Не про заек - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Галина Хериссон (Начало книги) #1

Галина Хериссон

Не про заек Роман

2020

УДК 821.161.1

ББК 84(2=411.2)6

Х39

Не про заек/Галина Хериссон; Москва: Издательство ПЛАНЖ, 2020 – 224 с.

ISBN 978-5-6040912-3-4

Роман «Не про заек» — это книга для тех, кто хочет уехать. Тонкая, честная история эмиграции и поисков себя, которая начинается столь всем знакомой среднерусской тоской, развивается на столь незнакомой Рю де ля Помп, и завершается хорошо, хотя иногда это неочевидно.

УДК 821.161.1

ББК 84(2=411.2)6

Х39

ISBN 978-5-6040912-3-4

«Нелегко продолжать, я погружаюсь

в воспоминания, и в то же время мне хочется от

них уйти, я записываю их так, будто заклинаю себя от них (но тогда придётся собрать их все

до единого, вот в чем все дело). Нелегко начать

рассказ из ничего, из тумана, из разрозненных

во времени моментов. Не помню, каким образом

мне удалось вспомнить этот разговор. Но всё

было именно так, я записываю, слыша этот

диалог, а может, я его выдумываю, а потом

копирую, или копирую, выдумывая. Надо бы

поинтересоваться, может, как раз это и есть

литература».

Хулио Кортасар

«Рассказ из дневниковых записей»

Оглавление

Часть первая. Встречи. ......................................5

Часть вторая. Письма. ................................... 117

К читателю

Это не про заек... Я художник, а не прозаик!

Эта песня для тех заик,

Что читают вдумчиво и сурово,

Теребя по-собачьи слово,

Словно тапок,

И каждый миг

Раз — с десяток лет пролетит.

Я пишу, путешествую снова...

Галина Хериссон

Часть первая. Встречи.

Парк Монсо

Я не знаю, почему начала общаться с ней. Хотелось поддержать. Встретились мы лет десять или больше назад, в самом начале её приезда во Францию и моего надвигающегося отъезда в Азию. У меня тогда было много дел в Париже, в семнадцатом округе. После Сорбонны я любила погулять в парке Монсо. Ресторанчики вокруг были неплохи, но иногда я просто брала сэндвич и перекусывала на травке. Тут, в Монсо, знаете, такие газоны, огромные деревья... У меня была тогда короткая стрижка и вера в будущее. Собака и желание новизны.

Встретились мы с Лизой в том самом парке Монсо, практически на газоне. Она пыталась активно практиковать свой французский, свежезаученные фразы. Я курила тогда, а Лиза просто попросила сигаретку. Я расслышала знакомый акцент, такой же был у бабушки со стороны отца. Разговорились, но больше на английском. Французский её был пока очень скромен.

Я дала ей свой тогдашний номер, но мы редко встречались. Во-первых, я была ужасно занята и сама ей не звонила. А у Лизы сначала вообще не было телефона, 6

НЕ ПРО ЗАЕК

потом появился, но на нём не было «кредита». Потом этот мой номер пропал — в Азии я сменила оператора. Мы виделись с ней редко, пару раз на её скромных выставках. Я купила две её небольшие работы...

Хорошо, что обменялись мэйлом. Поначалу, когда мы виделись раза три-четыре, она рассказывала мне, что и как. Ну а впоследствии уже писала какое-то время. То есть скорее писала она себе. Присылала отрывки, зарисовки. Книжку мечтала написать... В общем, я как-то совершенно потеряла её из виду. А тут — мессàж.

Я не чувствовала, что чем-то Лизе обязана, что было в моих силах — сделала. Да и чем бы я могла ей помочь? Принято считать, что «русские эмигранты» как-то помогают друг другу. Но какая же я русская, седьмая вода на киселе... Да и мой отец, несмотря на своих русских родителей, уже давно офранцузился, ему было плевать... Впрочем, стоп, я не об этом! Читайте сами.

* * *

«Страны, города, поезда, автостоянки, дороги, бензоколонки, дамы, господа, шофёры, растаманы, скептики, лыжники, португальские строители, польские шлюхи (pardon), злые молочники, добрые функционеры, бывшие советские рабочие, настоящие европейские домохозяйки, жареная картошка, холодные сосиски, сдвинутые для ночлега стулья в затерянном немецком кафе. И всё это — за тысячи километров от предполагаемого дома. От небольшого кружочка на земном шаре... Где я? Так ли уж важно. Ведь уносит не только за тыщи километров, но и на годы назад, на недели вперёд, в прошлую пятницу, в позапрошлый Новый год и в будущий день рождения. В задорные клубы, за барные стойки, на парижские крыши, в долины Луары, за Уральские горы...

Галина Хериссон

В общем — писать! Не беспокойтесь, ma chère Galina, постараюсь взять себя в руки. Хотя вам не обязательно оставаться в вашем удобном кресле, или на кухонном табурете, или в уборной, чтобы закончить это странное чтение, эту писанину, которая рискует попасть в тот самый горшок в последнем из предполагаемых мною ваших расположений. Да и не нужно мне ваше расположение. Бросьте всё это в камин (если, конечно, он у вас есть)! Вы и сами великие фантазёры и путешественники... Впрочем, есть надежда на наиболее любопытных, либо терпеливых, либо необъективных (уж очень надеюсь на необъективных), кто возьмётся прочесть до конца...

Чтиво. О, это — не книга, нет, не берусь назвать это — книгой. Примите лишь во внимание моё ино-странное пре-бывание: волей-неволей сыграешь в слова. Словом, решайте сам, с чего начать, главы уже не имеют значения — выбирайте любую!

Так вот, о туалетных фантазиях... Бывают ещё и ванные фантазии, и вы не станете этого отрицать. Нет ничего лучше этих гигиенических упражнений. Для извержения того, что должно быть извергнуто: из мочевого пузыря, пор кожи, фибр души, серых клеток мозга и глубин сердца.

Ванна наполняется, и уже пятки опущены в горячую воду. И пузырьки воздуха подымаются вдоль хребта и щекочут. Вода течёт и пенится, омывая засохшее и растрёпанное тело, которое опускается на дно, самое дно. И вода заполняет вас и выпивает вас до самого дна. До самого дна вашего существа. И вас уже нет почти.

Пена. Сгустки образуют материки, которые расплываются в океане Вас, как им только заблагорассудится. Внизу кто-то играет вальс. И

НЕ ПРО ЗАЕК

неважно, что это только урок пианино по средам, ведь для вас теперь — это музыка Вселенной. А Ваше Тело — само материк, который разверзается, и океан омывает вас внутри и снаружи, выталкивая всё, что есть в вас вредного. И всё обращается в Свет и в Тьму.

Здесь вспомнится всё. Даже общественная баня в России ранних восьмидесятых. Вспомнятся деревянные скамейки и цинковые тазы, в которых доводилось вам сидеть, погружённым в горячую воду до пупа по соседству с братом. И теперь, спустя четверть века, лёжа в ванной, вытягивая носочки как балерина (вы не пробовали? Все движения удаются легко в этом розово-душистом озере!), в этом волшебном чреве, из которого вы родитесь, когда вам этого захочется...

О шанс! О удача, если во французском доме окажется ванная. Мне несказанно повезло! Европейцы экономят воду и, безусловно, правы. Но я готова отдать в жертву десятки и сотни литров воды, чтобы писàть и писать и извергать всё, что было emprisoné1 за решёткой рёбер, за перегородками глазниц...»

Цветочки

«Я всегда была романтической дурой. И делить мне эту романтическую дурь было не с кем. Поэтому во Францию я поехала одна...

Осень началась как-то очень нежно и незаметно. Осень, тот сентябрь в Париже. Я просто посмотрела на часы, а там — осень... На два часа позже, чем в Москве. Нет, здесь лето на два часа длиннее. Оно было невероятно быстрым, это лето. Но началось оно словно в прошлой жизни. Пусть Париж мне подарит

1 Посажено в тюрьму

Галина Хериссон

ещё два часа, я не против.

Дыхание улиц, дыхание Христо. Я слышу, как меняется рекламная картинка на уличном баннере, похоже на монотонный храп. Забавно... Хсс, хсс... (сентябрь 2005, рю де ля Помп)»

* * *

На следующий день:

«Я стала забывать русский язык. Пусть это будет в пользу французского. Говорю теперь на странной смеси англо-русского, стараясь добавлять всё больше французских словечек. Прежде думалось, что будет легче с языком... Нет, с английским все ОК, лучше, чем прежде, а вот с французским... У меня теперь странные взаимоотношения с французским, с французами и с Францией. Впрочем, все по порядку.

Да, забыла вам представить моего друга. Это — Христо, но он сейчас на работе. Он придёт вечером, принеся на себе пыль Парижа, ржавчину с лодки и кучу еды... Bon2.»

* * *

Всё началось в тот вечер с Les Hurlements d’Leo. Как перевести это? «Рычание льва»? «Вопли Лео»? Тогда её это мало заботило. Был конец января, Питер, «Бартанга», как обычно. Она зашла туда поесть, поболтать. Была не в лучшем расположении духа. Ребята вытащили на концерт французов Les Hurlements d’Leo. Было весело. Потом был коньяк на морозных питерских улицах. Ночь. Клуб «Молоко». Ничего особенного.

Потом она вспомнила, что слышала эту французскую группу раньше...

2 Хорошо

НЕ ПРО ЗАЕК

Один друг, Алекс, все уши прожужжал про то, как здорово можно поехать «стопом» в Европу. Что у него куча знакомых, которые там вовсю катаются. Что сам он, Алекс, собирается. Но Лизу отчего-то не позвал. Наверное, потому что любовь прошла...

Зимняя полудепрессия. Книжки, сны, ожидания.

* * *

Как-то шла по Рубинштейна и неожиданно решила свернуть к цветочному магазинчику напротив «Тётушки Молли». Знаете, там ещё такой огромный тюльпан на кронштейне?

«Цветочки». Её взяли на работу. Чистить розы, делать букеты... Букеты, цветочный дизайн, оформления.

В апреле оформляли презентацию одного журнала в ресторане. Красные цветы на белом. Антуриумы, анемоны, гвоздики. И много маленьких розочек в шляпке-колоколе, самодельной сумочке из проволоки, браслетах и на бархатно атласном чёрно-красном платье, взятом, разумеется, напрокат. Лиза тогда красила волосы в чёрный цвет и носила каре с короткой чёлкой.

Лиза блистала. Она была звездой. Звездой a la décadence. Джаз, фальшивые улыбки, сигареты в мундштуках, закуски a la russe и много водки.

Фотографы предлагали ей работу. А она была в роли, улыбалась направо и налево, не забывая раздавать визитки, угощаться и элегантно курить. Когда она покидала это заведение с большим красным цветком в руке, секьюрити сказали, что она — лучшая.

Она вышла на канал Грибоедова одна, весёлая, немного пьяная, глупо улыбаясь и разбрасывая оставшиеся визитки салона «Цветочки». Это было начало.

Галина Хериссон

Начало чего? Ей хотелось говорить со всеми. С прохожими, с мостами, с улицами. Она еле сдерживалась...

К счастью, сумасшедшей с огромным красным цветком в руках, шедшей среди ночи по Невскому, встретился старый приятель. Они не виделись, наверное, со школы, но теперь поболтали и только. Так всегда бывает:

— Надо бы встретиться, звони.

— Да, конечно. Счастливо.

Больше они не виделись...

Она шла в сторону клуба «Дача». Там всегда есть чем поживиться. Там было шумно и жарко, как в бане. Пятница. Куча знакомых. Кресла на улице, блеск стаканов и улыбок в многочисленных группках людей, говорящих на всевозможных языках. Говорящих о чём угодно. Говорящих по телефонам последних моделей. Glamour.

Кто-то позвонил. Приглашали на другую вечеринку. Она ушла, решив вернуться непременно в другой день. Да, конечно. В воскресенье. Прекрасно. Слишком хороша сегодня в этом платье. Съедят...

Из полей к Экзюпери

Непонятно, где конец, а где — средина. Иду по полю в темноте. Бегу.

Всё перемешалось. Листья с землёй, красное с белым. Где дом? Кто дома? Кто-нибудь ждёт? Я сделала пару тысяч километров. Я смогла! И почти без увечий. А тот тип — вечно увечный. Вечно увечные типы на машинах. Я плачу. Я оплакиваю их.

НЕ ПРО ЗАЕК

Жан! Жан, где ты? Прости меня! Кричу. Иду по полю, по грязи. Кругом кукуруза огромная. Где свет? Где дорога? Одни колдобины да пашни. Вот дом выскочил из темноты, а из него — белобрысая тётка с беременным пузом и немецким акцентом:

— Get out!

— Please, help me!

— Get out! I’ll call the police!

— Yes, that’s I need!3

Я не хочу, не могу здесь ждать! Прочь, прочь отсюда! Я выберусь на дорогу, к людям. Сквозь чужие вишни и яблони. Я уже почти здесь...

Вот уже и дорога за обочиной, и неважно, куда.

Я — посреди дороги, раскинув руки, неважно, в какую сторону, лишь бы остановились!

Женщина-блондинка тормозит.

— Do you speak English?

— Да, но у меня — дети.

— Пожалуйста, отвезите в Гренобль (хотя я даже не знаю точно, где я)!

— Садитесь. Что случилось?

— Не могу. Это ужасно! Мне плохо... Один человек...

— Успокойтесь. Я отвезу вас, но только до... Расскажете всё сами... Ведь у меня — дети! Я не могу остаться.

Не знаю, сколько времени мы ехали, наверное, недолго...

3 Убирайся! — Пожалуйста, помогите мне! — Убирайся, я в полицию позвоню! — Мне это и нужно!

Галина Хериссон

Оказались в аэропорту Сент-Экзюпери. Вот откуда всё время взлетали самолёты, пока он прижимал меня к земле...

Машина «вежливо» остановилась напротив дверей комиссариата.

— Идите! Bon courage. Расскажете всё сами. Им. У меня нет времени. У меня — дети!

Спасибо. Моральная оплеуха.

Одна идти не захотела. Туда? Зачем всё это? Мне надо домой! Мне надо... Хоть куда-нибудь. Мне нужно в Гренобль! Чем мне поможет полиция? Испортить мне каникулы?

Зашла в аэропорт, совсем маленький. Жёлтые пластиковые кресла. Люди с сумками дремлют до завтра. Который час? Вижу стоянку такси. Спрашиваю мужчину в белом. Он находит мне машину. Но говорит прежде:

— Это дорого, дождитесь утра, будет поезд до Гренобля.

— Нет, мне надо сейчас. Я не могу больше! Я хочу домой, к Жану...

* * *

С Жаном познакомились тогда, в «Даче». Мы стояли в очереди в туалет, он сказал, что саксофонист... Неплохо говорил по-русски. Шатались по ночному Питеру, по мостам.

La Lune, les pigeons, les crêpes4...

Накупил книжек русских.

— Давай я к тебе приеду, Жан! На каникулы, а?

4 Луна, голуби, блины

НЕ ПРО ЗАЕК

— Валяй.

До Франции далеко. Пять насыщенных месяцев: цветочки, поезда, дом-работа, словари французские, письма, краски, фрески, паспорта, очереди, звонки, посольства, банки, фальшивые бумажки, ложь. Потерянные рассказы, гроза, Москва, визы, звёзды...

Питерская

Тем последним питерским её летом всё было замечательно: Лиза писала фреску с пейзажем по ночам. Её закрывали снаружи, в офисе. Она пользовалась холодильником (еда, бренди) и писала до утра, просыпаясь на диване за полчаса до прихода служащих. Дремала где-нибудь до вечера — и снова в офис. Когда заказ подходил к концу — был день Бастилии, середина июля. Вот — Свобода! Пошла на пляж Петропавловки. Ночью уже почти всех пускали. Пары, пары, моряки в лодках. Один, не вспомнить, как звали, был симпатичный. Предлагали отвезти на нужный берег, но она осталась на полуострове — Спасибо, мне и здесь хорошо! — одна гуляла до рассвета. Пришлось ждать свода мостов в утренней прохладе среди припозднившихся единомышленников.

Что за чудо — небо розовое! Вот тогда была рада, очень рада! Пространство. Воздух свежий над рекой. Улицы пусты и чисты. Не впервой пешком до Техноложки...

Уж сколько было хожено: с Пяти углов на Староневский. Через Невский и Дворцовую на Петроградскую. С Петроградской через мосты к Пяти углам. С Владимирской по Литейному к Дворцу Юрьевской.

Галина Хериссон

* * *

Недалеко от Техноложки был её сквот — бывший театр «Перекрёсток». Там они жили несколько месяцев весьма пёстрой компанией, платя мзду бывшему директору театра. Тот, в свою очередь, платил мзду чиновникам, которые закрывали глаза на «непотребство». Художники, скульпторы, музыканты, да и просто иногда алкаши ошивались тут, общались, спали, пили, работали, творили и чудили. Зарабатывали в этих старинных помещениях с высокими потолками только рекламщики. Они печатали тут свои баннеры. Помимо высоких потолков и готических окон, от атмосферного театрального антуража тут был какой-то старый реквизит, облюбованный художниками: пыльные мятые костюмы бог знает каких персонажей, старый чёрный рояль и подвешенные к потолку плотными тросами качели, излюбленные всеми гостями сквота. То бишь мастерских. В этих мастерских Лиза и сотоварищи творили чудеса из гипса: делали слепки с собственных обнажённых тел, а однажды, на заказ того самого цветочного магазина, отлили пять дорических колонн для какого-то крутого приёма в Юсуповском дворце.

Работа была адская: днём — с цветами в бутике по десять часов, а ночью — с гипсом под руководством полусумасшедшего лепщика Димы. Почти и не заработали ничего: доставка тяжёлых мешков гипса стоила дороже самого гипса! И пойди объясни это скупердяям-флористам. И объясни — почему днём в магазине ты валишься с ног, зеваешь и то и дело отлучаешься в подсобку выпить кофе... Впрочем, не только из-за этих гипсовых «экспириенсов». Правду сказать, Лиза в тот период нередко зависала в незабвенном (не существующем ныне) клубе 16

НЕ ПРО ЗАЕК

«Молоко». И ночевала на чёрных кожаных диванах, припозднившись после очередного концерта, на который приглашалась по спискам со всей весёлой компанией «Бартанги»...

А с Петроградской один раз шла пешком. Ночью в начале марта, по мостам через Неву и вьюгу. Подхватила бронхит и кашляла месяц. Её задержали тогда вместе с непутёвым дружком Костиком за «отсутствие регистрации». Промурыжили пару часов в Петроградском отделении милиции и часа в три утра сказали:

— Вали в свой Мухосранск!

— Ребят! — взмолилась Лиза, — Ну давайте я хоть до первого троллейбуса посижу тут у вас?

Ответ буквально приводить не буду. Неприлично. Но отчим Костика, сильно недолюбливающий Лизу, сказал ментам по телефону:

— Этого малолетнего придурка подержите в обезьяннике до завтра, пусть ума наберётся. А красноволосая курица пусть валит...

* * *

На Пяти углах была её коммуналка с татуировщиками. Других весьма живописных соседей она описывать подробно не стала — совсем другая жизнь... А про татуировки: она рисовала их шариковой ручкой, иногда расцвечивая косметическими карандашами и закрепляя пудрой. Уж этого добра у неё было навалом. Она взяла с собой профессиональный набор из России, рассчитывая тут заработать макияжем и эфемерными татуировками — боди-артом... Как тогда, ещё в школе Сергея Балахнова (как раз на Литейном), где преподавала парикмахерам основы грима, попутно

Галина Хериссон

отдавая свою бесстрашную рыжую голову под любые покраски и самые дикие стрижки — идеальная модель! Её и постриг Паша — любимый парикмахер из этой школы, как раз перед отъездом. А Балахнов просил Лизу по блату нарисовать ему японского дракона. Денег, разумеется, за рисунок не предлагал, а взамен предлагал «услугу» — накатать на имя Лизы бумажку, мол, работает она в Школе Самого Сергея Балахнова преподавателем. Блеск. Лиза вежливо отказалась...

А во дворце Юрьевской был тогда Петербургский филиал Европейского Университета. Она таскалась туда пешком вольным слушателем на курсы по истории искусства и современной архитектуры. Корбюзье, Жан Нувэль, Заха Хадид... И не думала, что когда-нибудь увидит все эти красоты вживую.

* * *

Теперь с Питером было покончено, ну хотя б на время (так она тогда думала). Нужно только дождаться визы. В Москву, в Москву!

Было жарко. На формальности ушло немало денег и переживаний, но всё-таки — получила! Такую зелёную шенгенскую визу... Жила у друга на окраине с котом Борисом. Смотрела фильмы. Потом поехало: Киев, Львов. Красоты украинские её не задержали. Граница! Заграница!

Дорожная

Времени оставалось не так уж много, и виза жгла карман. Во Львове долго искала остановку маршрутки, которая едет до контрольно-пропускного пункта. Вернулась на вокзал за пять минут до отъезда. Как раз нужная маршрутка!

НЕ ПРО ЗАЕК

На польскую границу желали ехать самые разные пассажиры, лиц которых она не запомнила, только монашку-католичку в сером платке, едущую дальше, в Краков.

На границе — очередь. Торговцы с баулами в клетку. Народ в клетке. Их было несколько «туристов» — блондинка Магда в дредах и Юлек загорелый. «Отсеянные» от челноков, они довольно быстро прошли пограничный контроль (поляки возвращались домой, в Варшаву), не считая пристального разглядывания её выстраданной визы, которой, наконец, дали «добро» красной квадратной печатью.

Ça y est5!

В поезде на Варшаву разговорились. Магда пригласила к себе домой. Ужин, ванна (никак не могла спустить воду — ох уж эта европейская сантехника!) и добрая мама. Чёрный кот Мускат привезён с французских виноградников.

***

Всё начиналось замечательно. Днём она была на трассе.

Ну а вы что думали? Тех денег, заработанных пейзажами, едва бы хватило на самолёт. И изначально, ещё в апреле, план был таков: ехать стопом. Спутников не нашлось. Да и это был ЕЁ путь. Только её.

По виду Польша не сильно отличалась от дома. Дома, деревья, дороги. Наконец, остановился грузовик типа ЗИЛ. Усатый папаша за рулём сносно понимал по-русски. Повёз. Заговорил. Довольно быстро начался диалог не без грязных намёков. Остановились. Сошла. Грунтовая дорога уходила влево, а ей нужно было

5 Ну вот, сделано

Галина Хериссон

прямо. Как можно прямее.

Потом подсадила дама: седая, с короткой стрижкой и болью в голубых глазах. Она была на дешёвой легковушке и взяла попутчицу, желая поделиться. У неё недавно умер молодой сын. Пассажирка, возможно, была его возраста... Разговаривали на смеси польско-русского. Старое поколение понимает по-русски. При въезде в городок дорогу пересекала похоронная процессия. Всё было понятно без слов. С влажными глазами дама дала ей банку сардин в томате и ещё чего-то съестного. В бутылке воды развела витамин С со вкусом апельсина.

— Держи. Береги себя! — Милая женщина.

Так и повелось: добрый водитель перемежался злым. А как сказать иначе? Мало кто понимал маленькую девушку, одетую в цвета польского флага (мама Магды тогда пошутила), желавшую пересечь вот так три страны.

И всё же «новичку» везло. Пока не приходилось ждать более 15 минут.

Остановился фургон, везущий в Германию сливки. Нестарый плотный дядька был, в общем, не груб. Вечером на стоянке заправились, закусили салатом. Молочник сказал, что надо ложиться спать. Лиза, прельстившись постоянным попутчиком до Лейпцига, было согласилась. Но диван был тесный и ложиться ей совсем не хотелось. Она подумывала поискать новых попутчиков на площадке и сказала, мол, спасибо за всё... Молочник отреагировал:

— Ну конечно! Проехала добрую часть пути, отведала ужин, а теперь вот так — спасибо, до свидания?! Ложись!

Она, нахмурив брови, сидела калачиком на полу.

НЕ ПРО ЗАЕК

Наконец, решение было принято: вон из кабины, сейчас же. Теперь уж точно — прощайте!

Не теряя ни минуты (сумерки были густо-синими), она вышла к дороге.

В дорожных хлопковых брюках, красных, чтоб было видно издалека, и в простой белой блузке она никак не походила на девицу с тротуара. Смесь азарта и опасения, свободы и просьбы, куража и безвыходности положения заставляли её стоять на развилке. Там, посреди новой страны, чем дальше — тем незнакомее. Вчера уже так далеко, многое оставлено позади, и чем дальше на запад, тем больше манит красное солнце, но тут же, сменяясь тёмной пеленой, бросает вызов: «Что будет завтра?»

***

Завтра началось уже сейчас. Спать было некогда и негде. Чёрный мерседес она заметила ещё когда он проезжал в противоположную сторону, видимо, «пася» кого-то. Машина остановилась напротив и стекло опустилось. Цыган под сорок сказал:

— Привет! Я цыган. Вот, пасу своих девочек. Я — сутенёр.

Прямолинейный догадливый профессионал понял по её виду, что ловить тут нечего. Беседовал добродушно, по-русски. Видно, по работе знаком с её соотечественницами. Пригласил в машину.

— Нет, нет. Спасибо. Да и ехал бы ты, а то «отваживаешь» от меня водителей — подумают не то...

Как только он уехал, из-за поворота как манна небесная появился фургон. Большой палец вверх, и ребятам даже не пришлось тормозить.

Галина Хериссон

Томек и Томек. Очень приятно. Молодые улыбчивые напарники. Пиво, радио. Поймали русскую волну. Так по радиосвязи договорились с шофёром встретиться на заправке Shell.

Было поздно. Русский шофёр где-то затерялся, и она пошла погреться в магазинчик. Они все одинаковые, эти придорожные на заправках магазинчики. Ночной продавец заботливо предложил чаю.

Светало. Чудом удалось поймать грузовичок, шедший в сторону немецкой границы. Ехать не так далеко. Попутчикам повезло: пассажирку везли, а водителю разговор не позволял уснуть за рулём.

Наступил новый день. Рано. А она уже была на стоянке с довольно большим выбором машин, спящих пока у границы. Нашёлся один фургон с буквами RU. Товарищ ехал в Бельгию. Эх, знать бы тогда! Но ей нужно было на юг, во Францию, к Жану...

* * *

Новый попутчик улыбался и кивал. Она так и не поняла, из какой он страны, главное — он ехал в Германию и нашёлся в каком-то километре от пропускного пункта. Вот и Шенген. Зелёная виза красовалась в её новом паспорте, и она смело подала его человеку в форме. «Франкфурт-на-Одере» теперь был пропечатан на пресловутой странице, ставший вторыми дверьми в Европу.

Ехали долго, почти целый день. Говорила почти только она. Он всё понимал. Почти. Она купила ржаной чёрный хлеб. Поужинали вместе. Поблагодарив, она пошла искать преемника. Заучила несколько фраз по-немецки:

— Hallo, Ich heise Lisa. Ich bin aus Russland. Ich bin

НЕ ПРО ЗАЕК

Malerine. Ich reise gerne. Ich fahre nach Südfrankreich. Ich habe einen Freund dort6...

К вечеру нужно было попасть в Ш. Маленький городок, где её должна была встретить Рита. Она пыталась дозвониться Рите с сервисной станции — безуспешно. Пошла беседовать на своём «немецком» из четырёх предложений с добропорядочными семьями, собирающимися на каникулы или просто за покупками в своих авто. Места в заполненных детьми машинах, очевидно, не было, и пришлось встать на развилку между дорогой и путём со станции на опушке леса. Одна из легковушек остановилась, и из окна ей был протянут красный нектарин.

— Danke, вы очень любезны!

Кажется, здесь, или уже чуть позже по дороге, остановился большой фургон с двумя напарниками-иранцами. Она сомневалась пару секунд, но решила всё-таки ехать. Водитель, что был за рулём, говорил немного по-русски, рассказывал, что работал когда-то в Советском Союзе... Второй лежал на оборудованной под потолком кабины (как во всех подобных машинах) кровати, слабо участвуя в разговоре. Кабина была просторной, и словоохотливый водитель, даже протянув руку, не мог до неё дотронуться.

Посыпались реплики:

— О, русская девушка! Я сейчас позвоню друзьям в Иран, они ни за что не поверят!

Чтобы хоть как-то поддержать «коммуникацию», она согласилась сказать пару слов по-русски в телефон, который ей протянул полусонный напарник. Водила,

6 Привет, меня зовут Лиза. Я из России. Я художница. Я путешествую. Еду на Юг Франции. У меня там друг...

Галина Хериссон

напротив, был как-то возбуждён, прищёлкивал пальцами, прося русскую девочку придвинуться, сесть поближе, между креслами.

Она объяснила (начиная потихоньку беспокоиться), что она не собака, и не откликается на щёлканья и причмокивания. Настойчивые просьбы продолжались.

Фургон ехал быстро по красивым немецким холмам. Мелькали белёные домики с красными черепичными крышами среди густых, как капуста брокколи, кустов, населявших долины...

Пришлось чётко сказать, что так больше продолжаться не может, и если они не прекратят свои неуважительные «просьбы», ей придётся сойти. Обе стороны пришли к логическому выводу, и она в красном и белом снова стояла у дороги.

Лиза была уверена, что если вот так с достоинством себя «подавать», никто не может её, оскорбив, принять за шлюху. Ведь «профессионалок», очевидно, не приходится долго уговаривать...

* * *

Закономерность «плохой-хороший» продолжалась.

Остановился бежевый мини-автобус. Она начала со своих заученных фраз, затем почти сразу перешла на английский. Но водитель в клетчатой рубашке сказал на своём довольно чистом русском, что работал лет двадцать в Казахстане. Беседа была тёплой: о детях, ещё о чём-то. Они проехали добрую часть пути, и на прощание, пожелав удачи, он, посерьёзнев, уже остановив машину, пророчествовал:

— Что бы ни случилось, ведь в жизни всё может быть, обещай никогда, никогда не совершать самоубийства! Обещай подумать об этом и береги себя! 24

НЕ ПРО ЗАЕК

Слова его звучали, как напутствие из уст священника. Тогда они ей показались не совсем кстати... Ненадолго.

Водитель следующей легковушки совсем не говорил по-английски. Они ехали быстро и молча. В Германии нет ограничения скорости. Всё же этот усатый мужлан за сорок решил проверить на всякий случай, не пройдёт ли номер.

Сначала начал предлагать «что-то» по-немецки. Она ответила, что не понимает. Тогда он совершенно детским жестом показал на пальцах «совокупление», а она, глотнув нервно воздуха, сказала отрывисто: «Ich reise!7»

Скоростная дорога скоро превратилась в вилку и он, особо не церемонясь, оставил её здесь. Вообще-то вот так на шоссе «стопить» нельзя, но ей снова улыбнулась удача. Большой фургон остановился через несколько минут. Прижимаясь к обочине, девушка в белом и красном среагировала мгновенно: рюкзак на плечи и бежать к машине, правда отстегнулся коврик, но, в два прыжка подобрав его и вскарабкавшись уже привычно по высокой ступеньке, она сидела в салоне.

— Огромное спасибо!

К тому же, парень (по виду слушает рок) говорил по-английски. Радиостанция тоже не была скучной, и он пытался переводить ей шутки с немецкого. Уже не вспомнить, что-то про шоколад... Ночь уже сгустилась. А она с Варшавы так и не спала. До Ритиного городка, который она заметила на панно, было километров двадцать. Но парень посоветовал ей отдохнуть. Ему нужно было спешить в другую сторону. Он подвёз Лизу на большую сервисную станцию со столовой.

7 Я путешествую!

Галина Хериссон

— Удачи!

Сегодня и не найти эту станцию где-то между Штутгартом и Карлсруе... Лиза, по совету старых стопщиков, часто писала фломастером название городов-направлений на прямоугольниках бумаги формата А4 или А5... Листки мятые ещё долго потом валялись на дне сумки...

* * *

Столовая была большой и светлой. Кажется, был вечер пятницы, и посетители не торопились. В первый раз за три дня она видела горячую еду. Она попросила жареной картошки кружочками и сарделек. Фрау, уставшая за рабочий день, была добра, хотя и уточнила:

— Не забудь заплатить! — без зла, без неприязни. Брюнетка за пятьдесят. Хороший английский, как у многих немцев.

Ела жадно, почти давясь. Пила чёрный чай.

Добрая Фрау выслушала, проникшись, историю и позволила Лизе спать здесь, в кафетерии. Один из залов был уже пуст и свет погашен — горел только плоский экран телевизора. Она отделила маленькую путешественницу портьерой. На трёх сдвинутых стульях у окна, спрятавшись за столом, было вполне сносно.

Договорились о подъёме рано, часов в шесть. Ведь на шоссе чем раньше, тем лучше! Да и подводить Добрую Фрау не хотелось. Утром её уже не было — смена закончилась.

Лиза решила основательно подготовиться к последнему (по её расчётам) дню пути. Душ был ещё закрыт, а ждать не хотелось. Как-то удалось умыться в раковине. А потом, уткнувшись в зеркало, она стала краситься. Таки взяла с собой несколько

НЕ ПРО ЗАЕК

профессиональных тюбиков косметики! Макияж был основательным, и было время немного подумать...

Какого чёрта эта маленькая путешественница попёрлась стопом в Европу, за тридевять земель, почти без денег (не-е, поначалу-то деньги были, были, хоть и небольшие) к какому-то саксофонисту Жану?

Гренобль

Лиза добралась поздно ночью до Гренобля на такси из аэропорта Экзюпери. За бешеные по её меркам деньги.

Она пыталась объяснить мне. Про три тыщи рублей в цветочках. Про двадцать пять лет. Про жажду путешествий. Про Нотр-Дам де Пари. Про «сейчас или никогда»...

Это же ни в какие рамки не лезет! Ни в какие ворота.

* * *

Да, Гренобль её не принял, и Жану было наплевать. Ему, конечно, было жаль ста евро на такси (половину суммы Лиза заплатила сама из оставшейся налички). Это было первое, что Жан сказал Лизе при встрече!

И вообще, мол, очень жаль. Désolé. У него завелась новая подружка, с которой он пропадал в горах...

Тут из окон в Гренобле — Альпы. Он не особо отвечал на мейлы, а мог бы, наверное, предупредить... Ну, чтоб Лиза изменила маршрут, а не летела как оглашенная. Но тут пенять нечего! Уже вмешалась Нога Судьбы и нанесла волшебного пенделя, который, видимо, так ей был нужен в жизни...

Гренобль. Даже само название её отвращало. Она напилась коньяку в той большой почти пустой квартире,

Галина Хериссон

куда её отвёл Жан. Они снимали вскладчину с какими-то студентами-музыкантами.

За ней остался «присматривать» Грегуар. Вся компания, включая заплаканную подружку Жана, ушла бузить в парк с фонтаном. А Лизе фонтанировать не хотелось, совсем. Про изнасилование Жан не поверил. И ему, разумеется, не понравился разнос этакой разухабистой русской подруги, появившейся так некстати со своими дорожными неприятностями. Под разнос попалась и Жанина новая подружка. Лиза выдала ей неполиткорректное «fuck you» на предложенную помощь... Чем бы ей могли помочь? Опять вызвать полицию? Она, русская душа, не могла это принять. Ну и вообще — приехала на каникулы — отдыхай, наслаждайся Францией, а не устраивай судебных разбирательств, показаний и протоколов. Ей хватило и чёртовой визы.

Этот приезд Лизе слишком дорого дался, что взять вот так да и всё похерить. Она и под турком оказалась на земле... от страха. Тот угрожал ей тяжёлым железным ключом. А Лизе приходилось уже носить на своём лице синяки. С парижскими каникулами они никак не сочетались...

* * *

Её сумка с документами была заперта в кабине фургона. На брезенте фургона было написано «Лион — Сент-Этьен — Гренобль». Всё сходилось. Суббота, вечер. Других вариантов не было. Все водилы уже отдыхали и пили пиво. С двадцать фур вряд. Закат.

Единственный грузовик, тот самый, подобрал. И ведь до Гренобля рукой подать! Учитывая, что пол-Европы преодолено за два дня как по маслу. Во Франции со стопом тоже везло. Она не запомнила имён 28

НЕ ПРО ЗАЕК

своих водителей, но и Страсбург, и Мюлуз, и Кольмар, и Бельфор принимали её как из рук в руки. Правда в городах самих она не побывала... Зато они здорово беседовали с попутчиками. Погода была чудная, августовская. Кузнечик стрекотал и усами пророчил... Открыла баночку сардин в траве на каком-то склоне у дороги. Свобода!

Ну так вот, завезла её турецкая фура с надписью «Лион — Сент-Этьен — Гренобль» туда, где преломилась её линия судьбы... Потом она брала уже эту линию сама. Вела под уздцы. Линия гнулась, тяжёлая, плотная, но не ломалась...

* * *

С Грегуаром сидели всю ночь и смотрели «Солярис». На русском.

В общем, на следующий день не оставалось ничего лучше, чем поехать в Париж. Поездом.

Жан позвонил какому-то другу в Париже, дал его номер Лизе, мол, приютят, борщом накормят... Тот «друг» не явился ни на вокзал, ни потом, когда Лиза с Христо звонили ему по автомату. Больше с Жаном они не виделись. Впрочем, у него был неплохой русский, и он весьма внимательно выслушал Лизин рассказ (утерянный потом), написанный ещё про питерский их период и цветочки. На прощанье Жан тогда сказал: «Может быть, я — больший дурак, чем ты».

Добро пожаловать в Париж!

Приехала на Гар де Лион. Поезд — шикарный, скоростной. Ей понравились пролетающие мимо дома и коровки. Теперь главное было — насладиться Парижем вволю и обо всём забыть.

Галина Хериссон

На Лионском вокзале — кучи народу. Цены заоблачные. Деньги тают. Никто не встречает. Видела, тип какой-то маячил. Но Лиза подойти не решилась в своём грязном дорожном платье и с исцарапанной рукой. От своей красно-белой одежды избавилась ещё в Гренобле. Телефон её пропал ещё тогда, в полях...

Через три четверти часа она решила купить карточку и позвонить по единственному контактному номеру, которым располагала.

Магали ответила не слишком приветливо:

— Да блин, я вообще на каникулах! Звоните Курту!

О Курте Лиза слышала в первый раз в жизни.

Так ни о чём толком и не договорившись (плохой английский и непонятный приём с той стороны провода, да и время на карточке исчезало), она решила ехать на рю де Токвиль.

Выйдя из метро и положившись только на свою интуицию, вздохнула и нырнула в Париж. Рюкзачок на спине, французский на нуле.

Тех знакомых по заветному адресу, записанному ещё в Питере, не оказалось. Соседи сказали, мол, да, были такие — прекрасные люди, съехали год назад незнамо куда...

Чудесный парк Монсо закрывался, и вопреки уверениям европейских друзей, «спать абы где в спальнике» не представлялось возможным. Магазины закрыты. Улицы пустынны (семнадцатый округ Парижа, шери!). Звонок в полицию из метро. SOS:

— Мадам, вы пьяны? Где вы?

Хоть бы посадили уже в каталажку и выслушали! Да хоть бы в кресле у них покемарить! Приехали, помотали

НЕ ПРО ЗАЕК

головами. Обещали прислать какую-то развозку для бомжей — дожидаться не стала...

Поздний вечер. Сидела на асфальте с рюкзачком. Очень хотелось пить. Подходил араб, приглашал домой. Нет, спасибо. Хорошо хоть, бутылку воды оставил. Кафешки закрывались, ну, если только взять на вынос... А хочется под крышу! Вера в человечество потеряна. Жрать охота. Обращаться к малочисленным добропорядочным буржуа не было ни языка, ни сил, ни доверия, ни желания...

И тут из ночи на велике вырулил Посланец Судьбы. Губы сами прошептали: «Бон суар...» Уж это она на французском освоила.

Христо был из Болгарии. Молод и черноволос. Жил в Париже маргиналом уже лет семь и знал, что к чему. К счастью, не пришлось Лизе в первый же вечер спать на асфальте. У него даже был ключ от квартирки знакомых в Сан-Дэни8, где Сена из окна видна, и была она действительно в ту ночь очень зелёной. А Лиза была как у Христа за пазухой.

* * *

В общем, август пролетел. Она думала, что всегда тут — так. Жара. Куча туристов. Еда и шмотки на улице только лежат и ждут. Контролёров в метро нет, а если есть — то добрые и отпускают... Парле Франсэ. Заночевать можно и под ракитовым кустом, если вдвоём.

Нашли какую-то подработку. Квартиру нужно было перевезти. Христо напарников не нашёл и позвал Лизу, отрекомендовав её как гимнастку. Им заплатили и покормили сэндвичами. Подвезли куда-то до Парижа.

8 Северный пригород, спальные иммигрантские районы

Галина Хериссон

Они валялись на газоне, радовались заработанным денежкам и пили вино из бутылки. У забора сидел какой-то персонаж в нелепых шортах и усиках и не знал, как заговорить. Наконец подошёл и попросил салфетку, сам сознаваясь, что это был только повод. Познакомились, и Крэйзи Джо (так она его про себя назвала) пригласил их к себе домой, посулив стаканы и ванну. Оказалось, что это не совсем Париж, а прилегающий пригород, главное — метро ходит.

Тогда Лиза уже приняла решение — остаться. Остаться несмотря ни на что. Потому что терять было нечего. Потому что пыталась уехать тем же стопом, но никто не сажал — не было куража. Потому что денег всё равно не было. Потому что было страшно. Потому что не хотелось запрыгивать на подножку грузовика, хоть это и виртуозно получалось. Потому что тут Нотр-Дам, в котором днём играют Баха, а ночью, напротив — акробаты и музыканты выступают кто во что горазд, и можно сидеть в кругу зрителей на старой брусчатке и пить бордо. И вообще, Париж оказался магнитом. Магнитом, из которого даже при желании не выбраться. Желание должно было быть очень сильным. Чтоб можно было преодолеть гравитацию и вырваться с этой планеты. А желание пропало, размылось водами Сены. Ещё тогда, когда она ещё по привычке ходила на рю де Токвиль. Потому что там было интернет-кафе — единственное, которое Лиза знала. Там мы с ней и встретились в середине августа.

Мадемуазель Лиза

Она была маленькой и плотной. С выгоревшими на солнце рыжими волосами. С модной стрижкой. С серо-зелёными глазами с жёлтой каймой вокруг зрачков. Ну,

НЕ ПРО ЗАЕК

если приглядеться. Но никто особо не приглядывался. В больших городах всегда встречают по одёжке. А из одёжки у неё мало что было своего. Приехала с маленьким рюкзачком и спальником. С какими-то чётками и цветными ленточками вокруг шеи. В драных кедах. Штаны хипстерские. Ну а в чём ещё через турникеты прыгать? Обжилась уже потом шмотками, найденными в пакете чистыми и выглаженными на лавочке с рю де ля Помп9...

Зато у неё были крутые мотоциклетные очки, найденные на обочине одной из французских дорог, когда она ехала стопом...

В общем, ходила Лиза в то интернет-кафе на рю де Токвиль, чтоб хоть как-то держать связь с миром. Жану не писала. Писала в Питер. Получила письмо оттуда. Подруга писала, что сквот, в котором они жили, выселяют теперь точно. Так что теперь ни театра, ни мастерской, ни чёрного рояля, ни моделей, обмазанных гипсом, ни ванной, ни костюмов, ни высоких потолков с качелями. Ни жилья. Всё.

Тогда, наверное, у неё внутри всё и решилось. Возвращаться некуда, в «Цветочки» обратно работать не возьмут. Был, правда, один заказчик на роспись. Но стены ей теперь хотелось расписывать здесь, в Париже.

Она представляла, будто продала все свои оставшиеся в Питере вещи и купила на них билет до Парижа. А обратный билет — что ж...

Они даже с Христо сходили в обитель — какую-то часовню православную. Там добрый батюшка выслушал и пожертвовал двадцать евро. На них билета не купить. Работы у них, в обители, не было. Ну и Лиза довольно

9 Улица в престижном шестнадцатом округе Парижа

Галина Хериссон

вяло цеплялась за «русские корни», скорей по инерции и с подачи Христо...

Да, он пытался посадить её на трассу из Парижа в том же Сан-Дени. Они добрались туда ранним автобусом. Ночь почти не спали. Сначала болтались по Монмартру, а потом ночевали на таком тосквоте, из которого как крысы с тонущего корабля бежали постояльцы. Известно было, что ни сегодня-завтра явится полиция выселять и арестовывать...

* * *

Трасса была такой плотной и запутанной, и никто упорно не хотел ехать в северном, так нужном Лизе, направлении, что оба горе-стопщика выбились из сил.

В каком-то пригородном кафе даже нашёлся интернет, и Лиза уцепилась за тончайшую соломинку. Один друг мейлом рассказал, что, мол, в Париже есть место возле Нотр-Дама, где «помогают женщинам»...

Уже в каком-то полубреду, усталая, голодная, уже почти заснув на газоне в Сан-Дени, после неудачной попытки уехать (Лилль, Брюссель и Амстердам со Стокгольмом были в списке!), она выпалила Христо:

— Я не знаю, Как, Зачем, Почему, Каким Образом и Насколько, но я остаюсь во Франции, в этом проклятом чудесном городе! — Ведь жил же Христо как-то здесь уже семь лет.

Тогда и нашлась подработка с переездом квартиры. Лиза сидела напротив прекрасной высокой готики базилики Сан-Дени, пока Христо обзванивал знакомых. Так никого и не нашёл... Ну, вот и поработали вместе. И пили теперь из бутылки на газоне, пока не встретился им Крэйзи Джо.

НЕ ПРО ЗАЕК

Крэйзи Джо

Точнее, звали его Жоаким. Он был как-то нескладен и сутул. Жил в стюдио напротив стройки. Зато у него была ванная, и мамочка выдавала ему двадцатку в неделю и покупала продукты. Не хотела, чтоб Жоаким, хороший еврейский мальчик, покупал гашиш.

Впрочем, гашиш они всё равно где-то раздобыли. Купили продуктов. Лиза приготовила борщ.

* * *

Христо всё чаще стал оставлять Лизу на попечение Джо. Она звонила ему по таксофону (в ту пору ещё были на парижских улицах), а Крэйзи Джо ревновал. В целом, он был добрый малый, но пил много. Они вели милые бессодержательные беседы на английском и шутили. Ходили в мэрию за интернетом и в магазин. Крэйзи Джо скрывал её от мамочки. Однажды он убедил Лизу пойти в «Красный Крест» и рассказать о себе.

Пошли. Две добрые женщины выслушали и написали письмо какой-то докторше в ближайшую больницу.

В больнице пришлось долго ждать, и, в конце концов, побеседовал с Лизой какой-то молодой врач, который принялся убеждать её пойти в полицию. Иначе её бы не приняли на осмотр. Хотя, какой к чёрту осмотр через две недели после изнасилования!

Она сдалась. И вот уже поздно вечером, где-то к западу от Парижа, они с Джо оказались в участке. Полицейская негритянка вела «допрос свидетеля». По-английски, разумеется, из полицейских никто не говорил, и пришлось Лизе рассказывать, что и как, в присутствии Крэйзи Джо. Разумеется, без упоминания Христо — нелегала... Зато полузнакомый Джо

Галина Хериссон

выступил в роли переводчика и узнал в ходе беседы те подробности, которые уж ему-то знать никак не полагалось.

Лизе хотелось, чтоб её просто отвезли, покормили и уложили в палате на белые простыни без всяких телесных притязаний.

После доброжелательного допроса, пожеланий всяческого благополучия, и «бог того накажет» их, наконец, отвезли в больницу. Джо её проводил. Там какие-то нянечки накормили Лизу зачем-то валиумом и стали задавать вопросы. А она, конечно, вырубилась.

Утром её подняли раным-рано, и мечта выспаться в покое на белых простынях не осуществилась. Видимо, им нужно было освобождать палату.

Теперь протокол требовал вызвать официального русского переводчика для дачи показаний. Снова отвезли в участок, где её ждала присяжная переводчица Ольга. Лиза обречённо вздохнула. А что же вчера? Кому и зачем она всё рассказывала? Ах, допрос свидетеля? Теперь, снова да ладом, дача её показаний. Как всё было.

Да не хотелось ей уже рассказывать, как всё было! Достало! Зачем? И кому? Кому всё это нужно?

На столе стоял горшок с огромным кустом каннабиса, видимо, из конфиската. Они сидели в кабинете следователя, она вяло отвечала на вопросы. Ольга, присяжный переводчик, была очень мила, но всё это была лишь её работа. Её вытащили из постели воскресным утром. Следователь тоже делал свою работу и задавал вопросы, какие положено. А Лизе было уже наплевать. С одной стороны, хотелось уже слинять оттуда, с другой — было даже весело.

НЕ ПРО ЗАЕК

Она отвечала через пень-колоду. Пусть о политкорректности заботится переводчица! Всё это было уже далеко и бессмысленно. Как она ехала. Какой был грузовик. Она ещё помнила и имя водителя, и даже номер машины! Но почему-то говорить об этом не хотелось ни в какую. Как они заехали в поля, что они ели. Да, водитель кормил её помидорами. Как и к кому она добралась до Гренобля. Как она там пила коньяк...

Что она делала эти две недели в Париже она не рассказывала — не хотела подставлять Христо. «Адреса и явки» — всё валила на Жоакима.

А Крэйзи Джо звонил в больницу и орал на нянечек:

— Куда вы дели мадемуазель Лизу?

После допроса переводчица проводила Лизу в другую больницу, к гинекологу. Там можно было говорить всё начистоту. В первый раз. Врачебная тайна. Даже если врач и должен был отчитываться перед полицией.

Гинеколог была чудесной женщиной, сейчас уже имя не вспомнить, если только покопаться в документах.

— Ах, всё случилось две недели назад! А откуда у тебя синяки на ногах?

— Это я через турникеты в метро прыгаю...

На прощание Лизе было выдана пара билетиков на метро.

Начало осени

Тем временем кончилась виза. Каникулы у французов тоже кончились. На руках была справка из больницы, что ей нужно забрать результаты анализов через пару недель. Так у Лизы появилось «алиби». У Крэйзи Джо

Галина Хериссон

больше не появлялась. И Христо сказал, что ему жаль, что он бросил её с этим сумасшедшим... Хотя Жоаким всё-таки сделал ещё одно доброе дело. Дозвонился до Магали, той самой, что Лиза звонила в свой первый парижский вечер с вокзала. С Магали столкнулись в её же подъезде. Договорились встретиться через пару дней и вскоре очень подружились...

Лиза не особенно распространялась о той компании друзей, в которую она вписалась тогда благодаря Магали. Хотя они и появлялись там вместе пару раз с Христо.

Христо всё хотел её куда-нибудь пристроить, сбыть с рук. Хотел летать вольной птицей. Короче, научил всему, чему мог.

Тогда они уже жили на рю де ля Помп, в квартирке с выходом на крышу, где она кормила голубей и рисовала. Попали они сюда с Христо после скитаний и ночёвок по газонам Парижа. Август был тёплым. А тут один друг уезжал в Болгарию на пару недель. Приютил.

Там Лиза начала вести дневник. Точнее, просто иногда чиркать записки. Вы видели уже парочку...

***

«Здорово сидеть на крыше и курить дешёвые сигары. Всё лучше дорогих сигарет. Знаете, таких, с ароматом... “Je fume du tabac à la pistache!”. Это первая фраза, совершенно бесполезная и красивая, которую я зачем-то выучила по-французски ещё с Жаном в Питере. Просто нравилось, как это звучит на слух...

Вечер. Кофе. Сделала несколько набросков и покормила голубей. Они всегда прилетают, они ждут. А я не знаю, чего ждать.

Проснулась поздно и вспомнила ночь... Не нужно было так срываться. Слёзы, обрывки ненужных объяснений, 38

НЕ ПРО ЗАЕК

полная паранойи прогулка по пустым пугающим улочкам... Бездушные силуэты казались затаившимися, враждебными, машины — слишком резко тормозящими, мусорные мешки полными жизни second hand:

— Ну-ка, что это там в пакетике, орешки? Тьфу, чёрт, merde!

Совсем выжила из ума.

Я никогда этого не делала одна, только вместе с Христо. Промышляли по ночным улицам и специальным хлебобулочным и гастрономическим “помойкам”. Блин, в Питере на свою цветочную зарплату я не могла себе позволить таких яств! Всё чисто, запаковано и собирается просрочиться дня через два...

Когда проснулась, его уже не было. Вчера он открыл дверь, вошёл, и, отвернувшись, уснул.

Это была наша первая ссора! Я просто хотела его. Очень хотела. Чёрные кудри, улыбающиеся глаза с балканским огнём, нежные губы, розовые, как у девушки... Я ласкала его, но он был почему-то холоден...

Я всегда любила у мужчин длинные волосы. Наверно, из-за того полудетского воспоминания, из-за папы. Иногда он отпускал волосы подлиннее, чёрные, густые, волнистые, и я заплетала ему косички. Тогда мы ещё были лучшими друзьями и ходили на дурацкие фильмы в кинотеатр “Октябрь”...

С тех пор не могу относиться спокойно к длинным тёмным локонам. Меня заводит образ тонкого, немного скуластого лица в обрамлении распущенной или собранной на макушке гривы, гибкой шеи и крепкого троса. Стоп, а то расплачусь...

А всё-таки сегодня всё гораздо легче и прозрачней. Солнце уходящего парижского дня, улицы не такие,

Галина Хериссон

как накануне: живые, яркие, полные, многоликие. С магазинчиками и попытками общаться на “франгло” языке, включая глуповато-доверчивые улыбки...

Темнеет. Доносится запах ужинов. Соседей здесь почти нет. Встречается только одна мадам с коричневыми добрыми глазами. “Bonjour. — Bonjour!”»

* * *

Среди новой её компании нашлись и русские. Дали телефон одного художника. Они встретились очень скоро. Оказалось, что Андрей работал на рю де ля Помп, делал ремонты в шикарных квартирах. Да это ж шестнадцатый округ Парижа. Лиза и не знала, что это один из самых дорогих кварталов! Ведь здание с квартиркой, где они ютились на десяти квадратных метрах и душем в коридоре, было чуть ли не единственным таким на всей улице.

С Андреем они встретились у метро. Теперешний босс и заказчик Андрея был какой-то то ли режиссёр, то ли сценарист. Платил хорошо.

Андрей снимал двухкомнатную квартиру с соседом. Пригласил Лизу пожить какое-то время. Друг Христо с рю де ля Помп к тому времени вернулся из Болгарии, в любом случае, пора было искать новое прибежище.

Лиза в порыве парижского вдохновения нарисовала на той крыше с голубями уже приличную серию. Хотелось выставиться или даже продать несколько рисунков и акварелей. Тут многие художники выставляются на улице. Лизины работы были ничуть не хуже! Но продавать всё это на Бобуре10 было рискованно. Контроль де полис...

10 Культовая площадь перед центром Жоржа Помпиду – музеем современного искусства

НЕ ПРО ЗАЕК

Так что пока она писала дневник обрывками и рисовала. Даже пыталась написать какую-то пьеску. Но я, посмотрев на её работы, сказала: «Лучше рисуй!»

Сосед Андрея её сразу невзлюбил. Ну что там за вечный шалман русских автостопщиков и нелегалов! Сам он был из Литвы, работал неизвестно где, иногда по ночам. Вот Лиза и ночевала на освободившемся диване. Ночами читала русские книжки. Пару раз Андрей нанимал её моделью — давал уроки для студентов, поступающих на художественное отделение. Рисовали ню. Студенты, молоденькие, краснели и смущались её наготы. А ей показалось, что Андрей придумывал такие позы исключительно для себя. Впрочем, всё было в высшей степени уважительно и профессионально. Вспомнился университетский опыт, и Лиза всерьёз подумывала о такой подработке.

Андрей говорил:

— Сдавайся! Без бумаг тут никак! Я тут уже шесть лет маюсь...

Один раз пришёл и говорит:

— Соберись, сейчас, возможно, придётся делать ноги! Кажись, соседка стукнула в полицию...

К счастью, всё обошлось. Пока.

Пришло время съездить в ту больницу за результатами анализов. Ехать было далеко. В противоположную сторону от района, где жил Андрей. Доброй женщины-гинеколога не оказалось на месте, и пачку медицинских бумаг без особых объяснений ей выдал врач, не говоривший по-английски. Однако Лиза уже начала выдавать фразы на французском, и более содержательные чем «je fume du tabac a la pistache11»...

11 Я курю фисташковый табак

Галина Хериссон

Она шла понуро мимо больничной решётки. Безрезультатно пыталась дозвониться Христо. Шла, пиная рыжие каштаны в куче листьев. Билетиков на метро в этот раз ей никто не давал. Поэтому Лиза снова перепрыгнула через турникет.

Уже в вагоне метро увидела, как заходят несколько человек в форме. Контролёры. Ни сил, ни настроения выбегать из вагона не было. Беседовали они очень вежливо. Конечно, укоряли за отсутствующий билетик. Просили предъявить. Личность, адрес, статус. Она сунула им кипу бумаг из больницы. Мадам контролёр сочувственно говорила, что если Лиза ещё раз так попадётся — Франция для неё закончится. Выписали какой-то штраф на адрес больницы. Лизе было уже всё равно. В бумажках, среди прочего, она обнаружила, что один из тестов был позитивным. А доктор, сука, ничего не сказал...

* * *

Через неделю Андрей дал Лизе двадцать евро на курсы французского, и она попала в группу, где преподавали волонтёры. Таким же иностранцам, как она. Вряд ли Лизины согруппники догадывались о её истории. Школа была в самом центре Парижа, между «Форумом» и улицей Рамбюто. Она ходила туда пешком.

Ещё Лиза пошла в Beaux-Arts de Paris и повесила объявление, чтобы позировать студентам. Звонили одни психи. Она ещё не знала, что здесь уже давно не принято академическое искусство.

С парой тех самых «психов» даже встретилась, пока не поняла, что к чему.

С одним, лысоватым мужичком лет сорока, возле Сен-

НЕ ПРО ЗАЕК

Жермен-де-Пре. На лавочке. В кафе он её не пригласил. А сказал, что ищет Музу. И, видимо, ничего от музы в ней не нашёл. Короче, искал подружку. Второй тоже искал подружку, но хоть как-то завуалировал встречу под видом рисования натурщицы. Этот молодой хлыщ пригласил Лизу в своё «стюдио», посадил-разложил на кушетке, видно, возомня себя Климтом. Начал что-то чиркать, и отдавать распоряжения как ей пошире раздвинуть коленки, сетовал на Beaux-Arts de Paris12, что там, мол, учат не так, и что поэтому он и ушёл... Рисунков своих не показал. Сказал, что денег у него нет, и вместо платы предлагал выпить пива, и что Лиза, если нужно, может остаться ночевать у него. Лиза сказала в отчаянии, что пусть хоть даст денег на метро, отказавшись от остальных предложенных им прелестей.

И бог знает сколько ещё было таких «художников» и фотографов, предлагавших сомнительную работу...

* * *

Несколько новых знакомств, несколько новых кафе. Французский шёл в гору.

А к Андрею напросилась ещё одна страдалица. Ирочка. Тоже русская художница. Коллекционировал он их, что ли? Или это так эмигранты липнут друг к другу?

У Ирочки намечалась скоро операция на ноге, так что ей нужно было перекантоваться несколько дней. А пока она писала маслом портрет русского барина, был у неё такой заказец. Ирочка пыталась «легализоваться» как студентка, даже ездила в Лилль записываться в Beaux-Arts. Хотя сама, как почти любой тут русский художник, могла бы преподавать в этом почтенном университете.

12 Парижская Школа Изящных Искусств

Галина Хериссон

За ней последовала некто Диана. Не усидела в своём Лондоне, Парижа ей захотелось. Девица была вульгарная, подводила чёрным брови и всё звала шляться по клубам.

В общем, пора было делать ноги.

В тот момент Лиза как-то очень быстро исчезла. Никто толком не знал куда. Только зашла через пару дней за рюкзаком своим скромным скарбом. Картины пока оставила. Куда с ними.

Сквот

«Шла я как-то по улице Капитана Маршалла (так капитана или маршала?), то есть не так просто, а меня Литовец нарочно “услал” — я ему сразу не понравилась (залезла в холодильник и пожарила его котлету). Он, видите ли, знал одно место, где как-то раз был на концерте одной питерской группы “Последние Танки в Париже”. Дал адрес.

На той улице были мастерские, а попросту — сквот, как во многих больших городах, когда художникам нечем платить за жильё...

Высокий парень в комбинезоне с курчавыми волосами сваривал металлические детали, собиравшиеся стать эротической скульптурой. Летели искры, и было шумно, и парень не очень-то понимал по-английски. Я объяснила, как сюда попала, и получила приглашение войти. Так я “притёрлась” к компании “Ля Каррос”. Состав тут нередко менялся, но Паскаль был “за главного”. В то время я не знала, что такое “ассосиасьон”. “Ассосиасьоны” тут делают из чего угодно: лишь бы был президент, бухгалтер и секретарь... Но я не о том.

НЕ ПРО ЗАЕК

Попала я сюда потому, что я была плоть от плоти Сквот и Общага. Только сходила потом за рюкзаком к Андрею. Наверное, Литовец был рад, что больше я у них нечасто появлялась...»

***

«Собрались почти все. Паскаль сказал, что не будет ночевать, а Блондин, как всегда — на Бобуре.

Внизу громко репетировал хор (когда, наконец, они кончат? Человек двадцать поют на голоса под минусовку!). Орёт телевизор. Лоран смотрит какой-то американский фильм. Арно сидит в интернете. Дидье готовит ужин (ха-ха). Подобная большой медузе лампа освещает середину комнаты на втором этаже ателье.

Сегодня вечером недостаточно света, недостаточно тишины. Холодно. Кутаю ноги. На голове большой голубой шарф с бахромой, завязанный на африканский манер.

Ничего особенного. Недопитая бутылка вина на грязном плетёном столике, открытые пачки сигарет. Кусок хлеба. Горячий чай в медном чайнике (я приготовила для себя со специями, здесь больше никто не пьёт чаю). За окном — дождь.»

* * *

«Я не выходила сегодня, писала картину и письма.

Люди, чужие друг другу собрались, а вернее, просто оказались вместе. Запах марихуаны. Что ж, не так уж и плохо.

Лорану лет пятьдесят, косит под ди-джея. Раз даже как-то пригласил на частную вечеринку, где он “играл”. Мы доехали на такси. В огромной квартире

Галина Хериссон

где-то возле Гар де л’Эста13 собралось общество такое, что мне и не снилось. Я узнавала лица, которые видела в модных французских фильмах! Имён их я тогда не знала... Потом я звонила Джеральдин. Она единственная с той вечеринки заметила меня и всё делала мне комплименты. Я прямо влюбилась в неё! Но Джеральдин упорно не брала трубку. А потом у меня кончились денежки на телефоне...

Арно из всей этой компании “Ля Каррос”, наверное, самый симпатяга! Он по полгода жил то в Мексике, то на Таити, то здесь...»

* * *

«Я вытерлась мягким прокуренным полотенцем в маленькой, заполненной паром душевой. Тело гудит от долгих, но привычных пеших прогулок, надежд, ожиданий, встреч, разговоров, прощаний, и возвращений домой в уже холодной осенней ночи. Но вчера было тепло. И кленовые листья, распластавшись большими золотыми звёздами на дышавшем городским днём асфальте, теперь ночью встречают меня одновременно радостно и грустно...

Разогрев в железной кружке молоко, я устроилась на протёртом кожаном диване в спальне Паскаля почитать что-нибудь перед сном.»

* * *

«Сколько времени должно пройти, прежде чем ты сможешь написать о том, что случилось вчера, или сегодня утром, или полчаса назад? Если ты вспомнишь о чём-то через год, наверное, это должно было быть написано. Но как знать заранее? Писать немедленно? Зачем? О чём...

13 Восточный вокзал Парижа

НЕ ПРО ЗАЕК

Фотографировать жизнь вокруг, хотя бы эту мутную бутылку с капельками воды или несвежий, с вмятинами апельсин на столе...»

* * *

«У Паскаля в комнате возле двери на зеркале висел листок: “Медицинская страховка. Позвонить для Софи”. Когда так явно крупными буквами написано на виду женское имя — значит, это любовь. А мы не были любовниками, так, спали пару раз. Надо же было где-то спать. Потом, как-то в субботу, на ассоциативном ужине, куда я, кстати, даже была приглашена, пришла Софи. Я видела её мельком. А мой собранный рюкзак был “деликатно” выдворен за дверь. В ту ночь пришлось спать в комнате Дидье, благо сегодня он был у своей тощей подруги. Когда она приходила, я полночи слышала скрипы и поросячье, многократно повторяемое “oui-oui”. Видимо, Дидье любил тощих...

Ну, так что же? Я ведь сама пришла с рюкзаком за спиной, не оставляя особого выбора, когда Литовец искусно отделался от меня. Он просто рассказал про “Ля Каррос”...

К тому же, Дидье не нравилось, что я рисую в салоне перед телевизором. Мастерские в соседнем помещении за дверью, видите ли, сдавались за немалые деньги...

Позже в “ассоциации”, в которой Дидье был второй по «важности», пропала какая-то бумажка и всё удачно свалили на меня.

Дидье говорил, что ему нравится моя “поэзия”, я переводила ему пару текстов... Но он решил всё-таки забрать у меня ключ.

Паскаль сказал, что он “слишком добр”, чтоб выгнать меня из сквота напрямую. На самом деле ему просто расхотелось со мной спать...

Галина Хериссон

Арно перед своим очередным отъездом подарил мексиканскую тканую сумку. А мне как раз надо опять съезжать...»

* * *

«У меня есть сломанный телефон; экран разбит наполовину, на нём неверная дата: второе сентября. И время неверно на 43 минуты, только бежит оно или отстаёт? Что показывает — прошлое или будущее? Подарил Янкель. На Бобуре. Когда я помогала Блондину продавать его рисунки тушью. За каждый проданный он даёт десять евро. Я продала только один. Блондин был хороший. Из Нормандии.

Янкель всучил мне телефон, всё равно сломанный и ему не нужный. Купил симку.»

* * *

«Меня слишком много внутри. Почему так много образов во мне? Они атакуют меня со всех сторон. И этот вечный дождь не смывает их, а только делает ярче, как акварель, на которую упали случайные капли, как слёзы.

Слёзы, вопросы, меланхолия. Осень настала только сейчас, защемив сердце, нахлынув волной тоски.

Каждую ночь возвращаюсь на метро. То почти бегу по тёмным улочкам, задыхаясь от бессмысленности, от случайных пеших маршрутов, от стояния у дверей магазинов и закрытых дверей парадных. А за ними — друзья, а за ними — враги? Или это моя паранойя, а в этом городе нет никого. Только архитектура, которая говорит со мной, когда я хочу, и молчит древним молчанием, когда я не в духе.»

НЕ ПРО ЗАЕК

Нелепый ужин

«Почти полнолуние... не хватает, может быть, только претоненькой полоски света с левой щеки луны.

Сижу, жду на лавочке у метро. Вот рядом вспорхнула юбка. Всё замирает: деревья, дома, тени затаились за углом, хотят напасть, обнять тебя до смерти. От этого закладывает уши, и начинаешь слышать стук собственного сердца: ат-ха, ат-ха, ат-ха.

Во всём теле напряжение, как в пружине, которая неизвестно когда распрямится, однако уже гудит внутри от предвкушения движения.

Луна уплыла вправо, пригласив меня пересесть на другой край скамейки, и стала считать металлические ступени эскалатора. Кто-то сейчас выйдет из-под земли. Сегодня нужно будет улыбаться, всей мимикой показывать “особое удовольствие”, боясь про себя попортить искусный макияж.

Это я расстаралась. Приглашена на какую-то глупую вечеринку-знакомство.

Луна светит как бешеная, не скупясь на особое вдохновение, которым обдаёт меня каждый месяц. Глупо и одновременно заманчиво: первый ужин во французском ресторане. Пригласил Андрей. А его пригласил его босс, тот самый то ли режиссёр, то ли сценарист... И Диана будет. Андрей вечно хочет всех пристроить и выдать замуж!

Откуда-то донёсся розовый запах. Всё зашумело, возмутилось. Мой телефон разразился звуками Вивальди и пришлось покинуть уже насиженный уютный угол.»

Галина Хериссон

Из записанной в метро пьесы «Ужин»

«Действующие лица:

Я — молодая девушка, выглядящая ещё моложе своих лет, чрезвычайно эффектна в этот вечер;

Художник (Андрей) — добрый малый, небритый, с золотыми зубами и глазами как у собаки;

Сценарист — еврей с густыми бровями и седыми волосами, впрочем, совсем не старый, с взглядом насквозь;

Диана — энергичная девушка с нарисованными бровями, пышная и громкая;

Гарсон — очень симпатичный;

Парень с надписью СССР — араб, плохо говорящий по-английски, хотя по виду не скажешь;

Посетители, впрочем, для пьесы не необходимые...

Действие первое: улица возле метро “Сен-Мор”, Париж;

Действие второе: ресторан, не слишком уютный, многолюдный;

Действие третье: бар “Два шага”;

Действие третье с половиной: возле кафе на улице;

Действие четвёртое: в машине Сценариста;

Действие пятое: у метро “Сталинград”.

* * *

“Меня встречает у метро Художник. Я вся такая в полосатой кофте

(накрашенная, с красными губами), И представляет мне компанию честную. Они сидят уж за столом предлинным В руках голодных вилки вертят...

НЕ ПРО ЗАЕК

Да в общем ничего такого не было. Мясо вкусное, свет приглушённый, народу куча. Скорее брассер, чем ресторан. Всё на таких деревянных досочках.

Диана заказала морских гребешков. Все пили красное вино.

Андрей спросил меня, чего это Диана так разукрасилась. Он хотел свести её со Сценаристом.

Сценарист был сед, густобров и атлетичен.

Я была в подаренной подругой кофте с вырезом и чёрных брюках.

Говорили мы все на какой-то языковой гремучей смеси, ведь Андрей не говорил по-английски. Покончив с ужином, мы отправились в соседний бар выпить — ах, это так тут принято?

Окей. Диана всё рвалась на какие-то танцульки, а нам, людям “интеллигентным”, хотелось просто поговорить. В итоге внимание Сценариста переключилась на меня. Людям с художественным образованием всегда есть чего обсудить...

Публика молода и задириста. Из темноты мелькнула красная толстовка с надписью СССР. Тогда мне казалось всё это ужасно оригинальным и экзотичным. И араб, на котором она была надета — этаким живописным красавцем. Да и просто хотелось показать, что я, конечно, благодарна за ужин с вином и за беседу, но у меня есть и другие интересы помимо того, как понравится взрослым “влиятельным” дядькам.

Я заговорила с парнем в толстовке, спросила — знает ли он, о чём надпись? Сообщила, что я живу в “Ля Каррос”, какое это крутое место, и что все там художники-музыканты... Дала свой номер. Он не говорил на английском и вряд ли понял, о чём я толкую...

Галина Хериссон

Музыка вокруг была хороша, и я подумала, что все тут такие эстеты и аутсайдеры в модных шмотках. Сценарист разбил мою надежду и сказал, что они тут вообще “не втыкают”. И “пойдём-ка зависнем в другом месте”. Диана заскучала с нами и улетела. Андрей подумал, что всё замечательно устроилось, его миссия выполнена, и, удостоверившись, что меня подвезут, оставил меня со Сценаристом. Мы поехали на его машине по ночному Парижу. Сценарист говорил, какая у него крутая коллекция кино, шикарная квартира, и звал к себе нюхать кокаин.

Putain14, как же меня все это достало! Уж не знаю: видимо, если показываешь свой интеллект — тебя сценаристы зовут нюхать кокаин. А если просто красишься и одеваешься как шлюха... Ммм, не знаю — не пробовала... Кокаину в квартире этого эротомана мне никак не хотелось. Он сказал, что я “упрямая штучка” и высадил у метро “Сталинград”, даже до дома не довёз. Долг платежом красен. Прыжок через турникет. Занавес.»

* * *

«...Возвращаться в полупустом вагоне метро на знакомую станцию, закрыв глаза, слышать негромкое посвистывание бледного пассажира...

Уф! Чего же это было... Надо скорее дохнуть свежего воздуха этой деревни. Выйдя наружу, найти глазами Эдит Пиаф, чтоб поздороваться, сказать, что всё в порядке, “rien... Je ne regrette rien!15”

В своей медной руке она несёт большой красный амариллис, как факел. Она всегда здесь ждёт, раскинув руки.

14 Putain - блядь ( ругательное в обиходе у французов, навроде блин, только грубее)

15 Ничего! Я ни о чем не жалею

НЕ ПРО ЗАЕК

Здесь темно и уютно.

Пройти мимо фруктовой лавки, повернуть налево, пересечь почти всегда пустую улочку и войти, тихо повернув ключом в большой железной двери. Затем подняться бегом по семнадцати ступенькам и записать всё это зелёной ручкой.»

Спокойные дни в Клиши

Она ходила по улицам с MP3-плеером. Очень им дорожила. Купила ещё в Питере на свои гонорары за росписи. Он был кругленький, красивенький, под размер CD, крепился к поясу и играл ей часами. Жанну Агузарову, Джэйнис Джоплин и Virgo Intacta — электронную группу из её города. Это всё были саундтрэки к фильму «Париж», который она видела вокруг себя. Потом списала пару дисков «Аквариум» у русских друзей и любила поставить где-нибудь в подходящей компании...

Хотя, конечно, «русскости» она не искала, иначе зачем же было уезжать? Нарочно не искала, хоть и была рада некоторым своим соотечественникам...

Её гражданство вызывало либо восторг (и перечень устоявшихся уже во всём мире штампов), либо разговоры о политике, либо её панику.

То она с вызовом заявляла, что из России. То, взывая к помощи: «Я — нелегал!» То нервно скрывала свой «орижин», так как её уже достал тот стандартный набор вопросов о ней, заезженный вплоть до интонации.

Разумеется, всё это было полезным, хотя бы для того же французского. Все эти склеенные как мозаика фразы. Всё это распознавание типичности французов и француженок.

Галина Хериссон

Нужно было мимикрировать. И целоваться в обе щеки. И записывать телефоны, и улыбаться, и делать вид, что созвонимся непременно! Друзья навеки. Вуаля!

Поэтому Лиза влипала в любую компанию и училась. Знакомилась и использовала любую возможность поговорить. По-английски или по-французски.

Там, где можно было — ела. Там, где можно было — спала. Там, где можно было — просила помощи. Там, где была угроза — отказывалась. Там, где было спокойно — писала. Там, где было интересно — шла. Там, где было красиво — любовалась. Там, где было место — рисовала.

Она рисовала, потому что так привыкла. Она писала, потому что иначе никому бы не был слышен её невыносимый внутренний монолог.

* * *

«Метро закрывалось, а я ещё не доехала до Клиши. Пришлось выйти на полдороги. Обычный пеший ночной поход на дальние расстояния.

Парень, пытающийся достать пару монет из-под автомата.

Пытаюсь позвонить с таксофона.

Такси. Огоньки проносятся мимо меня. Я иду, я дышу, я живу.

— Excusez-moi, monsieur, c’est possible aller à Clichy?16

Ломаный язык. Арабская музыка.

— Садитесь.

Когда мы приехали, Николя ещё не было. Он сказал по телефону, что заплатит за такси.

16 Простите, месьё, возможно ли ехать до Клиши? 54

НЕ ПРО ЗАЕК

— Vous etes Russe?17

— Oui.

Водитель нервно курил.

Николя прибежал с мокрой головой.

Деньги. “Merci, au-revoir!18”»

* * *

«Балкон на пятом этаже. Отсюда обычно видно Тур-Эфель, но сейчас слишком поздно, и башня не подсвечена...

Сон в оранжевых подушках. Далеко за полдень. Солнце в окно, колыхающееся бельё на веревке в студии напротив. Герани. Тут везде герани.

Наконец, горячий душ. Собственное лицо в зеркале.

Кухня. Горка посуды. Я люблю мыть посуду. Запах остатков еды почему-то напомнил парикмахерскую из детства; что-то, чем тётки завивают свои перманентные кудри...

Пью чай за столом. Остатки вчерашних сигарет. Рисунок, какие часто рождаются в дыму, музыке и разговорах на двух языках. Николя ушёл на работу.»

* * *

«Басы “Massive Attack”. Футболка на голое тело. Звук воды в туалете перемешивается с едва слышным звоном колокола старой церкви. Крыши бросили тень на своих соседей. Луч предзакатного солнца отразился в глазах прелестной молодой негритянки, вышедшей снять сухое бельё. Занавеска запахнулась за ней, но ещё продолжала колыхаться под ласковым ветром,

17 Вы – русская?

18 Спасибо, до свидания

Галина Хериссон

помня движения её бёдер.

Вечер. Красиво. Впадаю в состояние тупой, мягкой задумчивости, и сердце большое, полное любви, бьётся чаще, когда можно выйти из квартиры просто чтоб посмотреть уже много раз виденную Эйфелеву Башню, искрящуюся, подмигивающую огромным светящимся глазом, рассекая небо над Парижем.

Я не в Париже, а в Клиши. Но граница — только указатель на дороге, обязательно обрамлённой произведением скромного и старательного садовника.

Серые крыши. Облака цепляются за трубы, плывут, наматываются на Эйфелеву башню. Есть немного пива, можно тянуть его, наблюдая за домашней крысой, пятнистой, с глазами бусинами.

Копин19, так зовут крыску, почесала лапкой мохнатую щёку. Так быстро-быстро. Замерла, оперевшись на длинный упругий хвост завитком. В её пугливых глазках отражается небо. Синее и густое. Деревья качаются, вытянув вверх свои руки. Это их городской танец в тоске по дикому, не ограниченному красивой архитектурой пространству. Здесь они уживаются с силуэтами труб на крышах, стремящихся вверх, к звёздам. Но они тяжелы, прикованы и, наверное, поэтому так жадно всасывают воздух, небо над городом, со свистом, с завыванием, с им только вéдомой песней в такт с шумом моторов.

Уже вечер. Звёзды здесь почти такие же, как тогда в Москве. Москва. Ва, ва, ва... Эхом отдаётся в сердце. А звёзды вдруг начинают двигаться, летать, будто пауки плести паутину созвездий. А может, это и не звёзды... Это самолёты из Москвы. Или в Москву. Низко, соприкасаясь со светом окон на крышах. Это

19 Подружка

НЕ ПРО ЗАЕК

окна маленьких студий, где живут поэты и философы. Окна смотрят вверх. Эти глаза направлены в небо, не показывая, что есть здесь на земле, под ногами. Есть только небо, колыбель дождя, ветра, сна, холода, солнца, пространства, на другом конце которого она, Москва...

И в Москве-то я была проездом, пару раз... Но зацепило!

Гостеприимная квартирка на Соколе. Кот Борис. Выставка про ёжика в тумане. Друзья на Цветном бульваре. Всё мимолётно и весело. И всего-то три месяца назад, а кажется — вечность...»

* * *

«Писать! А иначе как удержать мысль, как сохранить все образы в голове, когда ты, например, подпиливаешь ногти или едешь в метро? Ты мысленно доверяешь всё это бумаге в тот момент, когда ты рассказываешь историю сам себе, еле шевеля губами.

Или ты смотришь на людей вокруг тебя, и сердце твоё наполняется теплом и любовью, когда ты просто видишь этого нестарого старичка с очень мудрыми глазами и складками на лбу от привычки удивляться миру. Или девушку с большими руками, рыжеватую, с россыпью веснушек и аквамариновыми глазами, которая что-то читает. Или ту негритянку с большой грудью и прыщиками на лбу... (в метро из Клиши)»

* * *

«Что писàть, когда и писать не хочется, а только дышать! Когда идёшь под гору и видишь в дымке панораму, открываемую вдруг тебе, ещё недавно неприветливым городом. На лице твоём едва скрываемая улыбка, глуповатая, как после двойной,

Галина Хериссон

нет, тройной порции мороженого. И воспоминание — радостно, и ожидание — прелестно. И прохожие смотрят вслед. И ты не можешь понять, что это с тобой такое сегодня, что за излучение в мир? Даже проснулась рано!

Нет. Нет, это решительно никуда не годится! Я имею в виду писанину. Я слишком много думаю, и ручке не угнаться за мыслями...

Вот — площадь Вогезов, сквер Луи Тринадцатого, переменившийся с тех пор, как мы пили пиво здесь, на траве... Помню, рисовала, а в паре метров сидела компания. Мы познакомились. Ребята громко обсуждали варку борща. Русские — хотя уже заядлые парижане. Один пошутил над моим рисунком и пригласил присоединиться. А то, говорит, “оголодала совсем, на почве искусства!”...

Теперь газон поредел, но публики не убавилось в этом театрике, среди игрушечных домиков, заборчиков, зелёных скамеек, голубей и аккуратных пирамидальных деревьев. Пустые вазы фонтанов, охра листьев, завитки фонарей. Всё как будто кукольное. Не хватает только ватных облачков. И поспать бы здесь. Тщ-тщщ...»

* * *

«Вдох. Бежать. Внедряться в городскую толпу центральных, старых, узких, удивительных, незнакомых, новых, несуразных, красивых, уродливых, знакомых, чужих, осенних, промозглых, знойных, душных, свежих, тёмных или обласканных солнцем улиц.

Ощущать дыхание толпы, машин, магазинов, баров. Ловить безразличие, скуку, враждебность, зависть, радость, приятие, приветливость, жалость, интерес, удивление в глазах прохожих: парижан и непарижан, белых и чёрных, европейцев и восточноевропейцев,

НЕ ПРО ЗАЕК

американцев и латиноамериканцев, красивых и не очень.

Кто такая она, эта толпа? Как она живёт? Как растёт и угасает? Что ест, что пьёт, о чём говорит?

Вот острые глаза китаянки и сморщенный ротик француженки, усталые глаза африканца и сальные — турка.

Походки быстрые, стремительные, расслабленные, пьяные, хаотичные, бодрые, сонные, пружинящие и напряжённые. Куда они идут? Зачем? Все здесь почему? Со всего мира. Здесь, в Париже? А я почему здесь?

Выдох.

Можно открыть (закрыть) глаза и увидеть себя, стоящей посреди пустой ночной улочки, и услышать чьё-то пьяное или грубое “Salopе! 20” в свой адрес. И это тоже часть моей жизни...

А нефиг шляться по ночам!»

* * *

«Как хорошая девочка пошла в Люксембургский сад. В первый раз. И целый день тут просидела с книжкой.

Часы пробили пять. А я всё сидела под тёплым солнцем осени сразу на двух железным зелёных стульях, читала под шорох икрившегося в лучах фонтана. Уже упали длинные голубые тени. Ослепительно белые или серые, в патине, вазы, обелиски — старая классика. Задумчивые скульптуры. Кучки аккуратных по-французски букетов и уже тронутых позолотой деревьев. В полшестого сад закрывался. Цветы на газоне запестрели под предзакатным солнцем, голуби забегали, даже фонтан забил энергичнее. Пора.

Пошла по бульвару.

20 Блядь!

Галина Хериссон

Старый отель в доме в стиле ар-нуво. Плитки-изразцы и керамические извивающиеся томно стебли вокруг эркеров. Шкатулка с игрушечными людьми внутри...

Улицы, улочки, бутики с красивыми штучками, жантильными мадмуазель, молчаливыми флористами и словоохотливыми арабами с горящими глазами.

Зашла в загадочный тёмный магазин-коридор с льющимся из глубины оранжевым светом, в котором лежит на боку большая рыжая собака. Там — великолепный седой старик-художник. Жан-Клод. Рассказывал про свои магические африканские маски, скалящиеся со стен. В витринах —бусы и кольца...»

* * *

«Вчера стояла в очереди в Médecins du Monde21. Холодно опираться поясницей о чью-то машину. Ярко-жёлтые листья в кружке глины вокруг дерева. Можно прислониться и рассматривать очередь.

Много народу ждёт, переминаясь и спрашивая.

Толстый негр в нелепой яркой шапке поглядывает то ли с жалостью, то ли с любопытством. Девушка с крохотной бабушкой-мусульманской. Две тётки в платках, обе с рюкзаками и растрёпанными волосами. Одна скашивает глаза в сторону и подбородком придерживает распахивающийся платок. Обе не говорят ни слова по-французски. Я уже их видела у метро “Вольтер”...

Короче, дали направление к врачу в больнице Сан-Антуан...»

* * *

«Назавтра — чудесный день. Вышла из больницы.

21 Гуманитарная ассоциация «Врачи Мира»

НЕ ПРО ЗАЕК

Из медного крана в башне льётся вода. Голуби вокруг клюют хлеб. Обычно здесь сидит клошар — осталась подушка (серое нутро из красной наволочки) и металлический костыль рядом.»

Квартирка под лестницей

«Гамбета» — был такой бар в двадцатом округе. Лиза стала появляться там, когда ещё жила в «Ля Карросе». Да, там было много чёрных ребят. С Дэвидом там и познакомились. Он сказал, что — писатель. В своём Чикаго он действительно написал какую-то книжку. И вот приехал в Париж... Уж не знаю, мёдом тут, что ли, намазано? На стопятидесятилетней давности зачерствевший круассан... Работал учителем английского в колледже и жил в крохотной квартирке под лестницей.

А Лизе, видимо, захотелось экзотики. И вовремя. Потому что, когда её выгнали из «Ля Карроса», ей совершенно некуда было идти. Николя из Клиши куда-то пропал... А Дэвид схватил в охапку её и картины и пригласил к себе. Наверное, всё было не так романтично. Но выбор — опять спать на улице (начался ноябрь!) или...

* * *

«Я пыталась стать au-père22 или подработать в баре, магазине, ресторане. Везде отказывали. Без документов — никак. Либо ростом не вышла. Либо просто тупо клеили. И ещё неизвестно, что взамен. И все знакомые твердили в голос: “Выходи замуж!”

Блин, а может быть, как-нибудь без “замужа”? Можно я у вас немножко поживу? Я — маленькая, белая и пушистая!

22 Нянечка, живущая в семье по контракту

Галина Хериссон

А Дэвид был чёрный и гладкий. Он просто как-то позвонил и спросил, не хочу ли я сходить с ним в ресторан или в музей Помпиду, на выставку дадаистов. Дадаисты мне сразу жутко не понравились, и мы с Дэвидом после выставки всё равно пошли в ресторан. А потом купили мороженого в ночном магазинчике и пошли к нему... Так я и оказалась в квартирке под лестницей недалеко от метро “Вольтер”. Передышка в конце осени.»

* * *

«С потолка повисла как глобус бумажная люстра на опушённых пылью изгибистых проводах, отчего казалось, что это подстриженное дерево, отбрасывающее на ландшафт потолка круглую, ползущую к окну тень. Свечи погасли, растёкшись красным воском, оставив тёплый бархатный аромат. Из-за ставней выпорхнул голубь, заставив меня вздрогнуть, а потом потянуться и посмотреть из этого колодца в небо, задрав голову, открыв рот, глотнув прохладного воздуха.

В щель приоткрытых ставней можно было увидеть темноту двора, куда соседи-невидимки выносили мусор. Я как-то заглянула в наше окно оттуда. Интересно, а люди из соседних окон наверху видят, что здесь, внутри? Как я готовлю ужин или выхожу из душа в зелёной короткой маечке?

Кипящий чайник — дождь по эту сторону окна, открывавшего вид на маленькое пространство тишины, нарушаемое лишь шумом сбрасываемой бутылки. Мне было уютно в тёплом кубе единственной комнаты с выстроенной под потолком деревянной площадкой-кроватью. Здесь это называют “медзанином”. Я забралась наверх и, лёжа на покрывале с треугольными узорами,

НЕ ПРО ЗАЕК

налила чай в низкую чашку, журча тоненькой струйкой...»

* * *

Да, Лизе было здесь тепло и, если прибраться, даже уютно. Но говорить им было вместе особенно не о чем. Они слушали разную музыку, интересовались разными вещами и жили на разных концах света.

Она пыталась говорить с ним по-французски, но он сказал, что его и так достали дети в школе. Он хотел снять фильм. Она мечтала быть свободной. Он говорил про Чикаго, она — про Питер.

Он пытался ей угодить и позвал на выставку в Гран Пале. От такого не отказываются. Это вам не дадаисты. А «пресвятая венская троица»: Климт, Кокошка и Шиле! Ей было плевать, что очередь длинной часа в три на улице перед Большим дворцом. Что холодно. Что с Дэвидом в очереди скучно (и когда издали она увидела Женьку с ребятами, тут же бросилась к ним, в другой виток хвоста). Когда, наконец, вошли, было плевать, сколько стоил билет. И было плевать, сколько вокруг народу во всей этой толчее, и где там плетётся Дэвид. Он стал частью той толпы туристов, что глазела на тот самый «Поцелуй», который они все видели где-то на кружках и ковриках для мышек. А глядя на рисунки Шиле, скользили глазами по краю рамок или хихикали. Ну или в лучшем случае причмокивали, качая головами, и восклицая, насколько это круто. А Лиза просто стояла и плакала.

* * *

Однажды они пошли в турецкий ресторан. Еда была вкусной. Патрон сам обслуживал. У них там вечно семейный подряд. Работает и жена, и дядя, и кузен, и племянник. Она, конечно, спросила про работу. Но шеф

Галина Хериссон

ей ответил:

— Вы знаете, милая девушка, почему все берут на работу полячек? Они — такие крупные девицы с... — и показал на себе бюст большого объёма. — Но если вы будете голодны — заходите иногда, накормим!

Она запомнила и приходила сюда пару раз зимой, когда «совсем кранты и по два дня не жрамши...»

Лиза предлагала им расписать стену вместо большого треснутого зеркала в глубине ресторана. Патрон сказал, что зеркало заменить стоит очень дорого, но оно, пусть и треснутое, нужно ему для «пространства». Она бы сделала им пространство. Но в его турецкой голове идея того, что какое-то пространство может исходить из этой «замухрышки», никак не помещалась.

Его жена была очень добра и как-то дала Лизе десять евро. Она была красива и не носила никаких мусульманских хиджабов. Все турецкие родственники ей улыбались. Но ей вскоре перестала улыбаться эта ситуация.

Лизу опять захотели «пристроить». Патрон спрашивал, есть ли у неё друг. А она включала дуру, типа не очень ещё говорит по-французски, и отвечала, что да, у неё просто куча друзей! А патрон намекал на какого-то своего родственника, за которого ей можно выйти замуж...

Она перестала ходить в этот ресторан.

Лиза кругом ходила пешком. Она уже почти перестала прыгать через турникеты. При ней всегда была карта Парижа, такие можно попросить в любом метро. Она часами ходила по городу то в языковую школу, то просто бесцельно... Она уже давно не была туристкой.

НЕ ПРО ЗАЕК

Ра-Джа и городок Святого Мавра

В начале зимы две тысячи пятого в Сан-Дени начались беспорядки. Подростки жгли машины, а полицейские их, подростков, лупили. У Дэвида не было телевизора. И Лиза о мире узнавала из русских «Яндекс. Новостей». Там писали, что в Париже полный караул, французская революция и чрезвычайная ситуация. Русские журналисты видимо плохо знали географию: где — Париж, а где — Сан-Дени?

Но ей было страшно идти одной на урок французского, то есть возвращаться. Ведь мог быть и полицейский контроль. Она попросила Дэвида встретить её с урока. Тем более что в Лизиной группе был их общий канадский друг Роб. Втроём они поужинали. В центре всегда было много дешёвых индийских ресторанов. Остро и вкусно. Хоть и скучно. Эти американцы весь вечер проговорили на английском.

Становилось уже холодно. В одном из тех кварталов Лиза нашла ботинки. Хоть и на размер больше, но в стиле. Так и проходила в них потом всю зиму.

Однажды она зашла в тату салон. Рисунки её там не пригодились, но ребята были классные. Пригласили на концерт. Дэвид тоже был приглашен, но не пошёл. Ска-панк его не интересовал.

Видок у неё был ещё тот, надо же было соответствовать моменту! Ну и высмотрел её один рыжий, с дредами чуть не до колен. Ра-Джа. Он курил и интересовался древним Египтом...

Наверное, поэтому она и не позвонила Дэвиду. Пришла на следующий день и получила от него порцию истерики. Ну нафиг. Забрала свои картины

Галина Хериссон

(больше у неё все равно толком ничего не было) и отвезла на электричке в Сан-Мор.

Ра-Джа жил там в стюдио с жёлтыми стенами. В сорока минутах от Парижа. Третья зона. Городок Святого Мавра.

Посреди единственной комнаты стоял большой компьютер, где Ра-Джа сооружал свой музон. Все вещи были рассованы по каким-то банановым коробкам в углу. Раскладной диван. В душе заместо света была ввёрнута какая-то синяя лампочка, из «экономии».

Ра-Джа был ужасно скуп. Холодильник был вечно пуст. А на проценты, которые падали ему в конце месяца с какого-то непонятного счёта (у Лизы даже банковской карточки не было), он покупал самые дешёвые чипсы, самое крепкое пиво в банках и палочку гашиша у своих приятелей. Он и сам задавался вопросом, какого чёрта эта русская мадемуазель уже несколько недель у него ошивается? А где ещё ей было спать...

Продукты Лиза покупала сама, и он всегда критиковал её выбор: как всё дорого! А она ела гречку и творог с чёрным хлебом из русского магазина, не всё же дешёвые чипсы и замороженные пиццы жрать! Верхом его «щедрости» (гашиш и ночлег шли отдельной статьёй) была как раз пицца на её день рождения.

С Дэвидом тогда было уже покончено, друзей пригласить было совершенно некуда, а идти в ресторан — не на что. Поэтому, когда Ра-Джа загадочно спросил: «А ты любишь пиццу?», Лиза с энтузиазмом ответила: «Конечно, да!» (Гашиш, кстати, она давно уже и не курила, у неё к тому времени появились другие способы отправляться в пространство...) 66

НЕ ПРО ЗАЕК

Так вот, пицца оказалась тощей и замороженной, на которую с барского плеча Ра-Джа накрошил одну куриную сосиску, полил кетчупом и разогрел в микроволновке. Вуаля!

Под вечер этого серого декабря наконец позвонила поздравить Женька. Кажется, она единственная знала, что у Лизы — день рождения. Двадцать шесть.

Её номер вообще мало кто знал. Денег на телефоне вечно не было, сама она звонить не могла. Но писала объявления об уроках и бэбиситтинге где только можно и оставляла свой номер... Без видимого результата.

Скромное обаяние буржуазии

Приближалось Рождество.

Ра-Джа пригласил Лизу к своим родителям, точнее к маме и отчиму. Ему так хотелось выглядеть хорошим сыном!

— Только ты не говори, что ты нелегалка, скажи — студентка. Живёшь в своей chambre de bonne23 и ездишь с проездным!

* * *

Долго ехали какими-то электричками, он купил ей билетик. Дом был большим и светлым — только что закончили выплачивать кредит! Сад, ёлка, кухня, у каждого по комнате. Скромное обаяние буржуазии. Отчим ужасно походил на Гомера Симпсона. Мама — милая женщина в очках, такая же рыжая, как и сын. Традиционное аперо с шампанским, светские расспросы. Всё мило, по-семейному. Фотки и колбаски.

23 Маленькие комнаты на седьмом этаже без лифта, типичные для парижских зданий, когда-то были «для прислуги», теперь – для студентов.

Галина Хериссон

Круглый стол. А вот и подали горячее. Мясо с каштанами. Коньяк «Наполеон».

Утром чай-кофе, и вперёд. Кушать не принято. Бегом на электричку. Второй день Рождества — у папы. И там, конечно, Лиза была уже не уместна.

Сонная Зимняя Сказка

«В электричке уснула. Снился снег. Много снега. И как будто автобус с иммигрантами привёз меня к дому; прямо на газон у дороги за домом, где мама выгуливала щенка и будто дожидалась меня... Снега было по колено, но он уже был рыжеватый, как в конце зимы, подтаявший. А на него тут же сыпался новый, крупный, как пчёлы... А потом ещё вспомнилось... Моё самое милое, самое дорогое воспоминание детства. Пишу сквозь слёзы и улыбку в сердце.

Мне года три. Зима. Папа несёт меня в детский сад. Утренние сумерки. На улице сильный мороз. А папа носит бороду и усы. Они заиндевели. И даже ресницы стали от инея белыми и пушистыми. Он прижимает меня к себе, и наши лица совсем рядом. Он приводит меня в группу и оставляет с детьми и воспитательницами. Наша группа на первом этаже. Я смотрю в окно. А там, на подоконнике снаружи, папа слепил из снега маленькую неваляшку-снеговичка мне в подарок. Моё сердце тает...

И ещё вспоминается, как таяли морозные узоры на стекле автобуса, когда мы с мамой возвращались домой. Прижмёшь зажатый горячий кулачок торцом к стеклу, совершенно белому от зимних узоров. Получается след этакой завитушкой. Потом пальчиком к этой завитушке приделываешь пять пятнышек — будто след от ноги босого гномика, и размножаешь их

НЕ ПРО ЗАЕК

потом по окну, насколько длины руки хватит и покуда пальцы не замёрзнут. Пусть гномик побегает...»

* * *

Лиза поехала сразу в Париж. Расписывать витрину одного ресторана к Новому году. Здесь платили немного денег и кормили.

* * *

«Сладко хотелось спать, пахло хорошим табаком и под винный аккомпанемент — le vin chaud24! Холод с затылка переползал к кончикам пальцев и испарялся. Чудное ощущение мыши в норке, где пахнет твёрдым сыром и домашней пылью... Да, вокруг могут быть кошки, но теперь здесь уютно, если прикинуться комочком шерсти, кусочком облака, стёклышком, блестящим на солнце, конфеткой в рождественской коробке, вазочкой у зеркала, ложечкой на блюдечке, веткой зелёной, пусть и искусственной, ёлки. Яблоком небольшим и румяным недалеко от камина, музыкой из радио, голубем на чердаке, сухим красивым листом на тротуаре, огоньком свечи. Хорошо запачканными живописью пальцами почесать в голове и обнаружить свет вокруг, мягкий, золотистый, как сквозь объектив старой камеры, тронутой вазелином... А может, с похмелья всё кажется ватным и игрушечным, как Дед Мороз под ёлкой? Вчера пился коньяк “Наполеон”, вина красные и белые и креплёные, шампанское и виски из крохотных, на высоких ножках, рюмок... Мне видно в зеркале, как Арлекин на картине свесил ножку, а мои болтались с высокого табурета за барной стойкой. Ковёр наискосок на полу и малиновые шифоновые шторы, завязанные узлами на полпути к полу. За ними

24 Глинтвейн

Галина Хериссон

на витринах видны мои росписи: восточные красавицы несут изогнутые золотые кувшины. Королевские лилии. Меню. Рождество... Снегурочек здесь нет. На Рождество почти всё закрыто.»

* * *

Уже около месяца она рисовала в этом кафе «Лё Барон» недалеко от музея Пикассо. Туристы, выходя из метро, натыкались прямо на неё и спрашивали, как пройти. Тут уж она попрактиковалась и в английском, и во французском, и в рисовании на улице, когда пальцы мерзнут держать кисточку... На витринах рисовала что-то вроде рекламы и украшения на праздники. Мало кто хотел заказать такие эфемерные росписи. А Лиза видела эти свои шедевры на запылённых окнах гораздо позднее, когда ходила в Libraire du Globe25 полюбоваться книжками и повесить пару объявлений по работе. Кафе к тому времени уже было продано, и помещение долго стояло без хозяев...

* * *

«Пью в закрытом кафе. То есть сначала пьянею, а потом, чтоб не быть в раздрае с собой — пью. Он, Дед Мороз, сидит напротив. За дежурным квадратным столиком в этом маленьком помещении с покатыми потолками с кусочками мозаики. Дед Мороз курит. А я плыву куда-то, задыхаясь и открыв рот для своей страшной сказки. И уже не могу остановиться. Иногда прерывая сама себя, нащупав новую нитку, и тяну, пока не оборвётся; а когда клубок историй вдруг распутывается — понимаю, что делать больше нечего и непонятно для чего теперь эта “ясность” и “пустота”... И, наверное, в коконе ниток и ватной бороде Деда

25 Известный русский книжный магазин

НЕ ПРО ЗАЕК

Мороза было лучше, а теперь так голо и страшно... И бравада наступает до того как тёплая красная жидкость разливается в пустом желудке. А когда уже пьяна — неважно, сколько выпьешь после...

И уже не слишком хорошо помнишь его реакцию. Когда он — не первый слушатель, а я, наверное, плохой рассказчик, и история — как будто не про меня... А после хочется спать и забыть. Проснуться и вспомнить. Зачем? Назавтра мне заплатят за работу, и я пойду делать шопинг. Везде рождественские распродажи, а у меня — не у шубы рукав!»

* * *

«Покупки мои Ра-Дже не понравились. А мне нужно было, чтоб удобно, спортивно, круто и хорошего качества. В этих высоких и весьма недешёвых кожаных “кедах” на шнуровке я потом проходила очень долго... А на серые тёплые колготки он вообще прыснул и покачал головой — ой, это что-то такое типично русское, старушечье...

Ну да, блин, дорогие мои невежественные французы и француженки. Когда наступают холода, мы носим под джинсами тёплые колготки, а не морозим жопу и ноги, бегая чуть не всю зиму в дурацких балеринках! И меховые шапки-ушанки мы носим не для понтов среди лета, а зимой, чтоб менингит не заработать! Putain de merde!26»

Скупой Вернисаж

Да, у Ра-Джи был странный вульгарный вкус. И это как-то сочеталось с хорошим чувством ритма, интересом к истории Древнего Египта, написанием

26 Грёбаное дерьмо

Галина Хериссон

рэпа (тогда Лизин французский не позволял его оценить по достоинству) и желанием рисовать. Вечерами они задвигали диван в угол, расставляли столы, которые обычно используются на уличных рынках... Кажется, Ра-Джа даже торговал на таких чем-то вроде женской дребедени, типа колечек и лака для ногтей по евро... Подарил же на день рождения аж три пузырька!

В общем, рисовали на каких-то досках кто во что горазд!

Картин у неё скопилось куча той же первой зимой, и она устроила выставку в своей французской школе. Пёрла всё это на спине, какими-то автобусами с пересадками. Написала концептуальный текст. Ра-Джа помогал править. А Дэвид пришёл на выставку аж с камерой. Какой-то клип даже снял под своим копирайтом... Кстати, приходили и Андрей со Сценаристом, и Сценаристу даже понравилась одна её работа — пейзаж тушью с Тур Эфелем и мостом Сан-Мишель. Но ведь лучше предложить художнику кокаину, чем купить у него картину?..

Пришла и Ёжени, та русская подруга, что единственная звонила поздравить с днём рождения. Сокращённо (ох уж эти славянские уменьшительно- ласкательные!) её звали Женька.

Был там и Христо.

Ну и меня Лиза, конечно, тоже пригласила. Рассказала хоть, что и как она...

Лизина выставка проходила в полуподвале с красивыми старинными кирпичными сводами.

Во-первых, картины там легко было развесить без ущерба для стен. А во-вторых, этот зал был просто классом, где Лиза изучала грамматику французского, пока не заскучала. Ну и договорилась просто «показать

НЕ ПРО ЗАЕК

пару своих работ после уроков»... Наверху, в общем зале, была вечеринка всех этих пёстрых «студентов» из разных стран, слетевшихся сюда подучить французский. Всё совпало с началом новогодних каникул. Все принесли угощения — по какому-нибудь своему национальному блюду. География кухонь там была очень широка. А Лиза ничего не смогла принести. Ей нечем было поделиться, кроме своих картин. И она угощалась коктейлями, которые приносили ей сверху благодарные зрители. И некогда ей было есть — нужно было показывать выставку зрителям. Я принесла ей пару пирожков. Выносить из верхнего зала наполненные горами еды тарелки было неудобно. Да я и не была приглашена на их студенческий вечер, а только на Лизину выставку. Я смогла её «поблагодарить», купив у неё небольшую акварельную работу (я уезжала в скором времени надолго и не могла себе позволить ничего громоздкого).

Через пару недель Лиза написала мне, что это была единственная проданная работа. Поздравляла с прошедшим уже Новым годом. И рассказала, что тот вечер закончился довольно тускло: пока вся эта иностранная компания продолжала праздновать наверху, ей нужно было «закрывать» выставку и быстро решать, где заночевать. Выбора особенно не было, и время было позднее. Ра-Джа, конечно, звал к себе. И, конечно, угощения он не принёс. А пришёл только чтоб «пасти Лизину задницу». И бежали они потом на последнюю электричку, пока парижане продолжали есть и веселиться.

* * *

С Ра-Джой всё закончилось к концу зимы... У него был кот, милый такой, полосатый и щекастый. Ел он кошачий корм, если хозяин не забывал его покупать.

Галина Хериссон

Иногда он ссал в ботинки, причём не Лизины! Потому что Ра-Джа бедного котика гонял и ущемлял. Кот прижимал уши и шугался в угол. В один прекрасный морозный день Ра-Джа выгнал кота на улицу. Лиза не стала долго ждать, что и её «попросят». Позвонила своему друг — сенсею по айкидо. И Курт приехал и помог погрузить Лизины жалкие пожитки в свою видавшую виды машину и отвёз в Париж. С Ра-Джой они больше не виделись.

Перезимовывая голод

Из дневника Лизы той зимой в Сан-Мор:

«Я возвращалась в свете полумесяца или почти полной луны. Всегда луны.

Берёзовые серёжки мягко перекатывались под резиновыми подошвами. Пар изо рта. Последний автобус ушёл. Выходя из поезда гулкий стук каблуков проводил её пустыми, чистыми, хорошо освещёнными, сквозь оплетающие глициниями коттеджи и виллы улицами. На углах, у плотно закрытых дверей, меня встречали послерождественские, в специальных пакетах, трупы. Трупы ёлок, не успевших толком пожить среди людей, выброшенные на холод сразу после фуа-гра и столетнего коньяка “Наполеон”. Я вспомнила рассказ Лимонова, который так же как я когда-то жил в Париже, на рю Архивов...

На этот раз не стала пить на улице ром из удобной фляжки, сжимаемой замерзшими, запачканными золотой краской пальцами. С этой станции оба направления хороши. Выйдя из вагона, ища глазами нужный переход, заметила лицо, и даже не лицо, а позу сидящей фигуры, копну волос, пятна типичных вещей путешествия на фоне грязно-белого, мутно-

НЕ ПРО ЗАЕК

блестящего, мерзко-нейтрального кафеля метро. Глаза встретились...»

* * *

«Лабиринт улиц покружил в поисках музея Пикассо. Маленькие, старые, тихенькие, они натыкались на торцы или фасады домов с облупившимися вывесками, и неизвестно, est-ceque... То ли были они безмолвными героями гравюр «под старину», то ли были живыми, но застывшими, позируя припозднившемуся художнику...

Из тёмных этих переулков вдруг набросились светящиеся окна галерей, красивых, с красивыми названиями, с красивыми людьми вокруг и картинами лучше, чем мои. И не спалось потом, да по той ли причине?

Но утром тьма рассеялась, обнажив вдруг румяные, или бледные, или пухлые, или впалые щеки (выбирайте!), на центральных улицах особо припудренные щеки этой капризницы, желающей отдаться толпе. Толпе, спешащей на работу, или спешащей в школу, или не спешащей в школу, или ожидающей открытия рынка с аккуратно разложенными апельсинами.»

* * *

«Как описать счастье? Маленький кусочек, вспышку...

Еду поездом. Но не в подземке, а над землёй. На какой-то станции заваливает компания. Счастливая! С песнями. Семь, а может, восемь человек. С озорными шарфами на шеях. Свет сочится в вагон с двух сторон. Они поют от души, обрываются, снова поют, смеясь. Бутылка у кого-то в руках и пластиковый стакан. Лица красивые, ясные глаза. Бороды.

Галина Хериссон

Испанский и французский. И меня радуют эти лица и эти песни, потому что я их знаю... И варежки пёстрые торчат из рукавов одной девчонки в джинсах.

Я “увязалась” за ними, ибо вышли мы на одной станции...»

* * *

«Как-то глупо, когда ждёшь в углу кафе (кафе Chez moi, Сhez toi27), как кошка, в свете неоновых фонарей, в свете зелёных цилиндров, уютно свисающих с потолка, усыпанного искусственными звёздами. Пара барометров измеряют давление. На улице — середина зимы с дождём...

Корабль никуда не плывёт, он связан цепями и подвешен. Подвешена обезьяна, подвешена маленькая обезьянка, держась за плюшевую маму. Подвешены канделябры с красными огоньками. Подвешено время. Подвешена музыка в пространстве этой невесомости. Но если это — невесомость, то как же это всё висит? Как висит это кафе на этой улице этого города этой планеты? И куда это всё плывёт?

Плывёт слон, плывёт термометр, плывёт мясо в соусе на тарелке, которая плавно-плавно скользит по столу в металлических разводах. Плывёт разговор в звенящей приправе посуды и дрожащем свете. А скорее — в дрожащей темноте. И хочется закрыть глаза, остаться одной лишь в этой музыке. И составлять мозаику из увиденных сегодня лиц. Почему?

Сидеть голой на подоконнике (не существующем здесь) в маленьких студиях на последних этажах и считать огоньки на руках улиц, прыгать глазами с крыши на крышу, с луны на луну.»

27 У меня, у тебя

НЕ ПРО ЗАЕК

* * *

«Он всё говорил, говорил... Я расцарапала себе спину до крови. Эти отвратительные уплотнения, появляющиеся после полной луны.

Несколько дней, как он выбросил кота на улицу. Я видела его сегодня, его большие глаза. Кот не понимает по-русски. Он свернул в подворотню, махнув полосатым хвостом. Лунный кот.

Lundi — лунный день февраля. Понедельник.

Mardi — вторник. День Марса. День войны?»

***

У неё никогда не было ключа от той квартиры в городке Святого Мавра.

Saint Maur она для себя перевела сначала как «Святая Смерть». Так же и rue de la Pompe в её вольном переводе для начала предстала ей как «улица Пожаров», потому что pompier — это пожарный. Так звучало гораздо романтичней чем la pompe — насос, стало быть, пожарный — буквально, «насосник»! Ну, нет...

Она жила в Сен-Море до середины февраля. Всё время хотелось есть. «Дома» всё время шаром покати, к туркам она уже больше не ходила, а все копейки уходили на билеты на автобус и метро — так получалось дешевле, чем на электричке, но очень долго. И меньше контролёров. Если бы её схватили без билета, проверили бы и не нашли документа, наверняка позвали бы полицию и выслали...

По старой памяти она съездила на рю де ля Помп. Добывать хлеб ловко, как Христо, она не умела. А просто пришла в этот богатый квартал — вдруг что выпадет...

Галина Хериссон

Помнится ей разговор с булочником из «Сен-Поля», есть такая сеть булочных. В квартале рю де ля Помп их было даже две. Она слонялась там, пока прохожие не стали расходиться по домам. Подошла к заветному подъезду. В былые времена у Христо был магнитик, которым он открывал дверь. За дверью была специальная хлебобулочная помойка, куда складывались кучи непроданных круассанов, хлеба и сэндвичей. Дверь открылась, и вышел красномордый такой детина — булочник в белом халате и колпаке. Лиза, в отчаянии, решилась и спросила у него, не даст ли он ей того «выброшенного» хлеба. Булочник сказал, что нет, что можно, конечно, прийти завтра в семь утра, когда помойка будет выноситься... Лиза сказала: «Но месьё, я голодна сейчас, а не завтра в семь утра!» На что тот ответил, что он не хочет, чтоб у него перед магазином ошивалась очередь бомжей, ну или что-то в таком духе...

Она пошла к другому «Сен-Полю», на соседней улице. Было уже темно. Зелёные баки помоек (чистых, кстати, специальных для хлеба) уже были выставлены на пустую улицу. В булочной ещё горел свет. Лиза открыла крышку бака и обнаружила несколько хлебов «традисьон» и чудесные профитроли в пакете! Ура! Пока она всё это совала в сумку, из «Сен-Поля» вышли две индианки-продавщицы.

— Осторожно, девушка, ведь если есть хлеб из помойки, можно и заболеть!

— Но я — голодная!

— А вы не пробовали работать?

— А что, у вас тут работа есть?

— Ня, ня, ня... — последовало что-то невнятное.