падении на паковый лед разбивались, оставляя красивые яркие пятна. И тут раздался голос Чечиони, следящего за вариометрами:

— Мы слишком тяжелы! Мы падаем полметра в секунду!

Нобиле видит, как приближается испещренный трещинами лед, и кричит:

— Балласт за борт! Выключить все моторы! Иначе мы взорвемся!

Два мотора тотчас остановились, но левый продолжал работать. Мариано высунулся из иллюминатора и крикнул Каратти:

— Выключи мотор!

Но моторист не расслышал его из-за шума.

— Сбросить гайдроп! — командует Нобиле.

Нервный и порывистый, он в эти критические, минуты отлично владеет собой, все его приказы отличаются безукоризненной точностью.

Чечиони кинулся к тросу, на котором висел гайдроп — массивная цепь, но трос заело. Бегоунек поспешил ему на помощь.

— Рубите трос! — кричит Нобиле.

Наконец-то смолк и третий мотор, но это уже не помогает. Дирижабль, задрав нос в мутной, туманной наволочи, продолжает падать. Нобиле забирает у штурвального руль высоты. При этом взгляд его падает на иллюминатор. Со страшной скоростью «Италия» несется навстречу паковому льду. Но отсюда кажется, будто тысячи ледяных кусочков с острыми иглами мчатся навстречу дирижаблю. В кабине тихо, лишь слышно, как настойчиво и хладнокровно Биаджи тюкает ключом радиотелеграфа, пытаясь пробить ставший глухим простор.

Задняя гондола ударилась о лед и отлетела прочь вместе с находившимся в ней мотористом Помеллой. Облегченная корма задралась, а нос резко наклонился, и со страшным грохотом командирская гондола разбилась о ледяной валун.

На льду осталось девять неподвижных тел. Оболочку дирижабля с уцелевшими моторными гондолами несло прочь. На мостике у левого мотора стоял, точно окаменев, красивый, рослый Ардуино. Оболочка скрылась в тумане, затем вдалеке поднялся к небу темный столб дыма…

…Над стираным бельем, над пеленками, развешанными для просушки, над темной дырой двора в бедняцком квартале Рима, над мусорной кучей и детьми, играющими в пыли, над безногим инвалидом, потягивающим «кьянти» из оплетенной бутылки, над яростной ссорой двух молодых женщин летит звонкий, радостный крик.

— Мой муж на Северном полюсе!.. Слышите, соседи?.. Джузеппе на Северном полюсе! — Это кричит молодая смазливая Анита Бучелли-Биаджи с площадки лестницы, идущей по внешней стене дома. Возле нее крутится мальчик, разительно похожий на радиста «Италии», а черная шаль Аниты прикрывает громадный живот, предвещающий Биаджи вторичное отцовство.

В ответ на крики Аниты двор, словно по мановению волшебного жезла, заполнился мужчинами и женщинами разного возраста.

— Почем знаешь, Анита?

— Прибегал синьор Паскуале из министерства авиации — мой Биаджи сам передал об этом по радио!

— А где находится Северный полюс?

— Далеко, на самом севере!

— Севернее Милана?

— Куда там! На макушке земли!

— А чего Джузеппе туда понесло?

— Их там целая компания: генерал Нобиле, синьор Мариано, Чечиони… Они должны скинуть флаг.

— Зачем?

— Тогда Северный полюс будет принадлежать Италии!

— А Биаджи дадут чин старшего сержанта! — крикнул безногий. — Анита, с тебя стаканчик вина!

— Заходите все! — расщедрилась Анита. — Не каждый день мой Биаджи летает на Северный полюс!..

…Осло. От набережной к центральной части города идет пожилой худощавый элегантный человек в темном костюме, стоячем крахмальном воротничке с загнутыми уголками, галстуке-«бабочке» и черном котелке — герой Арктики и Антарктики Руал Амундсен.

За его спиной сверкает под майским солнцем зеркало Осло, — фиорда, пестреют разноцветные нарядные суденышки: моторные, весельные, парусные лодки, катера, ботики. К торговому порту держит путь трудяга-лесовоз, весь в красном окисле, с черными от копоти трубами. Большие серые чайки залетают на городские улицы и, покружившись среди рослых плакучих берез, возвращаются в гавань.

Погруженный в думы, Амундсен идет, не замечая узнающих взглядов прохожих, переходит полные движения улицы, не оглядываясь по сторонам и словно вручая шоферам и возницам заботу о своей безопасности. Он сворачивает в тихую красивую улицу, ведущую к королевскому дворцу, и внезапно останавливается, привлеченный резким, звучным голосом аукционщика:

— Меховая малица и унты, в которых Амундсен достиг Южного полюса, — восемьсот крон!..

Амундсен со странной улыбкой входит в помещение аукциона.

— Восемьсот крон — раз, восемьсот крон — два.

— Восемьсот пятьдесят крон! — слышится из Узала.

— Восемьсот пятьдесят крон — раз, восемьсот пятьдесят крон — два…

Этот аукцион привлек большую толпу. Среди подлежащих распродаже китайских ширм, персидских ковров, старинной мебели, второсортных картин и скульптур, севрского и копенгагенского фарфора, люстр и бра с молотка пойдут вещи, принадлежавшие Руалу Амундсену: различные предметы с корабля «Мод» — от солонки до градусника, от обрывка паруса до ружья путешественника; медали всевозможных географических обществ, которых был удостоен отважный исследователь, чучела птиц и зверей, различные коллекции.

Амундсен стоит за колонной, прислушиваясь к торгам. Жители Осло, которых трудно обвинить в расточительности, сейчас не скупятся, и на жестко изрезанном морщинами лице путешественника горечь сменяется насмешливой удовлетворенностью.

— Руал, зачем вы здесь? — послышался голос, и возле Амундсена оказался крепкий, плечистый, седеющий человек с хорошим, обветренным лицом.

— Тсс! — Амундсен приложил палец к губам. — Я случайно проходил мимо. А что вы тут изволите делать, капитан Вистинг?

— Простите меня, я не мог смириться, чтобы ваши медали попали в чужие руки.

— Я не возьму их назад, зарубите себе на носу! — сверкнул глазами Амундсен, затем, смягчившись, добавил: — Довольно и того, что я занимаю чужой дом.

— Этот дом построен вами, Руал! И когда паршивец Леон пустил его с молотка, вашим друзьям ничего не оставалось, как откупить его для вас.

— Оставим брата в покое, он только довершил начатое другими.

— Оставим. Вы свободны сейчас? Хотите, поедем в Хольменколен?

— Меня ждут во дворце.

— Тогда до вечера.

Друзья обмениваются рукопожатием, и Амундсен, незамеченный, уходит…

…Королевский парк вольно распахнут во все четыре стороны. Тут нет ни ограды, ни ворот, лишь сбоку от дворца, возле маленькой караулки, имеющей чисто декоративное значение, под ленивыми взглядами нескольких зевак игрушечно-нарядный часовой выполняет изящные балетные па.

По дорожкам парка катаются на трехколесных велосипедах дети; на газоне, низко и твердо подстриженном, кто в тени рослых деревьев, кто в солнечных просветах, нежатся молодые граждане Осло, длинноногие, загорелые, мускулистые. Девушка расчесывает пышные светлые волосы, откидывая их с лица против солнца, отчего в пушистой копне вспыхивает золотое пламя. Старушка крошит хлеб на берегу маленького пруда, у ног ее вступили в яростную потасовку голуби, чайки, дикие утки.

Амундсен вежливо обходит дерущихся птиц. Прямо ему под ноги кинулась крякуша с хлебной коркой в клюве, преследуемая другими утками. Амундсен притронулся к котелку, любезно пропустил утку и двинулся дальше. Ему любы и дороги все эти малости родной жизни: суета детей, старух, птиц, весенняя томность юношей и девушек, свежесть берез и кипарисов, соседствующих лишь в Норвегии.

Он приближается к караулке. Молодой воин, выполняющий дозорный танец, узнает великого путешественника. Скованный ритуальными движениями, он платит дань уважения Амундсену, придавая особую радостную готовность своему лицу. Амундсен, угадавший душевное движение часового, приветствует его так же, как уток в парке: он притрагивается пальцами к полям котелка.

Вид этого воина настроил Амундсена на боевой лад. Он продолжает путь, напевая мелодию военного марша. Под этот марш он подымается по тронутым мохом ступенькам широкой каменной лестницы и входит во дворец. Здесь его уже ждали и сразу провели в кабинет короля.

Навстречу путешественнику подымается во весь свой двухметровый рост король Гакон. Донкихотская худоба в сочетании с непомерным ростом не лишает короля достоинства осанки, изящества суховато-четких движений.

— Рад видеть вас, капитан Амундсен! — говорит король с тем характерным датским акцентом, от которого он не мог избавиться до конца жизни.

— Ваше величество, я отнюдь не претендую на этот высокий чин! — с улыбкой сказал Амундсен.

Король сделал удивленное лицо.

— Это не по-норвежски! У нас каждый человек, проплывший хотя бы от Осло до Ставангера, требует, чтоб его величали капитаном. А вы, насколько мне известно, плавали несколько дальше.

— Когда я слышу обращение «капитан», мне хочется отрывать билеты и дергать веревку звонка.

— Что так?

— Я подолгу жил в Америке. Там все кондуктора «капитаны».

Король засмеялся.

— Продолжим партию, Руал? — он кивнул на шахматный столик.

В кабинет вбежал красивый пятнистый дог и, как старого друга, приветствовал Амундсена, грациозно подымаясь на задние лапы, чтобы лизнуть гостя в лицо.

Король и Амундсен садятся за шахматы.

— Как вы расцениваете успехи «Италии?» — спросил король.

— Я молю бога, чтоб он даровал ее экипажу благополучное возвращение, — чопорно произнес Амундсен.

— Самое трудное осталось позади, — заметил король.

— Нет, ваше величество! — со сдержанной страстью произнес Амундсен. — Это пагубное заблуждение, разделяемое, к несчастью, многими. Самое трудное — это вернуться. Я не был бы Амундсеном, если б не думал прежде всего о возвращении. Сколько раз ничтожная мелочь — забытая впопыхах коробка спичек или щепотка соли, отсутствие запасной пары сапог — приводила людей к гибели.

— Нобиле прошел вашу школу.

— Он не прошел никакой школы! — резко произнес Амундсен. — Эгоцентрик до мозга костей, он не способен усваивать чужой опыт.

— Мне кажется, вы несправедливы к вашему бывшему спутнику. И знаете, Руал, эти ожесточенные нападки на него огорчают ваших почитателей.

— Простите, ваше величество, я не признаю компромиссов в отношениях с людьми.

— Оставим это… Вы позволите — один интимный вопрос?

— Сколько угодно, мне нечего скрывать.

— Почему вы так одиноки?.. Почему у вас нет жены, детей?

— Сейчас слишком поздно думать об этом.

— Да вы стоите любого юноши!.. Ну, а прежде?

— Прежде было слишком рано…

— Между «слишком рано» и «слишком поздно» люди успевают обзавестись семьей.

— А я в эту пору, ваше величество, обручился со льдом. От этого союза детей не бывает. И пока другие создавали себе подобных, я, единственный на земле, осуществил полный арктический цикл. Я водрузил норвежский флаг на обоих полюсах, — продолжал он с волнением и гордостью, — пронес его северо-западным и северо-восточным Великими морскими проходами…

— Да, вы сделали более чем достаточно для славы Норвегии и славы века! Вы, как никто другой, заслужили отдых! — с жаром сказал Гакон.

— Я не совсем понимаю…

— До нас дошли слухи, что вы снова распродаетесь, стало быть, готовитесь к новой экспедиции?

— О нет! — с горечью сказал Амундсен. — На этот раз речь идет лишь о выплате старых долгов. Я все еще не могу расплатиться за Северный полюс. Только не думайте, что я жалуюсь, ваше величество, я объясняю…

— Благодарю вас за откровенность. Тем проще окажется наш разговор. Вы хорошо знаете, Руал, что я самый бессильный монарх в Европе. Стортинг оставил мне лишь одну обязанность — представительство и одно право — бесплатный проезд в трамвае. Но при всей своей строптивости, упрямстве и скупости стортинг не откажет в обеспечении национального героя Норвегии. Вы должны жить в своем доме, в достатке и душевном покое. Но стортингу необходима уверенность, что деньги налогоплательщиков пойдут по прямому назначению, а не на новые рискованные предприятия.

— Что я могу сказать? — грустно начал Амундсен. — Состоятельным человеком вступил я в жизнь, бедняком приближаюсь к ее концу. Нет, я хотел бы стать бедняком, потому что я нищий. Путешествия разорили меня. Сейчас в мире все открыто, и мне, в сущности, нечего делать на этом свете, кроме одного: расплатиться с кредиторами. Я не хочу предстать пред лицом господа бога несостоятельным должником. Благодарю вас за великодушное предложение. Если уж Нобиле способен летать к полюсу, значит героическая пора в исследовании Арктики миновала.

— Счастлив, что вы идете мне навстречу, Руал. Я буду считать мое скромное царствование удавшимся, если у вас будет покойная, величавая старость, чуждая суете повседневных забот.

Открылась дверь, и к королю с пакетом в руках скользнул бесшумный секретарь. Гакон взял бумаги, быстро проглядел их и нахмурился.

— К сожалению, вы оказались слишком хорошим пророком, — сказал он Амундсену. — Дирижабль «Италия» пропал без вести.

— Я надеюсь на лучшее, — холодно произнес Амундсен, — это просто рекламный трюк.

— Увы, это правда, — вежливым голосом сказал секретарь.

— Жаль, там на борту есть человек, из которого мог бы выйти толк…

…Чуть пошатываясь, Биаджи подошел к мотористу Помелле, неподвижно сидящему на льдине, и тронул его за плечо.

— Рад за тебя, старик. А мы-то уж думали, ты отдал концы.

Помелла не отозвался, продолжая так же отсутствующе вглядываться в какую-то ему лишь зримую даль.

— Помелла!.. Помелла!.. Не валяй дурака! — Биаджи легонько шлепнул его по щеке, и моторист, словно кукла, свалился на бок.

— Он мертв! — закричал Биаджи. — Помелла мертв!..

Но, еще не оправившись от шока, люди никак не отозвались на его крик. И Бильери, и Трояни, и Чечиони лишь глянули в сторону Биаджи и продолжали заниматься своим делом. Бильери тащил мешок с провизией, выпавший из гондолы дирижабля; Трояни возился с рацией: коротковолновый передатчик и аккумуляторы тоже благополучно «приледнились»; Чечиони, примостившись на валуне, упаковывал сломанную ногу в самодельные лубки.

Лишь раненый Нобиле, которого Мариано, и Бегоунек перетаскивали в красную палатку, сказал хрипло:

— Что-то случилось с Помеллой… Помогите сперва ему.

— Он уже не нуждается в помощи, — ответил Мариано.

— Тогда предайте тело земле.

— Льду, хотите вы сказать…

И тут Нобиле увидел свою собачку, фокстерьера Титину, живую и невредимую.

— Титина!.. Титина!.. — позвал он слабым голосом. — Пойди сюда, моя собачка!.. Моя маскотта!..

Но, странно поджав хвост и прижав уши, собачка поползла прочь от хозяина. «Маскотта» (талисман аэронавта) чуралась его рук. Нобиле закрыл глаза.

Его внесли в палатку, осторожно опустили на брезент. Мариано сразу вышел, Бегоунек чуть замешкался.

— Вам что-нибудь нужно, генерал? — спросил он сочувственно.

Нобиле едва приметно повел головой: нет. Бегоунек последовал за Мариано.

— Титина! — прошептал Нобиле. Он попытался приподняться, но боль в поврежденной руке, сломанной ноге и смятой грудной клетке опрокинула его навзничь.

В палатку вошел бледный, ни кровинки в лице, Финн Мальмгрен, вывихнутая рука беспомощно повисла вдоль левой, отбитой при падении половины тела.

— Благодарю вас за путешествие, генерал. Я ухожу под воду, — сказал он без всякой рисовки, а равно и без упрека.

— Вы с ума сошли! — хрипло произнес Нобиле.

— Арктика не любит слабых, — непонятная, будто издалека, улыбка непроизвольно подергивает уголки бледных губ Мальмгрена. — Я знал, что рано или поздно так будет, и был готов к этому.

— Сядьте, Мальмгрен, и объясните, что все это значит. Откуда у вас, спутника Амундсена, такая чисто женская слабость?

— Все очень просто, генерал, — спокойно сказал Мальмгрен. — Я не имел права на Арктику: у меня слабые легкие и больное сердце. Но я не мог жить без севера. И я сказал себе: когда-нибудь жалкий организм подведет тебя, но ты не станешь обузой для спутников, ты уйдешь.

— Мне хуже, чем вам, поверьте, Мальмгрен, — глухо заговорил Нобиле. — Но я буду держаться до конца… Вы здесь нужнее меня, нужнее любого, вы единственный опытный полярник среди нас.

— Какая от меня польза?.. — Мальмгрен приподнял руку, отпустил, рука плетью упала вниз.

Трудно сказать, чем кончился бы их разговор, но тут снаружи послышался восторженный голос Биаджи:

— Она дышит!.. Богом клянусь — дышит!..

Откинулась брезентовая дверца палатки, показалось раскрасневшееся лицо Мариано.

— Мой генерал, рация работает!

— Помогите мне встать, — попросил Нобиле.

Мариано с помощью Мальмгрена подхватил генерала и потащил его наружу.

Вокруг рации, над которой хлопочет радостно возбужденный Биаджи, собираются потерпевшие. Подошел Вильери и Бегоунек, скинув на лед тюки с провизией, подполз на руках сильный, рослый Чечиони, волоча толстую ногу в лубках. Подошел с самодельным ломом в руках Цапни. Мальмгрен и Мариано принесли генерала Нобиле. Лишь Помелла все так же сидел на ледяном валуне, ожидая погребения.

— Сомневаюсь, чтоб эта жалкая коробочка принесла нам спасение, — нервно дергая худой шеей, сказал инженер Трояни.

— Ваш скептицизм едва ли уместен, — возразил Нобиле. — «Читта ди Милано» для того и стоит в Кингс-Бее, чтобы поддерживать с нами постоянную связь.

Биаджи произвел настройку. Желая проверить работу рации, он включил прием. В мертвой тиши слышно, как в наушниках возник слабый треск, усилился, сменился ровным шумом, затем в мерном дыхании воздушного океана возникла музыка: увертюра из «Севильского цирюльника». Оркестр сменился рыдающим голосом не то Федры, не то Андромахи, мгновенно исчезнувшим в джазовой песенке: «Вас махст ду мит дем кни, либер Ганс?», и тут молодая Страна Советов заявила о себе отчетливым голосом диктора, передающего материалы для газет: «О-сва-и-ва-я все большие пло-ща-ди, мы стре-ми-тель-но…»

— Нельзя сказать, что мир сильно обеспокоен нашей судьбой, — снова заметил Трояни.

Биаджи убрал прием и заработал телеграфным ключом. Тоненький лучик протянулся в безбрежность мирового пространства и забегал там, силясь найти защиту и помощь:

— Спасите наши души! «Италия», Нобиле. Спасите наши души!..

…Кингс-Бей. Радиорубка на борту «Читта ди Милано» — плавучей базы «Италии». С палубы доносятся звуки гитары. Молоденький матросик канючит, чтобы радист передал радиотелеграмму его невесте: — Дорогой друг, всего несколько слов: люблю, скучаю, твой навеки, Луччино.

— Черт бы вас всех побрал! — ругается радист. — У каждого невеста или кузина, жена или старая мама. Я всю смену выстукиваю ваши дурацкие послания и даже не пытаюсь найти несчастного Биаджи.

Тем не менее он с раздраженным видом выполняет просьбу матроса.

— Как звать твою лохмушку?.

— Пьеретта, — медово отвечает тот…

Меж тем вечерняя сиеста все громче заявляет о себе на корабле. Группа моряков и новобранцев, проходящих здесь обязательную, воинскую службу, окружила поющего матросика. Он поет под гитару милую всем итальянцам песню о ласковом итальянском солнышке, которого так не хватает в Кинге-Бее, о ласковой итальянской девушке, которой не хватает еще сильнее этим молодым горячим парням.

— Говорит «Читта ди Милано»! Говорит «Читта ди Милано»! — бормочет радист. — Перехожу на прием… Перехожу на прием!.. — И тут проникшая в радиорубку песня ударила ему в самое сердце.

Отложив наушники, радист покинул радиорубку и присоединился к поющим. А из своей капитанской каюты с рюмкой золотистого коньяка в руке вышел тучный, веселый, сентиментальный и жестокий капитан Джузеппе Романья ди Манойя, чем-то неуловимо похожий на Муссолини, и тоже стал слушать песню, потягивая коньяк.

Романья свободной рукой оперся о плечо радиста. Тот вздрогнул и хотел вернуться в рубку, но Романья удержал его.

— Куда ты, амиго?.. Наши бедные друзья с «Италии» уж не нуждаются в нас…

исходит сладостью и печалью певец.

подхватывают матросы и новобранцы, радист и сам растроганный до слез капитан Романья.

Пустует радиорубка корабля. Над льдами и туманами несется крик о помощи, к «Читтади Милане» взывают гибнущие люди, но призыв их остается без ответа. Сигнал «SOS» не может пробиться сквозь песню, которую некогда так сладко пел сам великий Карузо.

Биаджи выпустил телеграфный ключ и закрыл лицо руками.

Вдруг раздается шум, писк и проникновенно звучит голос диктора: «Чтобы не допустить повышения цен на овощном и фруктовом рынке, французское правительство решило снизить пошлину на ввоз».

Очнулся от полузабытья капитан Цаппи. С каким-то звериным воем заметался он по льдине. Арктический кризис неизбежен, рано ли, поздно человек, стремящийся проникнуть в тысячелетние тайны севера, переживает его, иногда бурно, иногда тихо, в душевной депрессии. У Цаппи, человека безмерно жадного к жизни, темпераментного и лишенного сдерживающих центров, этот кризис наступил раньше, чем у других, и вылился в нервную бурю.

Мариано кинулся к нему, обнял, прижал к себе. Что касается остальных, то, подавленные неудачей с рацией, они даже внимания не обратили на поведение Цаппи. Каждый оставался в той позе, в какой застал его последний щелчок ключа Биаджи.

— Мы должны уйти, Мариано, — бормотал Цаппи, порывисто цепляясь за одежду друга. — Мы должны добраться до Большой земли, иначе мы погибнем, все погибнем!..

Мариано, видимо, умеет ценить дружбу. Большой, сильный, волевой человек, он утешает Цаппи почти с женской нежностью, гладит по голове.

— Успокойся, Филиппо, нас не оставят в беде. Рано или поздно мы свяжемся с «Читта ди Милано», за нами пришлют самолеты, и мы снова увидим Италию и наших близких.

Цаппи затихает.

Биаджи первым преодолел оцепенение. Он провел рукой по глазам, будто снял незримую паутинку, и вновь заработал ключом, бормоча сквозь стиснутые зубы:

— Спасите наши души!.. «Италия», Нобиле. Спасите наши души!..

Так началась легендарная полуторамесячная бессменная радиовахта…

…В узком пространстве красной палатки вповал спят люди. Спят тяжело, неудобно, мешая друг другу, что-то бормоча сквозь сон, то жалобно, то испуганно вскрикивая, издавая болезненные стоны. И даже Титине, примостившейся на голове Бегоунека, вернее на его меховой шапке, снятся тревожные собачьи сны — она вздрагивает, сучит лапами, тоненько поскуливает.

Ворочается капитан Цаппи. Его жизнелюбивая и агрессивная натура не может мириться с теснотой. Вот он, не просыпаясь, отстранил голову лежащего рядом Мариано, подвинул легкого Трояни, больно оттолкнул сломанную ногу Чечиони. Тот нехорошо застонал сквозь сон. Цаппи отвоевал себе свободное жизненное пространство. Но тут снаружи донесся характерный тюкающий звук, и Цаппи, мгновенно проснувшись, вылез из палатки.

Трудолюбивый Биаджи продолжал сражаться с молчанием вселенной.

— Ну что? — спросил Цаппи и, полуотвернувшись, стал мочиться на лед.

— Все то же… — покачал головой Биаджи.

— Встать, когда говоришь с офицером! — рявкнул Цаппи.

Скрывая усмешку, Биаджи отложил наушники и поднялся.

— Связи нет, господин капитан ди корветто! — доложил он, комически вытянувшись.

Цаппи удовлетворенно поглядел на желтую дыру, которую он прожег в сухой корке снега, и по-прежнему раздраженно сказал:

— Чему тебя учили?.. Дай сюда!.. — он схватил наушники и занял место Биаджи.

Даже тишина, простершаяся вокруг красной палатки, глухая, плотная тишина, словно ватой забившая пространство между серыми облаками и льдом, была как-то озвучена по сравнению с тем зловещим безмолвием, в которое погрузился капитан ди корветто, когда надел наушники. Не стало ни шороха тающих льдинок, ни близкого дыхания Биаджи, ни сонных шумов внутри палатки, ни тайных звуков скрытого движения ледяных полей. Пустота… Безнадёжная, мертвая пустота!..

Кровь отлила от массивного лица Цаппи, он громко, грубо выругался и сорвал наушники с головы.

Из палатки на крик вышел Мариано. Цаппи кинулся к нему, схватил за руки и повлек в сторону, за ледяные валуны. Биаджи поглядел вслед офицерам, вздохнул, надел наушники и вновь трудолюбиво заработал ключом.

— Ты знаешь меня, — взволнованно говорил Цаппи своему другу, — я не трус. Но это пассивное ожидание невыносимо! Я чувствую, что схожу с ума!

Мариано молчит, потупив голову.

— Вспомни, ты обещал моим родителям: Филиппо вернется… Вернется живым и невредимым… Ты обманул их!..

— Но что я могу сделать? — беспомощно произнес Мариано.

— Все! Генерал тоже ранен. Ты его заместитель. Возьми на себя ответственность. Скажи: мы не бараны на бойне, чтобы покорно ждать смерти. Мы должны бороться за нашу жизнь…

— Но как?.. Как?..

— Попробуем достичь Большой земли. Пусть Биаджи продолжает вопить о помощи, мы не имеем права полагаться на других. Мы должны действовать. Самое страшное — пассивность, это уже смерть. Бог не для того чудом сохранил нас…

— А как быть с ранеными? — перебил Мариано.

— Не знаю, Адальберто! Пусть ковыляют, пусть ползут следом за нами или пусть остаются и ждут, когда мы пришлем подмогу… — Цаппи вдруг замолчал, вглядываясь в даль. — Что это?.. Смотри, смотри, Мариано!.. — закричал он не своим голосом.

На горизонте, в бесконечной дали, туманно, неясно, будто во сне, вырисовывается берег…

…«Читта ди Милано». Радиорубка. Белокурый и симпатичный радист Педретти взволнованно убеждает начальника радиорубки Баккарини:

— Уверяю вас, это Биаджи! Я узнал его почерк!

— Вот что значит злоупотреблять «кьянти»! — зевая, говорит начальник. — Оно вовсе не такое уж безобидное, наше доброе итальянское винцо!

— Я не пил ни капли. Вчера я тоже был на вахте. Я узнал Биаджи. У каждого из нас есть свои приметы, по которым мы безошибочно узнаем друг друга.

— Тогда ты просто переутомился. Тебе надо отдохнуть.

— Я прошу вас доложить капитану…

— Не учи меня! Стану я тревожить капитана Романью из-за твоих дурацких выдумок!

— Неужели вам не жалко нашего друга Биаджи?

— Знаешь, что сказал капитан Романья ди Манойя? Он сказал: во время катастрофы Биаджи высунул голову в иллюминатор и был убит на месте.

— А он-то почем знает? — потрясенно спросил Педретти.

Начальник одарил его долгим, утомительным взглядом.

— Биаджи не такой парень, чтобы уцелеть, когда гибнут товарищи.

— Но почему капитан решил…

— Ты мне надоел! — перебил радиста Баккарини. — Если тебе еще раз померещится почерк Биаджи, скажи, чтоб он назвал номер своего военного билета… — И, довольный собой, начальник радиослужбы покинул рубку.

…На льдине изобретательный Чечиони с помощью Бегоунека мастерит сани из дюралевого каркаса гондолы. Сейчас он привязывает к полым трубкам каркаса железные листы, сделанные из канистр.

— Бегоунек, — просит Чечиони, — дайте еще проволоки.

Бегоунек выполняет, его просьбу. Чечиони крепче привязывает листы.

— Отличные сани! — радуется механик. — На них хоть снова на полюс! Надо доложить генералу, что транспорт готов.

— Я бы сперва убедился в их прочности, — посоветовал Бегоунек.

— Ох уж эти ученые! Вечно во всем сомневаются!

Чечиони чуть привстал и всей тяжестью рухнул в сани. Послышался треск, и механик оказался на снегу, вокруг валялись обломки саней.

— Нечего себя обманывать! — грустно сказал Бегоунек. — Затея с санями — просто ребячество!

— Тогда нам придется разделиться, — сказал подошедший Мариано. — Одна группа пойдет вперед за помощью, другая останется с ранеными.

— Это безумие! — вскричал генерал Нобиле. Откинув дверцу палатки, он наполовину высунулся наружу. — Разделение экспедиции — гибель. Всякий раз, когда так делали, погибал один или оба отряда.

— А вы знаете какой-нибудь иной путь к спасению? — холодно спросил Мариано.

— Вы хотите бросить нас с генералом! — на истерической ноте заговорил рослый механик.

— Если так, — порывисто вскричал Нобиле, — то уходите! Я никого не держу. Пусть каждый поступает по своей совести!

— Не хочу подыхать как собака! — закричал Чечиони, поддаваясь тому мгновенному безумию, которым север рано или поздно поражает почти каждого из своих непрошеных гостей. — Только подлецы бросают раненых! Запретите им уходить, генерал! Дезертиров расстреливают на месте! К стенке их, к стенке!..

— Успокойтесь, Чечиони, вас не бросят, — мягко и серьезно сказал Бегоунек. — Я, например, остаюсь.

— Я тоже остаюсь с генералом, — сквозь зубы проговорил Вильери.

— А для меня нет выбора, я слишком плохой ходок, — по-птичьи двигая шеей, сказал инженер Трояни.

— Ну что? — обратился Нобиле к Мариано. — Вы снимаете ваше предложение, капитан? Или пойдете вдвоем с Цаппи? Два таких опытных полярника, чувствующих себя в царстве льда как на виа Корсо!..

— С нами пойдет доктор Мальмгрен, он весьма опытный полярник, — последовал ошеломляющий ответ.

— Как, и вы, Мальмгрен? — это прозвучало почти как знаменитое: «И ты, Брут?»

Мальмгрен наклонил голову.

— Можно вас на два слова, доктор? — тихо сказал Нобиле.

Мальмгрен подошел к генералу, остальные из деликатности отвернулись.

— Это что — новый способ самоубийства? У вас же нет сил.

— У меня хватит сил дойти до берега, — спокойно возразил Мальмгрен. — Мне гораздо лучше, я почти владею рукой.

— Поклянитесь, Мальмгрен, что с вашей стороны это не просто самопожертвование.

— Я не суеверен, генерал, и не придаю значения клятвам. Могу лишь повторить: я иду, потому что в походе буду нужнее, чем здесь, потому что верю в свои силы…

Суматоха, возникшая в лагере, помешала Нобиле докончить разговор с Мальмгреном. Сперва мимо них в палатку кинулся Вильери, за ним Мариано. Оба выскочили с ружьями в руках и куда-то понеслись.

— Медведь!.. Медведь!.. — звучат возбужденные голоса.

— Он пытался опрокинуть антенну! — слышится голос Биаджи.

Затем раздаются ружейные выстрелы, глухой рев, и теперь уже виден белый медведь, спокойно уходящий прочь от лагеря. Снова выстрелы, посвист пуль, ледяные брызги вокруг медведя…

…А Мальмгрен словно не замечает всей этой суматохи. Взгляд его далек и странно сосредоточен, будто ему зримы сейчас иные пределы. Да так оно и есть: он видит Упсалу, старые, высокие деревья, над вершинами которых кружатся горластые галки, башню кафедрального собора с часами, как доброе лицо друга, а внизу маленькую девичью фигурку в белом платье. Девушка идет мимо деревьев, Из тени в солнечный просвет, и снова в тень, и снова в просвет.

— Анна! — негромко окликнул ее стоящий у ледяного валуна Мальмгрен.

Девушка остановилась, как раз на границе тени и света, и обернула к своему суженому лицо, полное заботы и тревоги.

— Анна, прости меня. Я не могу поступить иначе. Я должен сопровождать этих людей, ведь они не знают, что такое север. Если я пройду хоть часть пути, то все равно принесу пользу, если останусь здесь, буду лишь обузой для товарищей. Пойми, Анна, что при всей моей любви к тебе, я не могу иначе…

Он замолчал, а в глазах Анны Норденшельд зажглась та боль, которую она пронесла через всю жизнь.

— Ах бестия, ушел!.. — голос генерала вернул Мальмгрена к действительности.

Он увидел медведя, не спеша ковыляющего прочь от лагеря, кинулся в палатку, схватил кольт и двинулся наперерез зверю.

И Нобиле и его спутники видели опасное состязание щуплого человека, плохо владеющего одной рукой, с громадным зверем в бело-желтой шубе. Медведь, поначалу не столько обозленный, сколько безмерно удивленный выстрелами, криками, всей неумелой охотничьей кутерьмой, теперь понял, что неведомые существа, проникшие в его обиталище, несут с собой злое, гибельное. Его не задело, лишь слегка опалило выстрелами, но, свирепый по природе, он был в ярости. И все же сперва он не принял вызова и стал уходить от Мальмгрена, покачивая мохнатым задом. Швед гнался за ним, перепрыгивая через валуны, карабкаясь на ледяные кручи и соскальзывая вниз, быстрый, легкий, изящный. Подойдя к медведю на выстрел, он вскинул кольт и старательно прицелился. Пуля угодила в толстый загорбок. Словно поняв, что бегством не спасешься, медведь повернулся и пошел на Мальмгрена, Тот ждал его, переложив револьвер в больную руку, чтобы дать отдохнуть рабочей руке.

Приблизившись метров на десять, медведь заревел, поднялся на задние лапы и горой вырос над охотником.

— Стреляйте!. Стреляйте!.. Черт вас побери! — не выдержав, закричали в голос Нобиле и Мариано.

Вильери вскинул ружье. Бегоунек вовремя отвел ствол, выстрел старшего лейтенанта мог поразить скорее охотника, нежели зверя.

Медведь подходил все ближе. Когда он оказался в трех-четырех шагах, Мальмгрен хладнокровно переложил кольт в здоровую руку и, почти не целясь, послал пулю ему в голову.

Медведь зашатался и рухнул к ногам охотника. К убитому зверю сразу устремились люди.

Мальмгрен подошел к Нобиле.

— Вы убедились, что я в неплохой форме, генерал?

— Я полагаю, теперь вы сможете уделить нам немного продовольствия? — сказал Мариано. — У вас не будет недостатка в пище. — Он кивнул на гигантскую тушу.

— Это судьба, — тихо сказал Нобиле и отвернулся.

Подошел Биаджи, туго подпоясанный, за плечами мешочек, в руках металлическая трубка на манер альпенштока.

— Куда вы собрались, Биаджи? — спросил Вильери. — Лучше помогите освежевать медведя.

— Я ухожу с господами офицерами, — с несвойственным ему вызовом ответил Биаджи.

— Вас никто не отпускал, Биаджи, — заметил Вильери.

— Старший офицер, синьор Мариано, хотел взять меня с собой.

— Старший офицер — генерал, он остается.

— Генерал сказал: пусть все поступают как хотят! — все более возбужденно говорит Биаджи: видимо, пришла его очередь сорваться. — Он тоже ушел бы, да ходить не может. Если старшие офицеры бросают лагерь, чего спрашивать с простого сержанта? У меня дома жена на сносях, маленький сын, я не хочу, чтобы они оказались на паперти! — по загорелому лицу Биаджи катятся слезы.

— Без рации нам капут, — побледнев, сказал Чечиони.

— Тогда я останусь, — громко сказал Мальмгрен. — Я не могу брать с собой человека, с которым остающиеся связывают надежды на спасение.

Биаджи поглядел на Мальмгрена, утер слезы, высморкался и, ни слова не сказав, отшвырнул альпеншток, скинул с плеч мешочек и пошел к рации.

С тремя туго набитыми мешками подошел Цаппи. Он не терял времени даром и собрал в поход всех троих. Увидев, что Биаджи остается, он сказал сочувственно и бестактно:

— Ей-богу, жаль Биаджи, такой здоровый и умный парень!..

— Помолчите, Филиппо, — сухо сказал Мариано.

Мариано и Цаппи надели заплечные мешки. Когда же навесили мешок Мальмгрену, он, не выдержав тяжести, упал на больную руку.

— Тут больше двадцати килограммов, — скрывая боль, оправдывался он. — Надо было предупредить…

Мариано молча переложил часть груза в свой рюкзак, и, скупо попрощавшись с остающимися, группа тронулась в путь.

Нобиле поглядел на печально ссутулившегося у рации Биаджи и позвал его слабым голосом:

— Биаджи!.. Сержант Биаджи, подойдите сюда!..

Биаджи подошел.

— Биаджи, как только вы свяжетесь с «Читта ди Милано» или с любой радиостанцией, вам будет вручена премия.

Открытое лицо Биаджи осветилось наивной, доверчивой улыбкой.

— А какая премия, мой генерал?

— Секрет. Но премия замечательная. — И Нобиле добавил с шутливой значительностью: — Из резерва главного командования.

— Биаджи покрутил головой и весело направился к рации.

Приникнув к биноклю, Вильери страстно следит за уходящими товарищами. В окулярах до сих пор отчетливо видны их фигуры и как одолевают они ледяные нагромождения, обходят полыньи; видно, как легко, бодро идут Мариано и Цаппи, как тяжело ковыляет за ними Мальмгрен. Вот он оступился, упал, Мариано помог ему подняться. Они идут дальше и дальше, их фигуры все уменьшаются, становятся черными точками на белизне снега и, наконец, вовсе исчезают из виду…

…Мощнейшие радиостанции мира обыскивают эфир в надежде поймать сигналы «Италии».

Сидят ночами у своих приемников коротковолновики Германии, США, Италии, Франции, Швеции, Норвегии, Англии, Канады, Японии, Советского Союза. Одни сидят у сильных, совершенных по тем временам установок, другие — у трогательных самоделок. В их лице все человечество стало на радиовахту спасения…

…Мелкий дождик уныло барабанит в окна невзрачных домишек поселка Вознесенские Вохмы, затерявшегося посреди лесов Архангельской губернии. Время позднее, но белая ночь осеняет этот северный край, и потому над лесами его и мшарниками, озерами и болотами, над тесовыми крышами изб брезжит прозрачный сумрак.

Над своим жалким, собранным с миру по нитке приемником склонился белокурый юноша, комсомолец Шмидт. Приемник хрипит. Шмидт ищет на столе среди всевозможных шурупов, проводов, болтов, гаек, старых радиоламп, инструментов, но не находит нужной ему детали. Он встает, костлявый, по-щенячьи неуклюжий, идет в общую кухню.

Шмидт шарит по столам, находит ежик, каким прочищают примусы, и хочет выдернуть из него несколько проволочек. Но тут в кухню, словно почуяв недоброе, врывается разгневанная хозяйка ежика.

— Ложи назад! — кричит она с порога. — Ишь, моду взял чужие ежики хватать!

— Да, Анна Мартыновна, мне только проволочку…

— Проволочку!.. Я, может, за этим ежиком в Архангельск ездила!..

— Я вам достану другой… право дело, достану!.. — лепечет Шмидт.

— Да у нас в Вохме их днем с огнем не найдешь!.. — гремит Анна Мартыновна.

На шум в кухню вышли соседи. Все осуждающе глядят на злоумышленника. Совсем затравленный, Шмидт, бормоча извинения, пытается улизнуть в свою комнату. Анна Мартыновна видит дыры на локтях его старенькой курточки, завитки давно не стриженных волос на тонкой юношеской шее, и ей становится жаль бедного энтузиаста.

— Постой! — сказала она властно. — Зачем тебе ежик?

— Для приемника… Барахлит приемник-то… Я ж, Анна Мартыновна, все Нобиле ищу…

— Ишь ты! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Да ведь погиб он, твой Нобиль-то!..

— Это еще неизвестно, Мартыновна, — вмешалась соседка. — Может, он где на льдине плавает.

— Вот, вот! — обрадовался неожиданной поддержке Шмидт. — А у них рация должна быть. Знать бы только, где они находятся, их бы сразу спасли.

— Ну, если без моего ежика Нобиля спасти никак невозможно, тогда бери, — великодушно разрешила Анна Мартыновна, и осчастливленный Шмидт побежал к своей рации.

— Совсем повредился малый, — заметила соседка.

— Неужто лучше было бы, кабы он водку дул да в карты жарился? — возразила Анна Мартыновна.

— Да это верно. Смирный немчик, только блажной. Бывает, всю ночь радио гоняет, уснуть не дает.

Из комнаты Шмидта доносятся различные звуки: то щелканье ключа, то шумы вселенной: музыка, голоса, хаотичный рев, то печальное, нежное пиликанье чьих-то позывных, и снова музыка…

— Иной раз он красивое ловит: оперу или там балет, а бывает, все тюк да тюк, стучит, как дятел, аж голова трещит.

Распахивается дверь, на пороге потрясенный и бледный радиолюбитель.

— Поймал!.. — говорит он заплетающимся языком. — «Италия»… Нобиле… Спасите наши души.

Он проходит мимо соседок, толкает дверь на улицу, в лицо ему ударяет ветер с дождем.

— Куда ты, непутевый? — кричит Анна Мартыновна. — Хоть бы плащ надел!

Но Шмидт не слышит. Анна Мартыновна берет в руки ежик и почтительно разглядывает.

— Ну, надо!.. На вид — тьфу, а поди ж!.. — непонятно только — относится это к Шмидту или к ежику.

…Местное почтовое отделение. Завитая барашком девица возвращает Шмидту составленную им телеграмму.

— Не приму.

— То есть как это?..

— Да вы что — смеетесь надо мной? — обиженно говорит девица. — Ишь чего придумал: «Москва, Кремль, Уншлихту»!

— А чего ж тут такого? — возмутился Шмидт. — Уншлихт — председатель комиссии по спасению Нобиле…

— Думаете, мы такая серость — газет не читаем?.. Да кто поверит, что вы Нобиле нашли! Лучшие специалисты стараются — и все даром…

— А я вот поймал!.. Ей-богу, поймал!.. Честное комсомольское. Вот вам крест!.. — Шмидт опускается на колени. — Прими телеграмму, девушка, будь матерью!..

— Когда пьешь, надо закусывать, — посоветовала девица.

— Ну ладно! — Шмидт вскочил. — Вы за это ответите! Там люди гибнут, а вы… вы!..

— Постойте! — девица протянула руку к телефону, крутнула ручку. — Город!.. Город!.. — заголосила она с той характерной, противной интонацией, что почему-то считается обязательной у телефонисток для междугородных переговоров. — Город! Вознесенские Вохмы на проводе… Тут у нас любитель один требует, чтобы приняли телеграмму для товарища Уншлихта… Говорит, он Нобиле поймал… Что-о?.. Принять?.. Слушаю!..

…Газеты на русском, немецком, английском, французском, шведском, норвежском языках, и всюду на первой полосе крупным шрифтом помещены сенсационные сообщения о том, что молодой советский радиолюбитель поймал сигналы «Италии», и портрет Шмидта. Так выплыли из небытия забытые богом Вознесенские Вохмы, так стал, пусть ненадолго, знаменит скромный радиолюбитель комсомолец Шмидт…

…По набережной Осло идут трое: высокий, почти двухметрового роста, крепкий и гибкий, как сталь, легкий, как дух воздуха, Фритьоф Нансен, могучий, словно викинг из норвежских саг, герой и красавец Рийсер-Ларсен, курчавый, похожий на оперного тенора итальянский посол.

— Господин Нансен, — вкрадчиво говорит посол, — итальянское правительство настаивает на своей просьбе, чтобы спасательными работами руководил Рийсер-Ларсен.

— Есть более достойные кандидаты, — проворчал летчик.

— Вы отказываетесь? — вскинул голубые глаза Нансен.

— Когда речь идет о спасении людей, я не могу отказываться. Но свое мнение я высказал! — раздраженно сказал Рийсер-Ларсен.

Они подошли к стоящей у причала парусной шхуне.

— Мои друзья по комитету спасения, господин посол, — любезно обратился Нансен к курчавому господину, — лучше чувствуют себя на воде, под парусами, чем в душном кабинете, поэтому я позволил себе собрать комитет в несколько необычных условиях.

Посол улыбнулся, поклонился и шаткой, неуверенной походкой направился по сходням на корабль.

— Я думаю, вы обойдетесь без меня, капитан, — грубовато-уважительно обратился к Нансену летчик.

— Вас разозлил этот господинчик?

— По чести — да! А кроме того, у меня назначено свидание.

Они обменялись рукопожатием, и Нансен лишь ему свойственной, летящей поступью поднялся на корабль.

Здесь собрались люди, открывшие новую эру в изучении Арктики.

— Знакомьтесь, господин посол, — представляет Нансен. — Отто Свердруп… Гаральд Свердруп… Капитан Вистинг… Руал Амундсен…

При последнем имени приторно-вежливая улыбка погасла на лице посла, он чопорно, чуть вкось наклонил курчавую голову.

Амундсен ответил холодным поклоном и отошел в тень.

— Господин посол! Дорогие Друзья! — церемонно начал Нансен и тут же заговорил живо, непосредственно: — Хорошие новости, черт побери! Нас становится все больше. В поиски включились русские и уже отправили три ледокольных парохода: «Малыгин», «Ермак» и «Персей». На борту «Малыгина» полярный ас Бабушкин…

— Простите, господин Нансен, — кисло сказал посол, — мне думается, несчастные мои соотечественники должны рассчитывать на помощь западного мира, а не на большевиков.

— Вот те раз! — по-мальчишески удивился Нансен. — Это почему же?..

— Русские, конечно, могут сделать показной жест, но трудно заподозрить их в сочувствии итальянским военнослужащим.

— Вы не правы, господин посол, — в голосе Нансена поубавилось добродушия, — я знаю русских. — Мне пришлось быть в России в тяжелейшую пору разрухи и повального голода…

— Ваша благородная деятельность по оказанию помощи голодной России общеизвестна, — с наилюбезнейшей улыбкой произнес посол.

Глаза Нансена сверкнули, а голос стал тем самым, который слышали на «Фраме» в тяжелые минуты.

— Я заговорил об этом вовсе не к тому, чтобы напомнить о своих заслугах. Могу вас заверить — русским в высшей мере присуще чувство международной солидарности. Оно не только в их идеологии — в их крови. Кто умеет с достоинством принимать чужую помощь, умеет и сам ее оказывать.

— Они правильно взялись за дело, — хриплым голосом отчаянного дымокура сказал коренастый, борода веером, Отто Свердруп. — Их летчик Чухновский выдвинул теорию, что лишь сочетание ледокола с самолетом принесет успех.

— Полностью согласен, капитан Свердруп, — подхватил Нансен. — Но что поделаешь, наша Норвегия — бедная страна. Она может дать корабли, едва ли способные осилить арктические льды, и самолеты с весьма ограниченным радиусом действия, правда, поведут их замечательные пилоты Рийсер-Ларсен и Лютцов-Хольм.

— Г-н Нансен, от имени итальянского правительства приношу глубочайшую благодарность, — сказал посол. — Вы перечислили все, что может сделать Норвегия в этих несчастных обстоятельствах.

— Поверьте, это не так мало для нашей страны! У нас есть летный клуб, но нет спортивных самолетов. Отдав на розыски два гидроплана, — Нансен усмехнулся в пожелтевшие от никотина усы, — мы дочиста обобрали наш военно-воздушный флот. И все же, — продолжал он серьезным, глубоким голосом, — это не то великое усилие, какое вправе ждать от страны, привыкшей быть первой во всем, что касается Арктики.

— Я полечу на поиски Нобиле, — послышался спокойный голос Амундсена.

Посол вздрогнул и потупился.

— Спасибо, Руал, я ждал этого, — просто сказал Нансен. — У вас есть самолет на примете?

— Нет.

— У вас есть средства?

— Нет.

— На что же вы рассчитываете?

— На то, что в мире всегда найдется безумец, готовый поставить на такую старую лошадь, как я.

— Вы полетите, Руал! — убежденно и тепло сказал Фритьоф Нансен.

…На бульваре, что на Карл-Иоганне, возле Национального театра, за крайним столиком летнего открытого кафе сидит Рийсер-Ларсен со своей невестой. Богатырь летчик кажется странно беспомощным рядом с маленькой, хрупкой девушкой, то и дело прижимающей носовой платок к льдисто-холодным глазам.

— Я больше не верю тебе, — сквозь слезы говорит девушка. — Ты опять нарушил слово! Наша свадьба откладывается уже в четвертый раз.

— Но, дорогая, что я могу сделать? — оправдывается Рийсер-Ларсен. — Кто-то должен спасать гибнущих людей!

— «Должен»! Я слышать не могу это слово! То ты «должен» лететь с безумным фанатиком Амундсеном к полюсу, то ты «должен» лететь с ним же через полюс. Но этот маньяк по крайней мере норвежец! А почему именно ты «должен» выручать какого-то авантюриста-макаронника? Что, у итальянцев нет своих летчиков?.

— Но, дорогая, нельзя же…

— Можно! Если ты настолько человек долга, то вспомни, наконец, о своем долге в отношении меня! — и, вдруг изменив тон не нежный и печальный, она сказала: — Ты просто не любишь меня.

— Не смей так говорить! — почти грубо крикнул Рийсер-Ларсен.

Девушка оценила искренность и силу чувств, прорвавшихся в его резкости.

— Тогда поклянись, что это последняя отсрочка.

Рийсер-Ларсен поднял руку.

— Клянусь, — сказал он торжественно. — Как только я покончу с этим делом, мы обвенчаемся.

— Если ты меня опять обманешь, я выйду за другого, — полушутя, полусерьезно предупредила девушка…

…В красной палатке люди едят обед, состоящий из пеммикана. С отвращением отправляя в рот зеленоватую массу, Бегоунек говорит:

— В детстве я увлекался книжками про индейцев. Там всегда едят пеммикан. Как аппетитно звучало это слово… Неужели благородные индейцы ели такую гадость?

— Что вы, Бегоунек! — возмутился Чечиони. — Вы слишком плохого мнения о краснокожих. Титина!.. Титина!.. — позвал он, протягивая на ладони комочек пеммикана, но собака заворчала и отползла прочь.

— Мой генерал!.. Мой генерал!.. — в палатку ворвался Биаджи. — Я заслужил премию, генерал!

— Вы связались с «Читта ди Милано»? — в волнении вскричал Нобиле.

— Да! Давайте премию, генерал!

— Вы сообщили им наши координаты?

— Нет, только номер своего военного билета.

— Вы бредите?

— Ничуть! Они потребовали, и я…

— Вы стали жертвой чьей-то глупой шутки!

— Вот еще! Я узнал почерк Педретти, моего дружка. Они, видать, не верят, что это мои сигналы, ну и решили проверить.

— Боже мой! Какие идиоты! Какие опасные идиоты! — Нобиле заломил руки. — Я узнаю в этом почерк капитана Романьи… Но вам все равно полагается премия. — Он достал из-под надувной подушки большую, толстую плитку шоколада и протянул ее радисту.

— Боже мой! — Биаджи потрясен. — И все это мое? Если б бедная Анита видела! Сроду мне не доставалось даже маленькой плиточки. Это лучшая минута моей жизни. Наконец-то я налопаюсь шоколада! — И тут он замечает жадные взгляды товарищей по несчастью. Как зачарованные глядят они на шоколад. Чечиони облизывает губы, Трояни глотает слюну, Бегоунек растерянно улыбается, лишь Вильери мужественно отвернулся.

Глубоко вздохнув и подавив разочарование, Биаджи стал ломать шоколад и по кусочку раздавать товарищам. Но процедура дележа показалась ему чересчур мучительной.

— Нате вам всю плитку, — сказал он, — дайте мне кусочек…

…Химеры собора Парижской богоматери с неизменной печалью и злобой взирают на темную воду Сены, отражающую вечерний свет фонарей. На набережной в маленьком бистро за круглым колченогим столиком расположилась группа французских летчиков: знаменитый ас первой мировой войны майор Гильбо, один из лучших французских бортмехаников, пожилой морщинистый Брази, добродушный радист Валетта.

— Ну, долго вы еще будете томить нас неизвестностью, командир? — обращается к Гильбо бортмеханик.

— Что за нетерпение, Брази! Разве вам не нравится сидеть просто так, без всяких забот, пить вино и смотреть на Сену?

— Чтобы в момент полной расслабленности получить удар ниже пояса? — нахмурился Брази.

Гильбо засмеялся.

— Какая проницательность!

— Да уж, мы достаточно изучили вас, — проворчал Брази. — Выкладывай, Валетта!

— Сдается нам, командир, что вы изменили планы, — радист отпил вина, чтобы прочистить горло. — И собираетесь лететь не на поиски Нюнгессера и Колио, а совсем в другую сторону.

— Ну, а если так? Со времени исчезновения наших друзей прошло больше двух лет, им уже не поможешь. А ведь есть люди, действительно нуждающиеся в помощи.

— Нобиле и его команда?

— Конечно.

— Не нравится мне это, — сказал Брази. — Не люблю, когда меняют планы в последнюю минуту. Это пахнет авантюрой. К тому же ни мы, ни наш «Латам» не знаем севера.

— Мы-то не знаем, — начал Гильбо, и тут внимание его привлек высокий летчик в кожаной куртке и пилотке, лихо надвинутой на левую бровь. У летчика были вздернутый нос, круглые рассеянные глаза и грустный рот.

— Сент-Экс! — закричал Гильбо.

Пилот растерянно оглянулся, увидел — Гильбо и пошел к нему с протянутой рукой.

— Здравствуйте, Антуан, — сердечно сказал Гильбо. — По обыкновению, что-нибудь потеряли?

— Да, я потерял самое дорогое — золото человеческого общения. Гийоме надул меня и не пришел.

— Не льстим себя надеждой заменить его, но все же знакомьтесь: Брази, Валетта. Мой друг — Сент-Экзюпери, летчик и писатель.

— Бросьте смеяться, Гильбо. Писатель! Автор одного недоношенного рассказа.

— Мы встречались в Бизерте, — сказал Брази.

— Совершенно верно! Вы были там на «латаме-47»!

— Странное совпадение! — вскричал Гильбо. — Мы только что говорили об этой летающей лодке!

— В какой связи? — Сент-Экзюпери сел за столик и рассеянно взял чужой бокал.

— Я предлагал этим господам маленькое путешествие, но мне не удалось соблазнить их. А вы откуда сейчас, Антуан?.

— Из Кап-Джуры, всего на несколько дней. Расскажите мне о вашем путешествии, я безнадежно застоялся в пустыне.

— Речь идет о том, чтобы под командой славного Амундсена отправиться на поиски Нобиле.

Брази и Валетта выразительно переглянулись.

— Возьмите меня с собой! — вскричал Сент-Экзюпери. — Я люблю старика. Нет ничего бессмысленнее и возвышеннее этой одинокой фигуры. Каждый путешественник чего-то ищет, он один гоняется за призраками. Последний романтик века! Все остальные исследователи рядом с ним просто старьевщики. Возьмите меня, Гильбо, моя рассеянность в сочетании с вашей отвагой и его абстрактным практицизмом сотворят чудеса!

— Кем я могу вас взять, Сент-Экс, бортмехаником, радистом?

— Простите, командир, эти места заняты, — хрипло сказал Брази.

— Я слышал, что бедняге Кувервилю ампутировали три пальца, — сказал Экзюпери. — Значит, вам понадобится второй пилот?

— Даже если бы ему ампутировали голову, Кувервиль все равно полетел бы.

— И был бы прав. В такой полет лучше отправляться без головы. Значит, сорвалось. Что ж, буду сидеть в Кап-Джуре, изображать движущуюся мишень для арабских пуль и дописывать никому не нужную повесть.

— Не прибедняйтесь! — возмутился Гильбо. — Я читал ваш рассказ, вы единственный человек, которому я позволил бы писать о летчиках!..

…В главном городе Шпицбергена Нью-Олесунде, насчитывающем не меньше двух десятков домов, непривычно людно и шумно. Кроме «Читта ди Милано», в бухте Кинге-Бей находятся шхуна «Браганца», норвежское судно «Хобби», шведские «Таниа» и «Квест». Отсюда уже начали разведывательные полеты Рийсер-Ларсен и Лютцов-Хольм, итальянцы Маддалена и Пензо; сюда прибыла шведская летная группа в составе Турнберга, Кристеля, Лундборга и Шиберга; отсюда снаряжают санную экспедицию под начальством капитана альпийских стрелков Сора. Сюда съехались корреспонденты из разных стран.

Столовая, тонущая в клубах табачного дыма. Это скромное помещение с деревянными столами и лавками стало как бы ночным клубом нью-олесундских новожилов. Официально здесь пьют только какао из глиняных кувшинов, но, судя по красным лицам и шумному поведению присутствующих, сухой закон подвергается весьма серьезному нарушению.

Сюда только что зашли после полета Рийсер-Ларсен и Лютцов-Хольм, в летных комбинезонах и кожаных шлемах. Взяв по кувшину какао, они присели с края длинного стола. Особенно шумно ведут себя шведские летчики, представленные наиболее мощным отрядом.

— Ну и ну! — оглядев многолюдное сборище, с огорчением сказал Лютцов-Хольм. — Боюсь, что нам не видать приза!

— В данном случае это не самое важное, — сухо ответил Рийсер-Ларсен.

В шведской группе выделяется громким, уверенным голосом румяный пилот, являющий собой как бы среднеарифметический тип шведского мужчины тридцати лет: в меру высок, в меру упитан, в меру благообразен, без особых примет.

— Бросьте, Кристель! — наседает он на другого пилота с милым, скромным лицом. — Я большевиков знаю как облупленных. Я давал им жизни под Мурманском и в Финляндии и надеюсь обставить их сейчас. Да и на что способна нищая Россия!

— Нищая Россия уже отправила три корабля, — заметил Турнберг. — Кстати, Бабушкин нашелся и снова ведет разведку.

— Бабушкин не страшен, он летает там, где Нобиле и в помине нет.

— Кто этот хвастун? — спросил Лютцов-Хольм.

— Лундборг.

— Большой летчик?

— Большой летчик — Турнберг, хороший летчик — Кристель, а Лундборг просто опытный и достаточно смелый пилот…

Входит журналист в коротких широких брюках — никкербокерах.

— Последние сообщения, господа! На поиски выходит советский ледокол «Красин», самый мощный в мире!

Лундборг привскочил.

— Кто там главным?

— Профессор Самойлович.

— Я не о том, — пренебрежительно отмахнулся Лундборг. — Кто на крыльях?

— Чухновский.

— Не знаю, — высокомерно уронил Лундборг.

— Напрасно, сказал капитан Турнберг. — Я следил за его полетами на севере. Это опытный и знающий человек.

Летчик Кристель запевает песню, остальные шведы подхватывают:

Лундборг самозабвенно играет на губной гармонике. Глаза его так и горят.

— На льдине, верно, настроение несколько хуже, — заметил Лютцов-Хольм.

— Должен тебе сказать, — как-то очень серьезно проговорил Рийсер-Ларсен, — что меня вовсе не шокирует вульгарное веселье, царящее в этом караван-сарае. При всем мелком, эгоистическом и вздорном, чего тут с избытком, людей по-настоящему радует, что они наконец-то делают общее дело, причем хорошее дело. Это не часто случается в человечестве. Люди разных наций порой объединяются для войны, но никогда для чего-нибудь путного…

…В Ленинградском порту снаряжается в дальний путь крупнейший в мире ледокол «Красин». Он стоит, большой, холодный, не горит еще огонь в его топках, не валит дым из высоких труб, и все же ему подчинена вся деятельная жизнь грузового порта. К ледоколу устремляются буксиры с баржами, грузовые пароходики, катера, угольщики. К нему подъезжают посуху колонны грузовиков-магирусов, тащатся подводы с продовольствием и снаряжением.

И на самом ледоколе идет напряженная жизнь: в бункера засыпают уголь; трюмы загружают продуктами, питьевой водой. Руководит погрузкой старпом Пономарёв, небольшой, крепкий, с простым умным лицом.

— Бери воду, товарищ Пономарев!.. Акимыч, слышь, бери воду, с утра стоим! — взывают с водолея.

— Доставлены лыжи, где складывать? — орут с нижней палубы.

— Привезли винтовки!.. Принимай!.. — кричат с катерка.

— Копченая колбаса!..

— Динамит!..

— Консервы!..

Грузится корабль — через три дня выходить.

Капитан корабля, высокий молчаливый эстонец Эгги, стоит у сходней с погасшей трубкой в зубах. Сюда то и дело подходят разные люди, которым волей судьбы, а то и собственного настойчивого желания предстоит участвовать в походе «Красина».

— Корреспондент «Комсомольской правды», — представляется капитану один.

— На погрузку угля, — равнодушно командует Эгги.

— Корреспондент «Вечерней Москвы», — представляется другой.

— На погрузку угля!

— Оператор кинохроники!

— На погрузку угля!

Подошла маленькая, тонкая, белобрысая девушка лет восемнадцати.

— Я уже знаю — на погрузку угля! — опережая Эгги, сказала она.

— Документы! — с легким удивлением произнес капитан.

— Корреспондент «Труда» — Люба, — представилась девушка.

— Документы! — нетерпеливо повторил капитан.

Девушка протянула ему какую-то бумажку.

— Во-первых, вы внештатный работник, — безжалостно сказал Эгги, — во-вторых, у вас нет направления, в-третьих, не вертитесь под ногами.

К ледоколу подходит большая группа рослых людей, в их поры навечно въелась угольная пыль. У каждого деревянный сундучок; с такими вот немудреными, крепко сбитыми сундучками спокон веку отправлялись русские люди и на военную службу, и в далекое плавание, и в неизвестность на поиски лучшей доли.

При виде этой матерой компании просветлело суровое лицо капитана.

— Привет горячему цеху! — радостно произнес он. — Товарищу Косенкову, — добавил уважительно, протягивая руку огромному, с седым ежиком кочегару, похожему на стареющего циркового борца. — Как это тебя отпустили?

— Отпросился, — добродушно пробасил кочегар. — Надо ж людям помочь.

— А ну, повернись, сынку, экая на тебе смешная свитка! — весело сказал Эгги молоденькому кочегарику, одетому в кургузый пиджачок, купленный, видать, в загранплаваний.

— В самую точку! — радостно согласился кочегарик и взбежал по трапу.

— Так… — мрачновато сказал Эгги, разглядывая без особой приязни следующего кочегара: красивое, порочное, припухлое лицо, почти белые глаза в красных обводьях. — Спихнули тебя с «Седова», Балясный?

— Взаимное охлаждение, — нагловато ответил Балясный. — Не сошлись характерами.

— Учти, Балясный, здесь ни буза, ни филон не пройдут. Не тот случай.

— Ладно, кэп, все будет как в детстве: светло и чисто.

— И ты, товарищ Филиппов, здесь? — с особым теплом обратился Эгги к осанистому, средних лет кочегару. — А мне сказали, в отпуск ушел.

— Меня почти что с поезда сняли, — с неторопливым достоинством отвечает кочегар. — Говорят, надо Нобиля спасать. Слушай, капитан, успею я к своим старикам в Курщину на яблоки?

— Успеешь… к ранним сортам.

За кочегарами, стараясь держаться как можно уверенней, подходят два паренька.

— Вы кто такие?

— Стюарты, — пробормотали ребята.

— Значит, из английского королевского дома, — спокойно сказал Эгги. — А у нас советский корабль. А ну, марш по домам!

— Товарищ капитан… — жалобно завели ребята.

— Я что сказал? Здесь не детский сад!..

По сходням спустился озабоченный Самойлович.

— Товарищ Эгги, Чухновский не появлялся?

— Ждем с минуты на минуту, — отозвался Эгги.

Люба, слышавшая этот разговор, оживилась и побежала к воротам порта.

На двух подводах везут к ледоколу разобранный на части «юнкере»: отдельно крылья, отдельно фюзеляж.

Люба подбегает к летчикам, сопровождающим первую подводу.

— Скажите, вы не Чухновский? — обращается она к рослому пилоту.

— С вашего позволения, я Алексеев, — подчеркнуто вежливо отвечает летчик. — Начальник летной части Борис Григорьевич Чухновский пребывает в арьергарде. — Он указывает на худощавого стройного летчика, шагающего возле подводы с фюзеляжем.

Люба подбегает к Чухновскому.

— Борис Григорьевич, помогите мне!..

Гудки пароходов, сирена, шум порта заглушают слова, но видно, что Люба пытается убедить в чем-то Чухновского, а тот лишь улыбается в ответ да разводит руками. Люба отстает и понуро смотрит вслед летчикам, сопровождающим свой драгоценный груз на ледокол.

Чухновский уже подходил к трапу, когда за его спиной прозвенел отчаянно-жалкий голос:

— Товарищ Чухновский, возьмите меня с собой!

Летчик обернулся, на него с мольбой и доверием смотрели два ярко-синих глаза.

— Я, правда, собкор «Труда», мои заметки там печатались, — говорила девушка, не отставая от летчика. — И еще я на коротковолновика училась и курсы медсестер кончала… Я стираю очень-очень чисто и посуду хорошо мою, правда…

— Ну, вот и вы, — невозмутимо приветствовал Чухновского Эгги. — А мы уже заждались…

Застенчиво улыбнувшись, Чухновский ступил на трап.

— Товарищ Чухновский! — прозвенело отчаянно.

— Опять?.. — сурово сказал Эгги, заступив девушке путь.

— Пустите!.. Я с Борисом Григорьевичем!..

Чухновский обернулся.

— Похоже, что так! — он развел руками. Это на редкость многогранный и дьявольски упорный товарищ, а такие нужны в экспедиции.

И Эгги отступил — ведь Чухновский был заместителем Самойловича.

Девушка гордо прошла мимо него, а потом совсем по-детски взяла Чухновского за руку, словно боясь, что ее вернут назад…

…Угольная гавань. Здесь стоит «Красин», убранный флагами. Огромная толпа провожающих, знамена, транспаранты: «Даешь Нобиле!»

Красинцы прощаются со своими близкими, друзьями…

…Ледовый лагерь. В красную палатку с радостным криком вбегает Биаджи:

— Генерал! Генерал! Счастливая весть. Амундсен вылетел нам на помощь. Завтра будет в Кингс-Бее.

— Благородное сердце! — с чувством сказал Нобиле, и у него пресеклось дыхание. — Передайте на «Читта ди Милано», чтоб все участвующие в спасении подчинялись Амундсену. Передайте, что мы гордимся его помощью.

Биаджи побежал исполнять приказание. Нобиле повернулся к Бегоунеку.

— Он победил, и я, право, не жалею о его победе.

Бегоунек хотел ответить, но какой-то странный шум привлек его внимание.

— Вы слышите?.. Или у меня слуховая галлюцинация?.. Вы слышите, генерал?..

Откинулась дверца палатки, показалось бледное лицо Вильери.

— Генерал, над нами самолет!

— Это Амундсен! — вскричал Нобиле.

Бегоунек и Вильери подхватили Нобиле и вытащили наружу.

— На самолете есть рация! — крикнул Биаджи. — Я держу с ними связь!

Из облаков прямо над льдиной вынырнул большой самолет «савойя». Он протащил по снегу свою тень, и все увидели на крыльях итальянские опознавательные знаки.

— Это Маддалена! — восторженно закричал Нобиле. — Только он рискует так низко летать!

Дружное «ура!» прокатилось над льдиной, люди кричали, размахивали флажками. А потом наступило горькое похмелье.

— Передайте, чтоб сбрасывали продукты! — приказал Нобиле радисту.

А разве он не сядет? — разочарованно спросил Бегоунек.

— Вы что, не видите — это гидроплан. Для посадки ему необходима вода.

От самолета отделяются и падают на лед темные тюки, подпрыгивают, катятся по глади льда, некоторые разрываются, разбрасывая далеко окрест свое содержимое. Другие попадают в полыньи и скрываются в темной воде. И хотя над всеми тюками распахиваются маленькие парашютики, — сила удара такова, что добро уничтожается прямо на глазах потерпевших. С болью видят они, как разбиваются вдребезги аккумуляторы, ломаются винтовки, разлетаются брызгами патроны, тонут в прорубях мешки с одеждой и продуктами. А самолет, помахав крыльями, ложится на обратный курс и вскоре исчезает в тумане.

Люди еще прислушивались к затухающему гулу моторов, когда широкая трещина разломила льдину и маленький Трояни провалился в воду.

— Спасайте раненых!.. Продукты!.. Палатку!.. — закричал Нобиле.

Вода грозно вздувается в трещине, дающей новые излучины. Черная, напористая, она смывает тюки, сброшенные Маддаленой, подхватывает мороженую медвежатину, наваленную возле палатки, и уносит под лед. Она стремится слизнуть лагерь своим жадным языком.

— Бегоунек, тащите Чечиони! — крикнул Вильери. — Да пошевеливайтесь, тюфяк вы этакий!.

Сам он схватил на руки Нобиле и перенес через трещину, затем вернулся назад и принялся валить палатку. Биаджи подхватил рацию. Трояни, вымокший до нитки, тащит тюки с продовольствием. Бегоунек подставил спину Чечиони. А трещина зримо превращается в канал, все трещит, рушится казавшийся таким прочным лед. Смертельная опасность нависла над лагерем…

…По главной улица Тромсё идет Амундсен со своим другом и соратником по многим походам капитаном Вистингом. На Амундсене меховой комбинезон и унты, Вистинг в партикулярном платье и морской фуражке. Немногочисленные прохожие здороваются с Амундсеном, он отвечает им с обычной, чуть старомодной вежливостью. Они идут мимо двухэтажных каменных домов заполярного городка, по тротуару, сложенному из плитняка, и выходят к окраинной части, глядящей на узкий, как река, сине-сверкающий Тромсё-фиорд.

— Какое странное сегодня солнце, — сказал Амундсен. — Оно словно набухло кровью.

— Обычное июньское солнышко, — возразил Вистинг.

— И какой странный воздух, — словно не слыша, продолжал Амундсен, — он свеж и горек, как воздух на старом сельском кладбище.

— Обычный воздух, пахнущий морем, — Вистинг чуть помолчал. — Можно говорить с вами начистоту?

— Конечно, Вистинг. Я не признаю другого разговора между нами.

— Вы мне не нравитесь, капитан. Я еще никогда не видел, чтобы вы пускались в путь в таком настроении.

— Не удивительно, друг мой. Я всегда был хозяином положения, а сейчас я беспомощен. Это не мое предприятие, Вистинг, и потому оно не может быть мне по душе.

— Тогда лучше не лететь!

— И оставить потерпевших без помощи? Нет, надо доигрывать до конца свою игру.

— Вы верите в предчувствия?

— Конечно! Сумма реальных неблагополучий вызывает сомнение в счастливом исходе — это и есть предчувствие. Нельзя в Арктике летать в одиночку, к тому же на таком гробе, как «латам».

— Вы обязаны взять меня с собой.

— Самолет и так перегружен.

— В Арктике всегда летают с перегрузкой.

— Да, но не на «латаме», он просто не поднимется. К тому же у меня в отношении вас другие планы. — Амундсен подает ему запечатанный конверт. — Вы знаете мою щепетильность. Я сойду с ума в раю при одной мысли, что люди решат, будто я бежал туда от долгов. Здесь все распоряжения, касающиеся моих издательских и прочих дел, я полагаю, это даст возможность полностью удовлетворить кредиторов.

— Не беспокойтесь, капитан, — хрипло сказал Вистинг, — но…

— Нобиле — роковой человек, — очень серьезно сказал Амундсен. — Он распространяет вокруг себя ауру неудачи и гибели. — Я это почувствовал с первой встречи.

— Я не о том хотел сказать. Если вопреки предчувствиям вы благополучно приземлитесь в Кингс-Бее…

— Мы немедленно вызовем вас, — Амундсен улыбнулся, — и будем чередоваться в полетах. Но лучше проститься до иной, более дальней встречи.

Они обнялись.

— Неужели так все и кончается? — тихо спросил Вистинг.

— Разве это плохой конец? — почти надменно сказал Амундсен. — Море — самая подходящая могила для Амундсена.

— Но вы же не один! — возмутился Вистинг.

— Вы думаете, я что-нибудь скрыл от Гильбо, Дитрихсена и всех ребят? Только бабы и врачи боятся разговоров о смерти. Экипаж знает, на что идет.

— Простите, капитан!

Они свернули за кирпичную ограду, и взгляду их открылся Тромсё-фиорд, гигантская толпа на набережной, крошечная желтая точка самолета на сверкающей воде.

— Идем! — указал Амундсен. — Отдадим последнюю дань суете жизни.

Они стали быстро спускаться к набережной. Здесь собралось почти все десятитысячное население Тромсё: женщины держат на руках младенцев; опираясь на клюку и костыли, стоят древние старцы. Горят яркими красками национальные костюмы лапландцев: балахоны, расшитые красными и синими полосками материи, сарафаны со множеством юбок, башенные головные уборы и амулеты женщин. И вся эта пестрая толпа, завидев Амундсена, разражается приветственными криками.

Команда самолета уже в сборе. Маленький человек с гладкой лысиной в ореоле легких седых волос подает Амундсену отчаянные призывные знаки.

— Мой друг аптекарь должен сделать традиционный снимок, — улыбнулся Амундсен.

Он подошел к экипажу и занял место в центре, по одну руку — Гильбо, по другую — Лейф Дитрихсен, по сторонам от них — де Кувервиль, Брази и Валетта. Солнце позолотило их сильные лица, и Вистингу на миг привиделась торжественная оцепенелость монумента, словно Амундсен и его товарищи стали памятником самим себе.

Суматоха прощаний, маленький духовой оркестр исполняет любимый марш Амундсена, и вот уже лодка несет экипаж «латама» к покачивающемуся на волнах самолету. Амундсен мог быть доволен: жизнь в единстве людей и природы послала ему щедрую прощальную улыбку. Никогда еще так не сверкало море, не блистало солнце, не синело небо, не сияли добром и приветом человеческие лица.

Быстро и ловко члены экипажа поднялись на воздушный корабль. Взревели моторы, но их шум потонул в тысячеголосом «ура!».

Лишь с третьего захода перегруженный самолет взмыл в небо и стал быстро таять вдали. Стоящий рядом с Вистингом маленький аптекарь надрывно заплакал.

…Медленно, тяжело перебираются с одного ледяного валуна на другой Мариано, Цаппи и Мальмгрен. Их радужные надежды в короткий срок достигнуть Большой земли развеялись в прах. Лед, по которому они идут, не стоит на месте, он движется, отдаляется от берега, уже не различимого сквозь туман смутными очертаниями. Каждодневное мучительное продвижение вперед несчастных путников уничтожается попятным движением льда. Мальмгрен выбился из сил. Он то и дело спотыкается, падает. Мариано помогает ему подняться, в то время как Цаппи наблюдает за этим доброхотством с нетерпеливым раздражением. Кажется, что Мальмгрен пребывает в трансе, веки его полуприкрыты, тень близящейся кончины залегла под глазами.

Он снова падает и с силой ударяется левой половиной тела о ледяной торос. Мариано наклоняется над ним, но Мальмгрен не принимает помощи. Теперь глаза его широко открыты, он принял решение, и это сообщило ему короткую бодрость.

— Ну, я сделал все, что мог. Дальше я не иду.

— Перестаньте, Мальмгрен!..

— Слушайте меня внимательно. Со мной все ясно. Последнее, что мне осталось, — это не мешать вам. Разделите остатки моего пайка, возьмите теплую одежду и ступайте вперед.

— Довольно! — резко сказал Мариано. — Обопритесь на мое плечо.

Он попытался приподнять Мальмгрена, но по тому, как смертельно выбелилось его лицо, понял, что ему действительно не встать.

— Что с вами? — в отчаянии вскричал Мариано.

Вместо ответа Мальмгрен обнажил ногу, и Мариано с ужасом увидел отставшую кожу и гниющие мышцы.

— К тому же на этот раз я, кажется, доломал свою левую руку, — спокойно сказал Мальмгрен.

— Мы не можем бросить вас…

— Вы обязаны это сделать не ради себя, а ради тех, кто остался там.

— Я думаю, Мальмгрен прав, — тихо сказал Цаппи.

— Замолчите, Филиппо!.. Мы понесем вас!

— Нет! — вскричал Мальмгрен. — Послушайте, Мариано, я знаю север лучше, чем вы. Арктика не любит сентиментальности. Помогите мне добраться вон до того грота, там я и останусь.

Мариано молчит, из глаз его текут слезы и замерзают светлыми полосками на грязной, заветренной коже щек. Цаппи подходит к Мальмгрену и с удивительной ловкостью помогает ему встать и сделать несколько шагов к гроту — довольно глубокой, наклонно расположенной яме в ледяном торосе.

Но и на этом кратком пути Мальмгрен лишился сознания. Он пришел в себя, когда Цаппи почти уже опустил его в ледяную могилу.

— Не смейте! — яростно кричит Мариано и кидается к гроту.

— Спокойно, Мариано! — слышится по-новому властный голос Мальмгрена. Толкнувшись руками, он совсем сполз в яму. — Смерть от замерзания — легкая смерть, это просто сон, от которого не просыпаются. А снится тепло. Понимаете, как это чудно: уснуть в тепле!

— Можете говорить что вам вздумается, Мальмгрен, но без вас мы не уйдем.

— Уйдете! — Мальмгрен совсем скрылся в яме, затем оттуда вылетели его меховые унты и малица.

Мариано хотел швырнуть одежду обратно, но Цаппи помешал ему. Мариано опустился на снег и закрыл лицо руками. Цаппи подошел к краю ледяной могилы.

— Что передать на родину; Мальмгрен?..

— Если б вы были шведом, я просил бы вас поклониться Упсале, где я долгое время работал… Там высокие деревья и горластые галки, и еще я очень люблю бой старых соборных часов, но вы не швед, и все это вам ничего не говорит… — Мальмгрен выкинул наружу шерстяные брюки, свитер, шерстяную рубашку.

— Я не силен в пейзаже, Мальмгрен, что передать людям?

— Если бы вы были шведом, я просил бы вас просто посмотреть на одну маленькую девушку по имени Анна. Она учится в Упсале. Мне было бы радостно думать, что вы увидите ее под большими деревьями, и будут кричать галки, и отбивать время соборные часы. Но вы не швед, и все это вам ничего не говорит.

Он швырнул легкие суконные брюки, шерстяные носки, нательное белье. Лишь его голые руки мелькают над краем ямы.

— Это невыносимо! Одумайтесь, Мальмгрен! — закричал Мариано.

— Чепуха! Мальмгрен ведет себя как настоящий мужчина, а ты как слезливая баба! — накинулся на друга Цаппи. — Мы обязаны думать о наших товарищах, они ждут помощи. Бесчестно жертвовать ими ради нашей привязанности к Мальмгрену.

— Прислушайтесь, Мариано, — донеслось из ямы, и в голосе Мальмгрена отчетливо прозвучали насмешливые ноты.

Мариано громко зарыдал.

— Что передать вашей матери, Мальмгрен?

— Передайте мой компас. Слова не нужны, она и сама поймет, что со мной было все в порядке.

Мариано вдруг кинулся к яме, Цаппи загородил ему путь. Между ними происходит борьба. Физически более крепкий Мариано надорван морально, и Цаппи удается отшвырнуть его прочь от ямы. Мальмгрен слышит эту возню.

— Будьте мужчиной, Мариано! Уходите! Уходите, черт бы вас побрал!

— Уходим, уходим, дорогой Мальмгрен! — закричал Цаппи. — И в доказательство моего к вам безмерного уважения я подчиняюсь вам во всем. Вот я забираю вашу одежду, забираю ваши продукты и клянусь вам, мы выполним свой долг. Да хранит вас господь!

— Уходите! — глухо донеслось из ямы.

Подталкивая Мариано, Цаппи повлек его прочь.

Некоторое время они шли не оборачиваясь, затем Мариано оступился, и это вывело его из оцепенения. Он посмотрел назад — торосы скрыли ледяную могилу. Мариано вздохнул, и шаг его стал тверже. Решив, что кризис миновал, Цаппи заговорил оживленно:

— Мальмгрен великолепно держался, я потрясен этим человеком…

— Ты можешь помолчать? — измученным голосом произнес Мариано. — Можешь ты помолчать или нет?

— Тише, тише, — успокаивающе сказал Цаппи. — Не распускайся.

Мариано зажал уши и опустился на ледяную глыбу. Цаппи остановился, скинул со спины мешки.

— Давай поделим его одежду!

— Не желаю!

— Вольному воля! — Цаппи стал натягивать на себя одежду Мальмгрена.

Отсюда снова стала видна ледяная могила. Мариано неподвижно смотрит в сторону. И, словно почувствовав этот взгляд, Мальмгрен высунул голую тонкую бледную руку и несколько раз махнул, словно говоря: уходите, уходите, уходите!..

Шатаясь как пьяный, Мариано встал и слепо побрел прочь…

…Девушка в красной юбке и белой кофточке, с яркими лентами в белокурых волосах с разбегу перепрыгнула через косматое пламя можжевелового костра. Следом за ней пламя пронизал красивый, нарядный парень в лакированных сапогах. Неподалеку звучит музыка, там пляшут, водят хороводы… И вдруг что-то крикнула девчонка с береговой кручи. Молодые люди, разом разлучившись с весельем, бегут на берег моря. Сложив руки рупором, они кричат проплывающему мимо большому кораблю под советским флагом:

— Спасите нашего Амундсена!..

И красинцы, любующиеся с палубы праздником Ивана Купалы, слышат этот горестный призыв…

…По улицам городка к набережной бегут люди: мужчины, женщины, дети. Бегут рыбаки в зюйдвестках, моряки в бушлатах и флотских фуражках, продавцы в белых нарукавниках, чиновники в аккуратных пиджачках, школяры в замшевых штанах и свитерах. Вся эта толпа с ходу штурмует пристань и на весельных, моторных, парусных лодках устремляется к медленно входящему в фиорд «Красину».

— Спасите нашего Амундсена! — кричат из лодок. — Спасите Руала Амундсена!..

…Рыбаки на катере выбирают сеть. Серебряным водопадом низвергается на палубу жирная сельдь. И вдруг что-то крикнул их старшина — кряж с рыжей бородой на шее. Бросив сеть, рыбаки устремились к борту.

Старшина пустил мотор, и катер помчался по мелкой тугой волне навстречу густо дымящему «Красину».

— Спасите нашего Амундсена! — грубыми, простуженными голосами орут рыбаки. — Эй, на ледоколе, спасите нашего Амундсена!

И весь последующий путь, пока «Красин» не вышел в открытое море, сопровождала его эта мольба о помощи. Кричали молодые люди с озаренных кострами скал, кричали рыбаки с парусных шхун, охотники-промысловики с островов; казалось, самые скалы присоединяли свои тоскливые голоса к призыву спасти того, кто был славой, гордостью, честью Норвегии…

«Красин» достиг северных широт. Ледяные нагромождения обступили ледокол. Лишь по бортам тянется узкий окоем воды.

Стоя на капитанском мостике, Эгги командует:

— Полный назад!..

И почти вслед за тем:

— Полный вперед!..

Ледокол, получая разбег, ударял всей своей массой в толщу льда и проламывал его. Каждый такой маневр позволял выиграть всего несколько метров, и все же это было движением к цели.

— Полный назад!..

— Полный вперед!..

В радиорубке дежурный радист вручил Любе Воронцовой две толстые пачки телеграмм.

— Держи, это для Самойловича, это Чухновскому.

Люба побежала на палубу, где в это время находились начальник экспедиции и его заместитель по летной части. «Красин» продолжал таранить льды, сочетая короткий разбег с мощным ударом.

— Ого!.. — сказал Самойлович, просматривая телеграммы. — Целый воз добрых слов из Японии… Австралии… Канады… А вот отечественное послание: композитор предлагает создать оперу: «„Красин“ во льдах». Хорош я буду на оперной сцене!

— Не разделяю вашего веселья! — резко сказал Чухновский. — Меня все спрашивают об одном: почему не ведется воздушной разведки.

— Рано, Борис Григорьевич, рано, дорогой!

— Как бы не стало слишком поздно! Льдину относит к югу, начнется таяние льдов — каюк красной палатке! — сейчас Чухновский совсем непохож на того скромного до застенчивости человека, каким мы знали его вначале, он резок и напорист.

— О каком таянии вы говорите? Посмотрите кругом…

— Перед людьми стыдно!.. Летают все: норвежцы, шведы, итальянцы, финны…

— Честь и хвала их мужеству! — с силой произнес Самойлович. — Но все это кустарщина. Только сочетание ледокола с самолетом принесет успех. Кто сказал это первый? Чухновский… Мы не имеем права на неудачу. И дело тут вовсе не в престиже — это убьет надежду в людях…

— Может, лучше вообще не летать? — горько сказал Чухновский.

— Ну зачем же так! — улыбнулся Самойлович. — Просто мы должны подойти как можно ближе к району дрейфа и действовать наверняка.

— Это все теория! — вскричал летчик. — А в это время Мальмгрен погибает от голода, Амундсена носит по волнам!.. — Чухновский не договорил.

Случилось нечто странное: ледокол вдруг резко повело влево, затем вправо, словно он лишился управления. Капитан Эгги в отчаянии схватился за голову.

Мимо пробежал встревоженный старпом Пономарев.

— Что случилось? — крикнул Самойлович.

Но старпом уже скрылся.

…Вильери и Бегоунек закрепляют красную палатку на новом месте. Чечиони разбирает уцелевшие продукты. Биаджи настраивает рацию. Они выиграли схватку со льдом, но какой ценой! Одежда порвана, обувь обросла наледью, руки и лица в кровавых ссадинах, большая часть продовольствия и снаряжения погибла.

Из палатки слышится громкий страдающий крик и бессвязное бормотание, в котором различимо лишь слово «рододендрон», произносимое с непонятной мучительной настойчивостью.

— Бедный Трояни! — проговорил Чечиони.

— Такая ванна не пройдет даром, — заметил Вильери.

— Рододендрон! — несется из палатки. — Красная крыша… красная крыша… рододендрон!..

Внутри палатки Нобиле подполз на руках к мечущемуся в жару Трояни и накрыл его медвежьей шкурой.

Открылась дверца — это Биаджи.

— Плохие новости, генерал: пропал Амундсен.

— Нет! — вскричал Нобиле и, словно защищаясь от удара, прикрыл лицо рукой.

— Об этом трещат все радиостанции мира.

— Идите… слушайте… и сообщите, что это неправда!..

Биаджи удивленно округлил глаза и скрылся.

Нобиле приподнялся на одной руке и, крестясь другой, зашептал, страдальчески кривя рот:

— Господи, только не это!.. Не дай ему погибнуть. Я со всем смирился, любую кару приму с радостью, только не дай ему погибнуть, не взваливай на меня эту ношу. Мне не поднять ее, господи!..

— Рододендрон! — отчетливо проговорил Трояни. — Помните… рододендрон!..

Голос его заглушил стремительно нарастающий гул самолетов, затем гул так же быстро смолк. Мертвая тишина. В палатку с поникшим видом входят Вильери и Бегоунек, все время трущий свои затронутые арктической слепотой глаза.

— Это норвежцы, — отвечая на молчаливый вопрос генерала, сказал Вильери. — Они не заметили нас.

— А что же Биаджи?..

— У них нет рации…

— И вы, моя радость, будете падалью!.. — продекламировал Трояни.

Бегоунек потрогал его лоб.

— Как печка…

— Генерал!.. Генерал!.. — в палатку ворвался Биаджи. — У меня всего две руки!.. Или связь, или посадочные знаки!..

Нобиле поднял голову, оторопело уставился на радиста.

— Какие знаки?

— Они просят посадку…

Слышен гул самолетов.

— Вы спятили, сержант, — вяло сказал Вильери. — Гидропланы не могут сесть на лед.

— У них лыжи. Это шведы!.. — возбужденно говорит Биаджи.

— Старший лейтенант! — оказывается, Нобиле владеет даром генеральского окрика. — Почему бездействуете? Немедленно подготовить все для посадки!

— Слушаю, мой генерал! — стряхнув оцепенение, звонко отозвался Вильери.

Биаджи и Вильери подхватили Нобиле и вытащили его из палатки. За ним последовал Бегоунек. Возле рации лежал Чечиони, окаменело уставившись вверх.

Вильери схватил куски материи и разложил их на льду в виде буквы «Т».

Один из шведских самолетов пошел на посадку, но в последний момент раздумал и взмыл вверх. Видимо, его смутила бугристая, торосистая поверхность льда. Обитатели красной палатки с трепетной надеждой следят за его маневрами. У Чечиони набегают слезы на глаза, но он не замечает этого.

— Установим порядок эвакуации, — сказал Нобиле. — Первым летит Чечиони, за ним Бегоунек…

— Простите, генерал, я уступаю очередь Трояни.

— Спасибо, Бегоунек, но… — Нобиле не договорил — наконец-то решившись, один из пилотов резко сбросил высоту и пошел на посадку. И вот уже самолет запрыгал по неровностям ледяного поля и, едва не опрокинувшись на крутой горбине, стал.

— Какой молодчина! — от души восхитился Нобиле.

— Классный пилот! — присоединился Вильери.

Он подхватил Нобиле под мышки и потащил к самолету. Трогательным и жалким было зрелище идущих навстречу своему спасителю людей: двое колченогих, один полуслепой, и все небритые, грязные, в рваной, испачканной кровью одежде.

Из самолета выскочил рослый румяный пилот в отличном меховом комбинезоне и, бросив своему напарнику: «Моторов не глушить!» — бегом устремился навстречу потерпевшим. Он не сразу узнал элегантного генерала в худом, бледном, заросшем черной бородой оборванце, а узнав, стал по стойке «смирно» и звучным голосом доложил:

— Старший лейтенант шведского королевского воздушного флота Лундборг!

Нобиле протянул летчику руку.

— Спасение, которым мы обязаны… — он не смог продолжать.

— Рад, что мне довелось это сделать первому, — улыбнулся летчик. — Кто из вас Джузеппе Биаджи?

— Я, господин капитан! — готовно откликнулся маленький радист.

— Поздравляю вас, дорогой Биаджи, у вас родилась дочь.

— О! — потрясенно сказал Биаджи. — Пока я тут бездельничаю, милая Анита не теряла времени даром…

Все кинулись к нему с рукопожатием, поздравлениями.

— Пусть первым летит Биаджи! — в порыве великодушия вскричал Чечиони.

— Нет, я отстою свою вахту до конца, — твердо сказал радист. — Первым полетите вы, кабальеро!

— Что? — грубо, покраснев, вскричал Лундборг. — Этот малыш? Да он весит полтора центнера! Мне не поднять самолет.

— У него сломана нога, — сказал Нобиле.

— Я вернусь без наблюдателя и заберу его. Надеюсь за сутки вывезти всех. Мне приказано, — твердо сказал Лундборг, — первым доставить генерала.

— Я не подчиняюсь тем, кто вам приказал! — надменно сказал Нобиле.

— Но вы должны подчиниться своему весу, генерал, — улыбнулся Лундборг. — Вы здесь самый легкий.

— Раз так, — сказал Нобиле с торжеством, — первым полетит Трояни, он еще легче меня!

— Нет, — раздался дрожащий голос, из палатки вышел закутанный в одеяло и шкуру, бледный, весь в испарине Трояни. — Когда у меня под сорок, я плохо переношу полет. Лететь должны вы, генерал, вы там нужнее.

— Нужнее?.. Для чего?

— Для организации спасения, — сказал Бегоунек. — Ведь есть еще группа Алессандрини, о которой вообще забыли.

— И группа Мальмгрена, — добавил Вильери.

— И группа Амундсена, — подсказал Тройни.

— Летите, генерал, — добрым голосом сказал Чечиони, — в случае чего вы позаботитесь о наших семьях.

— И новорожденную не забудьте, — добавил Биаджи.

Нобиле молчит.

— Это невеликодушно, генерал! Мы с Шибергом рисковали жизнью ради вашего спасения! — вскричал Лундборг.

— Надо полагать, что не ради моего лично? — с усилием произнес Нобиле.

— Ну, разумеется! — с излишней горячностью откликнулся Лундборг. — Даю слово офицера, что без промедления вернусь за этим великаном. Можешь собираться, приятель.

— Генерал! — проникновенно сказал Биаджи. — Сообщите моей семье, чтоб девочку назвали Италия. Все радости и горести моей жизни связаны для меня с этим словом. Пусть и она будет Италией, на радость и горе.

Нобиле молчит. Взгляд его с болью переходит с одного лица на другое. Он не в силах решиться на то, что молчаливо требуют от него эти люди: «Летите, генерал, вы там нужнее…»

…Моторный ботик отчаливает от пристани Нью-Олесунда. На борту в сопровождении двух морских офицеров Умберто Нобиле. Он смотрит на берег — ликующая толпа несет на руках его спасителя, капитана Лундборга.

…На «Читта ди Милано» ждут прибытия Нобиле. Палубы и пароходы запружены взволнованными матросами и новобранцами. Они жадно всматриваются в приближающийся к кораблю ботик. Внезапно раздается железный голос капитана Романьи:

— По каютам!

И палубы пустеют.

Первой по сходням взбежала на корабль Титина и стала обнюхивать ярко начищенные ботинки капитана. Поддерживаемый офицерами, поднялся Нобиле. Он недолюбливал капитана Романью, но сейчас в этой куцей, затянутой в сверкающую золотом форму, почти квадратной фигурке как бы сосредоточилась вся официальная Италия. И генералу показалось уместным как можно сердечнее приветствовать воплощенный в капитане образ родины. Но Романья шагнул назад, не приняв объятий генерала, вытянулся во весь свой малый рост и сухо козырнул.

Нобиле ощутил стыдность своего неудачного порыва, он подобрался и сказал начальственным тоном:

— Я серьезно недоволен вами, капитан…

Романья холодно прервал его:

— Не здесь. Прошу пройти в каюту.

Сбитый с толку, Нобиле последовал за ним, Романья прикрыл дверь.

— Господин генерал, вас могут осудить, что вы вернулись первым. Было бы уместным объяснить это.

— Я не намерен отчитываться перед вами в своих поступках. Вы ведете спасательные работы из рук вон плохо. Теперь я возьму это на себя.

— Каждая ваша рекомендация, генерал, будет принята во внимание. — Нобиле сделал гневно-протестующий жест, но Романья не обратил на это внимания. — Но вам придется подчиниться строгому режиму: никаких корреспондентов, никаких заявлений в печати, никаких прогулок на берег. Короче, вы должны дать слово, что не сделаете шагу без моего разрешения.

— Я буду поступать так, как сочту нужным, — с достоинством ответил Нобиле.

— В таком случае я буду вынужден приставить к вашим дверям часового.

— Это что же — домашний арест?

— Я выполняю приказание свыше, — важно произнес карлик. — Вы не оправдали доверия дуче…

…На льдине томительное ожидание. Особенно взволнован Чечиони. Он уже приготовился к отлету, собрал свой тощий вещмешочек, половчее наладил самодельные костыли и даже умыл снегом лицо, обросшее бородой. Вовсю полыхают сигнальные костры, пуская в небо толстые столбы дыма, ярко чернеют на снегу посадочные знаки. Даже больной Трояни, которому стало чуть лучше, выполз из палатки и притулился к теплому боку Бегоунека. Каждый шум: шорох снега, звон оплывающих сосулек, треск льдин — заставляет людей вздрагивать и с надеждой обращать взгляд к серо-заволоченному, в редких голубых полыньях небу.

— Нет, видно, он не прилетит, — покорным тоном произнес Чечиони. — Он спас генерала — с него довольно. Разве будет офицер рисковать жизнью ради рядового запаса второй категории?

— Но вы же награждены высоким орденом! — нарочито серьезно сказал Вильери.

— А он знает об этом? — наивно спросил Чечиони.

— Во всяком случае, он называл вас «кабальеро», — подтрунивает Вильери.

Как нередко бывает в минуты крайнего напряжения, они пропустили появление того, кого ждали с таким мучительным нетерпением. Вынырнувший из облаков самолет пронесся над самыми их головами и, сделав круг, пошел на посадку. К несчастью, рельеф льдины, находящейся в непрерывном скрытом движении, изменился: ее пересекли трещины, избороздили торосы.

Лундборг приземлился с обычным мастерством, но в самом конце посадочной площадки самолет налетел на ледяной валун и скапотировал.

Люди бросились к опрокинувшемуся кверху лыжами самолету. Лундборгу повезло — он выбрался из кабины без единой царапины, но до слез раздосадованный своей неудачей. В отчаянии опустился он на крыло, закрыл лицо руками и стал раскачиваться из стороны в сторону, как старый еврей на молитве.

— Будет вам! — участливо сказал Чечиони. Колченогий великан мужественно подавил свое разочарование. — Вы живы, а это главное.

— Здесь не так уж плохо! — подхватил Бегоунек. — И мы все вас любим.

— Да и ваши товарищи не оставят вас в беде, — присоединился Вильери. — За вами прилетят.

— Кто? — Лундборг отнял ладони от лица. — У одного Шиберга самолет на лыжах. Но он рохля, баба, не рискнет приземлиться.

— «Красин» уже недалеко, — заметил Биаджи.

— Что? — взревел Лундборг. — Будь все проклято, будь проклят я, будь проклята эта проклятая льдина и тот день, когда я ввязался в эту проклятую авантюру!

— Опомнитесь, старший лейтенант! — возмутился Вильери. — Неужели вам так мучительно приветствовать советский флаг?

— Плевал я на флаг! Большевики вздернут меня за милую душу! Я участвовал в оккупации Мурманска, я бомбил их под Выборгом! Вильери, как офицер офицера, прошу: дайте мне револьвер, лучше пуля в лоб, чем удавка.

— Это все несерьезно, — вмешался Бегоунек. — Никто вас пальцем не тронет…

— Вы не знаете большевиков… — начал Лундборг.

— Держите! — Вильери кинул ему ружье.

— Охотничья двустволка! — с сомнением произнес Лундборг. — Так кончают с собой из-за неудачной любви лесные сторожа и браконьеры. Это недостойно офицера королевского воздушного флота… А губной гармоники ни у кого не найдется?

— Как не найтись! — Биаджи вынул из кармана гармошку, обтер, очистил от табачных соринок и протянул Лундборгу.

— Очень успокаивает, — вскользь произнес Лундборг и поднес гармошку к губам.

С изумлением глядели на него обитатели красной палатки. Все, кроме Бегоунека, люди южные, склонные к быстрой смене настроения, они все же отродясь не видели подобной неуравновешенности. Лундборг заиграл знакомую песенку о девочке, делящей одиночество пилота, но после первых же тактов слезы неудержимо брызнули из его глаз.

— Нет, не могу… Вильери, прошу вас, прикажите связаться с Турнбергом… пусть делает что хочет, но чтоб меня забрали отсюда! Иначе я наложу на себя руки…

— А мы-то считали вас героем! — разочарованно сказал Вильери.

— Я и есть герой, пока мне везет… Кстати, это не личная, а национальная черта.

— Биаджи, слышите?.. выполняйте! Пусть поскорее вывезут этого плаксу! — громко сказал Вильери.

…В столовой Нью-Олесунда недавно вернувшиеся после очередного вылета Рийсер-Ларсен и Лютцов-Хольм пьют традиционное какао. Впрочем, традиция несколько нарушена тем, что Рийсер-Ларсен незаметно подливает в свою кружку виски из плоской фляги.

— Что это значит, капитан? — удивился Лютцов-Хольм.

— Похоже, я стал очередной жертвой сухого закона, — со вздохом ответил Рийсер-Ларсен. — Дела дрянь, мой друг. Нельзя вести поиски лишь в радиусе четырехсот километров. Амундсена надо искать дальше на север.

— Почему?

— Ты же знаешь, он всегда любил менять планы в последнюю минуту. Уверен, что они полетели не в Кингс-Бей, а на поиски группы Алессандрини, о которой все почему-то забыли. Но наши гробы туда не дотянут.

— Это единственная причина вашего огорчения, капитан? — участливо спросил Лютцов-Хольм.

— Ты проницателен, юнец! Я получил письмо. Она не хочет больше ждать. Она высмеивает наши мушиные полеты и называет их «попыткой с негодными средствами». Ей-богу, она права! Я начинаю подумывать, не махнуть ли мне домой. Я любил и люблю Амундсена, но ведь мы не ищем его, а просто выполняем обряд. И ради этого губить свое счастье!.

Двери распахнулись, и в столовую вошла пожилая, но моложавая дама, дорого и броско одетая: черное обтягивающее платье, норковый палантин, на тронутых сединой волосах — модная черная шляпка. У нее была девически стройная фигура, розовые щеки, хорошо очерченный рот, тяжелые серьги оттягивали чуть одряблевшие мочки ушей. Яркий облик дамы был столь необычен для Нью-Олесунда, что взгляды всех присутствующих дружно обратились к ней.

— Чего уставились? — свободно сказала вошедшая. — Экая невидаль — пожилая дама из Нью-Йорка… Милая!.. — окликнула она пробегающую мимо кельнершу. — Чашку какао!..

— Слушаю, мэм!

— Кто из вас Рийсер-Ларсен? — спросила дама.

Из-за стола медленно выросла громадная фигура летчика. Дама задрала голову, будто пытаясь увидеть крышу небоскреба.

— Хорош!.. Что надо!..

Кельнерша подала ей кувшинчик с какао. Мисс Бойд пригубила и плюнула.

— Бурда!.. Мне нужно такое какао, как у тех вон господ, — она показала на подвыпивших летчиков.

Рийсер-Ларсен достал из брючного кармана плоскую флягу и подлил даме в кувшинчик скотча.

— Благодарю, — дама отпила из кувшинчика. — Отойдемте в сторону.

А когда они отошли, она сказала совсем иным, нежным, страдающим голосом, и лицо ее стало печальным, почти красивым.

— Знаете ли вы, что такое любовь?

У летчика удивленно округлились глаза.

— Думаю, что знаю, миссис…

— Мисс, — поправила американца, — мисс Бойд. Тогда вы легко поймете меня. Всю жизнь я поклоняюсь Руалу Амундсену. Мы никогда не виделись, но ему, и только ему, принадлежит мое сердце. Я приехала сюда, чтобы спасти его.

— Это ваш «дорнье-валль» на пристани? — живо спросил летчик.

— Да, — без всякой рисовки подтвердила мисс Бойд. — Мне сказали, что это лучший самолет, и я купила его. Теперь дело за летчиком. Мне, конечно, нужен самый лучший, я признаю только первоклассные вещи.

— Спасибо, мисс. Будь я свободен…

— Я договорилась с вашим правительством: вас отпустят. Конечно, если вы согласны.

— Готов хоть сегодня начать полеты! — пылко сказал Рийсер-Ларсен.

— В таком случае закажите еще какао, мы скрепим наш союз…

…По льду, оскальзываясь, перебегает один из красинцев с охотничьим ружьем. Неподалеку недвижно стоит «Красин». Из труб сочится белесый дымок. Вмерзший в лед ледокол похож на холодный утюг. Выстрел. Тюлень не спеша поворачивает к охотнику маленькую голову и, словно из вежливости, ныряет в прорубь. Охотник бежит дальше. Снова неметкий выстрел, снова тихий всплеск воды, принявшей гладкое тело тюленя.

Тюлень проскользнул подо льдом к соседней полынье и замер от удивления: в зеленоватой воде двигались странные существа, не похожие ни на одного обитателя здешних малонаселенных мест: не рыбы, не тюлени, не моржи, не белые медведи. Выстрел уже пробудил безотчетный страх в тюленьем сердце, он почел за лучшее убраться восвояси.

Водолазы обследуют рулевое управление и винты ледокола. Один из них поманил тяжелой десницей другого, тот неуклюже приблизился: правая лопасть руля была снесена начисто. Водолазы еще поползали вокруг искалеченного рулевого управления и дернули сигнальные веревки.

На корме «Красина» помощники капитана, боцман, матросы с нетерпением смотрят на воду. Но вот будто закипела, вспенилась ледяная вода, появилась голова в круглом шлеме, затем вторая. Водолазов подняли на корму, сняли с них шлемы. Это были мастера подводных глубин Филиппов и старпом Пономарев.

— Все в точности! — были первые слова Пономарева. — Правой лопасти как не бывало!

— Вот человек! — с досадой, но и с легким восхищением сказал водолаз Филиппов. — Пока сам руками не потрогает, никому веры не даст.

— Верю всякому зверю: волку, ежу, а тебе погожу! — невесело отшутился Пономарев и вдруг побледнел. — С непривычки, однако, трудновато!

Судовой фельдшер поднес водолазам по мензурке спирта. Филиппов истово принял свою порцию, а Пономарев отказался:

— Ну его, только башку туманит!..

…В кочегарке, у топок, не требующих сейчас особого внимания, идет перекур, сопровождаемый вялым трепом.

— Кто скажет, долго мы тут еще загорать будем? — вопрос задал в никуда кочегар Балясный. На широкой голой груди двухцветная — синь с розовым — наколка изображала русалку, держащую в поднятых руках, словно лозунг, скорбное признание: «У меня нет счастья в жизни». Под хвостом русалки была надпись: «Не забуду лета 1927 года». И диковато выглядел на этой фреске серебряный нательный крестик.

— Леший его знает, — отозвался кто-то, — говорят, руль вдребезги!..

— А кто скажет мне другое: на кой черт нам все это нужно?

— Чего «нужно»? — поинтересовался Филиппов.

— Фашистов спасать…

— А еще верующий! — Филиппов схватил Балясного за грязноватый бархатный шнурок, на котором висел крестик. — В святом писании что сказано? Возлюби ближнего своего, аки самого себя.

— Руки прочь! — Балясный ударом кулака отбросил руку Филиппова. — В священном писании не сказано, что фашисты мои ближние. Я пролетарский человек!

— В самую точку! — восхищенно воскликнул молоденький кочегарик.

— Ты — пролетарский человек?.. — взвился Филиппов. — Тебя за пьянство с «Седова» списали, а Эгги сдуру подобрал. От тебя сивухой и ладаном несет. Вишь ты, фашистов он не хочет спасать! А если бы ты в море загибался, стал бы ты у своих спасителей анкету спрашивать? Мол, какой вы нации, вероисповедания, партийной принадлежности?.. И если что не так, ты, может, лучше бы утоп?

— Да! — нахально сказал Балясный. — Я лучше бы утоп!.

— Ну и дурак! — расстроился Филиппов.

— Зря ругаешься, Филиппов, — вмешался молчавший до этого старый кочегар Косенков. — Тут надо по человечеству рассудить. Почем мы знаем, кто из них фашист, а кто нет? И нешто мы фашистов спасаем? Людей… таких же людей, как мы сами, у которых жены, отцы с матерями, пацанье… И если мы их не спасем, сколько семей осиротеет!..

— В самую точку! — с прежним энтузиазмом одобрил кочегарик.

— И я о том же говорил, — заметил Филиппов, — только выразить не мог.

— Плачу и рыдаю, — насмешливо сказал Балясный, — но, может, хватит травить баланду? Никого мы не спасаем, просто болтаемся, как дерьмо в проруби!

— На этот раз согласен с тобой, божий человек! — сказал Филиппов. Он со злобой схватил робу, накинул на голое тело и кинулся к винтовой лестнице.

— Ты куда? — крикнул вдогон Косенков.

— Поговорить кое с кем по душам!.. — отозвался Филиппов.

— Поговорил один такой! — плюнул Балясный.

…На палубе Филиппову преградили дорогу летчики, выгружавшие на лед «юнкерс». Хотя им помогали многие члены команды, дело не больно спорилось. Пришлось Филиппову тоже приложить свою силу. Он подставил могучее плечо под самолетную плоскость и тут обнаружил, что рядом с ним подвизается в роли грузчика старпом Пономарев.

— Р-раз-два, взяли!..

— Долго еще загорать будем? — улучив миг тишины, крикнул Филиппов старпому.

— Р-раз-два, взяли!..

— Капитан приболел, — отозвался старпом.

— Еще раз, взяли!..

— Знаем, как он приболел!.. Нас за такие болезни с волчьим билетом на берег списывают!.

— Сдурел? — крикнул Пономарев.

— Еще р-раз, взяли!..

— Нельзя так, Акимыч…

Пономарев вылез из-под крыла, подошел к Филиппову.

— Анархию разводишь?

— Я дело говорю, — твердо ответил кочегар. — Сам знаешь, мы себя не жалели… по две вахты вкалывали. А для чего? Чтоб наш труд, нашу силу в гальюн сбросили?.. Почему стоим, я тебя спрашиваю? — произнес, он с подавленной яростью.

Пономарев задумчиво поглядел на кочегара.

— Ладно, Филиппов… ступай…

И сам быстро покинул палубу.

…Пономарев долго стучался в запертую изнутри дверь каюты.

— Это я — Акимыч, — шептал он в замочную скважину.

Наконец дверь распахнулась, едва не сбив Пономарева с ног. Длинный, неприбранный, с опухшим лицом и воспаленными от бессонницы глазами капитан Эгги мрачно уставился на старпома.

— Надо двигаться вперед, капитан, — спокойно сказал Пономарев.

— Ты соображаешь, что говоришь? Руль полетел к свиньям собачьим! — с сильным акцентом проговорил Эгги.

— Руль, что говорить, важная деталь, да ведь можно править машинами, — пожал плечами Пономарев.

Эгги словно не расслышал. Прикрыв веки, он сказал пустым голосом:

— Я провалил экспедицию и пойду под суд. Пусть Самойлович сообщит правительственной комиссии, что задание не выполнено.

— Брось чепуховину городить! Хочешь, я тебе скажу, чего ты скиксовал? — Эгги молча раскачивался на длинных ногах. — Ты перегорел на старте. За три дня подготовить «Красин» к выходу было невозможно, и за неделю, и за декаду тоже невозможно. Ты сделал это за четыре дня. Чудо? Да, а за чудеса надо расплачиваться.

— Я пойду под суд, — с мрачным удовлетворением сказал Эгги.

С неожиданной силой Пономарев толкнул Эгги на койку.

— Ложись, спи… Долго спи, пока всю дурь из головы не выспишь… Тогда поговорим, — произнес он решительно и вышел из каюты…

…Когда Пономарев вновь оказался на палубе, все красинцы, задрав головы, наблюдали за первым, пробным полетом Чухновского. Сильная машина, упруго набрав высоту, стала выписывать круги над льдиной. И никто не понял вначале, какая стряслась беда, когда неторопливо, словно это тоже входило в расчеты летного экипажа, правая лыжа стала перпендикулярно земле.

Пономарев подбежал к Самойловичу.

— Им сообщили?..

— Они не держат связи…

Большая светлая птица резвилась в воздухе, не ведая о своей смертельной ране. Самолет сделал круг и стал снижаться. Чухновский пошел на посадку. Кто-то отвернулся, кто-то закрыл лицо руками, заплакал молоденький матросик. А затем раздался крик ужаса, с лыжами на плече Люба, оступаясь, падая, вновь вскакивая, бежала навстречу идущему на посадку самолету.

— Что она делает?.. Сумасшедшая!..

— Умница она! — вскричал Пономарев и сорвался с места. Но второй бортмеханик Федоров уже тащил запасную лыжу «юнкерса». Пономарев пришел ему на помощь.

Люба едва успела положить лыжи на лед, как Федоров и Пономарев кинули рядом свою тяжелую ношу.

На «юнкерсе» поняли эту предметную сигнализацию. Круг за кругом делал самолет, примериваясь к посадке, а затем пошел вниз. Чухновский сажал самолет не прямо, а с наклоном на левую лыжу, он даже не побоялся слегка царапнуть крылом по насту, Когда под здоровой лыжей оказался упор, то и правая лыжа коснулась льда и приняла нормальное положение. Самолет подрулил к ледоколу и стал.

Вся команда «Красина» высыпала на лед, окружила летчиков.

— Кому мы обязаны?.. — с обычной, чуть смущенной вежливостью спросил Чухновский.

Люди расступились, и летчики увидели девочку. Эта девочка училась на разных курсах и ни один не кончила, бралась за разные дела и ничего толком не сделала, она даже не очень чисто стирала и не очень хорошо мыла посуду, но в одном была она искусна: умела мечтать, и это одарило ее подвигом.

Чухновский шагнул к Любе, взял ее тоненькую руку и почтительно поцеловал. А затем по всей форме доложил Самойловичу:

— Товарищ начальник экспедиции, по исправлении лыжи мы готовы начать поиски!

Самойлович только кивнул, говорить он не мог…

…Кабина летящего самолета. На месте наблюдателя Лундборг. Его заросшее рыжей щетиной лицо исполнено покоя и расслабленности. За штурвалом Шиберг. Наклонившись вперед, Лундборг говорит тепло:

— Как я тебе благодарен! Ты даже представить себе не можешь, как я тебе благодарен!

Шиберг что-то бормочет и напряженно вглядывается в простирающийся перед ним небесный ландшафт.

— Ты знаешь, я не робкого десятка. Но я с ума сходил. Мне все время мерещился «Красин».

— Ну и что? — тускло спросил Шиберг.

— Ты же знаешь мои обстоятельства, — обиделся Лундборг. — Я не хочу, чтоб меня повесили.

— А тебе с «Красина» пришла телеграмма. Поздравляют со спасением Нобиле.

— Что-о?

— Поздравляют славным подвигом… крепко жмут руку… мысленно вместе!.. — телеграфно орет против ветра Шиберг.

— Черт!. — помрачнев, сказал Лундборг. — Значит, не стоило паниковать? Дьявол, зря испортил о себе впечатление…

…Цаппи и Мариано тщетно кричали, размахивали руками, пытаясь привлечь внимание шведских летчиков. Самолет скрылся в серой наволочи. Цаппи погрозил кулаком пустынному небу и зашагал вперед. Мариано пополз следом за ним. Идти он уже не мог, обмороженная нога волочилась как мертвая. Он цеплялся руками за неровности ледяной поверхности, подтягивая свое исхудавшее и все же большое, тяжелое тело шаг за шагом.

— Филиппо, погоди! Мне не угнаться за тобой! — Щеки его провалились, торчат скулы и нос, обтянутые тонкой, непрочной кожей.

Цаппи остановился. В отличие от своего друга он сохранил форму. Он, правда, похудел, но отнюдь не выглядит изможденным, только в глазах возник нехороший блеск одержимости.

— Удивляюсь твоему эгоизму! Ты думаешь только о себе, Адальберто. Тебе наплевать, что наши несчастные товарищи ждут помощи!

— Неправда, я все время помню о них. Но ты же видишь, в каком я состоянии, Филиппо… я всегда был тебе преданным другом, не бросай меня, Филиппо!..

Цаппи растроган.

— Зачем, господи, ты отморозил ногу?!.

— Слушай, возьми мою куртку. Правда… Мне она только мешает. — Мариано с трудом содрал с себя меховую куртку.

Цаппи натянул ее поверх двух курток: собственной и Мальмгрена.

Они продолжают путь. Теперь на Цаппи надето так много, что он сам едва передвигает ноги, во всяком случае, Мариано, которому отчаяние придало силы, ползет за ним, почти не отставая.

На пути их встают торосы. Мариано пытается вползти на ледяной валун, но срывается и соскальзывает вниз.

— Филиппо!.. Филиппо! — кричит он в отчаянии.

И снова Цаппи пришел на зов товарища.

— Ну чего тебе еще?

— Послушай, Филиппо, — тяжело дыша, заговорил Мариано, — ты сильный, выносливый человек, ты должен выжить… по праву должен… Но если ты бросишь меня, ты погибнешь… погибнешь от голода. Потерпи немного, я скоро умру, и ты будешь питаться моим телом. Ты не думай, что я худой… тебе хватит надолго. А за это время прилетит самолет. Вот увидишь, прилетит!..

Цаппи подошел и опустился на сугроб рядом с Мариано.

— Не будем сейчас об этом! — сказал он великодушно. — Знаешь, у меня тоже мелькнула счастливая мысль. Я понял, почему нас не узнают с воздуха. Они думают, что нас трое, и две фигуры не привлекают внимания.

— Возможно, ты прав… даже наверняка прав.

— Мы вот что сделаем, давай расстелим твои меховые брюки на снегу. Сверху будет казаться, что человек лежит. И нас станет трое!

— Но, Филиппо! Разве смогу я ползти в тонких суконных брючках? По-моему, ты мог бы расстаться с одной из двух пар…

— Это низко! — вскричал Цаппи. — То ты предлагаешь мне питаться твоим телом, то жалеешь пару штанов! Всякий другой на моем месте давно бросил бы тебя. А я рискую собственной жизнью, нарушаю воинский долг, требующий, чтобы я спешил за помощью, и в благодарность ты готов удавиться из-за пары старых брюк!

Руки Мариано неуверенно тянутся к брючному ремню.

— А ведь, помимо всего, ими можно ловить чаек, жирных, тяжеленьких, припахивающих рыбой чаек! — захлебывается Цаппи с опасноватым блеском в глазах. — Штаны — замечательная ловушка, самая лучшая ловушка в мире!..

Мариано покоряется, стаскивает с себя брюки. И почти сразу слышится гул самолета.

— Господи, неужели швед нас все-таки заметил? — обмирающим шепотом произнес Мариано.

Цаппи поспешно расстелил на льду брюки Мариано. Самолет вынырнул из облаков и пошел прямо на льдину.

— Двигайся, Мариано, двигайся!.. Они должны нас заметить! Они обязаны нас заметить!..

Цаппи прыгает, размахивает руками, орет как безумный. Мариано из последних сил машет руками. Самолет проносится над льдиной, на его крыльях горят красные звезды.

Самолет делает несколько кругов, затем, покачав крыльями, чтоб потерпевшие знали: их видят, уносится прочь…

…Самолет Чухновского.

— Их трое, — говорит Шелагин. — Это группа Мальмгрена.

— Да, — растроганно подхватил Чухновский, — друзья, мы нашли их!..

— А если попытаться сесть? — азартно предложил второй пилот Страубе.

— Верная гибель, — хладнокровно заметил Алексеев. — Но почему мы не сбросили продовольствие?

— Сытость также убивает, как голод, — отозвался Чухновский. — Из троих только один держался на ногах — крайнее истощение. Пусть уж их накормят на «Красине» по всем правилам медицины. — И с ноткой торжественности добавил: — Передайте Самойловичу координаты Мальмгрена.

В то время как Алексеев передавал на корабль радостное сообщение, Чухновский пытался вывести самолет из тумана. Это ему не удавалось: непроницаемый полог задернул ледяную броню океана.

— Координаты приняты, — доложил Алексеев. — Поздравляют с успехом, обнимают, целуют…

— Какая у них видимость?

— Видимость плохая, на льду разложены костры, — ответил Алексеев. — Предлагают немедленно вернуться.

Самолет закутало в туман, как елочную игрушку в вату, полет происходит вслепую.

— Сообщите: пока у нас есть горючее, будем продолжать поиски Амундсена и Алессандрини…

На какой-то миг из тумана проглянули льды; черная широкая полынья, и вновь все исчезло в молочной мути.

Самолет по-прежнему шел в густом тумане, но порой в этом тумане возникали словно бы глубокие колодцы. И Страубе углядел на дне такого колодца алую точечку.

— Красная палатка! — вскричал он с волнением. — Словно капелька крови!..

— Подтвердите координаты красной палатки, — сказал Чухновский летнабу.

— Горючее на исходе, — заметил Страубе.

— Черт бы побрал прожорливость этих моторов! — в сердцах сказал Чухновский. — Где мы находимся?

— В районе Семи островов.

— Постараемся дотянуть до базы…

Но берег возник из тумана так внезапно и так близко, что от него уж не уйти было в высоту. Да и не на чем — горючее кончилось.

И все же Чухновский попытался поднять самолет. Мотор задыхался, поглощая последние капли бензина. Затем начались перебои, машина рывками теряла высоту.

— Сообщите, идем на посадку в районе Семи островов…

Все ближе шипы торосов, острые, как акульи зубы. Сесть здесь — это значит наколоть самолет на один из шипов, словно бабочку на булавку. Но летчик высмотрел чистый просвет между торосами, очень узкий, очень короткий, и со снайперской меткостью вогнал туда самолет. Большому и сильному «юнкерсу» требовалась посадочная дорожка куда длиннее. Толчок, удар, треск, снова удар. Враз отлетели оба винта, лопнуло шасси.

Еще не улегся снежный вихрь, как на землю спрыгнул Страубе. Он набрал в горсть снега и приложил к разбитому в кровь лицу. Снег, словно вата, пропитался кровью. Страубе стряхнул красные комочки, затем прижался лицом к облепленному снегом ледяному сталагмиту.

Алексеев и Шелагин вытащили из кабины потерявшего сознание Чухновского; шлем упал с окровавленной головы, глаза закрыты.

— Григорьич!.. — кинулся к нему Страубе. — Григорьич!.. — губы его дрожали.

Чухновский чуть приподнял веки, хотел улыбнуться Страубе, но рот его покривился гримасой боли. Шелагин достал индивидуальный пакет и стал бинтовать ему голову. В это время Алексеев успел вытащить из самолета рацию и питание.

— Дышит!.. — удовлетворенно сказал он через некоторое время.

Страубе поспешил к нему.

— Только бы нас услышали!..

— «Красин»!.. «Красин»!.. Я Алексеев… Я Алексеев… Совершили вынужденную посадку в районе Семи островов… Самолет разбит… Чухновский ранен… Необходимо…

— Стойте!.. — послышался слабый голос Чухновского. — За нами потом… когда снимут группу Мальмгрена…

…Льдина, на которой находились Цаппи и Мариано, уменьшалась на глазах. От нее отваливались целые куски, вода протачивала ее истончившееся тело. Мариано уже не двигался, он лежал, словно в ванне, в глубокой проталине. Цаппи пытался идти, но последнее разочарование, вызванное внезапным исчезновением самолета, надломило даже его недюжинные силы. Он едва передвигал ноги, то и дело останавливаясь и словно собирая всего себя для очередного шага.

Льдина раскололась у самых его ног, он едва успел отскочить. С шипением поедая сухой снег, вода устремилась к Цаппи. Он перевалился через ледяной гребень и заковылял назад к Мариано.

Едва Цаппи опустился возле друга, как чудовищный вой разорвал ледяное безмолвие. В этом вое было что-то апокалипсическое, он предвещал конец света.

— Мариано, ты слышишь?

Веки Мариано дрогнули.

— Бог наказывает нас за Мальмгрена, — произнес он спекшимися губами.

— Бог или дьявол — мне наплевать! — в ярости вскричал Цаппи. — Меня не запугаешь!..

— Не богохульствуй, Филиппо… Это возмездие…

— Молчи! Я не из тех, кто подыхает раньше смерти!

Отчаяние и злоба придали ему силу. Цаппи вскочил на ноги и двинулся вперед. Вой повторился, истошный, оглушительный, сводящий с ума. Цаппи казалось, что он во власти галлюцинаций: в молочном, просквоженном солнечными лучами тумане вычернился гигантский силуэт корабля. Этот призрачный корабль приближался, надвигался, вырастал выше неба, и Цаппи невольно отступил. Когда замолкал вой, слышался треск рушащихся под тяжестью корабля льдов. Он был страшен и грозен, как гнев господень; надорванные нервы Цаппи не выдержали, он опустился на колени и стал креститься худой грязной рукой. А затем в глазах его зажглась безумная радость. Он увидел на борту корабля-призрака его простое имя: «Красин». И Цаппи, земной, практический человек, мгновенно понял, что перед ним не мираж, а явь.

— Адальберто!.. Адальберто!.. Это «Красин», русский ледокол! Он идет за нами!.. Очнись, Адальберто!..

Цаппи выхватил из рюкзака флажки и пустую консервную банку. Эту банку он подсунул под руку Мариано, а сам кинулся навстречу кораблю, размахивая флажками. И тут маленькая льдина под напором других льдин, расталкиваемых «Красиным», закачалась и сильно накренилась, грозя перевернуться. Цаппи дико закричал и метнулся назад.

На «Красине» поняли, чем грозит дальнейшее продвижение, и Пономарев скомандовал: «Стоп!» С молниеносной быстротой был скинут трап, красинцы устремились на льдину.

Они увидели человека, казавшегося непомерно толстым из-за множества одежд и одеял, намотанных на него. Он стоял на ледяной глыбе с поднятыми руками, и в каждой было по флажку из грязного брезента.

Другой человек, полуодетый, лежал у подножия глыбы, в углублении, полном талой воды. Белое, в синеву лицо его, напоминавшее гипсовую маску, казалось мертвым, но правая рука мерно подымалась и опускалась, ударяя в днище железной банки. В дырах суконных брюк белели отмороженные колени, из рваных мокрых носков торчали почерневшие пальцы.

Самойлович первым подбежал к потерпевшим.

— Вы Мальмгрен? — обратился он к человеку с флажками.

— Я капитан ди корветто Цаппи.

— Вы Мальмгрен? — кинулся Самойлович к лежащему.

Тот не ответил, лишь рука его снова поднялась и ударила в банку.

— Это капитан ди корветто Мариано, — сказал Цаппи.

— Где же Мальмгрен?

— Он там, — Цаппи указал на лед.

— Наш летчик видел троих.

— Третьего не было… Это брюки.

Целой оравой подбежали корреспонденты.

— Вы Мальмгрен? — накинулись они на Цаппи.

— Я Цаппи!.. Цаппи!.. А он Мариано!..

Подошел старпом Пономарев.

— Доктор Мальмгрен? — обратился он к Цаппи, широко улыбаясь.

— Опять Мальмгрен!.. Почему все Мальмгрен и Мальмгрен? — взвился Цаппи. — Мальмгрена нет, ему капут! Я Цаппи, Цаппи, Филиппо Цаппи! — и он побежал к ледоколу.

Его настигли, взяли под руки, он вырвался и пошел сам. Навстречу ему пробежали люди с носилками.

Цаппи поднялся по трапу, лихорадочно оглядел столпившихся на палубе людей и почему-то задержался взглядом на чумазом лице старшего кочегара Филиппова. Цаппи шагнул к нему, рухнул на колени и, прежде чем кочегар успел помешать, поцеловал ему руку.

Судовой фельдшер поднял Цаппи и оттащил от смущенного кочегара. Раздирая пальцами свой и без того широченный рот, Цаппи кричал: «Кушать! Кушать!» Фельдшер и Люба Воронцова взяли его под руки и повели в санчасть. На борт подняли носилки с Мариано.

С тоскливым недоумением разглядывая свою удостоенную поцелуя руку, кочегар Филиппов жаловался: своему однофамильцу водолазу:

— И за что, спрашивается, осрамил? Ведь теперь от ребят прохода не будет…

— Команда, по местам! — звучит голос Пономарева.

…Те могучие силы природы, которые уничтожили льдину Цаппи и Мариано, неукротимо разрушают и ледяной массив вокруг красной палатки. Прежде ровное и чистое ледяное поле сейчас изрезано во всех направлениях глубокими трещинами. К привычным стихиям, угрожавшим обитателям ледового лагеря, прибавилась новая, самая гибельная — вода.

Все обитатели красной палатки сгрудились вокруг рации.

— Чухновский потерпел аварию, — передал Биаджи последнее сообщение с «Красина».

— Это конец!.. — тонкие губы Вильери дернулись в усмешке. — Русские пойдут на выручку своему летчику.

— А потом за нами! — вскричал Чечиони.

— Очевидно, вы можете ждать, — иронически сказал дрожащий от озноба Трояни. — Я лично не располагаю свободным временем!

— Почему? — наивно спросил механик.

— Неужели вы не понимаете, что происходит? Скоро на этом месте будет сплошная вода.

Апатия овладела людьми. Они сидели возле рации, прижавшись друг к другу не для того, чтобы согреться, а чтобы чувствовать рядом с собой чью-то жизнь, биение чужого сердца. Лишь Биаджи с редкой стойкостью продолжал работать ключом.

— Как ваши глаза, Бегоунек? — спросил Вильери.

— Очень хорошо, резь прошла, я просто ничего не вижу.

— Сейчас даже лучше не видеть, — заметил Трояни.

— Но я слышу, — тихо сказал Бегоунек, — этого достаточно…

Да, мир зловеще озвучился. Природа шумно, не стесняясь, творила свое страшное и безвинное дело. Воздух, недавно еще прозрачно-тихий, налился резкими, грубыми звуками. С тяжелым уханьем валятся, кроша друг дружку, ледяные громады. Огромные куски откалываются от ледяных полей, силой давления их выталкивает наверх, в мановение ока выстраиваются и с грохотом падают хрустальные крепости. Их обвалы ускоряют разрушительную работу океана, солнца и ветра.

Все ближе подвигаются к потерпевшим кривые линии разломов. Порой треснувшая льдина как бы сохраняет свою цельность и очертания, порой в трещину мощно устремляется вода, размывая, разводя обломки. Но с тем же равнодушием, порожденным безнадежностью, глядят Вильери и его товарищи на черные щупальца, все ближе подступающие к ним.

Вдруг страшно закричал Чечиони. Всего несколько метров отделяло рацию от палатки, и по этой узкой полосе прошла черная щель.

— Палатка! — кричал Чечиони. — Наша палатка!..

— Бросьте, Чечиони, какая разница!.. — устало сказал Трояни, кутаясь в одеяло.

Но великан не хотел примириться с потерей. Он вскочил и, опираясь на самодельный костыль, запрыгал по льду.

Льдины столкнулись, и Чечиони упал. Его костыль сломался, поврежденная нога вылетела из лубков. Он громко застонал. Бегоунек, растопырив руки, пошел на его голос, но ошибся направлением.

— Чечиони, где вы?..

Вильери приподнял Чечиони и оттащил назад.

— И охота вам, право!.. — сказал он с досадой.

Чечиони плакал от боли и разочарования. Бегоунек, опустившись на четвереньки, полз назад к товарищам.

Красная палатка то приближалась, то отдалялась, она словно дразнила недавних своих жителей.

— «Красин» идет за нами! — закричал Биаджи.

— Вы чего-то путаете… — вяло сказал Вильери. — А как же Чухновский?

Радист оторопело глянул на него и затюкал ключом. Вскоре в наушниках послышался слабый треск.

— Я не ошибся, — взволнованно сказал Биаджи. — «Красин» идет за нами. Чухновский отказался от помощи, пока нас не спасут!..

Вильери вскочил, в его осунувшемся небритом лице вновь пробудилась сила жизни.

— Джузеппе, передайте, что мы ждем, что мы держимся… Но пусть торопятся, не то будет поздно…

Вильери разбежался и перепрыгнул на льдину, где стояла палатка. Он схватил ворох теплых вещей и стал швырять их товарищам. Порой одеяла и шкуры падали на край льдины и сваливались в воду, порой достигали цели. Трояни, в грязном, рваном одеяле, подбежал и стал подбирать вещи. А толстый ослепший Бегоунек беспомощно топтался на месте, он еще не научился ориентироваться в своей темноте.

Вильери поднял ящик с продуктами и потащил его к драю льдины. Ящик был слишком тяжел, пришлось выбросить часть продуктов. Вильери с ящиком в руках перепрыгнул через щель, и красная палатка сразу стала отдаляться.

— О черт! — охнул Биаджи и, будто от подледного толчка, отлетел в сторону. Лед вспучился под ним, а на том месте, где стояла рация, разверзлась полынья. И как-то очень спокойно, плавно, бесшумно рация погрузилась в полынью.

Не раздумывая, Биаджи кинулся в ледяную воду. Он нащупал рацию, попытался извлечь наружу, но в последний момент не удержал.

— Бросьте, сумасшедший!.. — заорал Вильери.

Он подбежал к Биаджи, протянул ему руку, но радист и внимания не обратил.

— Чечиони, помогите!

Корчась от боли, извиваясь, словно членистоногое, Чечиони пополз к полынье. Ему удалось дотянуться до Биаджи, но маленький радист вырвался и, потеряв опору, с головой ушел под воду…

То простое, таинственное и неотвратимое, что творилось сейчас в этой точке Ледовитого океана, набрало высшую силу. Ледяное поле умирало на глазах. Оно уже не было полем, трещины превратились в широкие промоины, от льдин отваливались громадные куски и ворочались в темной воде. Истончившийся лед стремительно таял под действием воды и солнца, его малую толщу проточили бесчисленные полыньи. В одну из таких ям провалился Трояни. Слепой Бегоунек ринулся ему на помощь, сам оступился в воду, с неимоверным трудом вытащил на лед свое большое тело и за край одеяла стал втаскивать Трояни…

Над водой показалась голова Биаджи, видимо, он нашел упор и толкнулся вверх. В руках у него была рация.

— Брось!.. — срывался с голоса Вильери. — Слышишь, брось!.. Она все равно ни к черту!..

Но Биаджи был тем солдатом, что не выпускает оружия даже из мертвых рук. Вильери содрал с него шапку и ухватил за волосы. Мокрые короткие волосы выскользнули из пальцев, и Биаджи вновь ушел под воду.

Чечиони погрузил руки в ледяное крошево, нашел радиста, рванул на себя, нехорошо закричав от собственной боли. Вновь возникла черная голова, плечи и верхняя часть туловища Биаджи, он по-прежнему прижимал к себе ящик рации, а глаза его были закрыты.

— Друзья!.. Друзья!.. Где вы?.. — слышался трагический голос Бегоунека. Он кружился, словно слепая лошадь, оступаясь в полыньях, весь обросший льдом, беспомощный, жалкий и страшный.

Новая трещина разломила льдину, черно вспухла в ней, и хлынула на лед вода океанских глубин…

…«Красин» спешит на выручку. Все на ледоколе напряжены до предела.

На пределе шуруют топки полуголые кочегары.

На пределе усталость радистов, их без конца теребят, а им давно уже никто не отзывается.

На капитанском мостике — бледный, подтянутый Эгги. На мачте — дозорные, палуба и борта запружены людьми, припавшими к биноклям. То одному, то другому кажется, что он обнаружил потерпевших. Этот счастливец начинает кричать, размахивать руками, все кидаются к нему, вперяют в даль окуляры, но обнаруживают либо тюленей, либо моржей, либо медвежье семейство, либо просто игру света и тени.

Короткое разочарование, новый поиск, новая добрая вспышка, новое огорчение…

И вдруг чей-то странно спокойный голос:

— Вон они!

Все бинокли уставились в одном направлении. Красинцы видят небольшую льдину, хрупкую и непрочную в громадности простора, а на ней недвижно распростертые фигуры четырех людей. Пятый — его видно со спины — застыл в сидячем положении. Когда-то так вот лежало девять человек из состава экипажа «Италии», а десятый, мертвый, сидел на валуне. Но у красинцев, естественно, не могло быть подобной ассоциации. Они глядели в молчаливом ужасе на этих пятерых, и каждого томило предчувствие, что помощь запоздала.

В молчании подходит ледокол к льдине.

— Он движется!.. Глядите, движется!.. — прозвенел голос Любы.

В кругах бинокля видно, что сидящий человек равномерно подымает и опускает руку. А еще через некоторое время не осталось сомнений, что человек этот безотчетливо тюкает ключом мертвой рации.

— Это Биаджи!.. Радист Биаджи!..

И тут «Красин» заревел. Распростертые на льду фигуры зашевелились. Люди приподнимались, цепляясь друг за дружку, пытались встать. У них не осталось сил, они оскальзывались, падали, снова подымались, им хотелось стоя встретить спасителей. И они добились своего. Приваливаясь друг к другу, в товарище находя опору, они стали в рост на ледяном своем островке.

И все на корабле, начиная с маленькой Любы, у которой глаза на мокром месте, кончая невозмутимым капитаном Эгги, заплакали не от жалости или умиления — от светлого чувства человеческого братства.

Подняв на Пономарева мокрое от слез лицо, Люба сказала:

— Надо, наверное, всегда так жить, как будто кого-то спасаешь.

Пономарев понял и положил ей на голову большую добрую руку.

…В Нью-Олесунде в своей комнате томится мисс Бойд. Пепельницы полны окурков, которые натыканы также в цветные горшки, фарфоровые вазочки и раковины, изобильно украшающие комнату. В комнате реет сизый дым.

Мисс Бойд только что осушила очередной стаканчик виски, щеки ее зарумянились ярче обычного, глаза заблестели, только рот по-прежнему печален. Мисс Бойд закружилась по комнате, напевая венский вальс, тот самый вальс, что играл Амундсен, когда к нему приходил прощаться Финн Мальмгрен. И вдруг как подкошенная упала в кресло.

Перед ней на ночном столике — большая фотография, вставленная в рамку, похожую на оклад; из мехового капюшона глядит спокойное суровое лицо Руала Амундсена. Глаза мисс Бойд затуманились, и она нисколько не удивилась и совсем не испугалась, когда в темном углу комнаты обрисовалась фигура человека в малице с капюшоном, надвинутым на голову. Мисс Бойд заговорила тихо, с невыразимой нежностью:

— Вот вы и пришли, Руал… Я столько лет ждала этой встречи. Я видела вас часто… во сне, в грезах наяву, со дна бокала всплывало ваше прекрасное лицо… Я люблю вас, Руал… Я полюбила вас девочкой, когда вы вернулись из своего первого плавания, и с тех пор храню вам верность… Люди считают, что я искалечила свою жизнь, но это неправда. Так хорошо и горько быть верной любимому, который даже не знает, что ты есть на белом свете. Почему вы молчите, Руал?.. И почему вы явились мне? Лишь души умерших могут являться живым, или… Боже мой, я все поняла, все!..

Дух отступил, и тихий сумрак поглотил его.

Мисс Бойд заметалась пр комнате. Она хватала чемоданы, швыряла в них первые попавшиеся под руку вещи, с ее губ срывалось, словно в бреду:

— Он погиб… погиб… Прочь отсюда, немедленно прочь!

— Можно? — в комнату вошел Рийсер-Ларсен.

— Не говорите ничего! — закричала мисс Бойд. — У вас лицо измазано неудачей!

— Вы правы, — задумчиво сказал Рийсер-Ларсен, — мне слишком долго везло, сейчас пришла расплата…

— Я уезжаю!.. Продолжать поиски бессмысленно! Его нет, нет!..

— Вы слишком рано отчаялись.

— Молчите! Если б у меня оставалась вера, я наняла бы целую эскадрилью, я бы всех заставила служить ему… Но его нет, нет!.. Уходите, мне не о чем с вами говорить!..

Рийсер-Ларсен повернулся и молча вышел.

Мисс Бойд с яростью отчаяния швыряет в чемодан свои вещи…

…В Кингс-Бее царит радостная кутерьма. Принарядившиеся жители Нью-Олесунда толпятся на берегу бухты. Здесь же снуют съехавшиеся со всего света корреспонденты. Усеяны нарядными пассажирами палубы океанского туристского парохода «Стелла Полярис», прибывшего сюда специально ради того, чтобы путешественники могли взглянуть на «Красина». Советский ледокол уже входит в бухту.

С «Читта ди Милано» спускают бот, чтобы принять на борт спасенных «Красиным» соотечественников и, теперь уже единственного иностранца, доктора Бегоунека.

Из своей каюты, опираясь на костыль, сильно прихрамывая, вышел Умберто Нобиле. Его исхудавшее, бледное лицо гладко выбрито, пуговицы мундира начищены, брюки отутюжены, он тоже как мог принарядился для встречи с товарищами по несчастью.

Капитан Романья ди Манойя, расфранченный как петух, преградил ему путь.

— Вам лучше оставаться в своей каюте, вы слишком слабы.

— Я прекрасно себя чувствую. И я должен лично поблагодарить красинцев.

— Я попрошу профессора Самойловича посетить вас в свободное время на «Читта ди Милано».

— Но мы должны немедля договориться о поисках группы Алессандрини!

— Это лишнее. Правительство считает, что все спасательные работы закончены. Группа Алессандрини погибла при взрыве оболочки.

— Это не более чем домысел! — возмущенно вскричал Нобиле.

Романья жестко усмехнулся.

— Вы так относитесь к мнению дуче?

— Скажите, что все это значит?

— А то, полковник, что вы достаточно облагодетельствовали людей, доверивших вам свои жизни. Отойдите в сторону. Праздник этой встречи не для вас. Вы вернетесь в свою каюту и будете находиться там, пока я не разрешу вам выйти. И мой совет; не носите этот мундир… во всяком случае, до суда.

Но Умберто Нобиле уже все понял в ту секунду, когда Романья назвал его «полковником». Он нашел в себе силы для презрительной усмешки.

— Странно, что у нас наказание предшествует следствию и суду!

— Напрасно обольщаетесь — это еще не наказание! — нагло сказал Романья. — И почаще вспоминайте слова его святейшества: «Крест господень — тяжкая ноша!»

Нобиле повернулся и, хромая сильнее обычного, проковылял в свою каюту.

Он опустился на узкий диванчик, склонил голову на кожаную подушку и закрыл лицо руками. Странные видения возникли перед ним.

Вот он яростно доказывает что-то людям в мундирах, сидящим за длинным, высоким столом. Люди сидят, опустив головы, а потом враз обращают к нему свои лица; оказывается, у всех сидящих здесь тупо-высокомерное, родственное дуче лицо капитана Романьи ди Манойя. И вдруг один из носителей облика капитана Романьи бросился к Нобиле и грубо сорвал с него генеральские погоны… Это видение вытесняется другим: постаревший, полысевший, поседевший Нобиле в штатском костюме что-то говорит в микрофон, глаза его полны слез, а рот кривится болью и бессилием; и сразу иное видение: теперь он говорит с парламентской трибуны, а в ответ несутся бешеный свист и крики: «Долой!», «Позор!», беснуются правые, травя левого депутата; и без перехода — еще более постаревший Нобиле бьется своим бедным, тоже постаревшим голосом в недоверчивую душу толпы. Он застонал и открыл глаза.

— Оправдываться — вот мое будущее… — проговорил он вслух.

И тут к нему на колени прыгнула Титина. Она скрывалась под диваном, но сейчас, словно почуяв, как нуждается в участии ее хозяин, впервые после катастрофы сама пришла к нему.

— Маскотта, — слабо улыбнулся Нобиле и стал гладить собачку…

— Как поживаете, генерал? — раздался звучный голос.

Нобиле вздрогнул и обернулся. Занимая дверной проем своей могучей фигурой, стоял Рийсер-Ларсен.

— Ларсен… дорогой!..

Нобиле вскочил и, забыв о больной ноге, кинулся к нему. Летчик вовремя поддержал его. Они обнялись.

— Как же вас пустили ко мне? Ведь я узник. — Нобиле горько усмехнулся.

— А я и спрашивать не стал. Как ваше здоровье, генерал?.

— Уже не генерал, меня разжаловали.

— В моих глазах вас никто не может разжаловать.

— Они сделали куда худшее — запретили искать группу Алессандрини!

— Не отчаивайтесь, генерал, надо верить и ждать, верить и ждать. Я до печенок убежден, что все пропавшие найдутся.

— Так почему же вы так печальны? — Нобиле пытливо вглядывается в лицо Ларсена. — Что с вами, Ларсен? Вы такой красивый, знаменитый, смелый, счастливый в каждом деле…

— Нет, удача разминулась со мной. Меня бросила невеста. Не дождалась моего возвращения. Не все норвежки Сольвейг. Она вышла замуж за оптового торговца. У него два неоспоримых преимущества передо мной: он прочно прикован к земле и никого не спасает. Мисс Бойд, вы, конечно, слышали о ней, предала меня. Ни с того ни с сего собрала чемоданы и удрала. Она почему-то уверилась, что Амундсен погиб. А я не верю!..

— И я не верю, — тихо сказал Нобиле. — Бог не допустит…

— Бог и сам дьявол не допустят, чтоб в живых оставались такие мерзавцы, как Цаппи, ничтожества, как Мариано, а Мальмгрены и Амундсены погибали! — с силой сказал Рийсер-Ларсен. — Пусть мне изменят тысячи невест и пусть все старые девы мира поверят в его гибель, я буду искать его. Если правительство отнимет у меня мой летающий гроб, я буду искать его на собаках, на лыжах, на карачках!..

Нобиле с чувством пожал ему руку.

— Вы правы: надо верить и ждать!.. — Он достал бутылку коньяку и наполнил две рюмки.

— Сколль! — торжественно произнес Рийсер-Ларсен норвежское застольное приветствие.

— Ах, как я люблю это доброе слово, как радостно мне слышать его от вас! — растроганно сказал Нобиле и встал. — За Амундсена!..

Они выпили.

— Как подумаешь сейчас, зачем была наша ссора с Амундсеном и все жестокости, что мы бросали друг другу, — с болью сказал Нобиле. — Почему прозрение приходит так поздно?.. Люди, люди, спасите ваши души! Спасите не на краю, не на последнем пределе, а когда все еще поправимо!..

Снаружи послышались громкий шум, крики. Нобиле выглянул в иллюминатор. Команда «Читта ди Милане» дружно приветствовала подошедший «Красин».

Нобиле видит, как сердечно прощаются спасенные со спасителями. Он видит обожженные морозом, исхудавшие, но чисто выбритые, веселые лица своих товарищей по красной палатке. Вот стройный, высокий Вильери в сером, очень идущем ему костюме и лихо заломленной кепке; вот улыбающийся и такой симпатичный Биаджи; вот Чечиони на новеньких костылях; вот добрый, толстый, трогательный Бегоунек в темных очках; вот маленький Трояни, тщетно старающийся казаться спокойным, ироничным. Мечется по палубе, обнимается с красинцами горбоносый — теперь навек зловещий — Цаппи, а на специальном кране спускают носилки с Мариано, и он слабо помахивает бледной рукой…

Поняв душевное состояние Нобиле, Рийсер-Ларсен ласково обнял его за плечи и покинул каюту.

Нобиле видит и красинцев, у аэронавта хорошее зрение: вот усатый Самойлович, они встречались в Гатчине, рядом с ним в кожаном шлеме пилота, верно, Борис Чухновский, какое у него милое, застенчивое лицо! Возле летчика — девушка с волосами цвета спелого ячменя, и еще летчики, офицеры, черномазые кочегары, матросы ледокола-спасителя…

У разжалованного генерала Нобиле такие сейчас глаза, что его пожалел бы даже злейший враг…

…По берегу Кингс-Бея бредет Рийсер-Ларсен. Он не видит, как некрупная тугая волна выкатывает на отмель желтый бак с отчетливой надписью черными буквами: «Латам». Затем море, словно передумав, приподнимает бак и, слегка подкидывая, играя, уносит его прочь от берега.