Не оглядывайся, старик (Сказания старого Мохнета)

- Оставайся, вздохнув, сказала мама. - Только отец рас сердится.

- Велика беда! - бабушка презрительно поморщилась. - Сын Халсы с потрескавшимися пятками рассердится!... Мир перевернется! Не пилил бы ребенка день и ночь!

ШИРХАН И ГЮЛЛЮ

Как всегда, когда мама или бабушка жалели меня, мне тотчас же захотелось плакать. Глаза мои наполнились слезами, и я побежал в сад. У арыка сидел Ширхан и чинил верхнюю рубашку, а чоху, сшитую из грубошерстной, вручную сотканной ткани, накинул поверх исподнего. Он, как всегда, приветливо улыбнулся мне.

- А почему ты сам? - спросил я. Мне показалось странным, что мужчина чинит рубаху, будто женщина.

- А кто ж мне ее зашьет, братик? Матери у меня нет, сестры тоже...

- Нет? Совсем нет? Ни мамы, ни сестры? И не было?

- Почему не было? - спросил он, не отрывая глаз от шитья. - II мама была, и папа... И сестра, и брат... Даже де душка с бабушкой. И очень меня любили, как тебя дед с бабуш кой любят.

- А куда же они все подевались? - Я присел возле Шнрхана на корточки.

Он глубоко вздохнул и сказал, по-прежнему не отрывая глаз от рубахи:

- Соседний хан напал на наше село, разорил, разграбил. Многие погибли, а кто уцелел, разбрелись кто куда... Поумирали: с голода, от болезней... У меня дядя старик был, вот я с ним сюда и подался... Только когда через Аракс переправлялись, его пулей достали...

Я молча смотрел на Ширхана. Сколько горя перенес этот человек! И как спокойно говорит об этом.

- Зачем же хан напал на ваше село?

- Да он с нашим ханом враждовал. Паи! тоже ихних людей губил!

- А зачем же шах позволяет?

- Шах?... А ему только на пользу, чтоб наши истребляли друг дружку.

- Почему?

- Эх, братик, мал ты еще...

- А ты расскажи, расскажи, Ширхан! Я пойму!

- Ну, ты знаешь, шах - перс, а мы и ханы наши - тюрки.

- Ну?... - об этом я имел некоторое представление.

- Вот шах и хочет, чтоб мы дрались друг с дружкой, будем меж собой враждовать, некогда будет свободы добиваться!...

Я вроде и понимал то, что он говорит, но как-то уж очень туманно. Впервые в жизни от слуги моего деда я слышал о судьбе родного народа.

- А почему ваши храбрецы не пойдут и не убьют шаха? помолчав, спросил я.

Ширхан усмехнулся.

- Попробуй убей его!... У него и войско, и пушки, и пулеметы...

Подошла Гюллю.

- И чего ковыряешься? - сказала она, укоризненно покачав головой. - Не в пустыне небось, рядом люди есть.

- Не хотел тебя беспокоить... - слегка порозовев, ответил Ширхан.

- Беспокоить!... - Гюллю присела рядом на землю. - Тоже нашел ханум! Давай сюда!

Она отобрала у него рубашку, взглянула и расхохоталась:

- Швея! - Потом поднялась с земли и сказала почему-то шепотом: Зашью, постираю... Вечером принесу.

- Хорошо, - ответил Ширхан тоже тихо, не глядя на нее.

- Ширхан, - сказал я, когда Гюллю ушла. - А ты бы купил себе новую рубашку.

- Денег нету, - с улыбкой ответил он.

Не зная, что сказать, я встал и ушел. Я сам не понимал, откуда взялось это чувство вины. Впервые в жизни мне было нехорошо, неспокойно от сознания того, что мы богаты, а другой так-беден, что не может купить себе рубаху, мне было совестно перед Ширханом за наш достаток. Быстро придя к решению, я скользнул мимо бабушки, которая по-прежнему дымила, сидя на топчане, и прошел в комнату. Я знал, что бабушка кладет деньги под тюфяк. Как настоящий вор, я настороженно огляделся по сторонам, приподнял тюфяк, схватил большую бумажку и побежал в сад. Ширхан лежал на спине, закинув руки за голову. Я наклонился, заглянул ему в лицо: спит или не спит?

- Чего тебе?

Я развернул зажатую в кулаке ассигнацию.

- Откуда у тебя деньги? - он сразу сел.

- Тебе принес. Возьми, купи новую одежду. Ширхан взял ассигнацию, повертел в руках...

- А кто тебе ее дал?

- Никто... Я сам... У бабушки под тюфяком взял. У нее много! Хочешь, еще принесу?

Шнрхан задумчиво оглядел бумажку:

- Отнеси на место, - сказал он, протягивая ее мне. - Не нужны мне ворованные деньги.

- Почему ворованные? - неуверенно возразил я. - Это же бабушкины. А бабушка моя.

Ширхан усмехнулся.

- Но раз бабушка не знает, что ты взял деньги, значит, ты их украл. Иди положи на место. Быстрее! - И добавил, вздохнув:

- Ты хороший мальчонка, но только знай: мы люди бедные, но воров и жуликов у нас в роду не водилось!

Он взял меня на руки, поднял и поставил на землю.

- Давай быстрей. Не положишь на место, бабушке пожадуюсь!

Глубоко униженный, я поплелся класть деньги обратно. И тут меня застала бабушка.,

- Это что такое? Зачем деньги брал?

- Посмотреть...

- Не ври! Кто подучил деньги взять? Ширхан?

- Нет! - крикнул я. - Никто не учил!

- Ну хорошо, - бабушка подсела ко мне. - Воровать никто не учил. А кто сказал, пойди возьми у бабушки деньги? Гюллю?

- Не-е-т! - снова закричал я.

- Ширхан?

- Нет! Нет! Нет!...

- У-у, суннитский выродок!... Наверняка этот сукин сын хамшари (так называли у нас азербайджанцев с той стороны Аракса) подучил ребенка!...

В окно мне было видно, что Ширхан стоит, опершись о колонну, и слушает наши голоса.

- Я же сказал: никто меня не подучивал! - В последним раз выкрикнул я и зарыдал.

- Ладно, ладно!... - бабушка сразу смягчилась. - Садись, поешь...

- Не хо-о-чу! - всхлипывал я, вытирая слезы ладонью.

- Ишь ты, суннит хвостатый! - разозлилась бабушка. - Обиделся! Нежный какой!...

Сердясь на папу, бабушка обычно называла его "хвостатый суннит". Как-то раз я не утерпел и спросил Гюллю, правда ли, что у суннитов бывают хвосты. Гюллю расхохоталась и сказала: конечно, бывают. Точно, как у козлов.

Осмотревшись по сторонам, я незаметно взял бабушкин мундштук и сунул под диванную подушку. Я всегда что-нибудь прятал у бабушки, когда она ругала папу "хвостатым суннитом" - очки, платок, мундштук - и с наслаждением хихикал, видя, канона в гневе швыряет все подряд, отыскивая пропажу. И, конечно, бабушка тотчас хватилась мундштука.

- Гюллю! Эй, Гюллю! Опять эта проклятая штуковина подевалась куда-то! Гюллю! Гюллю!

- Какая штуковина, ханум? Мундштук или очки?

- Мундштук, чтоб он сгорел! Это все джинны, аллахом про клятые! Их рук дело! - ворчала бабушка.

Я рассмеялся. Гюллю, хохотушка от природы, тоже залилась смехом.

- Чего ржешь, кобыла?! - набросилась на нее бабушка. - Мальчик смеется, так он дитя, а тебя кто щекочет?!

Гюллю притихла и, посмеиваясь исподтишка, стала искать мундштук. Нашла.

Бабушка свернула папиросу, закурила...

- Не хочешь есть, отправляйся домой, - она не глядела на меня. Каждый хвостатый суннит будет тут мне капризничать!...

- Ханум! - Гюллю ласково взглянула на меня. - Он же хороший мальчик. И нет у него никакого хвоста. Какой может быть хвост, раз мать шиитка?...

Я молча подсел к скатерти, раскинутой на топчане в коридоре. Гюллю принесла казан с долмой. Бабушка положила себе и мне в тарелки.

- Забери остальное, - сказала она. - Сама поешь и Ширхана накорми.

Гюллю забрала казан. Бабушка полила мне долму катыком с растертым в нем чесноком.

- Прочти молитву и ешь!

Я почему-то всегда стеснялся вслух повторять молитвы, которые читала бабушка, я твердил их про себя, не понимая смысла. А бабушка утверждала, что стоит произнести "Бисмиллах!" - "С богом!", как разбегаются все джинны.

Я торопливо поел, вскочил и побежал в комнату, где жил Ширхан. Он сидел на войлоке и ел долму.

- Пей. Вода свежая. - Гюллю поставила перед ним воду в медном кувшине. И сказала, указывая на тарелку. - Хочешь еще? Там осталось.

- Хватит, - ответил Ширхан как-то особенно мягко, - са ма поешь.

Гюллю поглядела на него пристально, печально - я впервые видел у хохотушки Гюллю такие глаза, - глубоко вздохнула и молча ушла.

- Правда, она хорошая? - спросил я, когда Ширхан кончил есть.

- Это как? - Ширхан удивленно взглянул на меня.

- Тебя очень любит.

- Почему любит? Как? Это что - ханум сказала?

- Нет... Она вообще хорошая, Гюллю... Только вот руки мылом пахнут!

- Что делать, братик? - Ширхан улыбнулся. - Она же прислуга. Духи, как у твоей мамы, ей не положены,

Мне почему-то опять стало неловко, я нахмурился.

- А хорошо, если бы все были богатые, правда? - спросил я, помолчав.

- Пока есть падишахи, не могут все быть богатыми, - со вздохом сказал Ширхан.

- А почему?

- Да потому, что падишах только богачей привечает: ханов, беков, а из простого народа кровь сосет!

- Зачем? - снова изумился я. - Что ему сделал простой народ?

- Ничего он ему плохого не сделал, все плохое только от падишахов. - И помолчав, добавил, словно бы говоря сам с собой:

- Вот русские сбросили своего с трона, придет день, и наш дождется. Скинут с трона иранского шаха, мы тогда отомстим за себя!

- Кому?

- Кто нас обездолил. Рабами сделал! С родной земли выгнал!... Ладно, братик, мал ты еще, не поймешь. - Ширхан встал. - Жара спала, пойти деревья полить...

Он стал поливать деревья, лопатой отводя от пересекающего сад арыка небольшие ручейки к деревьям. Я смотрел, как сухая земля всасывает воду, думал о том, как сосут кровь у народа падишахи, и они представлялись мне похожими па пиявок, которых прикладывают больным, чтоб отсосать лишнюю кровь, - я видел раз, как ставили пиявок, - и содрогался от отвращения. Я смотрел на поблескивавшую в ручейках прозрачную воду, текущую меж молодой свежей травы, и видел перед собой страшного падишаха Зоххака, чей зловещий облик запал мне в память из какого-то маминого рассказа. Тот страшный Зоххак поклонялся змее и, чтоб заслужить змеиную дружбу, кормил ее мозгами грудных детей. Но в маминых сказках жили и другие, добрые падишахи, и я сказал Ширхану:

- Наверное, ваш падишах очень плохой.

- Эх, братик, - ответил он мне, не переставая орудовать лопатой, будь проклята и белая змея, и черная! Все они сукины дети!

Это мне уже не понравилось - так говорить обо всех шахах!... Задумчиво похлопывая прутиком по высокой траве, я пошел к бабушке Фатьме.

- Нашел у человека слабое место и пользуется... - бормотала она, уставясь в одну точку. - Все вытянуть готов... Все, что тот ни добудет...! Совести ни на грош...

Я постоял, послушал. Я знал, что бабушка ругает дядю, Аи-ваза...

- А падишах у людей кровь сосет, - заявил вдруг я. - А ты говорила, падишах самому аллаху друг. Какой же он друг, если кровь человеческую сосет?!

- Это ты откуда же взял?! - Бабушка изумленно воззрилась на меня.

- Ширхан сказал. Все падишахи - сукины дети!

-Ничего себе! - Бабушка хлопнула себя по коленям. И словно обращаясь не ко мне, а к кому-то третьему, находящемуся в комнате, сердито сказала: Правду говорится, не жди от сироты кротости! Эй, парень! - крикнула она в сад.

Ширхан подошел.

- Занимайся своим делом, а ребенку голову не забивай! Что там у тебя за вражда с падишахами?

Ширхан не ответил, взглянул на меня и чуть усмехнулся, но от этой едва заметной усмешки мне стало не по себе. И чувствуя, что опять я виноват, я выкрикнул плачущим голосом:

- Ширхан правильно говорит! Скинули русские своего падишаха Николая! Значит, было за что!

Тут ко мне подошла дедушкина легавая по кличке Гумаш, ласково повиляла хвостом, обнюхала мою рубашку, руки, и я сразу забыл свою вину. Но Гюллю, снимавшая с веревки белье, наклонилась и чуть слышно сказала:

- Нехорошо быть доносчиком.

И опять меня охватил стыд и я не знал, что ответить. А Ширхан с той поры уже не вступал со мной в разговоры, коротко отвечал: "да", "нет", и мне было горько, и я все раздумывал то бы такое сделать, чтобы вернуть доверие Ширхана. Но он даже не называл меня больше "братик", а если нужно было позвать, окликал по имени.

... Когда мы оставались вдвоем, бабушка по большей части беседовала сама с собой, и почти всегда об одном и том же: как дядя Айваз обирает дедушку Байрама, какая у него плохая жена, а еще о моем отце и о его матери с потрескавшимися пятками. И мне постоянно казалось, что бабушка к кому-то взывает, обращается к кому-то, видит кого-то перед собой. В тот вечер, заметив, что она опять бормочет свое, уставившись в одну точку, я спросил:

- Бабушка, ты с джиннами разговариваешь?

- Бисмиллах! - вздрогнув, произнесла бабушка. - Бисмиллах! - И сердито крикнула: - У, сын хвостатого! На ночь глядя проклятых джиннов поминать!...

- Бабушка, а ты их видела когда?

Бабушка снова произнесла "бисмиллах!" и стукнула меня по руке веретеном.

Я ночевал у бабушки, и как всегда, когда дедушки не было, спал на его кровати. Заперев дверь, бабушка заглянула под одну кровать, под другую...

- Чего это ты? - спросил я, удивленно глядя на бабушку.

- Чего, чего... Знаешь сколько у дедушки врагов? Спрячутся под кроватью, а ночью вылезут да головы нам отрежут!

- А какие у него враги, бабушка? - Я сел и испуганно поджал под себя ноги.

Бабушка погасила свет.

- Откуда я знаю, какие враги, - проворчала она, устраиваясь на кровати. - Мало ли на свете мерзавцев.

Потом она шепотом произнесла молитву, и как всегда, стала просить аллаха: "Убереги, аллах, дитя мое от горестей и напастей...".

Я знал, что когда она говорит "дитя мое", она думает о Нури. В своих молитвах бабушка никогда не упоминала ни маминого имени, ни имени Джалила сына от первого мужа, я даже понятия не имел, где он, что с ним. Иногда, правда, она просила аллаха позаботиться об "ее детках", но сюда уж наверное входили все, даже мы, внуки. Я повернулся на бок, теперь мне виден был сад. Было тихо и светло от луны. Иногда меж деревьями мелькала Гумаш и тотчас же исчезала. Сейчас в полной тишине река, казалось, журчит совсем близко. Бабушка вскоре начала похрапывать, а меня, как это случалось всегда, когда я спал в одной комнате с мамой или с бабушкой, сразу же охватило чувство одиночества: казалось, что я совсем-совсем один на свете.

Грустный и одинокий, глядел я в окно и вдруг увидел Гюллю; держа в руках что-то белое, она настороженно огляделась по сторонам и потом быстро скользнула в комнату Ширхана.

Я догадался, что в руках у нее белеет его рубашка, Гюллю обещала принести ее вечером. Вот только почему она крадется, как вор?... Я стал ждать, когда Гюллю выйдет обратно, но не дождался - сморил сон...

Проснувшись утром, я сразу вспомнил Гюллю и Ширхана. Я лежал и думал об этом, чувствуя, что в тайном посещении женщиной комнаты чужого мужчины есть что-то нехорошее, постыдное. И почему-то я ощутил враждебность к смешливой краснощекой Гюллю с ее пахнущими мылом руками.

Когда Гюллю сняла с плеча большой медный кувшин, в котором принесла воду из кягриза, мне показалось, что она гораздо красивее, чем вчера: щеки у нее пылали, глаза блестели.

- Иди, милый, полью тебе свежей водички! - сказала она мне, приветливо улыбаясь.

- Не надо, - сказал я, насупившись.

- Ты что - шайтана во сне видел? - Гюллю расхохоталась.

- Это ты ночью шайтана видела! - выкрикнул я.

- Нет, милый, я ангела видела! - И она снова расхохоталась.

Я в ярости схватил с земли камень и бросил, стараясь попасть ей в ногу. Гюллю ловко отскочила, потом подбежала ко мне, схватила, стиснула и начала целовать в щеки.

- Чего ты его мнешь, как медведица? - прикрикнула на нее бабушка Фатьма и усмехнулась.

- Так бы его и съела! - Гюллю последний раз стиснула меня, хотела чмокнуть, но я вырвался и убежал.

После завтрака я подошел к Ширхаиу, поливавшему сад.

- Как думаешь, - спросил он, - можно кидать камнями в женщину? - И холодно взглянул на меня.

- Гюллю плохая, - набычившись, ответил я.

- Плохая? Это почему ж? Мылом пахнет? - Он, видно, не придавал значения моим словам.

- И мылом... И хватает человека, как медведица. Чмокает, чмокает!...

- Но целовать - это не так уж плохо... - Он чуть заметно усмехнулся и стал направлять воду на грядки огурцов с распустившимися желтыми цветочками.

- А зачем она к тебе ночью приходила? - вдруг спросил я.

Ширхан распрямился.

- Откуда ты взял?

- Видел! Быстренько, быстренько... И прямо к тебе!

- Бабушка тоже видела? - голос у Ширхана дрогнул.

- Нет. Бабушка храпела.

Ширхап смотрел на меня испуганно. Он побледнел, и я, не понимая в чем дело, на всякий случай сказал:

- Я бабушке не говорил.

Он облегченно вздохнул, словно только что перенес тяжелую ношу, присел возле грядки и сказал, не глядя на меня:

- Она мне рубашку стирала, ты ж видел - высушила и принесла.

- А почему ночью, когда все спят? И все по сторонам оглядывалась, будто вор какой?...

Ширхан молча посмотрел на меня долгим пристальным взглядом.

- Вот что, братик. Я здесь один, на чужбине... Прошу тебя, никому про это не говори.

- А что будет?

- Плохо будет, если расскажешь. Очень плохо. Не говори.

- Будь спокоен, - сказал я, растроганный его испугом и тем, что он, такой большой, признался мне в своей беззащитности. - Никто не узнает.

- Вот и хорошо: Главное - мужчина должен слово держать. Вот кончу поливать огород, ружье тебе выстругано.

Я был счастлив: Ширхан говорил со мной как равный и даже назвал мужчиной.

... После обеда бабушка по обыкновению прилегла на топчане отдохнуть, а я оседлал коня, вырезанного Ширханом из деревяшки, и с "ружьем" на плече, с "мечом" в руках скакал меж деревьями. Гумаш гонялась за мной. Я был то Гачаг Наби, то гачаг Сулейман, я разил врагов, я настигал их, продираясь сквозь заросли... И тут вдруг услышал за кустами негромкие голоса. Испугавшись, я натянул поводья "коня" и метнулся было к дому, но вовремя вспомнил, что храбрецы не ведают страха, взмахнул мечом и стал натравливать Гумаш на тех, кто прятался за кустами.

Почуяв чужого, Гумаш с яростным лаем бросалась на шорох, но сейчас она только равнодушно повела головой, не обращая внимания на мое науськивание. Тогда я немножко прошел вперед и, пригнувшись, осторожно выглянул: Ширхан и Гюллю сидели рядышком в густом кустарнике. Гюллю держала руку Ширхана. Ширхан что-то сказал ей, она прижалась к нему, крепко поцеловала и поднялась. Он тоже встал. Гюллю была рослая женщина, но Ширхан был намного выше. С криком: "Гей!" я выскочил из кустов.

- Как смели вы войти в сад королевы фей?! Отвечайте!

Гюллю расхохоталась и, конечно, опять, сграбастала меня.

- Пусти! - кричал я, барахтаясь в ее руках. - Обязательно ей всех целовать!...

- Кого ж это я еще целую? - спросила она, опустив меня на землю.

- А вон его! Не целовала, да?

Против обыкновения Гюллю не расхохоталась, наоборот, вздохнула.

- Ну и что? Ну и поцеловала. Ведь он у нас сиротинушка: ни матери, ни сестры, кто ж его поцелует?...

Я был еще сердит на Гюллю, но слова ее меня убедил. И правда, кто ж его поцелует? Я тронул "коня" и ускакал.

ПРИЕЗД ДЯДИ НУРИ.

КАК МАМИН ДВОЮРОДНЫЙ БРАТ

АХМЕД УБИЛ ТРОИХ ЖЕНЩИН

На следующее утро прибыл дядя Нури на тройке фаэтонщика Габиба. Едва Габиб отвязал от задка фаэтона дядины чемоданы, подбежал Ширхан: "Добро пожаловать, ага!" - взял чемоданы и понес их в дом.

Фаэтонщик Габиб поздоровался с бабушкой, взглянул на меня, улыбнулся, достал из кармана конфету в красивой обертке, дал мне, а дяде Нури сказал:

- Все, бек. Удаляюсь.

Дядя Нури раскрыл лаковое портмоне, протянул ему деньги. Габиб, не считая, сунул бумажки в карман.

- Да будет над вами благословение аллаха! - сказал он, влезая на козлы.

Дядя Нури, высокий и светлоглазый красавец, с кудрявыми волосами и тонкими в ниточку усиками, был уже не в гимназической форме. На голове у него красовалась дорогая серебристая бухарская папаха, на ногах хромовые сапоги. Рубашка тонкого сукна перетянута была кавказским ремнем с золотой пряжкой. Талия у дяди Нури была такая тонкая, будто он никогда ничего не ел.

- Ну, ты уже совсем большой парень... - удивленно сказал он, не поздоровавшись ни с кем, даже с собственной матерью, и спросил, улыбнувшись мне: - Как Ягут?

- Хорошо... - проговорил я, не в силах оторвать от него глаз.

"Вот какой у меня дядя!..." - хотелось мне крикнуть.

Дядя Нури снял папаху, швырнул ее на топчан, где как всегда сидела бабушка, и спросил небрежно:

- Отец приехал?

- Нет, не отпустили его, - ответила бабушка почему-то виноватым голосом. - Сказали - уедешь, такое начнется!...

Сейчас я впервые ощутил в поведении бабушки что-то необычное. Казалось, она побаивается Нури, заискивает перед сыночком, которому день и ночь вымаливала благословение аллаха. С приездом дяди бабушка как-то сникла, стала тихой, смущенной. Дядя же обращался с ней с непонятной мне небрежностью. Мне стало жалко бабушку, и я сердито поглядывал на дядю.

Ширхан тоже помрачнел с приездом Дяди Нури. А Гюллю бегала взад-вперед: то готовила чай, то подметала двор, то щипала кур... Я чувствовал, что она изо всех сил старается угодить, понравиться дяде Нури, и это почему-то злило меня.

- Что-нибудь найдется поесть? - спросил дядя Нури, не глядя на бабушку.

- Бозбаш поставили варить, - ответила она, заискивающе глядя на дядю. - Но если хочешь, скажи, еще что-нибудь сготовят...

- Да... Пусть парень поймает пару цыплят. Я хочу чихиртму. Только без яиц.

Дядя ушел в гостиную, а я, украдкой заглядывая в окно, наблюдал за ним. Он расстегнул ремень, снял суконную рубаху и, остановившись перед зеркалом, стал внимательно разглядывать себя. Взял ножнички, аккуратно подстриг усики...

- Гюллю! - бросил он, не отводя глаз от своего изображения. Приготовь воды, умываться буду!

- Вода готова! Только что принесла свежей.

Под большим ореховым деревом Гюллю стала поливать ему из медного кувшина, и дядя Нури, взбивая пышную пену, намыливал лицо, шею, грудь...

Ширхан, погонявшись за курами, поймал пару молодых петушков и зарезал их. Дядя Нури умылся, насухо вытерся и набросил полотенце на плечо Гюллю. Гюллю улыбнулась ему в ответ, и я, инстинктивно восприняв эту лукавую женскую улыбку как выпад против Ширхана, рассвирепел.

Пришла мама, ведя за руку мою сестренку, и еще издали улыбнулась брату:

- С приездом!

Дядя, тоже улыбаясь, пошел ей навстречу, ласково поворошил волосы девочке, добрым взглядом окинул маму...

- А ты прекрасно выглядишь, Ягут, не сглазить бы!

Ширхан вытащил на веранду стол, Гюллю накрыла его белоснежной скатертью, и пошел разговор о том, о сем... О свержении царя Николая, о взрыве большого военного склада, о родственниках бабушки Фатьмы, живущих в Шуше. Мама долго смеялась, когда дядя Нури рассказал ей, как в Шушу к нему приезжал один из бабушкиных племянников - Агакнши -1 выбрался из непроходимых сальянских лесов, чтобы повидаться с родственником. Я знал дядю Атакиши, - это был нескладный, косоглазый, постоянно улыбающийся парень с огромным крючковатым носом.

- Напялил я на него один из своих костюмов, - рассказы вал дядя Нури, - на шею бабочку, на башку - шляпу и втро ем - еще был один мой приятель, грузин - отправились в ночной клуб. У меня там девицы знакомые, подучил одну, чтоб поласковее была с Агакиши - Подходит она к нему, полуголая, начинает заигрывать, а тот только зубы скалит, носом своим длинным то в одну, то в другую сторону!... А она возьми да и плюхнись к нему на колени! Обхватила голыми руками за шею, давай в нос целовать!... Убежал, представляешь? Вырвался от нее и умчался, как дикий бык! Смеху было!... Даже аплодировали!...

Мама хохотала от души. А бабушка, собственноручно готовившая во дворе чихиртму, делала вид, что не слышит - как-никак Агакнши приходился ей родственником. Во всяком случае Гюллю, стоявшая рядом с бабушкой, все слышала и смеялась. А я не смеялся. Я представлял себе, как стыдно, как неловко было Агакиши, когда чужая женщина целовала его в длинный нос, н мне было жалко парня.

Гюллю разложила на столе тонкие лепешки, сыр из овечьего молока, масло, зелень и принесла тарелки с чихиртмой.

- Подсаживайтесь ближе! - сказал дядя Нури маме.

Но мы с мамой есть не стали. Тогда бабушка посадила за стол мою сестренку и стала кормить ее. Дядя Нури с его тонкой талией ел за троих. И очень быстро жевал, будто спешил куда-то.

- Ты был в Шуше, когда Ахмед убил бабушку Ханум и еще двоих? - вдруг спросила мама, глядя, как дядя Нури аппетитно похрустывает.

- Конечно! - промычал он, впиваясь зубами в нежное мясо. Усмехнулся и, понизив голос, наверное, чтоб не слышала бабушка Фатьма, добавил: - Я ему за день до того пистолет продал. Из него он и бабахнул!

- Правда? - испуганно спросила мама.

Не переставая жевать и улыбаться, дядя Нури утвердительно кивнул головой.

Ахмед был племянником бабушки Фатьмы, младшим сыном ее сестры. Он учился в гимназии вместе с дядей Нури и был влюблен в Мину, свою двоюродную сестру, дочь бабушкиного б пата. Это был тощий, дерганный, нервный парень. Как-то в сердцах он выстрелил в своего старшего брата и тот лишь по случайности остался жив - пуля прошла мимо сердца.

А убийство случилось так. Ахмед пришел в гости к дяде Мехти, отцу злосчастной Мины, и еще в саду увидел, что па веранде сидят три женщины: мать бабушки Фатьмы, бабушка Ханум, старшая жена Гаджи Ахунда десятипудовая Ясемен-ханум и мать Мины тетя Сенем. Они сидели па веранде, сворачивали долму и беседовали. Всходя по лестнице, Ахмед услышал, что говорят о нем, и притаился. "Ахмед психованным, - сказала бабушка Ханум. - Нельзя за него Мину выдавать". Две другие женщины согласились с ней - да, да, психованный. "Да и потом, зачем - Ахмед? Он и так нам родня. Девушку надо выдать за сына Гаджи Башира: и парень умница, и богатства выше головы".

Ахмед поднялся на веранду, достал пистолет и тут же уложил всех троих.

- И зачем только ты ему пистолет продал? - мама огорченно вздохнула. Знал ведь, что парень не в себе. Погибла бабушка...

- Ну... Я же не знал... Думаешь, мне не жалко старуху? - Дядя Нури все еще не переставал жевать. - Попросил, а у меня как раз деньги вышли...

- Деньги у тебя не задерживаются...

- Э-э, Ягут... - с горечью произнес дядя Нури, вытирая губы белоснежным полотенцем. - Знала бы ты, как швыряются деньгами настоящие богачи!... Видела бы, как развлекаются сыновья Джавад-бека, Солтан-бека!... Пожалела бы своего братишку! - И дядя Нури откинулся на подушку, заложив руки за голову.

- Пзови холопа, пусть сапоги стащит, - велел дядя Нури Гюллю.

- Давай я сниму, - предложила Гюллю.

- Делай, что сказано! - резко ответил дядя.

Гюллю побежала в сад.

Я знал, что дядя Нури велел позвать Ширхана. У нас все, и мама, и отец называли слуг "холопами", но ни у кого это слово не звучало так презрительно, как у дяди Нури.

Пришел Шнрхан, ни на кого не глядя, молча стащил с дяди сапоги. (Чтобы сапоги красивее облегали ногу, дядя заказывал какие-то особенно узкие голенища). Немного погодя Ширхан вернулся с чисто вытертыми сапогами и поставил их возле топчана, на котором лежал дядя.

- Не нравится мне это хамшаринское быдло... - дядя бросил вслед Ширхану недобрый взгляд.

- Почему? - удивилась мама. - Вроде неплохой парень.

- Глаз от земли не поднимает. Такие себе на уме.

Я не понял, почему Ширхан не понравился дяде. Он так почтительно снял с него сапоги, так чисто вытер их... А сам носит дырявые пусты...

Но про сапоги и про Шнрхана я думал недолго. У меня не выходило из головы: почему у дяди Нури было такое спокойное лицо, когда он похрустывал цыплячьим крылышком, рассказывая про убийство женщин. Ведь одна из них была бабушка Ханум, его родная бабушка, бабушка моей мамы!... Да и мама, и бабушка Фатьма как-то уж слишком невозмутимо выслушивали этот рассказ, и дядина ухмылочка почему-то не возмущала их. Меня же не просто удивило, потрясло все это. Впервые, еще не очень задумываясь, не пытаясь осмыслить, я почувствовал, как в сущности далеки друг от друга эти близкие родственники. Когда дядя Нури рассказывал об убийстве женщин, у него было такое же лицо, как в тот момент, когда он смотрел на цыпленка, трепыхавшегося под ножом Ширхана. Мне было не по себе...

Теперь, когда в дедушкином доме жил дядя Нури, мне уже не хотелось оставаться там ночевать, и я пошел с мамой домой.

ДЕДУШКА ЭФЕНДИ И ПЯТИЗАРЯДКА

Когда мы пришли, Зинят доложила маме, что приехал Абдулла-эфенди со своим слугой, что коней они поставили в конюшню и с моим отцом отправились в город.

На веранде лежал цветастый хурджин, рядом с ним прислонена была к стене пятизарядная винтовка. Хурджин принадлежал дедушке Эфенди, это я знал, но винтовка?... Дедушка Эфенди был благообразный седобородый мужчина, он когда-то учился в Стамбуле и был одним из самых почитаемых суннитских священнослужителей в южной части Карабаха.

- Чья это винтовка? - спросил я. - Дедушкиного слуги?

- Нет, - сказала Зинят. - Это его.

Я удивленно взглянул на мать.

- Мама! Зачем дедушке ружье?

- У них в селе вражда пошла между дедушкиными людьми и людьми Гаджи-вели, вот он и не решается выезжать без оружия.

- А если повстречаются враги, дедушка Эфенди будет стре лять?

- Конечно!

- Такой старый?!.

- Он хоть и старый, а очень бодрый мужчина.

Вскоре в сопровождении моего отца и нескольких молодых односельчан появился дедушка Эфенди. В чохе из темной шерсти, в длинном архалуке, подпоясанном белым шелковым кушаком, в высокой каракулевой папахе и штиблетах, он совсем не похож был на восьмидесятилетнего старика.

- Здравствуй, детка! - сказал дедушка Эфенди и поцеловал меня, потом сестренку. Его слуга уже стоял наготове на верхней ступеньке лестницы с медной афтабой в руках. Дедушка

Эфенди снял чоху, носки, вымыл ноги, совершил омовение и, пройдя в комнату для гостей, расположился на коврике для намаза. Мама велела нам не шуметь, не мешать дедушке.

Я стоял под окном и смотрел, как дедушка молится; и хотя мне неведомо было, какие слова молитвы он произносит, бормоча себе под нос, в спокойном просветленном его взгляде, устремленном в потолок, во всем его лице, освещенном белой, как снег, бородой, было что-то таинственное... "Дедушка беседует с аллахом... - думал я. - Но бабушка Фатьма говорит, что аллах невидим, зачем же он все время смотрит вверх, когда творит молитву?..."

Еще я никак не мог взять в толк, почему бабушка Фатьма, молясь, опускает руки вдоль тела, а дедушка Эфенди складывает их на груди. Какой в этом смысл? И почему он, такой старый, без конца нагибается и выпрямляется?

Потом дедушка Эфенди уже вслух приятным умиротворенным голосом прочитал суру из Корана, провел, как положено, рукой по лицу, поднялся с ковра и сел на шелковый тюфячок. Подошел папа и присел рядом. Дедушкин слуга проворно вынул из хурджина белую скатерку, расстелил ее перед дедушкой, достал стаканчик-армуди, налил из самовара, пофыркивающего в том конце веранды, крепкого чаю и поставил перед дедушкой. Разговаривая с моим отцом о том, о сем, дедушка Эфендн выпил два стаканчика, после чего слуга, ни о чем дедушку не спрашивая, достал из хурджина дрожжевой хлеб, отварную курицу, яйца, сыр и разложил все это на скатерке.

Я много раз видел, что, приезжая к нам, дедушка Эфенди ничего не ест в нашем доме. Потому что мама - шиитка. Мама моя была очень чистоплотна, и я никак не мог взять в толк, почему дедушка, брезгует есть то, что она готовит. И маму, и дедушку Эфенди создал один и тот же аллах, почему же она кажется ему нечистой? Самое странное, что мама нисколько не обижалась на дедушку, считая его поведение вполне в порядке вещей. Еще удивительно было мне видеть, как вел себя папа в присутствии своего дяди: он не курил, не повышал голоса, всячески старался услужить...

Прислушиваясь к разговору, я понял, что с падением царя Николая и с наступлением "свободы" кровная вражда в нашей селе достигла небывалого ожесточения. Перестрелки между враждующими родами стали настолько частыми, что опасно было выйти на улицу. Убивают друг друга и из-за угла, и в открытую. Сколько ни старается дедушка Эфенди примирить враждующие стороны, ничего добиться не может. Дошло до того, что за любой покупкой, за каким-нибудь чаем-сахаром Эфенди вынужден ехать сам, сыновей посылать опасается.

Дедушка и отца предупредил, чтоб тот тоже держался настороже, особенно, чтоб не сидел вечером на освещенной веранде.

Утром папа, не разрешив дедушке самому отправиться на базар, купил ему все что нужно, и дедушка Эфенди поблагодарил маму, распрощался со всеми и отбыл.

Я тотчас побежал к бабушке Фатьме. Бабушка сидела па своем крытом ковром топчане и печально смотрела прямо перед собой, забытый мундштук дымился в ее руке. Чего ж она такая печальная? Приехал дядя Нури, о котором она день и ночь возносила молитвы аллаху. Может, она и рада, только стесняется показать? Почему она вообще стесняется собственного сына? Все время вроде боится чего-то...

Дяди Нури дома не было. Ширхан возился в огороде, Гюллю прибирала в доме. Вдруг на веранду поспешно взошел дядя Нури и, не обратив на меня внимания, велел бабушке дать ему денег. Она вынесла две бумажки.

- Мало! - сказал дядя. - Еще неси!

Бабушка принесла еще такую же бумажку.

- Что ты мне по копейке бросаешь? - напустился на бабушку дядя Нури, выхватывая у нее деньги. - Давай еще!

Бросив матери несколько резких слов, дядя Нури ушел.

Это все так подействовало на меня, что я долгое время не смел поднять глаза на бабушку. Она сидела на топчане, покуривала, глубоко и часто затягиваясь, и выражение лица у нее было отсутствующее. Я пошел в сад к Ширхану.

- Чего дядя шумел? - спросил он, равнодушно взглянув на меня.

- Денег у бабушки требовал, - тихо ответил я, почему-то чувствуя себя виноватым.

Ширхаи промолчал.

- А на что ему деньги? - спросил я. - Еды у него полно. Одежда тоже есть всякая.

- Да... - Ширхан глубоко вздохнул. - Денег ему никаких не хватит... Только тебя это не касается. У тебя свои заботы. Скажи отцу, чтоб купил карандаш и тетрадь, буду учить тебя грамоте. Хочешь научиться писать?

Я ничего не ответил Ширхану, ушел, на сердце было скверно, обидно было за бабушку... Не смея подойти к ней, я лишь издалека поглядывал на старушку; она курила одну папиросу за другой и разговаривала сама с собой.

- Иди домой, - не глядя на меня, вдруг сказала бабушка. - Поздно уже.

Бабушка никогда не прогоняла меня так грубо, но сейчас я не обиделся на нее. Я понимал, дело в том, что приехал дядя Нури и бабушка знает - мне не по себе у них.

Придя домой, я все рассказал маме.

- Сама виновата! - в сердцах сказала мама, расстроенная моим сообщением. - Давно пора все рассказать отцу! Зачем она его покрывает? Твердишь, твердишь: меньше балуй парня! Отцу скажи - найдет на него управу. Без толку, - в одно ухо влетает, в другое вылетает!

- Бабушка боится дядю Нури, - сказал я.

- Еще бы ей не бояться! Так распустить мальчишку!... Вас надо с малых лет в узде держать!

А может, отец потому и строг со мной, что не хочет, чтоб я стал, как дядя Нури? Держит меня в узде? Но я же ничего такого не делаю. Разве мог бы я кричать на свою маму? Мама никогда не баловала, не ласкала меня, но все равно я знал, что она меня любит и не было для меня человека дороже. Любил я и дедушку Байрама, но того я не видел месяцами, а без мамы не мог бы, кажется, прожить и пяти дней. А мама все чаще болела. Зинят накрывала ее всеми одеялами, что были в доме, и все равно маме было холодно - ее всю трясло... Потом лицо ее краснело, глаза блестели, иногда она бредила с открытыми глазами, и ничего тягостнее таких моментов не было в моей жизни. Забившись в угол, я сквозь слезы смотрел, как мечется в жару мама, и старался, чтобы никто, прежде всего отец, не увидел моих слез...

ДОКТОР ИВАН СЕРГЕЕВИЧ

Доктора Ивана Сергеевича я очень любил - он лечил. Не зря про него говорили - у доктора легкая рука. Стоило ему появиться в доме, маме становилось легче.

Иван Сергеевич был приветливый мужчина с небольшой русой бородкой. Он давно жил в Карабулаке и свободно говорил по-азербайджански. Дедушка Байрам давно познакомился с ним, и Иван Сергеевич лечил и Нури, и мою маму, когда они были маленькими, и бабушка Фатьма считала его своим человеком в доме. Приходя, доктор Иван Сергеевич всегда приносил нам с сестренкой гостинец. И когда на праздники в доме пекли сладости, мама всегда посылала угощение доктору; если из Курдобы привозили дичь или джейрана, мама тоже посылала доктору казан с пловом.

Осмотрев маму, доктор Иван Сергеевич обычно говорил, что ничего страшного нет, и она скоро поправится. Я готов был прыгать от радости. Я верил доктору, потому что мама всегда поправлялась после его посещений, а еще я любил его за то, что, глядя на меня сквозь очки, он улыбался и говорил маме: "Ну и умные же глазенки у вашего мальчугана!".

Такой похвалой я особенно дорожил, потому что папа считал меня недотепой и; никогда не говорил, что у меня умные глаза.

В первые дни после свержения царя Иван Сергеевич пришел к нам взволнованный и попросил отца помочь ему выехать в Россию.

- Зачем это вам? - удивился папа.

- Ну... Народ очень озлоблен против царя. А я - русский...

- И что только вы говорите! - прервал его отец. - При чем тут царь? И потом царя не мы свергли - русские! - Папа улыбнулся.

- И правда, откуда у вас эти мысли, доктор? - мама укоризненно покачала головой. - Вы же знаете, тут вас все любят, как родного!

- Я понимаю, но... - доктор растерянно улыбнулся. - Вдруг... - Он глубоко вздохнул.

- Если хотите, переселяйтесь к нам, - предложил папа. - Но вообще вы беспокоитесь напрасно, никто вас и пальцем не тронет.

- Вы с бедняков денег не берете! - добавила мама. - И потом... Вы знаете здешних молокан - они же русские - а их даже гачаги не трогают, потому что никто от них не видел зла.

Я начал раздумывать, пытаясь понять, почему вдруг доктор решил, что наши люди могут причинить ему вред? Конечно, я знал, у нас разная вера, ну и что? У армян тоже другая вера, а сколько у отца приятелей-армян!... Каждую осень к нам в гости приезжает уста Манас с женой тетей Сатеник - они живут верстах в тридцати от города - ив доме каждый раз праздник: и они приезжают с гостинцами, и мама их провожает с подарками...

Никак я не мог представить себе человека, который способен был бы обидеть Ивана Сергеевича. Спрашивать что-нибудь я, как всегда, не решался, а потому был очень рад, когда после разговора с моими родителями доктор вроде бы успокоился.

- Прошу вас, Иван Сергеевич, даже и не думайте! Никто вас пальцем не тронет!

В словах отца была непривычная теплота. Доктор улыбнулся и стал прощаться.

КАК СБЕЖАЛИ ШИРХАН И ГЮЛЛЮ

Дядя Нури вернулся из города в прекрасном расположении духа.

- Гюллю, принеси воды! - крикнул он и, усевшись на стул на веранде, стал весело насвистывать.

Гюллю видимо, не слыхала, дядя снова позвал ее. Гюллю появилась, но все видели, что выскочила она из комнаты Ширхана.

Дядя Нури пристально поглядел на служанку.

- Что ты там делала? - спросил он, помрачнев.

- Ничего... - испуганно пролепетала Гюллю и залилась краской.

- А этот... он там? - спросил дядя.

- Там! - почему-то вдруг осмелев, Гюллю взглянула дяде в глаза.

- Зови его! - сказал дядя Нури.

Гюллю не двигалась, глядя ему в лицо.

- Я кому говорю! - дядя Нури повысил голос.

Гюллю повернулась и пошла за Ширханом. Бабушка Фатьма медленно поднялась с топчана. Дядя Нури прошел в угол, взял палку, которой взбивают шерсть... С трудом переставляя ноги, на веранду поднялся Ширхан, он уже несколько дней горел в лихорадке, но не ложился, превозмогая болезнь. Бабушка не раз говорила ему, чтоб как следует отлежался, но едва спадал жар, Ширхан сразу же принимался за работу. Тайком от дяди бабушка Фатьма давала ему хину.

- Ты что ж это, сукин сын, в нашем доме блудить надумал?! Для этого из Ирана явился? - И, не дожидаясь ответа, дядя

Нури ударил Ширхапа.

- Спаси аллах! - в ужасе прошептала бабушка.

Ширхан не мигая смотрел на дядю Нури, а тот хлестал его палкой куда ни попадя. И тут Гюллю, стоявшая у стены, вдруг бросилась между ними.

- За что ты его?! - выкрикнула она.

Дядя замер, удивленно вытаращив глаза.

- Отойди в сторонку, Гюллю, - невозмутимо сказал Ширхан. - Пусть господин остудит свои гнев.

- Не-е-т! - крикнула Гюллю. - Не-е-е-т!...

С руганью дядя Нури набросился на женщину. Ширхан резким движением выхватил у него палку.

- Я терпел, когда ты избивал меня. Но это женщина!

Дядя метнулся в комнату, схватил маузер, взвел курок, но бабушка Фатьма, сорвав с головы платок, бросила его между мужчинами.

- Побойся аллаха, сынок!...

На мгновение дядя вроде опомнился, но все равно, не появись в тот момент мама, кто знает, что бы он мог сотворить...

- Нури! - мамин голос прозвучал резко. - Что случилось?

Дядя Нури не ответил, а я, не в силах овладеть волнением, бросился в сад. Ширхан сидел у арыка, уставившись на воду. Приблизиться к нему я не посмел. Но я не просто жалел Ширхана - то, как он смело вырвал палку у дяди Нури, восхищало меня: оказывается, этот скромный спокойный парень нисколько не трусливей моего лихого дяди. Я искоса поглядывал на пожелтевшее, изможденное от лихорадки лицо Ширхана и думал, что, наверное, и Гачаг Наби, и гачаг Сулейман были такими же вот простыми крестьянскими парнями...

Бабушку Фатьму мне было очень жалко. "Побойся аллаха!... - крикнула она и сдернула с головы платок, открыв свои седые волосы. Если б кому другому крикнула она эти слова, мне, может быть, не так было б страшно, но своему любимому Нури... На Гюллю я не сердился. Во-первых, она больше не тискала меня, а потом так храбро бросилась на защиту Ширхана, что мне вспомнилась бабушка Сакина, мать дедушки Байрама и Ханум, мать бабушки Фатьмы. Такую же горячую кровь, способность в лихую минуту быть смелее мужчин ощутил я в хохотушке Гюллю. Если б она начала сейчас целовать меня, я, пожалуй, не стал бы отворачиваться... Но Гюллю в последние дни совсем не подходила ко мне.

... Наутро, придя к бабушке Фатьме, я увидел, что та сама стирает дядины рубашки.

- А где Гюллю? - спросил я, удивленный.

Бабушка что-то буркнула себе под нос.

Оказалось, что Гюллю и Ширхан сбежали этой ночью. Дядя со своими приятелями обыскал все окрест, но не нашлось ни одного человека, который сказал бы, что видел беглецов.

Пусто стало в дедушкином доме. Мне теперь так недоставало Гюллю, ее веселого смеха, ее ласковых, пахнущих мылом рук. При мысли, что Гюллю и Ширхан никогда не вернутся, я готов был реветь. Я думал о них непрерывно. Впервые в жизни я видел, как бедные пошли против воли богатых. Я ощутил, что богачи несправедливы, и во мне все взбунтовалось. Страшно признаться, но я был против родного дяди, я был на стороне обездоленных. Обездоленные... А вот бабушка Фатьма богата, она "ханум" - барыня - а ведь тоже обездолена - дядя Нури, который еще не бреет бороды, кричит на нее, и она отмалчивается, опустив голову. Почему?... Ведь мама никогда не спускает отцу, если он начинает браниться: он - слово, она ему - два. И мне это нравилось.

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НА ЭЙЛАГ.

НАПАДЕНИЕ

Началась жара, и мама настаивала, чтоб мы поехали на эйлаг. Но все перекочевали еще весной, значит, семья наша должна была перебираться одна. Бабушка отказалась наотрез: дороги забиты гачагами. Правда, при дяде Нури бабушка не смогла упомянуть об опасности, понимала, что сын рассвирепеет его храбрость и удальство ставились под сомнение. Но бабушка ничуть не сомневалась в удальстве своего Нури. Наоборот, именно оно-то и пугало ее больше всего. Мама настаивала, мама уверяла, что дедушку Байрама знают на сто верст вокруг и нашей семье никто не причинит вреда, и бабушке Фатьме пришлось уступить.

От городка, где мы жили, до эйлагов Курдобы было около трехсот верст. Кочевники, перегоняя скот и отары, одолевали тот путь дней за десять-двенадцать, но мы скот не гнали, нас везла впряженная в фаэтон тройка коней, а папа и дядя верхом, ехали рядом. Под папой был рыжий жеребец, у дяди Нури - гнедой, кони молодые, резвые. Три патронташа перепоясывали дядину тонкую талию, на плече висела пятизарядная винтовка с коротким вороненым стволом, на боку - десятизарядный маузер. Папа же был в обычной своей одежде, и хотя на поясе у него тоже висел револьвер, мне казалось, что ни револьвер, ни горячий жеребец совсем ему не подходят; я вообще никогда не видел, чтоб папа скакал верхом или стрелял из пистолета.

Ночевать мы остановились в доме старинного дедушкиного приятеля. Сам хозяин - владелец, тысячных отар и табунов - вместе с односельчанами давно уже откочевал на горные пастбища, из его семьи никого дома не осталось, но старик со старушкой, оставшиеся приглядывать за домом, как и все вокруг, почитали дедушку Байрама, знали, что он дружит с их хозяином, и хорошо нас приняли. Зарезано было множество цыплят, несколько раз кипятили большой самовар, всем нам постелили шелковые постели на широкой веранде.

После завтрака мы двинулись в путь, и тут папа и дядя Нури заспорили, по какой дороге ехать. Дядя Нури настаивал, чтоб мы ехали по геянской дороге, она верст на сорок короче vi места живописные, а папа утверждал, что в такую жару Геянская равнина раскалена, как адская сковородка, да к тому же в нынешнее ненадежное время наверняка кишит бандитами.

- Так бы и говорил! Бандитов боишься! - Дядя Нури кинул на папу презрительный взгляд. - И чего только пистолет прицепил? Он торгашу, как корове седло! - И считая разговор оконченным, приказал фаэтонщику: - Езжай степью!

Фаэтонщик обернулся:

- Абдулла верно говорит: на равнине сейчас опасно...

- Рассуждать будешь! - заорал дядя Нури. - Всякий мужик в разговоры пускается!... Трусы вы все! Все, как один!

Однако ругая фаэтонщика, дядя Нури прежде всего имел в виду папу.

Зная крутой нрав дяди Нури, фаэтошцик молча свернул на равнинную дорогу. Отец галопом пустил коня по широкой дороге и вскоре скрылся с глаз.

Папа был прав: равнина Геян, тянувшаяся до самого Аракса, пылала огнем. Отливающие золотом змеи то и, дело проскальзывали перед, колесами, фаэтона. Среди камней с разинутыми от зноя клювами дремали куропатки. Дядя сказал, что этой дорогой мы быстро доедем до армянского городка Горус, от которого рукой подать до эйлагов, но мы все ехали и ехали, а никаких признаков жилья видно не было. Во рту пересохло. Сестренка плакала, просила пить. Дядя Нури то и дело подносил к глазам бинокль и опускал его в растерянности. Мы заблудились. Вытирая со лба пот, дядя Нури на чем свет стоит поносил фаэтонщика, а тот, превозмогая злобу, молча нахлестывал изнемогающих от жажды лошадей. Сестренка сникла я уже не просила воды. Бабушка Фатьма не выпускала изо рта мундштук. Мама молчала. Я тоже молчал, хотя тоже совсем извелся.

В раскаленном струящемся воздухе не переставая стрекотали кузнечики...

Вдруг дядя Нури, в очередной раз поднеся к глазам бинокль, резко опустил его:

- А ну-ка, стой!

Фаэтонщик натянул поводья, кони стали, и мы с мамой, взглянув в ту сторону, куда смотрел дядя Нури, различили, как в клубах пыли к нам приближается какая-то темная масса...

Дядя Нури еще несколько секунд вглядывался в эту движущуюся массу и, опустив бинокль, спокойно, даже сухо сказал:

- Иранские конники! - И добавил: - Восемь человек.

- Господи, спаси и помилуй! - пробормотала бабушка.

- Отвязывай тюки, чемоданы! - крикнул дядя Нури фаэтонщику, соскакивая с коня. - В кучу все! В кучу!

- Сынок! - взмолилась бабушка Фатьма. - Начнешь стрелять, всех перебьют...

- А не буду, стрелять, пощадят? - окрысился на нее дядя Нури. Быстрее!

Фаэтонщик скинул с задка повозки два тюка и несколько чемоданов.

- Поворачивай и гони обратно! - приказал ему дядя, а сам быстро и ловко сложил вещи одну на другую, лег за эту маленькую баррикаду и сразу же открыл стрельбу.

Фаэтонщик погнал коней. Дядин жеребец некоторое время скакал рядом с фаэтоном, потом повернулся, заржал, глядя туда, где остался дядя Нури, и поскакал обратно...

Мы отъехали с версту, когда мама вдруг громко крикнула:

- Стой!

Похоже, фаэтошцик нарочно сделал вид, что не слышит, и продолжал нахлестывать. Мама вскочила, ухватила его за пиджак.

- Стой, говорю! - гневно воскликнула она. - Шкуру свою спасаешь! А Нури бросил?...

Фаэтонщик осадил лошадей. Мы с мамой вылезли. Наверное, дядя стрелял непрерывно, но все равно всадники приближались. Наконец, выстрел его достиг цели - передний конь взвился на дыбы и рухнул. Иранцы окружили его. Что они делали, нам было не видно, но они дали три залпа по дяде Нури. Вокруг стояла такая пыль, что его уже не было видно.

- Господи, сохрани его! Господи, сохрани его! - беспрерывно повторяла бабушка...

Видимо, считая дядю убитым, иранцы вновь устремились вперед, теперь даже мы отчетливо различали на них белые войлочные тюбетейки. Дядя снова открыл стрельбу. Снова они остановились, сбились в кучу. Потом поскакали вперед. Но тут вдруг из-за холма справа показалась группа всадников. Натянув поводья копен, они смотрели туда, где шла стрельба. Взглянув на переднего в красной чохе, мама крикнула фаэтонщику:

- Это наши! Зови их! Зови!

Фаэтонщик мигом привязал к кнутовищу платок.

- Сюда! На помощь! - кричал он, размахивая платком. Иранцы напали! Там сын Байрам-бека!... Один!...

Всадники поскидывали с плеч винтовки и, стреляя на скаку, бросились наперерез иранцам. Дядя Нури выскочил из засады и тоже вскочил на коня. Бандиты повернули. Может быть, испугались, что еще подоспеет помощь.

Бабушка Фатьма молилась. С той самой минуты, как возникла опасность, она не переставала просить аллаха о милости. Мама же, как только всадники, в том числе и дядя Нури, исчезли из глаз, достала золоченую табакерку, вынула из нее папиросу, закурила и спокойно приказала фаэтонщику:

- Езжай!

Когда фаэтон поравнялся с дядиной баррикадой, я выскочил и подбежал к куче вещей: тюки и чемоданы были изрешечены пулями. Мама покачала головой. Бабушка ничего не видела и не слышала, она в исступлении шептала молитвы...

- Побудьте-ка тут немного, ханум! - Фаэтонщик просительно взглянул на маму. - поднимусь на холм, взгляну, как они там.

- Иди, - согласилась мама.

Как только страх отпустил, опять стала донимать жажда. Сестренка лежала, как неживая. А бабушка все шептала, шептала, и глаза ее не отрывались от горизонта...

- Ханум! - фаэтошцик бегом спускался с холма. - На той стороне жилье виднеется! Похоже, чайхана. Поедем?

- А как же Нури? - спросила бабушка. Впервые за все это время она подала голос.

- Он найдет нас, - сказала мама.

* * *

... Маленький кирпичный дом, расположенный у проселка посреди пылающей равнины, и правда, оказался чайханой. Мы высыпали из фаэтона. Сквозь небольшое окно с потемневшим!! от сажи стеклами едва пробивался свет, в доме было полутемно и прохладно. Земляной пол только что побрызгали водой. Двое крестьян в шерстяных чулках, в чарыках поверх шерстяных носков и в огромных мохнатых папахах, обливаясь потом, пили чан. Я никогда еще не видел, чтоб люди так одевались в жару,

Сестренка, когда ее привели в чувство, обхватила ручонками большой кувшин с водой и никак не хотела отдавать его. Досыта напившись воды, мы принялись за чай...

Вошел дядя Нури и несколько вооруженных людей.

- Рад видеть тебя, сестрица! - человек, в котором я сразу определил главаря, учтиво поклонился маме.

- Ханмурад! - радостно воскликнула мама. - Дай бог тебе счастья! Сам аллах послал тебя нам. Перебили бы нас иранцы!...

В слабом свете, проникающем сквозь законченные стекла, красивое, в мелких рябинках лицо Ханмурада казалось очень бледным.

- При вас был твой брат Нури! Он один истребил бы всех иранцев. - В вежливых словах гачага сквозила чуть заметная насмешка. И сразу лицо помрачнело, стало жестким. - Не хотели оставлять вас тут, в степи. Ни один не ушел бы!...

- Тот, у которого я подстрелил коня, вроде вожак, - утирая губы, заметил дядя Нури. Он только что выпил полный ковшик воды. - Другого я ранил... Просто по людям бить не хотел. Как воробьев перестрелял бы!...

- И хорошо сделал, что не стрелял, - миролюбиво заметил один из крестьян, попивая чай. - Такие же люди, такие же мусульмане, как мы с тобой. Только что живут в Иране...

- Такие же! - сердито оборвал его Ханмурад. - Чего ж они сюда к нам грабить да убивать идут?

- Эх, Ханмурад!... Думаю, не от хорошей жизни. Вон ты. По своей воле который год в гачагах ходишь?

- Я из-за царя в гачагах, - сердито бросил Ханмурад.

- А он, может, из-за шаха. Невелика разница...

- Я никогда не нападал на женщин! Не трогал бедняков...

- Это все так, сынок, это так, - крестьянин не спеша отер тряпицей лицо. - В каждом деле и честные есть, и нечестные...

Послышался конский топот, и вошел мой отец. Лицо у него было встревоженное.

- Ты что ж это караван в пути оставил? - с улыбкой спросил Ханмурад, поздоровавшись с ним как со старым знакомым.

- Да... Дело было. Пришлось свернуть, - неохотно ответил отец.

- Ну дела есть дела... Сестрица, - Ханмурад отвернулся к маме. - До Горуса всего ничего. Опасности нет. Мы вас теперь оставим.

- Счастливо тебе, сынок, - ласково сказала бабушка Фатьма. - Да пошлет тебе аллах долгую жизнь!

Ханмурад и его товарищи ускакали, но всю остальную дорогу я думал только о Ханмураде. Ведь это тот самый гачаг, про которого рассказывала мама, это он подарил маме кольцо - мама его никогда не снимала, - встретив их с папой в ущелье Пирагбулаг, молодых, красивых, счастливых... Жизнь этого человека была для меня загадкой, тайной. Возник откуда-то из глубины степей и канул в них, исчез, растворился. Какой живет в своем необычном, таинственном мире, что ждет его впереди?... Папа скакал обок фаэтона и угрюмо помалкивал. Когда фаэтонщик в подробностях рассказал ему о нашей встрече с иранцами и геройстве дяди Нури, он только усмехнулся, мельком глянув на дядю. Если бы Нури не был так упрям, если бы, послушав старшего, поехал по людной дороге, никакого геройства показывать не пришлось бы.

Зато я нисколько не жалел, что мы поехали степью. Ведь иначе не было бы ни нападения, ни перестрелки... Иначе Ханму-рад со своим отрядом не явился бы нам на помощь и, я, может быть, никогда не увидел бы этого человека. Не узнал бы, какое у него бледное красивое лицо, как весело умеет он улыбаться, не увидел бы его чохи из вишневой диагонали, и десятизарядного маузера в кобуре из красного дерева. Ханмурад ускакал, на папу и на дядю Нури не хотелось даже смотреть, такими они казались мне серыми, обыкновенными... Я ощущал - что-то похожее испытывает и мама, и потому, как ни хотелось мне этого, не стал расспрашивать ее о Ханмураде.

У въезда в Горус, маленький горный городок, фаэтонщик увидел несколько стреноженных коней и остановился. Два парня, лежавшие на траве возле коней, вскочили и подбежали к нам. На них были куртки и брюки из домотканой шерсти, бухарские папахи и винтовки с патронташами.

- Ахмедали! - окликнул дядя Нури широкоплечего светло волевого парня. - Давно вы тут?

- Еще как давно! Если б вы еще задержались, навстречу поехали бы. Думали, не случилось ли чего...

- И случилось!... - Дядя Нури самодовольно усмехнулся. - Пришлось вступить в перестрелку! Иранские гачаги!

- Эх! - досадливо воскликнул второй парень, худощавый и черноволосый. - Знать бы!...

- Ничего! Мы им и так дали жару! Сперва я одни чуть ли не час перестрелку вел, потом Ханмурад со своими подоспел. Главаря их я подстрелил. А под другим коня ранил! Если бы не дети на жаре, без воды, мы бы всех их перебили!

- И сколько их было?

- Восемь человек!

Гаджи только вздохнул в ответ.

От Горуса дороги уже не было - только тропа. Папа рассчитался с фаэтонщиком. Тот свернул в город, чтоб переночевать в каравансарае, и мы, поразмявшись немного, стали пересаживаться на коней, которых привели Гаджи и Ахмедали, посланные дядей Айвазом. Ахмедали подвел бабушке гнедую кобылу под казацким седлом с подушкой сверху, взялся одной рукой за стремя, другой за узду.

- Садись, тетя! - Ахмедали приходился дедушке Байраму дальней родней, поэтому говорил бабушке не "ханум", а "тетя".

Мне правилось, как бабушка садилась в седло. Куда девалось вдруг ее брюзжание, ее страх перед дядей Нури, она сразу подтягивалась, становилась молодой, ловкой...

И сейчас, сунув ногу в стремя, она с непонятной мне легкостью мгновенно оказалась в седле.

Гаджи подвел маме жеребца под новым английским седлом.

- Садись, сестрица! - Гаджи тоже приходился родней дедушке Байраму и вместо "Ягут-ханум" запросто говорил маме "сестрица".

Потом Ахмедали, наклонившись с седла, взял меня, посадил впереди, Гаджи подхватил на руки Махтаб, и по извилистой тропе мы стали подниматься в горы.

Я сидел впереди Ахмедали и, покачиваясь, думал о том, что где-то здесь, в этих недоступных горах Гачаг Наби с боевыми соратниками совершал бесчисленные подвиги.

С "Кривой скалы" взмыл в небо орел и сделал круг над Горусом.

- Можешь достать его пулей? - спросил я Ахмедалн, пока зыкая на орла.

- В орлов не стреляю, братик.

- Почему?

- Смелая птица. А стрелять в смельчака рука не поднимается.

- А как же Гачаг Наби? Он был храбрец, а его убили. Правда, не в бою... В бою Гачага Наби никто не победил бы.

- Почему? И ему приходилось уходить от погони. Но храбрец, он всегда храбрец. И когда терпит поражение.

Ахмедали стал негромко насвистывать мелодию песенки о Гачаге Наби, потом сдвинул на лоб папаху и запел в полный голос:

Бозат мой, стоять будешь в теплой конюшне,

Бархатной покрытый попоной.

Золотые набью тебе подковы

Только вынеси меня живым из боя!

Я слушал и не отводил глаз от "Кривой скалы". Мне все казалось, что скала, когда-то укрывшая Гачага Наби, не просто скала, а странное живое существо, приговоренное к вечному молчанию в вечерних таинственных сумерках.

- Ахмедали, ты когда-нибудь убил хоть одного человека?

Ахмедали рассмеялся.

- Убивать не приводилось, а ранить однажды ранил.

- Пулей?

- Нет, кинжалом.

- А как, как?...

Ахмедали улыбнулся:

- Заспорили раз тут с одним, я выхватил кинжал да в бок ему!... Только он ничего, не помер. Вон на рыжем коне сестренку твою везет.

- Гаджи?!

- Ага. Не веришь, у самого спроси. - И он, тронув ногами коня, подъехал ближе к Гаджи.

- Дядя Гаджи! Правда, что Ахмедали ударил тебя в бок кинжалом?

- Было дело... - Гаджи улыбнулся. - А ты спроси, сколько я в него пуль всадил.

Я обернулся, ошарашенно глядя на Ахмедали.

- Какое там всадил? Так кожу поцарапал...

Начинало темнеть. Мы медленно тянулись вверх по тропке над пропастью. Но вот надвинулась туча, стемнело, и начало моросить. Не видно стало ни зги, но лошади шли спокойно. Когда, обогнув гору, мы выехали на плоскогорье, мама пришпорила коня, подъехала к нам и в темноте всмотревшись мне в лицо, спросила, ласково:

- Не спишь, сынок?

Обрадованный теплотой ее голоса в этой темной измороси, я потряс головой:

- Нет, не сплю.

Она достала из хурджина курточку и протянула Ахмедали.

- На, надень на Мурада!

Вскоре моросить перестало. Из-за черных туч выглянула луна, осветив холмы и скалы; в воздухе хорошо пахло чабрецом и дикой мятой. Мы с Ахмедали ехали впереди, иногда до меня долетали обрывки разговора дяди с отцом, иногда - мамин голос, только вот бабушку Фатьму совсем не было слышно. Рука Ахмедали была падежная, сильная, и мы все ехали, ехали,

- Не спи, братик, сейчас приедем!

Я вздрогнул и открыл глаза. Луна снова зашла, и темно было - хоть глаз коли. Вдруг брызнул дождь и окончательно разбудил меня. Высоко в горах, гораздо выше нас, светились одинокие огоньки. Казалось, что огоньки эти разбросаны по самому небу, - и мы поднимаемся к нему все ближе, ближе... Весь мир состоял сейчас из непроглядной, тьмы, из этих мерцающих в небе огоньков и из моих странных, - непривычных, по очень приятных ощущений. Потом огоньки стали снижаться, спускаться с неба на землю. Послышался собачий лап, доносившийся глухо, слабо, словно из какого-то другого мира. Но мы ехали, звуки приближались, обретая реальность, и рассеивалось дыхание сказки, нежным шелком келагая обволакивавшей мое лицо.

Мы подъехали к кибиткам, и огромные волкодавы с грозным рычанием окружили нас.

- Эй, кто там?! - Вслед за окриком послышалось щелканье затвора.

- Это мы! - крикнул Ахмедали. - Уберите собак!

Мужчины отогнали псов. Сперва сошли с копей мой отец и дядя. Жена дяди Айваза приняла из рук Гаджи уснувшую Мах-таб и, поцеловав ее, унесла в кибитку. Ахмедали спустил меня на землю, потом соскочил с коня сам.

Какой-то парень, подбежав, ухватился за стремя маминого коня, другой подскочил к бабушке, и женщины тоже спешились.

Мы вошли в большую кибитку, посреди которой пылал очаг. На главном опорном столбе кибитки висел фонарь. Бабушка Сакина, мать дедушки Байрама, поцеловала дядю Нури, меня, Махтаб, маму. Папу она целовать не стала. Бабушка Сакина была высокая, широкоплечая, красивая пожилая женщина; а ведь ей было тогда за восемьдесят. Говорила она громко и басовито, как мужчина.

- Глаза точно как у Ягут, - сказала бабушка Сакина, с улыбкой оглядев меня.

Жена дяди Айваза разложила вкруг очага цветастые тюфячки. Мы намерзлись в сырой промозглой темени, и сидеть у яркого огня было на редкость приятно. "А Зинят там потом небось обливается", - подумал я и пожалел, что мы не взяли девушку с собой.

- С утра самовар кипит, - заметил сидевший у очага дядя Айваз, когда нам подали чай. Он достал щепоть табака из черной лакированной коробочки с нарисованным на ней джейраном. То и дело угли подбрасывали, все думали, вот приедут...

Дядя Нури с удовольствием начал рассказывать о наших приключениях. Дядя Айваз слушал, и лицо его, веселое и приветливое, становилось все серьезнее. Он то и дело останавливал на лице дяди Нури пристальный взгляд, словно пытался определить, правильно ли тот поступил. А тем временем Гаджи и Ахмедалн уже освежевали барана. Мы с Махтаб поглядывали из дверей кибитки, как огромные псы, не смея подойти, издали бросали на мясо жадные взгляды. Ахмедали отрезал куски и кидал собакам, они на лету хватали мясо, а Махтаб хохотала, глядя, как ловко это у них получается. Бабушка Сакина умиленно гладила ее по голове и все приговаривала: "родная моя!", а сынишка дяди Айваза, мальчик моих лет, удивленно смотрел, как незнакомая девочка хохочет, глядя на собак.

Вскоре из занятой под кухню кибитки - Ахмедали и Гаджи принесли шашлыки, бозартму.

Наговорившись, поев, стали укладываться.

Папа приподнял войлок в задней части кибтки, чтоб поступал воздух, и погасил фонарь.

Я уже стал засыпать, как вдруг снаружи у самой кибитки послышался какой-то странный звук.

- Что это? - спросил я у мамы.

- Верблюд, жвачку жует... - ответила она.

- Закрой глаза и спи! - сердито бросил папа.

Глаза я закрыл, но заснуть не мог еще долго. Все увиденное и услышанное, как ожившая сказка, охватило мое воображение. И казалось мне, что все это уже было когда-то. Через отверстие я видел безоблачное небо и луну, и мне казалось, что когда-то давно-давно я все это видел, что я вот так же лежал в кибитке, край войлока был приподнят, и я так же видел луну и небо и слышал хриплый собачий лай...

НА ЭЙЛАГЕ. КАК АХМЕДАЛИ СЪЕЛ ЦЕЛОГО БАРАШКА

Когда утром я вышел из кибитки, в ярком свете солнца колыхались под легким ветерком красные маки. Стреноженный жеребец, вытянув голову, смотрел из загона на пасущихся вдалеке кобылиц. На склоне горы, меж серыми обломками скал рассыпались овечьи отары. Босоногая малышня, крича и смеясь, уносилась по зеленой росистой траве. Ребята постарше отгоняли только что подоенных коров к стаду, другие, гарцуя на конях, гнали стадо к роднику на водопой.

Вокруг белых кибиток дяди Айваза стояли небольшие черные кибитки, принадлежавшие людям победнее. Курдоба состояла из нескольких небольших селений, у каждого была своя, веками не менявшаяся территория, свой староста, уважаемый человек, который нес ответ за односельчан. Вот это селение, перекочевавшее на склон горы над Ослиным родником, называлось но имени нашего прадеда Кербалаи Ибнхана. Поодаль на горе расположились жители "Карлара". Две другие летние стоянки курдобинцев, расположенные на противоположном склоне горы, были отсюда не видны.

- Ты вот что, родненький, - сказала мне бабушка Сакина, выходя из кибитки, - пока собаки тебя не признали, далеко не отходи. - И, обернувшись к одной из черных кибиток, позвала громко:

- Караджа! Эй, Караджа!

Из кибитки вышел босой смуглый мальчик лет одиннадцати в обтерханной рубашонке и в штанах из домотканой материи.

- Чего? - хрипло спросил он, протирая маленькие, как дырочки от гвоздей, заспанные глаза.

- Ты что ж это разоспался, безбожник? - ласково укорила его бабушка Сакина. - И добавила, кивнув на меня: - Возьми с собой братика Мурада, пращу ему сплети... Разноцветную и чтоб щелкала...

Нос у Караджи был кривой и чуть свернутый на сторону; если глядеть сбоку, он казался похожим на саблю. Караджа недоверчиво покосился на меня.

- А из чего вить-то? - спросил он, сапанув носом. - Где у меня веревки?

- Иди сюда, я дам.

Караджа вышел из кибитки Сакины, держа в руках красную, желтую и оранжевую веревочки, и, не сказав мне, ни слова, направился в свою кибитку. Я пошел за ним. В кибитке был расстелен старый войлок, в очаге дымился кизяк, в одном углу стояла кое-какая медная посуда, в другом - тюк, покрытый истертым ковром.

Караджа - позднее я узнал, что имя его было Юсиф, а "Караджа" прозвище - уселся на войлоке, разложил перед собой веревочки и, взглянув на меня, пробурчал:

- Чего пнем торчишь? Садись.

Привязав к столбу концы веревочек, он начал быстро и ловко сплетать их, а я сидел на корточках и смотрел на него. Потом пришла высокая красивая женщина, мать Караджи Кызъетер, принесла молоко в закопченном медном казанке. Поставила казанок на камни, разложенные треугольником вокруг очага, и улыбнулась:

- Здравствуй! Добро пожаловать! - И, обратись к Карадже, велела: Сынок, придет сестра, налейте себе молочка и попейте с чуреком. - И быстро вышла, позванивая серебряными монетами, украшавшими ее грудь.

- Куда ушла твоя мама? - спросил я Караджу.

- К дяде Айвазу, - хмуро ответил он, не поднимая глаз от работы. Масло сбивать.

Караджа был сыном, одного из младших братьев дедушки Байрама, умершего несколько лет назад, но я с первой же встречи почувствовал, что семья дяди Айваза это - одно, а семья его покойного брата - совсем другое, это было видно уже по кибитке. Еще я успел углядеть, что на правой руке у мальчика не гнутся два пальца, что впрочем не мешало Карадже очень быстро плести пращу.

Мама позвала меня завтракать, и я вернулся в большую кибитку. Бабушка Фатьма, дядя Кури, мама с папой, дядя Айваз и его младший сын сидели вокруг расстеленной посреди кибитки большой скатерти. Жена дяди Айваза разливала чай из самовара. На скатерти лежали тонкие, как папиросная бумага, лаваши, стояли сливки, мед, жирный сыр из овечьего молока и свежесбитое сливочное масло.

Я смотрел на это изобилие, а перед глазами вставала бедная кибитка Караджн, и меня не веселили шутки дяди Айваза, наоборот, они раздражали меня. Ведь он родной дядя Карадже! Как же он может вот так есть и пить, если дети его брата живут впроголодь! И почему-то особенно неприятно стало мне видеть пухлые щеки любимого сыночка дяди Айваза.

Я нехотя откусывал кусочки лепешки, в открытую дверь видна была кибитка Караджи, и мне было совестно есть пшеничную лепешку с маслом и с медом. И меня уже не радовало, что Караджа плетет мне разноцветную пращу.

Он вышел, увидел, что я смотрю на него, показал мне пеструю пращу, но ни разу не опустил взгляд, чтоб взглянуть на нашу скатерть. Сидевшие за завтраком прекрасно видели мальчика, но никто не обратил на пего внимания. Я торопливо допил молоко и хотел выбежать из кибитки.

Но тут в кибитку вошел рослый, широкоплечий старик. На нем была чоха из домотканой шерсти, архалук и каракулевая папаха. Лицо, потемневшее от жары и стужи, украшали густые седые усы, широкие с проседью брови и короткая борода; лицо это выражало сердечную открытость и сознание собственного достоинства. Как только старик появился у входа, дядя Айваз встал, за ним поднялись остальные.

- Добро пожаловать! - обратившись к папе, произнес старик, чуть сощурив в улыбке не по-стариковски ясные глаза.

- Здравствуй, дедушка Мохнет! - почтительно ответил папа.

- Садись, дядюшка! - дядя Айваз указал старику на почетное место.

Старик опустился на тюфячок, достал из кармана чохи трубку и кисет и сказал маме, кивнув в мою сторону:

- Я как увидел его, сразу признал, что твои. Одно лицо.

Так вот он какой - старый Мохнет! Все рассказы, все эти полулегенды из прошлого нашей семьи, которые я не раз слышал от мамы, рассказывал он, дедушка Мохнет, двоюродный брат Кербалаи Ибихана, хранивший в памяти историю нашей семьи и много других историй.

Ну как там дела, в городе? - спросил старый Мохнет, набивая табаком трубку.

Папа начал подробно рассказывать о делах, но все это я уже слышал раньше, а потому снова взглянул на кибитку Караджн. Он манил меня рукой.

- Пошли! - скомандовал Караджа, когда я подошел к нему. Мы свернули за кибитки и поднялись на скалу. Сейчас в свежем утреннем воздухе еще острее чувствовался аромат чабреца и дикой мяты... Караджа вложил в. пращу камень, раскрутил ее и метнул. Щелчок гулким эхом прокатился по ущелью. Он снова вложил камень в пращу и протянул ее мне.

- Давай!

Так далеко у меня не вышло, да и праща не щелкнула.

- Чего ж ты бросаешь, как увечный? - Караджа разочарованно покачал головой. - Смотри! - Метнув камень так, что тот достиг противоположной стороны ущелья, он снова протянул мне пращу. - Ну! Давай еще!

И опять у меня ничего не получилось: и праща не щелкнула, и камень упал совсем близко. Караджа искоса глянул на меня и, ничего не сказав, побежал вверх, туда, где мальчишки пасли ягнят. Чувствуя себя совершенно ни к чему не годным, я поплелся в кибитку...

Недалеко от кибитки, окруженная девушками и молодухами, сидела мама.

Дедушкина племянница толстушка Гюляндам рассказывала какую-то веселую историю, хохотала, колыхая огромными, как два арбуза, грудями; остальные тоже смеялись...

Поодаль от них расположились на солнышке бабушка Сакина, папа и дядя Айваз. Громкий голос дяди Нури доносился из-за скалы; огромный этот камень, в незапамятные времена сорвавшись с горы, лежал на площадочке над Ослиным родником - вокруг него собрались здешние парни, о чем-то оживленно болтали, спорили и смеялись...

Только бабушка Фатьма совсем одна сидела у входа в кибитку, держа в руке неизменный мундштук с дымящейся папиросой, н неотрывно глядела вдаль на покрытые туманом вершины.

Видно было, что мысли ее далеко. "Кто знает, - подумал я, - может, бабушка вспоминает своих братьев и сестер, родню свою, живущую там, в далеких лесах?...". И мне стало очень жалко бабушку. Я видел, что тут, на эйлаге, она совсем одинока. Никто ничего такого не говорит, по все смотрят на нее, как на чужую, да и сама бабушка нисколько не старается сблизиться со здешними людьми.

Мне захотелось сказать бабушке Фатьме что-нибудь ласковое, но я не знал, что, да и найдись у меня такие слова, наверное, не сказал бы. Мои родители суровостью и сдержанностью своего обращения приучили меня к мысли, что в ласковом слове, в нежности и сочувствии есть что-то унизительное, и я привык скрывать добрые чувства к людям; привычка эта сохранилась у меня на всю жизнь, за что мужчины считали меня заносчивым и чванливым, а женщины жестокосердным и эгоистичным.

Мне было жаль бабушку Фатьму, но сидеть возле нее было тоскливо, и я побежал к парням: Ахмедали со вчерашнего дня завоевал мое расположение, да и любопытно было послушать

разговоры взрослых.

- Кто из вас может за один присест уплести трехмесячного барашка? спросил дядя Нури, когда я подошел.

- Я! - сказал Ахмедали и горделиво выпятил грудь.

- Брось! - подзадорил его дядя. - Не осилишь!

- Спорим! - Ахмедали протянул ему руку. - На твой бинокль! (Бинокль дяди Нури считался тогда у парней самой ценной и интересной вещью).

- Идет! Бинокль против твоего коня! - дядя Нури показал на стреноженного гнедого жеребца. Жеребец был хороших кровей и считался одним из самых быстрых скакунов.

Ахмедали немного подумал.

- Ладно! - решительно произнес он и пожал протянутую ему руку. - Идет!

- Тащите барашка из дядиной отары! - приказал парням дядя Нури.

... За несколько минут Ахмедали освежевал барашка и разрубил тушу на части. Потом развел костер. Сперва он нанизал на шомпол бараньи огузки, положил их на угли.

- Эй! Несите сюда ковш айрана! - крикнул он, обернувшись к своей кибитке.

Молоденькая, лет семнадцати, жена Ахмедали принесла полный ковш айрана и, не поднимая глаза на мужчин, быстро ушла обратно; в такт ее быстрым шагам позвякивали монетки на вороте.

Перемолов крепкими молодыми зубами зажаренные огузки, Ахмедали поставил на угли перевернутый садж, положил на него нарезанное на кусочки мясо (по условиям спора остаться могли только голова и голяшки) и стал не спеша есть.

Короче, запивая еду айраном, он съел все до последнего кусочка. Потом встал, распутал жеребцу ноги, вскочил на него и погнал вниз. На скаку он выхватил из кобуры пистолет и трижды выстрелил в воздух; торжествующее эхо раскатилось по горам. Старик Мохнет, стоявший возле своей кибитки, вынул трубку изо рта, глубоко вздохнул и сказал, восхищенно покачав головой:

- Отец его Танрыоглы такой же молодец был!

Вскоре Ахмедали вернулся, соскочил с коня и снова стреножил его. Я изумленно смотрел на его живот: будто ничего и не ел.

- Принеси бинокль! - сказал мне дядя Нури.

Я ринулся исполнять поручение.

- Бери. - Дядя Нури протянул бинокль Ахмедали. - Твой по праву!

Ахмедали взял бинокль, приложил к глазам...

- Да!... Ради такой штуки и двух баранов сожрать можно! - Потом оглядел стоявших вокруг парней. - Что ж это, так не годится! Я ел, а вы слюнки пускали! А ну, - позвал к себе младшего брата, - тащи барашка из нашей отары!

- Вот это дело! - одобрительно сказал дядя Нури.

Опять развели костер. На этот раз барашка резал и свежевал Гаджи. Жена Ахмедали принесла лепешки, овечий сыр, айран. Все весело уселись в кружок.

КАРАДЖА2

Увидев Караджу, я подбежал к нему, и мы пошли за селение - метать камни.

- Видел, как Ахмедали на неоседланном жеребце скакал? - спросил я. - И не свалился!

- А чего... сваливаться? - Караджа удивленно оглядел меня.

- Как чего? Без седла же! Ты бы мог? Без седла?

- А чего тут такого? Пойдем!

Мы прошли ущельем и поднялись к пасшемуся на склоне табуну.

Караджа спокойно приблизился к одному из коней и ухватил его за гриву. Конь попытался отвести голову, но Караджа мгновенно вскочил ему па спину; жеребец скакнул в одну сторону, в другую и вдруг повернул вниз, в ущелье. Караджа, пригнувшись к холке, обеими руками вцепился коню в гриву. Жеребец, пасшийся впереди табуна, вытянув шею, смотрел вслед ускакавшему собрату. Мне почему-то взбрело в голову, что, он сейчас бросится на меня. Я уже собрался бежать, как вдруг с противоположной стороны горы к табуну не спеша подъехал Караджа. И тут я увидел, что к нам мчится мальчишка чуть постарше Караджи, орет, размахивая руками:

- Эй ты, сукин выкормыш! Чего нашего коня гоняешь?...

- Сам ты сукин сын!

Парнишка вложил в пращу камень и метнул. Праща щелкнула, как пистолет, камень пролетел у самого уха Караджи. Караджа с камнем в руках бросился на обидчика. Но тот успел вложить в пращу новый камень, прицелился, метнул, и камень попал Карадже прямо в лоб. Лицо его залило кровью, и парнишка в испуге бросился бежать. Караджа попытался догнать его, швырнул один камень, другой, но кровь заливала ему глаза, он промахивался. Тогда Караджа наклонился, взял горсть конского навоза и приложил к ране. Присел на корточки, свободной рукой сорвал пучок травы и отер лицо.

- Зачем ты навозом? - сказал я. - Пойдем, мама тебе йодом помажет.

- Что это - йод? - Караджа искоса поглядел на меня.

- Лекарство.

- Не нужно мне твоего лекарства! Ты только никому ни слова, понял?

- Но почему?

- Сказано, не говорить, и заткнись!

Мы спустились к Ослиному роднику. Искрящаяся под утренним солнцем вода, выбиваясь из-под скалы, струилась на камни и текла дальше средь зарослей дикой мяты и борщевика. Караджа отбросил в сторону навоз, ледяной водой смыл с лица кровь, и по узенькой крутой тропке мы направились к стойбищу. Караджа то и дело наклонялся и срывал щавель, ел и угощал меня мне уже успела понравиться эта кисловатая травка.

Проходя мимо кибитки Ахмедали, я увидел, что тот сидит и чистит револьвер. Тут же примостился Хайнамаз, перебрасываясь шуточками с Ахмедали, он шил чарыки из бычьей кожи.

Хайнамаз был самым бедным человеком и первым весельчаком в селе. Впоследствии Ахмедали не раз сажал меня на слепого коня Хайнамаза, а тот, не обращая на меня никакого внимания, спокойно продолжал пастись...

- Ну? - Ахмедали улыбнулся мне. - Видал, как я у твоего дяди бинокль выиграл?

- А ты будешь сегодня еще есть? - спросил я.

Ахмедали и Хайнамаз расхохотались.

- А почему бы и нет? - улыбаясь, спросил Ахмедали. И крикнул жене, с вязаньем сидевшем у входа в кибитку: - Принеси-ка ребенку сливок.

И тут вдруг раздался выстрел, пороховой дым заполнил кибитку и долго ничего не было видно.

- Хм... - услышал я спокойный голос Хайнамаза, - похоже, ты в меня угодил. - Он встал и, держась обеими руками за живот, вышел наружу.

Собрались люди. Подошел дядя Айваз.

- Ну-ка убери руки! - приказал он Хайнамазу. Осмотрел рану, махнул рукой. - Пустяки кожу поцарапала...

Все сразу стали подтрунивать над Хайнамазом.

- Вот, Ахмедали! Пробил человеку живот, теперь ни вода, ни что другое держаться не будет!...

Хайнамаз тоже не казался обеспокоенным. Послал только жену за старой Баллы, чтоб приложила бальзам к ране.

Хайнамаз ушел к себе, и тут вдруг мама, оглядев меня, воскликнула в ужасе:

- Глядите! Пуля ему пиджак пробила!

И правда, на поле моего расстегнутого пиджачка зияла дыра.

- Не смей по чужим кибиткам шастать! - набросился на меня отец. Я испуганно втянул голову в плечи.

- Нечего ребенка пугать! - строго сказала бабушка Сакина. - Слава богу, цел. - Поцеловала меня, прижала к себе. - Бабушка Сакина в честь тебя барашка зарежет!...

Теперь все толпились вокруг меня, женщины громко ахали, хотя я был цел и невредим. Бабушка Фатьма водила вокруг моей головы серебряной монетой и что-то бормотала себе под нос.

Мне было совестно, что все бросили раненого Хайнамаза и хлопочут вокруг меня, хотя я жив и здоров. Я застеснялся, выскользнул из толпы и убежал к Карадже. Тот окапывал рвом кибитку, чтоб во время дождя вода не затекала внутрь.

- Смотри, Караджа! - я с гордостью показал ему простреленную полу.

Мальчик мельком взглянул на мой пиджак.

- Матери дашь, заштопает...

Потом, оглядевшись по сторонам, спросил шепотом:

- У нее ножницы есть?

- Ножницы? Есть. А зачем тебе?

- Поди возьми потихоньку, - сказал он, не отвечая на мой вопрос, потом положишь обратно!

- А на что тебе ножницы? - повторил я.

- Увидишь.

Мы шли по узкой извилистой тропинке, подымаясь в гору: до того места, где пасся табун, было довольно далеко. Настороженно оглядевшись по сторонам, Караджа подкрался сзади к одному из коней, ножницами отхватил от его хвоста пук волос и бегом кинулся обратно. Я - за ним.

Только когда мы обогнули гору, Караджа зашел за камни и сел. Я плюхнулся рядом.

- Зачем ты., а? - спросил я, с трудом переводя дух. - Чего бежал?

- Чего бежал!... Да Имамверди, если б увидел, из ружья пальнул бы. Он бешеный!...

- А чего ты отрезал его коню хвост?

- Силок сплету, - ответил Караджа, разбирая конские волосы на пучочки по несколько волосинок. - Буду тебе куропаток ловить, их здесь полно!

- Правда? - обрадовался я.

Караджа ничего не ответил. Он сплел силок, вбил в землю два колышка, привязал к ним силок, достал из кармана горсть хлебных крошек и насыпал их между петлями. И тут мы услыхали голос моего отца, отец звал меня. Караджа только мрачно взглянул в его сторону, а я вскочил и побежал к отцу.

- Ах ты, пакостник. - Отец схватил меня за ухо так, что я вскрикнул, и поволок к кибитке. - Нашел себе дружка!... Колченогий Караджа!... Он что, ровня тебе?!

Отец впихнул меня в кибитку и отвесил такую оплеуху, что из глаз у меня посыпались искры. Мама схватила меня, оттащила в сторону и, как всегда, стала кричать на отца.

- Ты что ребенка бьешь? Чем тебе Караджа плох? Что сирота? Его отец ни в чем не уступил бы тебе!...

Как всегда, когда мама заступалась за меня, я заплакал. На этот раз я плакал особенно горько: ведь мама заступалась и за Караджу, а Караджа добрый, он сделал силок, чтоб наловить мне куропаток, у чужой лошади хвост отрезал!... Да и ухо у меня горело...

Сынок дяди Айваза Гюльоглан, которого все навязывали мне в дружки, нарядный, толстый, весь какой-то прилизанный, был мне решительно не по душе. Всякий раз, когда толстяк подходил ко мне, я щипал его за пухлые красные щеки. Он не плакал, хотя глаза его наполнялись слезами, он только смотрел на меня, ровным счетом ничего не понимая.

Разругавшись с отцом, мама вышла из кибитки и направилась к дяде Нури, стоявшему в окружении парней. В отличие от других молодых женщин, мама, живя на эйлаге, не избегала парней, болтала с ними, смеялась их шуткам. В таких случаях папа либо забивался в кибитку и часами просиживал там с папиросой, либо направлялся к мужчинам постарше и посолидней и помалкивал, слушал их неторопливые беседы. К парням он не подходил никогда, но и те не больно-то обращали на него внимание, вроде бы не замечали, что он сторонится их.

Караджа, видевший, как отец обошелся со мной, и зная причину, завидев меня, принимал надменный и презрительный вид и отворачивался.

Я находился как бы на особом положении: меня нарядно одевали, холили, баловали, и то, что Карадже было на это наплевать, делало его в моих глазах существом высшего порядка, таинственным и недоступным пониманию. В нем не было униженности, свойственной другим сиротам. Однажды, когда я захотел угостить его н протянул нарядную конфетку, Караджа лишь мельком взглянул на нее и сказал, что не маленький - сластями баловаться.

Я видел, что на Караджу никто не обращает внимания, никого не интересует, сыт ли, здоров ли он. Я не слышал, чтоб хоть кто-нибудь сказал ему доброе слово, и он, будто наплевав на все и на всех, ни от кого уже не ждал ни ласки, ни сочувствия. Я же любил сладко поесть, наряжаться, любил, чтоб меня ласкали и то, что Караджа не придавал этому ни малейшего значения, задевало мою гордость, унижало меня в собственных глазах, я начинал казаться сам себе совершенно ничтожным существом и все больше и больше благоговел перед Караджой.

ГАЧАК ХАНМУРАД У НАС В ГОСТЯХ.

НАПАДЕНИЕ НА НАШЕ СЕЛЕНИЕ.

ОТЪЕЗД ДЯДИ НУРИ

Я торчал возле парней, которых дядя Нури забавлял рассказом о приключениях одного его родственника, как вдруг из-за горы выехала группа всадников, возглавляемая Ханмурадом. Ханмурад был очень бледен и, несмотря на жару, на плечах у него была бурка.

- Ты что это, Ханмурад? - спросил дядя Нури, когда Ханмурад спешился. - Сам на себя не похож.

- Лихорадка замучила, - поеживаясь, ответил тот.

- Простыл?,.

- Не знаю... - Ханмурад пожал плечами. - То трясет, то в жар бросает... Неделю уже.

- Малярия, - сказал дядя Нури.

- Вот привезли к вам, - сказал, один из гачаков, на вид постарше других. - Пускай отлежится...

Ахмедали взял Ханмурада под руку и повел к себе, они были старые приятели.

Дядя Айваз, узнав о прибытии гачаков, велел зарезать барана и всех их пригласил к себе в гости, а когда гачак постарше попросил дядю Айваза приказать, чтоб никто не болтал о Ханмураде - врагов у того хватает, решительно заявил:

- Здесь его никакой враг не достанет! За мной, как за каменной стеной!

Уезжая, гачаки сказали, что дня через три-четыре проведают Ханмурада.

У мамы с собой полно было всяких лекарств, в болезнях она разбиралась, - Иван Сергеевич даже звал ее в шутку доктором, - она принялась лечить Ханмурада.

Утром и вечером, как это делал Иван Сергеевич, мама давала Ханмураду хину, готовила ему легкую еду из курятины и телятины. Такое внимание мамы к Ханмураду всем было по сердцу, гачаки Ханмурада были желанные гости. Дядя Нури и даже дядя Айваз часами сидели у постели больного, его навещал даже старый Мокнет, одному папе не по душе было, что мама ухаживает за гачаком.

- И что ты прилепилась к этому парню? Кто он тебе: брат, сват?

- Да, теперь он тебе не брат! А когда твоих детей от смерти спасал, лучше брата родного был? - сказала мама.

Я считал, что мама совершенно права, радовался за нее, гордился мамой, я был счастлив, видя ее возле Ханмурада.

- А что, Ягут-баджн, - сказал он как-то раз, кивнув на меня, - если б мы тогда отняли тебя у Абдуллы и вернули отцу, не было бы этого красивого мальчика.

Оба рассмеялись.

Танком от отца я по несколько раз в день убегал к Ханмураду. Мамины лекарства делали свое дело, Ханмурад теперь уже не трясся в ознобе, жар у него бывал не часто, и уже не очень сильный. Вокруг него всегда толпились парни: развлекали его разговорами, шутили... Дядя Нури съездил в Горус, привез доктора. Тот, конечно, не знал, что лечит знаменитого Ханмурада, а впрочем теперь, при "свободе", как называли наступившее сейчас безвластие, это не имело значения.... Я вошел в кибитку.

- Ну, братишка, садись, расскажи что-нибудь... - Улыбка скользнула по бледному лицу Ханмурада. Он лежал на спине, заложив руки под голову.

С Ханмурадом я чувствовал себя совсем просто, даже проще, чем у дедушки Байрама, мне почему-то казалось, что мы с ним старые приятели.

- Ханмурад! Расскажи, как ты стал, гачаком.

- Человека убил, - спокойно ответил Ханмурад, глядя на снежную вершину, сквозь дверной проем кибитки.

- Кого? - удивленно спросил я.

- Подлый человек был. - Ханмурад нахмурился.

- Да что ж он такого сделал? Ханмурад?

- Рассказывать долго, братик... - Ханмурад глубоко вздохнул. Понимаешь, отец у меня был человек бедный, и был у нас молодой жеребец - на всю округу известен. У нас в роду страсть к лошадям, и отцы, и деды, и прадеды хороших коней держали. Я у отца единственный сын, а коня того он не меньше меня любил. И вот однажды наведался к нам в селение начальник, и приглянулся ему наш жеребец. "Продай коня!". Отец ни в какую. Как-то раз нанялись мы с отцом косить в соседнем селе, а без нас пришли есаулы и как ни билась, как ни кричала мать, увели жеребца. Пришли вечером домой, узнал отец такое дело, слово сказать не может, как громом поразило. Утром и на жатву не пошел. А я будто косить иду, а сам - в город, выведал, где наш конь, сломал ночью замок, вывел его из стойла... - Ханмурад помолчал... Ох, братик, мал ты еще, ты и поверить не можешь, какая на свете бывает подлость. Какие мерзавцы живут!...

- А потом? Потом, Ханмурад?

- Привел домой коня, а отец уж не рад, пропал ты теперь, говорит, сынок, он тебя в Сибирь упечет! А у нас в лесах Кирса в Альянлы родня была. Я и говорю отцу: "Поеду туда, копя оставлю, потом посмотрим". - "Так ведь он, подлец, все равно сюда явится!" - "А ты скажи: знать ничего не знаю". Стал меня отец, уговаривать, чтоб покорился я, - как конь ни дорог, а сын дороже, а я: "Нет, - говорю, - умру, а коня не дам!".

- Это на котором сейчас ездишь?

- Да... Только он тогда совсем молодой был. Трехлетка.

- Ну а потом?

- Потом? - Потом положила мне мать в сумку еды и ушел я.

Отцу сказал: "Будут спрашивать, скажи: в Баку подался, в рабочие", тогда многие в Баку уходили. А сам в Карс, в леса...

- А сколько тебе было лет?

Восемнадцать...

- Л ружье у тебя было?

- Нет.

- Как же ты не боялся? В лесу медведи!

- Медведи что?... - Ханмурад слегка улыбнулся. - Я только одного тогда боялся - царского начальника. И не зря. Вскоре приехал ко мне брат двоюродный и сказал, что ириска кал в селение начальник, при всех на площади велел избить моего отца, да еще расписку взял, что он в три дня меня к нему доставит. Услышал я такое, даже в голове помутилось. Попросил одного аланского парня, чтоб пистолет мне купил... Леса, мол, кругом, сам понимаешь... Ну тому объяснять не надо, продал в Шуше барана, купил мне наган, сел я на жеребца и - в

Карабулак. Привязал коня возле канцелярии с задней стороны, а в дверях есаул стоит, не пускает. Я ему - начальник, говорю, сам меня звал. Ну... вошел... Всадил ему в башку три пули, пока то да се, вскочил на коня и был таков... Вот так, братик, и стал я гачаком.

Вошла бабушка Сакина.

- Ну, как ты, родной? - она ласково взглянула на Ханмурада.

- Ничего, бабушка... - Ханмурад приподнялся а постели. - У Ягут-ханум такие снадобья...

- Ну и слава аллаху... Теперь вот за Байрама тревожусь. Такой парень неспокойный... - Ханмурад чуть заметно улыбнулся. - Велел передать, днями приедет, а на дорогах-то что творится!...

- Ну, бабушка, твоего Байрама тут всякий знает. Ни у кого рука не поднимется.

- Не говори, сынок. Плохой человек и хорошему враг.

- А внучек твой, оказывается, геройский парень, - сказал Ханмурад, чтобы отвлечь бабушку. - Гачаки, стрельба, набег больше ни о чем и слушать не хочет!

- Что ж ему остается? - бабушка Сакина махнула рукой. - Не у отца ж ему спрашивать, как стреляют!

Я насупился, меня всякий раз задевало, когда подшучивали над папой, я стеснялся, что он не такой, как Ханмурад, и даже не такой, как простые парни из Курдобы. Конечно, я мечтал, чтоб мой отец, как дядя Нури, как дедушка Байрам, мог бы опоясаться патронташами, повесить на плечо винтовку, стрелять, сражаться...

Ханмурад заметил, что я расстроился.

- А зачем его отцу стрелять да скакать? У него свои дела есть, купеческие.

Вместо того, чтоб утешить меня, Ханмурад только растравил мою рану. Здешние парни всегда с насмешкой говорили о купцах: "с яиц шерсть стригут!", говорили они, "тени своей боятся", "сидят, весы стерегут", и еще по-всякому. И я тоже приучался презирать торгашей, "стерегущих свои весы". Конечно, папа не из тех, кто "стережет свои весы", у него большой магазин, он "негоциант", как называл его один армянский купец, но не буду же я объяснять это каждому. Для здешних парней мой отец все равно, что пузатый лавочник Мешади Алибала.

- Ничего, - сказала бабушка Сакина, ласково поглаживая меня. - Наш мальчик, наш красавчик в дедушку своего пойдет, в Байрама. Будет, как дядя Нури! Стрелять научится! Скакать на лихих конях! Не пойдет он в хвостатых суннитов!

- А что, сунниты стрелять не могут? - окрысился я на бабушку Сакину. Вон дедушка Эфенди, когда к нам приезжал, с ружьем был! Умываться и то его с собой брал.

Бабушка Сакина расхохоталась, а Ханмурад сказал, улыбнувшись:

- Бабушка твоя шутит. Среди суннитов тоже хватает храбрецов.

- Так-то оно так, - усмехнулась бабушка Сакина, - одна беда хвостатые они, как козлы. Потому и упрямые.

- Неправда это! - чуть не плача выкрикнул я. - Нету у них никаких хвостов!

- А ты по себе не суди, - почти серьезно возразила бабушка Сакина. - У тебя потому и нет хвоста, что мать шиитка.

Я хотел возразить, но тут послышался шум, крики и отчаянный вопль какой-то женщины:

- Наши отары! Сельбасарцы отары угоняют!...

Бабушка Сакина с неожиданным для ее лет проворством вскочила с места и выбежала наружу. Я бросился за ней. По ту сторону Ослиного родника на пологом склоне несколько вооруженных всадников, отрезав часть отары, гнали ее перед лошадьми.

- Эй, вы, трусы! - грубым, как у мужчины, голосом закричала бабушка Сакина, и голос ее эхом раскатился по ущелью. - Знаете, что мужчин нет, у баб решили овец отбить?!. За каждую по десятку вернете!...

Ни дяди Нури, ни других парней сейчас не было, все уехали на свадьбу. Этим и воспользовались сельбасарцы.

Ханмурад набросил на плечи чоху, вышел, посмотрел на угонявших отару всадников, быстро пошел в кибитку, на ходу вдевая руки в рукава, схватил винтовку, патронташ и побежал к скале. Прозвучал выстрел, всадники обернулись.

- Эй вы, бросьте отару! - крикнул им Ханмурад. - Совесть надо иметь!

В ответ просвистели две пули.

- Спрячься! Спрячься между камней! - крикнула мне мама, выбегая из кибитки. - Убьют!

Я добежал до ложбинки, проходившей по краю стойбища, лег там и, высунув голову, наблюдал за происходящим. Ребятишек в ложбину набилось полно.

Ханмурад выстрелил. Трое всадников, обернувшись, открыли огонь по Ханмураду.

- Эй, ребята! - крикнул гачак. - Я кровь не хочу проливать, убирайтесь подобру-поздорову!

Всадники не оборачивались. Ханмурад выстрелил, один из чужаков упал с коня, но тут же взобрался в седло - потом выяснилось, что Ханмурад прострелил ему руку. Ханмурад снова выстрелил, другой всадник упал вместе с конем. Он тоже сразу вскочил, но конь остался лежать.

- Бросьте отару! Жизни лишитесь из-за баранов! Гачак Хан мурад мимо цели не мажет!...

- Ханмурад! - закричал одни из всадников, поворачивая вздыбившегося под ним коня. - Не стреляй! Да будут жертвой тебе эти овцы! Пуля Гусейна тоже не вылетит зря из дула!... Мы не знали, что ты на эйлаге.

Человек, оставшийся пешим, вскочил на круп к другому коню и все трое исчезли за горой.

Ханмурад вернулся в кибитку и лег.

- Ханмурад! Они струсили? - спросил я.

- Нет, братик, - Ханмурад положил руки под голову. - Ихний Гусейн парень не из пугливых. Просто увидел, место у меня удобное, по одному могу перебить. Они же открыты были... - Он подумал немного и, помолчав, добавил тихо, словно себе самому: - А может, решил не связываться со мной...

... Вечером, когда наши вернулись со свадьбы, голос бабушки Сакины гремел вовсю.

- Узнали подлецы, что мужчин нет!... Да если у вас есть честь, неужели потерпите!... Чтобы паршивые сельбасарцы средь бела дня напали на стоянку Кербалаи Ибихана!...

- Не расстраивайся, мама, - спокойно сказал дядя Айваз.

- Не расстраивайся! Он их, подлецов, должен был перебить!

- Ушли с пустыми руками, а это для лих позор, - успокаивал мать дядя Анваз. - Кровь проливать не хотел из-за баранов.

Я направился к парням. Собравшись па плоской скале, они горячо обсуждали что-то, и дядя Нури тут же прогнал меня.

- Не обижайся! - Ахмедали приветливо кивнул мне. - Тут у нас взрослые разговоры.

Немного погодя он сам подозвал меня, но, обиженный, я отвернулся. Я убежал за скалы.

Спустился туман, такой густой, что ничего вокруг не стало видно. Я сидел за скалой и мне казалось, что я совсем один со своей обидой, а все они, и дядя Нури, и парни, и Ханмурад - в каком-то другом далеком чужом мире. Мне всегда становилось одиноко и тоскливо на душе, - когда люди рядом оживленно болтали, не замечая, что я тут, рядом. Порой мне казалось, что даже мама ничего не знает обо мне: я, конечно, не мог бы объяснить, в чем это ее незнание, я только понимал, что оно виной моей грусти и одиночеству. В такие минуты с особой остротой ощущая свою обособленность, я острей переживал и другие огорчения: и то, - что отец не умел стрелять, как гачак Ханмурад или дядя Нури, что он купец, "стороживший свои весы", что тут, на эйлаге, не любят мою бабушку Фатьму, что у Караджи искалечены, пальцы и такой длинный кривой нос и глаза-дырочки, и что он никому, никому не нужен..... А мамины с папой ссоры!... Они становились все чаще, возникали по всяким пустякам и доставляли мне столько огорчений! И желтые цветы. От них тоже становилось грустно и хотелось плакать. Я очень любил розы, но никогда даже близко не подходил к желтым розам, посаженным отцом в нашем саду.

Меня нашел Караджа.

- Знаешь что, - шепнул мне он, - сегодня наши нападут на Сельбасар!

- Откуда знаешь?

- Твои дядя говорил. Я внизу стоял, слышал... Только смотри - никому!

Я никому не сказал. Увидеть бы, как они отправятся в набег!...

В полдень приехали товарищи Ханмурада. Один из них побрил его. Ханмурад умылся, причесался. Обул сапоги, надел серебристый атласный архалук, вишневого цвета чоху, пристегнул патронташ, повесил сбоку маузер. Бледное его лицо было красиво, как прежде.

Попрощавшись со всеми, он протянул руку мне и улыбнулся:

- Может, когда ты украдешь невесту, дядя Ханмурад со своим отрядом тоже выедет тебе навстречу.

Мама рассмеялась. Даже папа улыбнулся.

Гачаки вскочили на коней и ускакали. Я смотрел, как они поднялись по склону, вытянувшись цепочкой, ступили на узкую тропу и, один за другим сворачивая за гору, скрылись из глаз. Они будто растворились в голубом пространстве.

Сразу стало как-то грустно.

- Мама! Куда они теперь поехали? - Я посмотрел в ту сторону, где скрылись гамаки.

- Куда, куда!... - вместо мамы ответил папа. - Грабить да разбойничать!

Столько нескрываемой злобы было в отцовском голосе, что я осмелился возразить:

- Дядя Ханмурад не разбойник. Он бедных не трогает... Он маме кольцо подарил!

- Наслушался!... - презрительно бросил папа.

- Но он же прав... - поддержала меня мама. И улыбнулась.

Я побрел к огромным округлым камням, чтоб наедине обдумать услышанное. "Когда папа увез маму, обрученную невесту другого человека, гачак Ханмурад мог запросто ограбить их, забрать у фаэтонщика лошадей, оставить их в пустынном ущелье без воды, без еды, а мог бы и разозлиться на папу за то, что украл обрученную девушку, и убить его. Он не сделал им ничего плохого, да еще кольцо подарил. Почему же папа так зол па него? А Ахмедали и Гаджи, и остальные парни все его обожают. И маме Ханмурад нравится..."

Как наши уходили в набег, я, конечно, не видел. Но утром в селении царило оживление. Ахмедали и Гаджи, сидя перед кибитками, чистили ружья. Посмеиваясь, перешептывались молодухи. Одна только бабушка Фатьма, в одиночестве сидя позади кибитки, сердито разговаривала сама с собой, как всегда уставившись в одну точку. Любопытствуя, на что сердится бабушка, я встал неподалеку и, вертя по-чабански вокруг себя палку, сделал вид, будто занят только игрой.

- Хорошо, жив остался... Собрал головорезов, да чужое се пение обстреливать!... Скотину чужую забирать!... А нет того, чтоб подумать, а если, не приведи бог, в тебя пуля угодит!... Они что ж теперь, стерпят что ли?... Явятся ночью да и перебьют всех вас!... Учили, учили парня, даже урусский язык знает, а вот под дался на уловку проклятого Айваза!... Мало ему забирать все, что отец твой добудет, и тебя вокруг пальца обвел... Иди в набег, добывай ему коней да овец, он и их прикарманит...

А дядя Нури тем временем оживленно беседовал о чем-то с парнями.

- Ох, и будет сегодня ночью пальба! - с таинственным видом сообщил мне, Караджа.

- Какая пальба? - спросил я.

Он искоса посмотрел на меня.

- Что ж, думаешь, они дураки, сельбасарцы, добро свое отдавать? Наши столько у них скотины угнали!...

- А где ж она?

- Не знаю. Может, поделили...

Но несколько дней и ночей все было тихо. Караджа объяснил мне, что дядя Айваз держит парней настороже - сельбасарцы хитрят, выжидают...

Но сам дядя Айваз вел себя так, будто понятия не имеет ни о каких таких делах. Доставал табачок из табакерки с джейраном, скручивал цигарку и, сидя перед кибиткой,'. беседовал со стариками о вещах, никак не относящихся к ночному набегу. Сокрушался по поводу грабежей и налетов, участившихся там, в долине, и то и дело повторял значительно:

- Честность - первое дело! Дороже честности ничего нет!

Как-то раз, не выдержав, я при всех спросил дядю Айваза:

- Говорите - честность, а сами угнали у сельбасарцев скот?...

Дядя Айваз не рассердился, усмехнулся только:

- Ты же знаешь, они первые напали. Улучили удобную ми кутку...

- Значит, в воровстве тоже "око за око"?

- Вот он, современный ребенок! - Дядя Айваз с усмешкой кивнул на меня. И произнес торжественно: - Пророком изречено: "око за око"!

- А может, он про добро говорил, пророк?

- Нет, милый, - дядя Айваз с важностью покачал головой. - Если тем, кто ударил нас по щеке, мы будем подставлять другую щеку, они нашу землю в мешках перевезут! Против рогатого быка выставляй рогатого!

Я посмотрел на дедушку Мохнета. Тот молчал, но, похоже, был согласен с дядей Айвазом. Я запутался окончательно. Не мог я понять, где правда, где ложь... И не стал думать. Увидел Караджу, побежал к нему.

- Давай в салки играть! - сказал я.

Он не ответил, молча продолжая собирать и есть щавель.

- Давай играть! - повторил я.

- Не буду! - коротко ответил он, сердито стряхивая землю с пучка щавеля.

Меня он не угостил, хотя знал, что мне нравится эта кисленькая травка; это потому, что вчера, увидев, что мы с Караджой собираем и едим щавель, папа накричал на него: "Не учи ребенка всякую дрянь есть!".

Папа сердился, папа был очень недоволен, что дядя Нури возглавляет парней, по ночам расставляет охрану. Мне кажется, папа вообще жалел, что мы приехали сюда, в. горы. А мама наоборот. Маме все это было по душе, ей правилась тревожно-приподнятая атмосфера перестрелок, налетов, опасностей... Она могла без конца слушать рассказы о ночном набеге на сельбасарцев.

Дядя Айваз не ошибся, в одну из темных дождливых ночей сельбасарцы обстреляли селение. Но наши были настороже, дозоры расставлены, и сельбасарцы не только не смогли увести скотину, но и пули их никого не задели.

Папа в ту неспокойную ночь не был вместе с мужчинами, сидел с нами в кибитке, и наутро я не знал, куда деваться от стыда. Я чувствовал, что все эти угоны, налеты, перестрелки - недоброе, нехорошее дело, и все-таки мне было стыдно за папу, особенно когда дядя Нури, Гаджи или Ахмедали с, горящими глазами рассказывали о ночных событиях, и все, абсолютно все жители селения ликовали от сознания того, что сельбасарцы снова ушли с пустыми руками.

А папа с мамой все чаще ссорились. Они теперь вообще почти не разговаривали между собой. И я не мог понять, почему.

ПРИЕЗД ДЕДУШКИ БАЙРАМА.

ИСТОРИЯ КЫЗЪЕТЕР

Утром нежданно-негаданно в сопровождении своего Кызыл-башоглы приехал дедушка Байрам. Дедушка восседал на гнедом жеребце, известном на всю округу. За поясом у него был наган, на ногах изящные хромовые сапоги. Дедушка всегда хорошо одевался, и папаха его с широким верхом была из самого дорогого каракуля.

Слезши с. копя, дедушка поцеловал меня, и запах табака от его русых усов был родным и приятным. Он взял на руки Махтаб, тоже поцеловал. Расспросил маму, с папой, как дела, как здоровье. Но ни с бабушкой Фатьмой, ни с дядей Нури дедушка Байрам не поздоровался. Даже слова им не сказал...

Прибытие дедушки было как праздник, вокруг него сразу же собрались мужчины. Пожилые женщины тоже явились, чтоб поздороваться с дедушкой. Байрамом.

Дядя Айваз тотчас велел зарезать барана. На перевернутом садже поджарили кусочки мяса - любимое блюдо кочевников.

Поев вместе с дедушкой и выпив с ним чаю, аксакалы стали задавать ему множество вопросов о том, как идут дела там, в долине. Потом разговор зашел о сельбасарцах, и бабушка Сакина тотчас же обрушила на них весь свой гнев.

- Мерзавцы! Выродки! Сукины дети!... Выждали, когда мужиков нет, и напали! Хорошо, Ханмурад тут оказался. Отогнал, хоть и больной был - сразу за винтовку!... Один разогнал всех, как свору собак!

-Так-то оно так, мама, - заметил дедушка Байрам, - но ведь и род Кербалаи Ибихана не больно спокойно себя ведет.

- Ну уж на детей да на женщин никто из нашего рода не нападал! - с гордостью заявила бабушка. Сакина, и я видел, что все сидящие здесь полностью с ней согласны. Я нарочно посмотрел на старого Мохнета. Да, - он был согласен.

И тут в разговор вступил Ахмедали.

- Дядя! - сказал он с искренним отчаянием. - Перед тобой у нас шея с волосок. Твоя власть лад нами. Любого убей, слова поперек не скажем, но ведь за кого ж они нас принимают, подлецы? Средь бела дня, на глазах наших женщин и детей скотину угонять?! Как жить после такого?! У нас что - не папахи на головах?!

Дедушка несколько смягчился.

- Сельбасарцы глупость затеяли, слава, богу, Ханмурад отогнал их, сберег, скотину, чего ж драку затевать?

- Хадмурад не нашего рода. Он не из Курдобы, - не глядя на дедушку ответил Ахмедали.

- Ну и что! - вдруг вскипел дедушка. - Не из Курдобы!... Скотина ваша при вас и ладно! На том берегу Аракса шах наших людей истребляет, - тут только-только царя сбросили, - творится бог знает что, а мы будем, изничтожать друг друга!.. До каких пор?! За ум пора браться.

Наступило молчание.

- Соберете скотину, сколько угнали у сельбасарцев, приставите чабана и чтоб завтра же отогнать в Сельбасар.

- Твоя воля, - почтительно произнес Мустафаоглы. - Приказываешь отдать отдадим.

Все молчали. И в полном, молчании бабушка Сакина сказала вполголоса:

- Сидели бы тихо, никто б их не тронул. На Курдобу полезли!... Кто Курдобу тронет, тех матери оплакивать будут!

Когда люди разошлись, дедушка позвал в кибитку бабушку Фатьму.

- Скажешь своему сыну, чтоб убирался прочь! Чтоб на глаза мне не попадался!

Бабушка Фатьма долго молчала. И то, что она сказала потом, поразило меня смелостью:

- Сына гонишь, а брату словечка не скажешь? Нури что?

Ребенок. Зачем Айваз сбивал парней с толку, зачем посылал в набег? Не подумал, у Байрама единственный сын, зеница ока, не дай бог что случится? А может, ему это на руку?

- Хватит болтать! - Дедушка был сильно рассержен. - Я сказал: передай сыну, чтоб убирался!

Дедушку Байрама я очень любил, и все-таки сейчас я был на стороне бабушки. Ведь она такая одинокая, ее никто здесь не любит, а дедушка Байрам еще ругает ее!... Мне казалось сейчас, что и мама моя не любит бабушку Фатьму.

Нарядный, стройный, с двумя патронташами и наганом за поясом, дядя Нури легким шагом подошел к коню, закинул повод назад и, нарочно не коснувшись ногой стремени, взлетел в седло. Ахмедали и Гаджи, вооруженные, с патронташами, тоже вскочили на коней. Бабушка Фатьма с ковшом воды стояла у кибитки, с мольбой глядя на сына, но тот даже не обернулся к ней,

- Пусть парни проводят тебя до самого Карабулака, - сказала мама.

Дядя Нури презрительно усмехнулся, ничего не ответил и, не простившись ни с кем, тронул коня. Конь сразу сорвался с места. Бабушка Фатьма, бормоча молитву, плеснула вслед воды. Провожавшие разошлись, а бабушка Фатьма все стояла и смотрела вслед удалявшимся всадникам. Когда все трое скрылись за горой, она, ничего не видя перед собой, как слепая, пошла в кибитку. А дедушка Байрам, накинув на плечи бурку, отправился прогуляться по тропке. Я не любил дядю Нури, он или не замечал меня, или был со мной груб, но то, как дедушка прогнал его, даже мне было неприятно. Я как бы разделял горе бабушки. И еще горше мне было оттого, что дядя Нури даже не взглянул на свою мать, коня пустил с места бойко, весело, будто на скачках...

Не в силах сдержаться, я убежал за камни и там заплакал. Тучи, с вечера плотно покрывавшие небо, разошлись, солнце сияло, заливая щедрым светом цветущие луга, покрытые мхом скалы, коней, свободно пасущихся внизу в долине, отары, кучками рассеянные по склонам... Во впадинах камней зеркально блестели лужицы, оставленные вчерашним дождем. Вытирая слезы рукавом пиджака, я смотрел на глубокое, лазурное, как озеро, небо и видел бабушку Фатьму, исступленно молящую аллаха уберечь ее бесценного сына от пули кровника или бандита, и думал о том, где он сейчас, аллах? Слышит ли он молитву бабушки? И выполнит ли ее? Исполненный любви к аллаху, я так жалобно взирал на голубое небо, что если бы аллах мог заметить мои взгляд, он безусловно, внял бы мольбе бабушки Фатьмы и выполнил все, о чем она просила...

Обретя надежду, я несколько утешился, "оседлал" один из теплых, нагретых солнцем камней - "верблюдов". Караджа, увидел меня, положил возле кибитки кизяк, который собирал на пастбище, и подошел.

- Садись на верблюда! - пригласил я Караджу.

Он удивленно взглянул на меня.

- Садись! Видишь, их сколько!... Целый караван. Мы едем в Нахичевань за солью! - И я, как настоящий погонщик верблюдов, громко выкрикнул: "Хей! Хей!..."

Караджа.посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбался он очень редко.

- Ну не хочешь садиться, будь погонщиком! Иди к переднему, держи за повод!

Но Караджа только ухмылялся.

Наконец, "верблюды" надоели мне, я подошел к Карадже и позвал его смотреть силки для куропаток. Силки, установленные на противоположном склоне горы, были пусты, хотя хлебные крошки исчезли.:

- Хитры стали здешние куропатки, - Караджа покачал головой и стал снимать силки. - Пойдем попробуем на том склоне. Там их вроде побольше толчется.

По извилистой тропке мы бегом стали подниматься в гору, н вдруг Караджи остановился. Догнав его, я увидел, что в ложбине меж больших камней сидят его мать Кызъетер и чабан Махмуд. Караджа молча повернулся и пошел обратно, он чуть побледнел, и лицо у него было растерянное, жалкое...

- Ты что, Караджа? Чего мы обратно пошли?

Он не ответил.

Я обернулся и взглянул: мать Караджи, смеясь, говорила что-то Махмуду, разговор у них был веселый. Но я ни разу не замечал, чтоб этот румяный рослый молодой чабан вот так весело разговаривал с Караджой. С Караджой никто не разговаривал. Кулу, его старший брат, с рассветом угонял отару на пастбище и возвращался затемно. А если отару отгоняли, далеко, Кулу не приходил и ночевать, а спал, там же, при овцах, завернувшись в тулуп.

Старшая сестра Караджи Фируза день и ночь работала у дяди Айваза, сбивала масло, готовила похлебку для собак, по нескольку раз в день приносила с родника воду в большом медном кувшине. Но тяжелая работа не сделала Фирузу ни уродливой, ни грустной. Щеки у нее всегда алели, как маков цвет, и красотой она пошла в свою мать. Направляясь к родинку, Фируза весело перешучивалась с подругами, они, хохоча, сбегали вниз с горы. Но с Караджой и Фируза никогда не шутила.

- И чего мы вернулись? - снова спросил я Караджу.

Он опять промолчал. И тут я подумал, что Караджа уже который раз делает мне пращу, а я все теряю и теряю их. На воротнике моей курточки приколота была маленькая серебряная звездочка, мне подарила ее одна из маминых подруг, я заметил, что Караджа поглядывает на эту звездочку. Я снял звездочку и приколол к воротнику его старой рубахи.

- Чего это ты? - удивлённо спросил мальчик.

- Дарю! - с гордостью, сказал я.

- Правда? - Глаза, похожие на дырочки от гвоздей, радостно блеснули.

Я молча кивнул.

Караджа помолчал, подумал, достал из кармана свою великолепную пращу и протянул мне.

Праща была хороша, и хотя я считал какую бы то ни было мену делом недостойным, Карадже недолго пришлось уговаривать меня - пращу я взял. Уже у самых кибиток мы встретили дедушку Байрама, он не спеша спускался с горы. В бурке, накинутой на плечи, он казался еще красивее: седеющие русые усы, яркие карие глаза, рослый, статный...

- Тебе не холодно? - спросил он меня.

- Нет, - сказал я.

Караджа был одет гораздо легче меня, и чарыки его, и портянки были насквозь мокры, но дедушка не спросил, озяб он или нет. Он только улыбнулся Карадже.

Смотри, что он мне подарил! - я показал дедушке нарядную пеструю/пращу.

- О-о! - протянул он восхищенно. - А ты чем его отдарил?

- А я ему - звездочку! - я показывал на ворот его куртки. - Караджа мне куропатку поймает!

- Хорошо, - дедушка снова улыбнулся. - Караджа добрый мальчик. - И немного погодя спросил: - А что, дядя Айваз дает вам что-нибудь из еды?

- Дает... - не глядя па дедушку, буркнул Караджа.

- Дедушка! - я умоляюще посмотрел на дедушку Байрама. - Они очень бедные! Даже обед не готовят!

- Ничего... - Дедушка глубоко вздохнул. - Вот Караджа вырастет, станет настоящим работником, и наладятся их дела...

Мне показалось, что Караджа обрадовался дедушкиным словам.

- На! - Дедушка Байрам достал из кармана несколько бумажек. - Скажи матери, пусть купит что-нибудь на базаре.

- Дедушка! - воскликнул я. - Пусть купит ему новую рубаху!

- Здесь хватит и на рубаху, - дедушка Байрам усмехнулся.

- Ну а вдруг не хватит? Дай еще!

Дедушка достал еще бумажку.

Дедушка Байрам был единственным человеком, при котором я позволял себе упрямиться и даже капризничать. Мог бы я попросить денег у папы? Никогда! Даже и в голову не пришло бы. Он, может, и не стал бы ругать меня, но я постоянно ощущал разделявшую нас немую стену отчуждения.