Не хмурьтесь, друзья!

Не трогает меня парадных слов набор:

В них только пепел. Нету в них горенья.

Орленок первый раз поднялся выше гор

И не затеял самовосхваленья.

Он из гнезда в ту высь вперял неробкий взор,

Знал, для орлов она — обычное явленье.

Вот так и мой герой: в полях иль за станком

Пусть подвиг совершит, войдет в передовые.

Не станет в грудь себя стучать он кулаком:

Смотрите, дескать, все, вот мы теперь какие!

Когда подумаешь, то скажешь о таком:

— В его характере видны черты России.

И, как Отчизне, верю я ему, —

Не подведет, «не ветреная Геба»:

Весь жар души отдаст народу своему

В машинах, иль в томах, иль в буйном росте хлеба.

…Звезд с неба мы не рвем: нам это ни к чему,

С земли же иногда их отправляем в небо.

Была на то особая причина,

Что волновались оба в эту ночь.

Ему хотелось непременно сына,

Она сказала: — Знаешь, будет дочь.

Потом, не веря трубке телефонной,

Он уточнял полученную весть:

— Вы там напутали определенно,

У нас и так уж две невесты есть.

Потом входил, нагруженный кульками,

По белой лестнице в родильный дом.

Потом нередко сиживал ночами

Над крохотным крикливым существом.

Он по-отцовски проявлял заботу

О дочерях, но сокрушался все ж:

— Вот на рыбалку или на охоту

С собой, понятно, девку не возьмешь.

— Нужны помощники в твоих затеях? —

Хитрит жена, улыбку затая. —

Когда б не я, а ты любил сильнее,

У нас, конечно, были б сыновья.

— Что ж ты молчала! — он сказал серьезно,

Ценя в жене и ум и красоту.

А сам подумал, что еще не поздно

Осуществить отцовскую мечту.

Неярко раньше чувство в нем горело,

Теперь же он души не чает в ней.

Но ведь любовь — она такое дело —

Не вдруг рассмотришь, у кого сильней.

Случилось так, он был взволнован снова:

Звонил в родильный, до утра не спал.

И все из трубки понял с полуслова.

— Опять невеста? Ну, я так и знал…

…В семье четыре озорных созданья

Растут, во всем похожие на мать.

Они уже не ждут напоминанья,

Чтоб пол помыть иль со стола убрать.

Отец давно гордится дочерями,

А втайне ждет, чтоб появился сын.

По вечерам с двустволкой и сетями

Он, как и прежде, мается один.

Никаких от старой власти

У него дипломов нет,

Но имеет все ж пристрастье

К земляным наукам дед.

Поглядишь, сидит с журналом,

На нос нацепив очки.

— Неохота быть отсталым,

Как иные старики.

От него и мы узнали,

(Правду нечего скрывать),

Что микробы могут калий

В каждой почве создавать.

— Где ведутся те микробы? —

Задают ему вопрос. —

И нельзя ли их для пробы

Залучить сюда, в колхоз?

— Можно! — отвечает старый

И пробирку достает. —

Здесь пока на три гектара.

Впрочем, это на развод…

Кто серьезен, кто смеется:

— Племенные, что ли?

— Да!

— Заприходовать придется.

Счетовод, иди сюда!

Тот на зов явился сразу.

— Ну-ка, взглянем каковы.

Где ты взял их?

— По заказу

Мне прислали из Москвы

Как научные новинки.

Все взглянули на него:

В той пробирке лишь песчинки,

Больше вроде ничего.

Сбились к деду люди скопом,

Не обман ли, говорят.

— Я смотрел под микроскопом:

Так, чертяки, и кишат.

Председатель сдвинул брови.

Знак гвардейский на груди.

— Хорошо, Семен Петрович,

Коль прислали, разводи.

Разводи, хотя б для пробы.

Постарайся, в добрый час.

Пусть микробы-хлеборобы

Поработают на нас.

. . . . . . . . . . . . . .

Разной формы пузырьками

Дед заставил два окна.

Так была в колхозе «Знамя»

Микроферма создана.

Коля с нами будет в поле,

Только снег сойдет,

Хоть профессия у Коли —

Кто куда пошлет.

Но сумеет здесь прижиться —

Молод и силен.

Вдруг влюбился и — жениться

Замышляет он.

Предложенью Таня рада:

Любит паренька.

Все же ей со свадьбой надо

Подождать пока.

— Шел бы ты на курсы, что ли,

Хватит снег топтать.

Ведь нельзя лопатой, Коля,

Целину поднять.

Вот уже не спит ночами

Крепкий паренек.

Вот уж все, что есть в программе,

Знает назубок.

…Пашет Коля честь по чести,

Пласт к пласту кладет.

А напашется — к невесте

Он смелей идет.

— Да, связать себя семьею

Ты давно готов.

Но брезент над головою —

Не надежный кров.

— Что ж… Вот этими руками

Я построю дом!

Но ни деревца, ни камня —

Степь да степь кругом.

Леса нету — что за горе!

Он друзей зовет.

Жнут они камыш под корень,

Только хруст идет.

Врыли столбики — основа.

Глина — вот она.

Глядь-поглядь: уже готова

Хата в три окна.

Двери, печка — все на месте,

В небо дымоход.

И опять к своей невесте

Николай идет.

А невеста в белом платье,

С брошкой на груди:

— Огород еще бы к хате,

Хоть бы в три жерди.

Не забудь и для коровы

Хлев соорудить…

— Ты, видать, на всем готовом

Захотела жить:

Чтобы куры на насесте,

Чтобы щей горшок…

Поклонился он невесте,

Вышел за порог.

…И звучало в ясном поле

Среди бела дня:

— Коля, слышишь, что ли, Коля,

Подожди меня!

Он — монтер, заботится о свете

С той поры, как станция в строю.

Всей душой, всем сердцем любит Петя

Светлую профессию свою.

Люди спят, а Петя на работе,

Ночью в дождь идет за три версты.

И за то всегда у нас в почете

Молодой противник темноты.

— Мне, друзья, никак нельзя без света,

Я в потемках счастья не найду. —

Это он ввинтил у сельсовета

Двадцать восемь лампочек в звезду.

Это он, уже нашедший счастье,

Ток послал работать на тока.

А сегодня при его участье

Льются в ведра струи молока.

Нынче пруд садами окружили,

Пусть деревья смотрят в глубину.

И девчата Петю попросили

Над прудом соорудить «луну».

Петя просьбу выполнил как надо,

Гладь воды «луною» озаря.

От одной была ему награда

(Это между нами говоря).

Вышел Петя в праздник за ворота,

Глядь, соседка с жалобой к нему:

— Понимаешь, репродуктор что-то

Захрипел. А что с ним — не пойму…

В благодарность подает закуски,

Осаждает, рюмками звеня.

— От такой общественной нагрузки

Я прошу освободить меня.

Отказался даже и от чая:

Не могу, мол, срочные дела.

А на улице его, скучая,

С нетерпеньем девушка ждала.

Извинился Петя перед нею,

Хоть не видел за собой вины.

Впрочем, это девушке виднее

С точки зренья будущей жены.

Мать с отцом, конечно, рады,

Не насмотрятся никак:

Дорогое сердцу чадо

И потомственный степняк.

Он лежал, тепло укрытый,

Мал, и слаб, и несмышлен,

И не ведал, что Никитой

В честь кого-то наречен.

Только утро наступило,

Поздравленьям нет конца —

Хоть выстраивай в затылок

Всю бригаду у крыльца.

Кто-то к дому на трехтонке

Люльку первую привез…

Скоро весть о том ребенке

Облетела весь совхоз.

Скоро, словно о герое,

Весь район трубил о нем.

А Никита той порою

Спал спокойным детским сном.

Да и что ему, Никите,

Эта шумная молва?

— Вы со славой погодите,

Дайте вырасти сперва.

Мыла клетки и телят поила,

Из-за них порой не знала сна.

Вышло так, что Феня заслужила

И авторитет и ордена.

Кто ее не знает по газетам,

Эту героиню наших дней!

Глянь, животноводы за советом

Из других районов едут к ней.

И хотя гостей у Фени много,

Всех встречает девушка тепло.

Только в личной жизни недотрога —

Женихам пока не повезло.

Уж в отставке целая бригада.

А теперь еще одна беда:

Тракторист из местного отряда

Каждый день повадился сюда.

Он придет в потемках прямо с поля

И стоит, смутившись, где велят.

— От тебя бензином пахнет, Коля,

Это, может, вредно для телят.

Разговоров у него не мало:

Чем поят их да какой режим.

Долго Феня парня просвещала

И решила пошутить над ним.

— Кончен курс! Уже за аттестатом

Послезавтра приходи сюда.

Раз прошел науку по телятам —

Направляйся далее… в стада.

Он исчез. И рассудила Феня:

Пусть позлится. Это ничего.

В клуб она ходила в воскресенье,

Но и в клубе не было его.

Прождала неделю и другую,

Только все напрасно. А вчера

Заглянула к брату в мастерскую,

Где стоят в ремонте трактора.

Вся бригада к девушке с почтеньем.

— Добрый день! — кричат со всех сторон.

Лишь один не замечает Феню,

Будто бы работой увлечен.

И с тех пор ей нет нигде покоя…

Но сама не знает почему:

Просто сердце девичье такое —

Все чего-то хочется ему.

…Встал однажды Коля у порога.

— А, студент! Ну, как твои дела?

В этот вечер наша недотрога

С парнем шла по улицам села.

Теребила кисти полушалка

Да насмешливый косила взгляд.

— Слушай, Феня, правда ль, что закалка

Укрепляет маленьких телят?

…Под луною искрятся сугробы.

Тишина. Чудесная пора.

Для обмена опытом, должно быть,

Проходили двое до утра.

Мы чертеж уже назвали домом,

Мокрый снег лопатой разгребли.

Мерзлота. Ударишь в землю ломом —

Он, звеня, отскочит от земли.

Все же брызжут из-под лома крошки

Вековой чугунной целины.

Мы курить садимся на бревешки,

Что вчера сюда завезены.

Солнце, хоть и теплое над нами,

А на месте не удержит нас.

Мы друг в друга снежными комками

Метко бьем, прищурив левый глаз.

Шалость — наше средство против скуки,

Мы беспечны лишь на первый взгляд.

Завтра эти озорные руки

Подвиги мужские совершат.

Дед Степан пришел в колхоз,

Гнет в поклоне спину:

Так и так, мол, нужен тес —

Справить домовину.

Присмотрел сходил вчера

Место на погосте.

Мне туда давно пора,

Ко старухе в гости.

— Ох, уж эти старики,

Жить им надоело!

Дали деду… три доски,

Раз такое дело.

Сделал гроб, отнес в чулан,

В царство паутины.

Приготовился Степан,

Ждет своей кончины.

Дни идут, а смерти нет,

Нет — и хоть бы что ты!

И уже скучает дед,

Сидя без работы.

— Зря, старик, повесил нос, —

Рассуждают бабы, —

Шел бы сторожем в колхоз,

Польза все ж была бы.

— А и впрямь… — решает он.

Вот ночами старый,

В шубу, в шапку наряжен,

Стережет амбары.

Не присядет, не вздремнет:

Он за хлеб в ответе.

Ведь и в наши дни народ

Всякий есть на свете.

От угла и до угла

Топчет он поляну.

Думка новая пришла

В голову Степану.

Умирать? Наоборот,

Надо жить в утеху.

Пусть старуха подождет,

Ей теперь не к спеху.

Завершили обмолот,

Государству сдали.

Две подводы у ворот.

— Что, отец, не ждали?

Принимает. Рад не рад.

Захмелел без браги.

Запростали все подряд

Кадки и корчаги.

Больше в доме тары нет —

Закрома не строил.

Сбросил с гроба крышку дед:

— Сыпьте остальное!

Не случилось умереть,

А сейчас не стану.

Вот невесту подсмотреть

Мне б как раз по плану.

Как приятно летом на рассвете

К озеру спуститься по росе,

В лодке плыть и добывать из сети

Золотые слитки карасей.

Но еще приятней в эту пору

С удочкой отправиться к реке,

Встать спиною к дремлющему бору

И глаза держать на поплавке.

Солнце брызжет первыми лучами,

С крутояра сыплется песок;

Старый пень с подмытыми корнями

Над обрывом словно осьминог.

Видно, вновь начнется клев нескоро —

Ничего, я подождать могу.

…Вот уж леска с рыбкой красноперой

Описала в воздухе дугу.

Слышу плеск и голоса мальчишек —

Распугала рыбу детвора.

Солнце поднимается все выше,

Наступает, чувствую, жара.

…Я иду домой по солнцепеку,

Избегаю лишних встреч в селе.

Мой улов — не больше пальца окунь,

Да и тот в единственном числе.

Стала рыбка твердой и колючей,

Побелев, присохла чешуя.

Для жены опять удобный случай

Объяснить мне, что такое я.

Не ухою пахнет, а скандалом.

Этот запах тоже мне знаком.

Трудно спорить с женским персоналом,

Все равно, что щук ловить сачком.

Упрямый двухлетний Сережка,

Оставшись с Наташей вдвоем,

Сперва посмеялся немножко,

А вот уж и слезы ручьем.

Расплакался громко мальчишка,

Но принял воинственный вид:

И кукла, и пряник, и книжка —

Все на пол с кроватки летит.

Унять его — легкое ль дело,

Когда тебе только пять лет!

Наташа сама б заревела,

Да старших поблизости нет.

— Не плачь, я с тобой поиграю.

Уже надоела игра?

Я книжку тебе почитаю,

Послушай, — сказала сестра.

Открыла Барто и усердно

Читает стихи по складам.

А мальчик все плачет: наверно,

Еще не подвластен стихам.

Вдруг девочка сделалась строже:

— Ну, знаешь… смотри у меня!

Шлепка захотел ты, Сережа?

Чего тебе надо?

—Ко-о-ня!

На ферму пришла со своей тишиной

Глухая ночная пора.

Здесь только дежурной доярке одной

Не следует спать до утра.

И бродит доярка, свой сон поборов.

Коровы, наевшись, лежат.

Лишь с краю тринадцать упрямых коров

Ложиться никак не хотят.

В кормушках есть корм, а в поилках вода,

Они же не пьют, не едят.

И видит доярка: случилась беда.

Тревогой наполнился взгляд.

Она уж не чувствует ног под собой —

Летит от ворот до ворот.

И вот, запыхавшись, на ферму гурьбой

Ввалился колхозный народ.

Пришел зоотехник — седые виски —

Очками свой нос оседлав,

Ощупал коров, посмотрел языки —

Но только плечами пожал.

А скотник заметил, зубами стуча,

Как будто и сам нездоров:

— По-моему, надо вести ветврача,

Иначе погубим коров.

— У лучшей доярки — и вот тебе на!

— Вернется — не ждите добра.

— Да где же сама-то?

— На свадьбе она.

Пропляшет, небось, до утра.

Но в этот момент — на помине легка —

Знать, только сейчас из гостей,

Влетает деваха. Меха и шелка

Со свадьбы остались на ней.

Губу прикусив, посмотрела кругом.

И вдруг улыбнулась:

— До-обро!

Я их приучила лежать на сухом,

А тут, посмотрите, мокро.

За тряпку она. Не испачкав обнов,

Пол вытерла сильной рукой.

Вздохнув облегченно, тринадцать коров

Тотчас улеглись на покой.

Нездоровится Степану,

Хоть и был могучим дед.

Умирать, пожалуй, рано,

А работать — мочи нет.

— Надо, дедушка, лечиться,

Будешь снова ты здоров.

Молодая фельдшерица

Приносила порошков.

Банки ставили Степану:

Поправляйся, старина.

У него от этих банок

Стала пегою спина.

Все же боль, не утихая,

Гложет кости старику.

И лежит Степан, вздыхая,

Бородою к потолку.

Все родные погрустнели,

Приуныла вся семья.

— Да, как видно, в самом деле

Спета песенка моя.

Сын сказал: — Ну что ты, батя,

Старость — вовсе не резон.

Лучше слазь-ка ты с полатей

Да поедем-ка в район.

Не ответил дед ни слова,

На пол слез и — в путь готов.

…Много там вокруг больного

Собралося докторов.

Чем-то били по коленам,

Что-то мяли в животе

И насквозь его рентгеном

Просветили в темноте

И болезнь такого сорта

Вдруг нашли у старика,

Что бедняге без курорта

Не помочь наверняка.

…Ходит, чуточку робея,

Дед впервые на веку

По курортным по аллеям,

Опираясь на клюку.

В ванну кверху бородою

Погружается до дна,

Над зеленою водою

Только лысина видна.

Зря ни дня он не потратит.

Есть и сон и аппетит.

Завтрак съест — поспит в палате,

Съест обед — в лесу поспит.

Все прямее держит спину.

И однажды после сна

Под кусты клюку закинул,

Потому что не нужна.

— Молодею. Просто чудо! —

Слышит врач от старика. —

Если с годик тут пробуду,

Сброшу лет до сорока.

Четыре метра глубины,

Со снегом — чуть не пять…

Дояркам вилы лишь даны,

Чтоб силос вверх кидать.

Неумный труд, надсадный труд

Для женщин, для девчат.

Они не песни здесь поют,

А МТС костят.

Директор им издалека

Одно кричит в ответ:

— И за границею пока

Такой машины нет!

Они с директором на «ты»:

Давно знакомы с ним.

— Да что ты встал за полверсты,

Не бойся, не съедим.

Директор к яме подошел,

Успел сказать лишь «ах».

Он был немолод и тяжел,

К тому же — в сапогах.

Упал и встать не смог с земли,

Под боком — мерзлый ком.

Его в «Победу» отнесли,

Почти всплакнув о нем.

Прошло два месяца с тех пор.

Директор жив-здоров —

И даже сделал транспортер,

Измучив докторов.

Его машина — сущий клад

Для скотного двора.

Недаром люди говорят:

Нет худа без добра!

Ему неведома кручина.

В слесарке рос. И потому —

Могла бы — каждая машина

Сама просилась бы к нему.

Недаром точную науку

Комбайнер знает назубок:

Он сразу скажет вам по стуку,

Какой в машине есть порок.

— Позвать летучку?

— Нет, не надо —

Мы с вами сами слесаря.

Не зря почет ему в бригадах

И премиальные не зря.

Свинтил. Закрыл. И, смотришь, снова

Пошло. И хлынуло зерно.

Такого сокола степного

И полюбить немудрено.

Все ж не о нем грустят девчата.

По убеждению девчат:

Хорош начальник агрегата,

Да не подступишься — женат.

Доверили девушке сесть на прицеп,

Чтоб землю возделать и вырастить хлеб.

Хотя тракторист из среды новичков,

Он словом и делом помочь ей готов.

Глаза его — неба степного синей —

Всю смену следят дружелюбно за ней.

И с трепетом вдруг замечает она,

Что стали приятней земля и весна.

Старайтесь, девчата, попасть на прицеп,

Чтоб землю возделать и вырастить хлеб!

Видавший виды голубой вагон

Был в степь еще зимою завезен.

Потом палатку, белую, как снег,

С вагоном в ряд поставил человек.

Шурша брезентом, зыблется она,

Всегда живого трепета полна.

Печет ли зной, сечет ли резкий дождь,

Но их уже водой не разольешь.

Стоять, должно быть, на ветру степном

И веселей, и легче им вдвоем.

На новоселье двинется вагон —

Уже палатку не оставит он.

А если даже попадет в музей,

То и в музее верен будет ей.

Надоело, видимо, Усману

С овцами бродить по Казахстану, —

Потянулся к свежему труду:

«Дай-ка я в прицепщики пойду».

Осмотрелся после вешней вспашки.

А пласты чернеют, как барашки.

Тем барашкам, тем степным отарам

Счет уже ведется по гектарам.

И, разгладив пятерней усы,

Он сказал с улыбкою: — Жяксы!

Вот по мягкой свежести земли

За прицепом сеялки прошли.

А потом обрушились дожди:

Значит, нынче урожая жди.

Кукуруза всходит. Хороша!

Перья шире, чем у камыша,

И растет быстрее с каждым днем —

В ней наездник скроется с конем.

Улыбается Усман в усы.

— Кукуруза, — говорит, — жяксы!

В то же лето молодой совхоз

Поросят из Троицка привез.

На обильном корме кабаны

Растолстели вскоре, как слоны.

С детства знал Усман, что Магомет

На свинину наложил запрет,

Все ж Усман однажды в выходной

Искушен был жирной отбивной.

И, разгладив пятерней усы,

Он сказал с улыбкою: — Жяксы! —

А потом добавил: — Магомет

Сам не пробовал таких котлет.

Уже на солнце иней хрупкий

Слетел с ветвей и проводов.

Уже ручей в своей скорлупке

Вот-вот проклюнуться готов.

Уже зима, сползая с крыши,

Втыкает в снег свои штыки.

Уже, вздыхая, школьник пишет

О чувствах робкие стишки.

Звенят ключи, скрываясь в камыше,

Река струится по земле совхоза.

У парня было грустно на душе,

Когда вступал он в должность водовоза.

Ну как ты скажешь, что заставил долг

Верхом на бочке восседать уныло?

Когда-то пел он, а потом умолк,

Лишь разве крикнет на свою кобылу.

Заедет он по ступицу в реку

И ну черпать, ведром мальков пугая.

Совсем не то досталось пареньку,

О чем мечтал он, город покидая.

Но в поле для машин и для людей

Воды в достатке, хоть возить далеко.

Он сам себя нарек в кругу друзей

Земным помощником Ильи-пророка.

Сам над собой насмешки не тая,

Курсирует на бочке по округе,

И всю степную сущность бытия

Уже обдумал зрело на досуге.

Когда-то парень рвался в институт,

Но в степь попал, в брезентовый поселок.

Заочно станет он учиться тут,

Где, может быть, всего нужней гидролог.

Теперь он вновь поет по вечерам,

И дирижирует хвостом кобыла:

— «Невольно к этим грустным берегам

Меня влечет неведомая сила».

Никита Яковлевич Громов —

Теперь уж нет его в живых, —

Признаться, выпить был не промах

И мог работать за троих.

Не зря носил он за спиною

Инструментальный свой мешок

Да лук саженный со струною,

Что из бараньих вьют кишок.

Он деревень прошел немало —

Зима уральская длинна, —

И, словно тень, за ним шагала

Его сварливая жена.

Шел по лесам заиндевелым,

Промерзший хлеб в дороге ел.

При каждой встрече первым делом

На ноги встречного смотрел.

Хотел по обуви прохожих

Предугадать свою судьбу.

Мечтами душу растревожит —

И легче ноша на горбу.

Однажды все же с пимокатом

Фортуна встретилась зимой.

И по весне почти богатым

Вернулся он к себе домой.

По этой радостной причине

Опустошил свой кошелек:

Набрал обновок в магазине —

Оделся с головы до ног.

— Давай нарядными, Авдотья,

Хоть раз походим на веку.

А перепревшие лохмотья,

Связав узлом, швырнул в реку.

Он весь сиял, как именинник,

И за узлом, плывущим вслед,

Пустил серебряный полтинник:

— Возьми! Сгодится на билет.

Потом, качаясь и сутулясь,

Оповещал на полсела:

— Шумел камыш, деревья гнулись,

Трава примятая была.

То добродушный, то суровый,

Ходил с бутылкою в руке.

И по одной свои обновы

Он сам с себя содрал в шинке.

Потом к реке пошел уныло,

Склонивши голову на грудь:

Быть может, к берегу прибило

Волной тот узел где-нибудь…

И вновь понес он за спиною

Инструментальный свой мешок

Да лук саженный со струною,

Что из бараньих вьют кишок.

Всегда разжиться мог едою,

Найти ночлег в чужом дому.

Одно лишь он считал бедою:

Потомства не дал бог ему.

Жена лет двадцать не рожала.

Но вдруг взяла и родила.

Хотя по возрасту, пожалуй,

Уже внучат иметь могла.

С тех пор не стал скитаться Громов,

Семьею к дому прикреплен.

И на глазах у всех знакомых

Преображаться начал он.

Годами в рот не брал спиртного,

Копейку каждую берег

И лишь твердил четыре слова:

— Давай скорей расти, сынок.

Он делу отдавал всю душу,

В свою профессию влюблен.

Мечтал, что вырастит Андрюшу

Таким же мастером, как он.

Но времена пришли другие,

Та переломная пора,

Когда сермяжная Россия

Пошла взглянуть на трактора.

И босый отпрыск пимоката

Наказ отцовский позабыл —

Однажды чуть не до заката

Вослед за трактором ходил.

Захвачен мальчик был мечтою

И видеть уж почти не мог

Тот лук саженный со струною,

Что из бараньих вьют кишок.

Ту шерсть, те грязные потоки,

Что льются на пол без конца.

И было с мальчиком мороки

У огорченного отца.

Внушал добром, кричал сердито —

Без неприятностей ни дня.

Все перепробовал Никита:

От теплой ласки до ремня.

Не помогало, выпил снова,

Да, видно, лишнего хватил.

Пел так, что не поймешь ни слова,

На четвереньках снег месил.

Потом без шубы распластался

С пустой посудиной в руках.

Так под забором и скончался,

С семьей и веком не в ладах.

И все окрестные крестьяне

Еще носили три зимы,

Как доброе воспоминанье,

Работы громовской пимы.

После длительной засухи

Развелись в квартире мухи —

Бесконечное число.

Я липучками ловил их,

Мухоморами травил их —

Ни черта не помогло.

А нахальные какие,

Надоедливые, злые

Эти летние враги.

Лишь увлекся ты работой,

Налетают целой ротой —

Хоть из комнаты беги.

А на улицу пойду —

Припекает, как в аду.

Даже липовые ветки

Не хотят меня спасти.

Загляну-ка я к соседке,

Чтобы часик провести.

Мы не очень с ней знакомы,

Но ведь это не беда.

Постучал я в двери дома,

Голос мне ответил: — Да!

В светлом доме почему-то

Нет ни мухи у нее.

Домовитостью, уютом

Веет мирное жилье.

И сама она — не скрою,

Я не знал до этих пор, —

Привлекательна собою

И легка на разговор.

Через час я не ушел.

Через два я не ушел.

Я совсем забыл об этом —

Засиделся допоздна:

Вслед за мною перед светом

Затворила дверь она.

Вот уж лето пролетело,

Осень хмурая прошла,

И зима метелью белой

Все дороги замела.

Камышом обиты двери,

Печи топятся давно,

А соседка так же верит,

Что в деревне мух полно.

Поцарапанный пулей солдат

Две недели ходил в медсанбат.

И солдату, желая добра,

Грудь бинтом обвивала сестра.

У сестры удивительный взгляд…

И краснел, и смущался солдат.

На груди затянулся рубец,

Но болезни еще не конец:

Оттого, что встречали тепло,

Осложненье на сердце легло.

Что же стал ты печальным, солдат?

Надо снова идти в медсанбат.

Луна глядит на землю свысока

И говорит ей тоном знатока:

— Как хорошо, когда ты вся в снегу!

Я просто насмотреться не могу.

Но чуть весна твою размесит грязь,

То мне — хоть из-за тучи не вылазь.

И только летом, как созреет рожь,

Ты снова сносный вид приобретешь.

И думает Земля, собрав морщинки скал:

«Дуреху бог мне в спутницы послал».

Не пора ли нам признаться, муза,

Честно взвесив стопку тощих книг,

Что от нашего с тобой союза

Прок, мы сами видим, невелик.

Нам с тобой труднее стало ныне

Покрывать стихами чистый лист,

Может, потому, что ты — богиня,

Ну, а я — безбожник, атеист.

Люди скажут: странная компанья!

Но, клянусь началом всех начал,

Никакого чуждого влиянья

Я в своей душе не замечал.

Ты сама свой путь определила —

Ничего плохого нету в нем.

Даже с олимпийской кровью в жилах

Можно думать только о земном.

Ты порой бываешь, как шальная,

А весной всегда с тобой беда:

Как почуешь приближенье мая,

Так спешишь неведомо куда.

Повлечет, потянет в лес и горы,

Только свой порог переступи.

В шахте музу видели шахтеры,

Трактористы видели в степи.

Для нее потребность — не обуза,

Быть поближе к людям, к их труду.

Ну, а я? Едва ль простит мне муза,

Если вместе с нею не пойду.

У меня свои дела по плану,

Да и трудно гнаться мне за ней.

— Коль не хочешь — принуждать не стану,

Я найду другого — посильней.

Но сдаваться на таких условьях

Вряд ли согласится кто-нибудь.

И, забыв о слабости здоровья,

Твердым шагом продолжаю путь.

— Ты не стал с годами безрассудней,

Так усилий, друг мой, не жалей:

Чем упорней трудимся мы в будни,

Тем бывают праздники светлей.

— Это верно… Все-таки не скрою,

Что в тебя я меньше верить стал.

Почему же, муза, мы с тобою

Не пробьемся ни в один журнал?

Только сунься — всюду встретишь давку

И стихов на десять лет запас…

— Вот чудак! Пиши в литфонд заявку,

Пусть дадут путевку на Парнас.