78
НЕ ПРО ЗАЕК
— Да работаю я, блин. Только заплатят мне в конце недели!..
Да и много ли ей платили за её художества!
В кармане валялось сантимов пять — курам на смех. Надо было как-то доехать до Сен-Мора, и она снова прыгнула через турникет. Как назло, за ним стояли контролёры. Но у неё был настолько голодный и измызганный вид, и она честно протянула им пять сантимов, что они отпустили...
* * *
Конечно, Лиза пыталась что-то сделать для своих документов. Все говорили, что кроме «замужа» есть ещё какой-то «пакс» (PaCS), уж увольте меня от расшифровки бесконечных французских аббревиатур! Ра-Джа даже предлагал «спаксоваться», сходил в трибунал, принёс какие-то бумажки. Первый же загадочный документ, который требовался от Лизы, поставил её в тупик. Она съездила даже в русское консульство, но её там послали куда подальше. Тот сертификат, видите ли, выдавался только легально проживающим... Уж не говоря о давно потерянном в России свидетельстве о рождении.
Да, самый «простой» и логичный способ легализоваться было — выйти замуж. Это отнюдь не было Лизиной идеей, но ей об этом говорили все подряд: благопорядочные мамаши семейств, куда она пыталась устроиться няней и перезимовать, турецкие рестораторы, где она просто хотела работать на кухне... Да все! А те, кто, казалось бы, могли дать ей работу — сначала предлагали постель. А она любила любовь. Она не любила рамки, она просто хотела жить! Она оставила всё в России, взяв только свой опыт. Она любила свободу, и та ей обходилось совсем недёшево.
79
Галина Хериссон
Она стала бомжом с высшим образованием. Без Определённого Места Жительства. А разве это запрещено? Ну да, не в своей стране. Зато тут ей было на что посмотреть. И выучить пару языков. И начать всё почти с нуля, с тротуара, с улицы.
По сути, она была интеллигентной девушкой. Знала кое-что про историю искусств, ходила в библиотеку в центре Помпиду, а уж музеи!
* * *
«А вы пробовали вообще ходить голодными по Парижу и, заходя с голодными глазами в рестораны, искать работу? Эти ж голодные глаза видно за версту, а этого никто не любит... А вас хватило бы на десяток дней, с десятком отказов в каждом? Вы не пробовали почувствовать себя собакой, которая выглядывает, что ценного или съестного валяется на полу?»
* * *
А иногда и деньги попадались! Была у Лизы такая особенность — находить в критических ситуациях...
Лизе не хотелось чувствовать себя собакой. Или отдаваться за возможность быть эксплуатируемой начальником чего бы то ни было. Лучше уж пусть бойфренд, хоть и не такой, который выгоняет котов на улицу и не позволяет взять сухое печенье в шкафу!
Она не была со всеми выше и нижеперечисленными мужчинами. А были и те, которых она по своим причинам не сильно упоминала...
Но записка из её дневника, написанная в тот период, показалась мне необычайно зрелой... И наивной:
«...Что такое мужчины, встречающиеся мне не пути? Это — звери в джунглях города. Что движет ими? Как
80
НЕ ПРО ЗАЕК
меняются они в своих движениях, взглядах, грации или неуклюжести. Как вокруг них появляется облако, разрастаясь и вбирая в себя. И ты дышишь уже одним воздухом с кем-то или бежишь прочь, или часто делаешь вид, что дышишь, просто чтобы подойти ближе и затронуть это мягкое, твёрдое, грубое, ласковое, тупое или умное звериное существо. Это или медведь старый и одинокий. Или глупый по-детски, милый, энергичный медвежонок. Или кот, распространяющий мускус на всё вокруг, сдержанный кошачьей грацией в движениях и несдержанный в мыслях. Или молодой баран, думающий о сочной траве и свободе. Или жираф с большими глазами, высокий и нервный. Или обиженный ёж, мягкий, возможно, за своими колючками. Или горилла с мягким большим сердцем и огромным материнским инстинктом...
Но лучше всего — это то, что непонятно. Что-то, где “зверь” глубоко внутри...»
* * *
Я наблюдала за ними за всеми в баре “Гамбета”. Некоторые угощали меня пивом. А хозяин бара, такой мерзкий тип в шапке-гандонке, говорил: “Нефига тут смотреть — это не музей!” Я, конечно, спрашивала про работу в баре, но без бумаг не брали. Зато барменом какое-то время работала молодая девчонка из Польши — мы общались, пока она не уехала, заработав что ей было нужно...
Музыка часто была классная и на концерты “секьюрити” пропускал меня бесплатно. Огромный такой чернокожий парень Жан-Клод.
Я, кстати, как-то нарочно пригласила Дэвида и даже их представила друг другу. Но у афроамериканцев и афрофранцузов были,
81
Галина Хериссон
видимо, свои тёрки и иерархии. Нам не понять...
Перестала я туда ходить после одного «угощения». Один тип, такой весь в косичках, предлагал затяжку. Я сказала:
— Спасибо, не надо!
— Да ладно, у меня день рождения! You are welcome!
Ну, я затянулась и отвалила, танцевала в своё удовольствие в другом углу... Потом он полез целоваться, и я подумала, что пора линять. Убежала в туалет, а потом сквозь толпу как-то просочилась к выходу. Видела краем глаза, как тот, с косичками и косяком, поручкался с Жан-Клодом.
Ну всё, думаю, от “секьюрити” помощи не жди! И вышла... Метров через двадцать услышала свист.
— Эй, ты куда красавица, надо мне заплатить!
— Что, за одну затяжку? Ты ж говорил — день рождения!
Блин, он был огромный, типа Жан-Клода, и шёл за мной как привязанный. На улице ночь. Я думала — я убью его. Но убивать было всё равно нечем, да и весу во мне — только дунь. Мимо проезжала машина, и я пыталась остановить её. Никто, разумеется, не остановился. Тип говорил что-то, предъявлял претензии. Он сунул мне в рот свой поганый язык и потом почему-то отстал. Я уже приближалась к своему кварталу. А тип повернул обратно в “Гамбету”. Там ему наверняка было веселее.
А я в “Гамбету” не ходила всю зиму...»
Zerépaire
Весной я приезжала ненадолго в Париж. Мы встретились с Лизой в кафе Zerépaire на улице Ришар
82
НЕ ПРО ЗАЕК
Ленуар в одиннадцатом округе. То есть не совсем кафе, а нечто вроде небольшого ателье-чайной, где Лиза повесила несколько новых картин. Конечно, она пригласила меня сюда.
Нет, я была очень, очень рада за неё!
Картины мне понравились и я купила одну. Акрил и гуашь с позолотой на доске. С обратной стороны всё ещё была бездарно намалёвана «Голая баба Ра-Джи» Оказывается, это было основным сюжетом его «живописи». Когда они ещё рисовали вместе зимой в Сан-Море, Ра-Джа забраковал одну из своих картинок и отдал доску Лизе. Она написала неплохую вещь!
На зелёном живописном фоне в центре композиции проём то ли окна, то ли двери, в котором почти в полный рост — нежное обнаженное создание вроде эльфа, лицом и фигурой похожее на саму Лизу. Рыжие с позолотой волосы уложены в замысловатую причёску в виде больших, уходящих за пределы окна рогов... Сто пятьдесят евро было неплохой для неё тогда ценой. Работа небольшая, тридцать на сорок пять сантиметров. Больше я не могла себе позволить...
Я угостила Лизу чаем с пирогом. Там был хороший выбор чая, а чаи Лиза, как помнится, всегда любила и при возможности покупала на развес. Пироги выпекались прямо там, в ателье, владелицей которого была милая толстуха из Марселя. Ателье — потому что они там что-то такое шили-мастерили, мозаику из плиток складывали. Название, в сущности, дурацкое. У нас любят обыгрывать английские названия на французский манер. Какая нелепица – Zerépaire! Ze — это у них от английского артикля the, а répaire значит чинить, ремонтировать. Вот они и чинили, и штопали, а попутно пекли пироги к чаю.
83
Галина Хериссон
Помещение совсем небольшое: «кухня» за стойкой да зал на четыре столика. Зато пара удобных диванов. Вот Лиза и обосновались там, и продолжала туда ходить ещё пару лет, практически до того момента, как добрая толстуха продала своё не очень выгодное заведение и не уехала в Марсель.
А пока они «терпели» там Лизу. Ведь она ошивалась там, практически никогда ничего не заказывая сама — не с чего было. Но активно зазывала туда друзей: вот её и угощали.
Она растрогала меня, и мы разговорились. Я расспросила её про «общих знакомых». Хотя, откровенно говоря, какие у нас с ней могли быть общие знакомые — я совсем не из её круга... Но вежливость — прежде всего! А может, мои «русские корни»...
* * *
С Христо они практически не общались с той самой вечеринки во французской школе (в которой мы виделись последний раз на её вернисаже зимой). Она исправно ходила туда и весьма продвинулась в языке. В кафе мы уже бодро общались на французском!
Однажды Лизе в школе передали, что приходил её друг и сказал, что можно вечером встретиться в той же пресловутой «Гамбете», что «концерт там сегодня чудный». Ну, пошла она. Были рады увидеться. Даже познакомились наконец с тем болгарским другом, у которого ютились в сентябре...
Публика в «Гамбете» за зиму как-то поменялась. Может, хозяин сменился. По крайней мере, барменша была новой, и тоже полячкой. То есть она, конечно, была француженкой и ни слова, как выяснилось, не говорила по-польски, но очень гордилась своими
84
НЕ ПРО ЗАЕК
польскими корнями. Её звали, как и польскую бабушку, Феодора. Сокращённо Фео. Она была такая хиппи с длинными светлыми волосами и пирсингом. С Фео и её компанией, художниками, куда от них денешься, подружились сразу! Тем же вечером, когда выяснилось, что Лизе совершенно некуда идти, её пригласили в сквот, совсем рядом. Ну что ж, спасибо. Но как же там было холодно!
— Но ты же не можешь мёрзнуть — ты же русская!
Вечный диалог.
У неё там было даже подобие своей спальни. Просто разложенный диван в проходной комнате с креслом и шкафом. В большом окне вместо стекла — пластиковая плёнка. Зато электричество... И чайник можно было вскипятить. Туалет внизу общий, как на старых советских вокзалах. Здесь это называется «а ля тюрк». Воду тоже можно набирать внизу, в кране. И вообще, по местным меркам — почти весна, а по Лизиным теперешний меркам — почти люкс!
Вот как-то всё и «починилось».
Курт и айкидо
Айкидо началось, кажется, ещё в начале января. Конечно, ей хотелось заняться чем-нибудь таким, чтоб не страшно одной ночью. Но не только чтоб лупить некоторых ублюдков, а просто потому что это было красиво!
Лиза худо-бедно уже изъяснялась по-французски, чтоб можно было учиться. Сенсей был немец, всё из тех же друзей, из компании Магали, с которой Лиза встретилась в августе. Его звали Курт. Типичный широкоплечий немец в стальных круглых очках.
85
Галина Хериссон
Она просто как-то сказала вслух в кругу друзей: «Хочу делать айкидо». Видимо, ей просто запомнилась картинка с объявления — такие были расклеены везде. С японскими иероглифами и хакама 28. Оказалось, что Курт — учитель, и он тут же её пригласил.
Лиза жила тогда ещё в Сан-Море, и зал, где были тренировки, был не так далеко, минут сорок ходьбы! Потом, уже когда Курт перевёз её вместе с вещами от Ра-Джи, и она поселилась на сквоте, то они, весёлая компания — сенсей и ученица — вместе ездили из Парижа в Сан-Мор. Сквот находился совсем рядом с Пер-Лашез, знаменитым кладбищем. Встречал её Курт обычно в районе Бастилии, так было удобнее вечером выезжать из города. В Париже ведь вечно пробки.
* * *
Они ездили на его развалюхе и после, уже поздно вечером, Курт подвозил Лизу до «дома».
Дело в том, что на сквоте совершенно негде было помыться. А тут — айкидо два-три раза в неделю. По вторникам две тренировки одна за другой: новички и «продвинутые» и в четверг — ещё одно занятие. Так Лиза и продвигалась на татами. А потом принимала душ. Красота! А тут ещё и подвозят, как на такси. В одиннадцать вечера пробок не было...
Весной у Пер-Лашез
Сквот представлял из себя старый деревянный дом в два этажа и ещё какой-то пристройки типа застеклённой веранды. На веранде жил один художник, их тут в Париже как собак нерезаных. Он, Кàроль, и
28 Японские традиционные широкие штаны, часть формы в боевых искусствах
86
НЕ ПРО ЗАЕК
был тут главный оккупант — сквоттер. Наверху, справа и слева от комнаты Лизы, двое парней Петер и... Не вспомнить уже, такой кудрявый брюнет. Внизу — Фео. Петер, её бойфренд, обычно так и проводил всё время в её комнате. Эти панковатые парни «зарабатывали» тем, что стояли с собакой у супермаркета или ходили по вагонам метро и клянчили деньги. Лиза у них считалась «святошей». Они подшучивали над ней, но помогали.
Показали своё ноу-хау. Этакую сквоттерскую печь. Тебе и приготовить, и обогреться. Выдали большую алюминиевую кастрюлю, на которую клалась решётка из печки. Добра такого было везде навалом. Лиза давно поняла, что всё можно найти просто на улице... Нужно было только покупать специальный спирт, который наливался в отрезанную банку из-под пива. Всё это ставилось внутрь кастрюли и поджигалось. На упомянутую решётку — кастрюльку, сковородку, кофейник... Да что угодно — бери и готовь! И грейся огнём. Только спирт лучше было расходовать экономно.
На первом этаже жили совершенно законные жильцы. Одна немолодая пара, именно они платили за электричество и ухаживали за крошечным садиком напротив дома. И ещё там был какой-то дед, не то священник, не то какой-то католический чиновник. Он, конечно, со всеми этими сквоттерами был в контрах. Кроме Лизы. Он видел, как она рисовала иногда во дворе на солнце, и они разговорились...
Поначалу было очень холодно, и Лиза спала в куртке и шапке под двумя одеялами. Друзья принесли ей кроме тёплых вещей ещё и обогреватель, но от него вылетали пробки.
Скоро стало совсем тепло, и Лиза даже устроила
87
Галина Хериссон
нечто вроде новоселья. С едой стало гораздо проще. Уличный продуктовый рынок был совсем рядом. Открыт по средам и субботам. Достаточно было прийти под закрытие, где-то полвторого, после обеда и — бери не хочу! Овощи и фрукты лежали горками. Кое-где с чуть подпорченными боками. Меж них сновали тётки с большими сумками на колёсиках и деловито затаривались. Лиза не отставала. Дело в том, что сортировать, увозить и хранить все эти непроданные фрукты-ягоды было для торговцев себе дороже. Всё это, что не успевали разобрать бедные матери африканских семейств и нелегальные художницы, просто шло в помойку. Убиралось в течение получаса, поливалось из шланга — и улица как новенькая! Её стали замечать на рынке арабские торговцы, а один парень даже готовил для неё деревянный поднос с клубникой. Разговорились было про работу, но ей уже было известно, чем такие предложения по работе заканчивались. Очень уж у него были масляные глаза. Да и не затем Лиза ехала в Париж, чтобы стать торговкой овощами...
Самое главное было — покупать тот самый спирт для её «горелки», растительное масло и сахар. Ведь холодильника на сквоте не было, и фрукты-овощи, и так уже чуть подпорченные, не хранились долго. Так Лиза из овощей делала «рагу» с маслом, а из фруктов варила варенье.
Иногда она покупала муку. Всё это было в дешёвом отделе супермаркета возле метро «Вольтер», где Лиза когда-то жила у Дэвида. Пешком было всего полчаса по весенней погоде по рю де Баньоле вниз... Мука стоила тридцать сантимов, арахисовое масло, самое дешёвое — восемьдесят сантимов, как и сахар. Спирт — пару евро. Из муки она делала лепёшки — куда лучше 88
НЕ ПРО ЗАЕК
хлеба, а если везло с ингредиентами — то и оладушки! Кофе, чай, фрукты — вот и пир на весь мир!
Время от времени, конечно, её приглашали на обед друзья. Иногда говорили: «Если будешь голодная — звони!» Но ведь телефонная карточка стоила семь с половиной евро, а уж если у неё были эти деньги, Лиза могла и сама соорудить чудесный стол...
И ещё она открыла для себя такие фрукты, каких в России не то что не видывала, но никогда не покупала... Авокадо! Манго! Артишоки! Инжир! Песня.
* * *
«Привет! Помнишь ли наш инжир? Смоковницу. Фиговое дерево... Фиг вам!
Вот придёшь бывало в Jardin Naturel... Даже не знаю, как и перевести: «Сад природы» — коряво. «Природный сад» — какой же он природный, если в городе... «Натуральный сад» — да, вроде, и не совсем натуральный: всё рассажено, окультурено, таблички развешены с латинскими названиями обитателей, типа Ficus Carica. Ну, не назовёшь ведь «Парком культуры и отдыха», хотя, так оно вроде и...»
«Так и не докончив фразы (потом допишу), я развернула зонтик, решив переждать дождь прямо здесь, на скамейке под фиговым деревом. Весенний дождь. Встряхнув зонт, я направилась к выходу. Капли упали, рассыпались, как спелые ягоды на полу. Вернувшись домой, шкрябая зонтиком по стенам коридора, бросилась искать ведро. Капли, хищно скапливаясь в углу грязного стекла, служившем горизонтальным окошком, падали, растекались, впитывались в серую ковровую дорожку примечательную тем, что на ней ночевали иногда соседские друзья-забулдыги. Она
89
Галина Хериссон
скорей закрывала дыры в полу, чем была ковром, как в лучших парадных Парижа.
Дождь замаршировал, отзываясь эхом в ведре, постепенно сбавляя темп, шагом, тихонько, крадучись, покидая, не извинившись, ветхую крышу, нашу, соседей, соседей соседей, соседний дом выше и прочней, что-то ещё рядом по улице.
Сворачивая за угол, дальше за перекрёсток, за церквовидную башню с часами, и совсем пропал, забытый до следующего раза, пока не объявится внезапно, свалившись наголову, как ночной гость или с предупреждением, со стуком в окно, с гулким звоном в вечернем небе, с расшаркиванием по листьям.»
* * *
Как видно вся эта «Гамбета» была не зря! И Лиза скоро в этом убедилась ещё раз, в конце мая.
Спасительная
Тогда и появились анжуйцы. Рядом с Гамбетой был знаменитый клуб «Флэш ДˈОр» («Золотая Стрела»). Группы там выступали ещё покруче гамбетовских. Но билеты стоили для Лизы слишком дорого. Правда, иногда были и бесплатные концерты, но тогда народу набивались такие толпы, что не продохнуть...
В одну из сред той весной Лиза шла с урока французского почему-то приодетой. Почему-то так захотелось с самого утра. Она стояла в «Гамбете» у барной стойки и болтала с Фео. Рядом двое каких-то парней. Один к Лизе подошёл и попросил об услуге. Было видно, что он привык знакомиться с девушками. И что, мол, он не для себя интересуется, а вот его друг, Седрик, был совершенно очарован. И что они оба её
90
НЕ ПРО ЗАЕК
просят пройти с ними в соседний «Флэш Дˈ Ор», потому что специально приехали на этот концерт. И никак не могут войти. А секьюрити в первую очередь пускают посетителей с девушками! Что ж, ну здорово, она пошла.
Концерт кончился быстро (они пришли под завязку), и втроём ребята снова переместились в «Гамбету». Она была рада, что её теперь окружали два рыцаря. А то у «Гамбеты» опять начали приставать какие-то типы... Оказалось, что Седрик тоже пишет картины, да не чем-нибудь, а вином! Но он, скорее, походил на ботаника и молчал, зато его приятель Есай был типичным экстравертом и болтал без умолку, он рассказал и про картины, и про вино, и про другие достоинства Седрика. И про то, что приехали они из Анжу, и там скоро музыкальный фестиваль. Они купили ещё бутылку бурбона и слонялись втроём по соседним улицам. Часа в три утра, когда уже все выбились из сил, еле стоящий на ногах Есай решился спросить, а не приютит ли Лиза их у себя до утра?
— Ребят, да я сама тут на сквоте, дивана лишнего нет, одно кресло... Ну, пойдёмте. Здесь рядом! — Она просто слишком хорошо знала, как это — ночевать на улице. Даже если вокруг месяц май...
Есай кое-как расположился в большое, но ужасно неудобное и убитое кресло. А Седрик целомудренно прилёг рядом с Лизой. Она была закутана в свой спальник.
Сюрпризы начались рано утром. Часов в восемь прибыла полиция. Лиза потихоньку выглянула из окна. Они начали бить стекла на веранде, в той части дома, где незаконно жил Кароль. Судебное предписание уже давно предполагало его выселение. А он сидел до последнего. В том и принцип сквоттера. Выселят
91
Галина Хериссон
из одного — открою другой! Тем более если ты — французский гражданин. А вот Лизе пришлось за это утро и подрожать и помолиться! Хорошо, что парни были рядом. Есаю с полицией тоже встречаться не очень-то хотелось.
К счастью, предписание гласило сломать только одну часть сквота. Но добросовестные французские менты постарались на славу. Они не только окна поразбивали, но и разгромили всё что можно внутри. Так пропала пара Лизиных картин. Одну, сломанную пополам, она потом выудила из пыли и осколков. Спасённую половину подреставрировала и потом отвезла с собой в Анжу...
А пока сюрпризы продолжались. Когда шум от утреннего визита полицейских затих, а Есай куда-то испарился, Седрика с Лизой разбудила охотничья собака Фео. Именно с этим псом Петер клянчил деньги у супермаркета. Седрик увидел пса и воскликнул:
— Так это же Джордж! Я уже знаю эту собаку!
Действительно, милого псину, белого, в пятнышках, с висячими ушами и голубыми глазами звали Джорджем. Оказалось, что у Седрика с Фео была общая знакомая — Анна. В её квартире и собирались провести следующую ночь анжуйцы.
Седрик с Лизой обменялись телефонами. Они расстались, выпив чаю неподалёку, там, в чайном салончике «Зерепэр», где Лиза, бывало, сидела часами, рисовала, и даже выставлялись один раз.
Она вернулась в сквот, который стоял уже как на ушах. Французам-то, наверное, было куда пойти, да и выселять их из страны никто не собирался... А вот Лиза стала судорожно собирать вещи. Отсюда снова пора было делать ноги! Куда?
92
НЕ ПРО ЗАЕК
Назавтра она позвонила анжуйцам, и те предложили заехать за ней, погрузить барахлишко и махнуть вместе в Анже — прекрасный город на западе, там через пару дней начинался музыкальный фестиваль.
Родители Седрика, как всегда в это время, были где-то на Корсике, и дом был в полном распоряжении друзей! Вот так вот, с корабля на бал, или скорее из огня да в полымя Лиза очутилась на берегах Луары, в Анжу. Благослови французский бог анжуйских странников, концерт, «Флэш д ‹Ор», «Гамбету» и совместную ночёвку в трещащем по швам сквоте!
Она ещё заходила туда позднее, когда бывала в Париже. Видела бывших своих друзей, пока сквот совсем не закрыли, заварив проход железной дверью с номером. Восемьдесят семь, рю Баньоле...
* * *
Не то чтобы она сразу взяла и переехала в Анжу. Просто провела несколько дней в «douceur angevine»29.
Сначала было много музыки и новых друзей. Новый город и холмы в виноградниках на берегу Луары — мощной быстрой реки. Непонятно большой дом в отсутствии хозяев. Несколько вечеринок, одна за другой, как шашлык, который и жарился там на свежем воздухе анжуйской ночи и насыщал Лизу и вкусом, и запахом, и светом улетающих в небо искр.
Кругом одни французы! Вино и видеофильмы. Пианино и кожаные диваны. Красные маки и тёплые ночи. И одна из ночей — с Седриком, когда пошёл дождь... Она подумала, что в этом конце мая уже пора перестать маяться, а просто наслаждаться жизнью.
29 «Анжуйская нежность», фр. — поэтическое выражение про этот регион
93
Галина Хериссон
Он, кажется, влюбился. Но, скорее всего, он влюбился в какую-то свою мечту, этакую русскую матрёшку — poupée russe 30. Подумал, что с русской художницей, живущей как птичка, всё будет просто. Показал свои картины, написанные вином.
Через несколько дней она решила уехать в Париж. К тому же родители Седрика возвращались с каникул. Седрик дал Лизе адрес и телефон одной своей парижской знакомой — та могла приютить её на пару дней, и отправил на машине с другом, который часто ездил в столицу. Хотя местные коренные анжуйцы не очень-то жаловали Париж, у них и так тут было ВСЁ!
* * *
Парижскую знакомую Седрика звали Кларой и жила она в чудесном Латинском квартале. Но у неё был в самом разгаре роман, и Лизу она приютила только на одну ночь. Зато они поужинали в тибетском ресторанчике, а назавтра Клара дала ей денег, будто из тех, что она задолжала Седрику за картины...
Как-то всё устроилось, было лето, новые скорее идеи, чем планы. Они созвонились с Седриком. По уличному телефону-автомату, на который можно было звонить — номер был написан внутри каждой будки. Седрик сказал, что приедет на следующие выходные. Они встретились в компании Лизиных друзей. А ночевать... Ну не в отеле же!
— Поехали, — сказал Седрик, — Тут до Нормандии рукой подать! Выспимся на пляже.
Так она в первый раз увидела море...
30 На французском матрёшку называют «русская куколка» 94
НЕ ПРО ЗАЕК
Анжуйское
— Ты знаешь, я подумал, когда ты уезжала из Анжу, что ты te suiciderai!
Так и сказал — «покончишь жизнь самоубийством».
— Да ты что, больной? — засмеялась Лиза, но было приятно...
Взятая взаймы у родителей машина была огромная, и прежде чем «выспаться» на пляже, они поспали и в машине. Приехали же часа в четыре утра. Вот такая Нормандия: пляж, Онфлёр, пикник, песок, ракушки. Она немного сгорела под солнцем Гавра. Их искусали комары голых, в лесу. На него вообще все насекомые липли.
Он уговаривал её сразу ехать к нему. Жить. В Анжу. В деревню. А она говорила, что хочет уладить кой-какие парижские дела:
— Давай встретимся через неделю. Приезжай за мной в Париж!
— Блин, опять ехать в этот ваш Париж! Э-эх, — но, разумеется, не мог ей отказать.
А Лизе нужно было попрощаться. С Парижем, со всеми своими друзьями, с сенсеем, со сквотом. Забрать свои, пусть немногочисленные, вещи.
Она боялась, что застрянет в этой деревне, что будет как курица сидеть дома. Он говорил, что они будут путешествовать, ездить к морю и друзьям. Что она будет рисовать и заниматься садом.
Вышло только последнее. Она была зависима. Да, много рисовала и навела порядок в «его» мастерской. Здесь это называют ателье. Собственно, в этом ателье
95
Галина Хериссон
они поначалу и жили... Седрик сказал, что теперь он — как бы и не у себя дома, а в «её» ателье. Хотя сам он уже давно не рисовал. Вокруг был не то что «художественный беспорядок» — а настоящий бардак! Ему не нужен был комфорт. Потому что работал он у родителей, в кабинете. А ужинали они вместе у друзей. Ателье и находилось во дворике с садом у Артура и Лауры. У них были две замечательные дочки — пушистые создания, которые пока ходили в садик. Ребята были классные и приняли Лизу как родную.
Время текло медленней реки Луары. Оно запуталось в этих анжуйских холмах и долинах, среди серых камней. Да, Лиза была рада, что оказалась здесь, думала, всё получится. Дом, муж, дети.
На самом деле у неё так ничего и не было. И дом, и муж, и дети были чужими. Зато у неё было солнце, земля, река, еда и друзья. До некоторых нужно было добираться километрами пешком. Деревня. А у неё ни машины, ни прав, ни работы, ни денег. Вот такая двойственность.
Она тоже пробовала писàть вином. В ателье стояла целая армия открытых бутылок. Хосты и бумага Седрика запылились без использования. Она взялась за них. И углём, и вином, и чаем, и акварелью — вылила на них всё, что могла. Лето было жарким. В домах, как обычно, было холодно. Вечером в доме у друзей топился камин и заваривалась трава. Все говорили по-французски. Анжуйцы говорили, что их французский — самый чистый.
* * *
Постепенно они перебрались в старый дом на берегу Луары. Дом стоял в вечном и непреодолимом ремонте. Среди заброшенного огорода с колодцем и 96
НЕ ПРО ЗАЕК
огромной елью. Кажется, дом принадлежал агентству по недвижимости родителей Седрика. Он так никогда и не был выкуплен.
Для отопления — небольшая старинная печка. Для кухни — газовый баллон. Для воды — колодец в саду. Душа не было. Спальня Ван Гога. Много пыльных огромных холодных комнат. Эти серые камни, из которых на Луаре всё строится, впитывают тепло и влагу как губка.
Сорняки и сор норовили перерасти её. И бою с ними не было конца. Здесь никогда не снимали обувь. Здесь вечно толпились кучи друзей, и все курили. Медленно и размеренно. Здесь все хранили свою мебель и старые машины. Здесь находились остовы карет и колёс. В веке восемнадцатом тут находилась почта. Что-то вроде постоялого двора, где меняли лошадей.
* * *
К новому году собиралась вечеринка. Как ни странно, немногие из гостей знали Лизу в лицо. Они даже не знали, что она — «хозяйка дома»...
Зато был салют и ди-джей. Гости приходили с угощениями, а Лиза приготовила пельмени и селёдку под шубой. Салат просто брали и намазывали на хлеб. Снега не было. Машины наутро вытаскивали из плодородной анжуйской грязи трактором.
* * *
Так прошло года два. В тупой надежде и опасениях. Седрик всё боялся, что его занесут в чёрный список за то, что «он помогает нелегальной эмигрантке». Друзья знали, но ничем не могли помочь...
Лизе было очень холодно. А ей дарили водяную грелку и третье одеяло. Однако чтоб налить горячей
97
Галина Хериссон
воды в эту грелку, нужно было совершить подвиг. А одеяла никак не спасали от отсутствия стекла в одном из окон и влажного холодного воздуха.
И вечное: «Ты же не можешь мерзнуть — ты же русская!»
Откуда им всем было знать, что в России зимой дома ходят босиком и в футболке. Она звонила в Россию и просила прислать валенок, чтоб ходить здесь по дому по плиточным и каменным полам.
Звонить отсюда в Россию была не проблема. Сначала Лиза покупала карточки, а потом выяснилось, что с городского телефона можно говорить безлимитно. Интернет тоже был, но в углу, где стоял компьютер, и Лиза сидела и печатала свои стишки, сидеть было так холодно, что пальцы еле гнулись.
Она писала и вспоминала лето. Её ателье в Бурдионе, так называлось местечко, где они жили с Седриком, до того, как переехать в большой дом — «Старую Почту».
Она жила в Бурдионе только несколько месяцев. И природа, и окружающие были довольно приятны, но этого всё равно было недостаточно. Контраста, движения, вспышки не доставало. Тогда она выкрасила волосы в угольно-чёрный. Советов или опасений по этому поводу она всё равно не слушала... Седрик ворчал, что не надо было ходить в парикмахерскую и «слишком там о себе трепаться»! А то, мол, парикмахер такой сплетник, что непременно её сдаст... Паранойя! Да кому она нужна?
И сидела она сиднем на этой «Старой Почте», ковырялась в саду, рисовала и писала...
98
НЕ ПРО ЗАЕК
* * *
«Знаете, есть такое вино — анжуйское? Мы пьём тут его с друзьями литрами. Время течёт мееееедленно...
Прошёл год... Вот я сижу сейчас, печатаю; а кнопки не издают привычного стука: звук проваливается глухо, не отскакивает как теннисный мячик, — он подобен каплям дождя, ударяющим в целлофановую плёнку. А клавиатура и правда обёрнута в плёнку, на которой перманентным маркером накарябана кириллица поверх латинских букв. И рука по привычке то и дело выдаёт не к месту “мягкий знак”, то запятую... Я не обращаю внимания. Я пишу стихи.»
* * *
«Я была когда-то влюблена. В некоторых своих анжуйских друзей. В мужчин и женщин, и детей. Вы знаете, как может быть влюблён художник? А мне больше ничего и не оставалось, как быть здесь художником...
Вот они, мои “модели”!»
Артур
«Артур говорил отрывисто. Он был родом из Бельгии, однако семья наверняка давным-давно эмигрировала и офранцузилась ...
Его брат жил неподалёку. Я никак не могла запомнить его имени, хотя однажды мы были у него на замечательной вечеринке с девушками, жонглирующими огненными факелами...
Артур был тоже огненный. Я имею в виду его особый внутренний огонь в глазах и манеру улыбаться. Отец двух прекрасных белобрысых девчонок. Он вставал очень рано на работу и имел обыкновение спать по
99
Галина Хериссон
вечерам. Petite siéste31, как они говорят.
Вставая, он был немного красен и помят, как всё сладко спящие. Здоровался он всегда с каким-то ярким теплом. Иногда я стеснялась поднять глаз...
Весь он состоял из вспышек, подобно тёплым, прогоревшим дровам в камине, тлеющим уголькам, дышащим, переливающимся всеми оттенками красно-рыжего. Передавая обычную после ужина сигарету, я боялась соприкоснуться с его пальцами.
Конечно, это всё дурь и фантазии. Ведь мне так хорошо в деревне. И я люблю его дочек и его жену, которая в свои тридцать три выглядела совсем девчонкой, хрупкой, но очень серьёзной.»
Мари и Эмили
«Я уже второй раз нагрела крупной соли и, заворачивая её в бумажную косынку, не забыла теперь добавить две-три маслянистые капли Eucaliptus globulus labill. Малышка сильно кашляла. Я привязала к её горлу мешочек и вернулась за письменный стол. Не знаю, видела ли она мой силуэт в свете настольной, под ар-нуво, лампы... Её сестричка уже спала, зарывшись в тяжёлое пуховое одеяло огромной родительской постели, и поэтому казалась крохотной. Девочки любили забираться в неё, чтоб заснуть... Эмили кашляла, к счастью, всё реже, и я надеялась, что скоро её совсем сморит сон, детский, крепкий, розовый.
Утром они собирались уезжать. Но пока Лаура поехала в больницу с Эмили, а Артур завтракал тостами с маслом и какао, мы с Мари рисовали на
31 Маленькая сиеста
100
НЕ ПРО ЗАЕК
полу. То есть она раскрашивала уже нарисованные контуры в тетради. Мы ползали обе на коленках: Мари, высунув язык и склоня голову так, что её пушистые волосы закрывали половину тетради. Мне нравилось наблюдать за случайным или, скорее, по особой детской логике выбранными цветами карандашей, которыми она усердно чиркала по белым, очерченным типографской краской силуэтам.
Мне было очень уютно с ней и не хотелось уходить, потому что её волосы, белые, золотистые, но уже начинавшие темнеть, восхитительно пахли! Сквозь эту паутину волос, сплошь состоящую из кудряшек, половина из которых, как одуванчик, стремились взлететь, окружая голову, как нимб, пробивался утренний свет. И это делало всё вокруг тёплым и родным. Но даже если бы я зажмурила глаза, то не исчезло бы это мимолётное состояние.
И я слушала, слушала. Это чирканье по бумаге на деревянном полу и её детское с полушёпотом и придыханием щебетание.»
Лаура
«Машина остановилась. Лаура вернулась после своих занятий “трапецией”, обычных по вторникам. Работала она бухгалтером, но здесь у всех есть “хобби”.
Интересно, что именно они там творят? Цирк, канаты, спектакль... Ей нужен был сценарий. Я знала, что Лаура сочиняла небольшую историю “для трапеции”, вернее, пыталась сочинять, и, не подобрав нужного выражения, обратилась за советом ко мне. Но я-то вряд ли могла ей помочь, потому что не слишком хорошо говорила по-французски. Пока.
101
Галина Хериссон
В итоге Лаура зачитала мне начало истории, но я мало что поняла...
Спать хотелось ужасно, догорал огонь в камине. Дом уже спал, было темно, не считая дежурного света под окном, когда-то привлекавшего полчища бабочек. Я шла тихо, чуть скрипя ступеньками. Взглянув на спящих девочек, я затворила белую до пола занавеску, вошла в спальню и, быстро раздевшись, скользнула под одеяло, ощущая прохладной незагорелой кожей горячее тело рядом, ровное дыхание...
У Лауры было очень мягкое, какое-то детское лицо, в мелких кудряшках волос, вечно выбивающейся чёлки. Медовые с зелёнцой глаза. Ярко розовые, будто резко очерченные карандашом губы, заострёнными углами вверх. Такой же острый носик.
Они влюбились друг в друга с Артуром чуть ли не с первого взгляда. А он носил тогда длинные патлы и кожаную куртку. Это очень бы не понравилось её католической маме. Но Лаура привела его знакомиться и сказала: “Вот Артур — мужчина моей жизни”.
И их семья действительно для нас всех была примером любви, заботы и терпения...
Соня
«Я любила её. Даже её кривой пальчик на левой ноге. Мою модель и музу. Её стан, её шею с полоской волос на затылке. Её грацию, выпуклую грудную клетку с маленькими сосцами, обрамлённую каймой кофточки. Тонкие руки с множеством изящных браслетов и россыпью родинок, как шоколад.
102
НЕ ПРО ЗАЕК
Когда она приходила или уходила, за нею всегда оставался бархатный шлейф духов: пряный, свежий. Её глаза — искры под дугами бровей.
Она приходила с Лилу — дворнягой с Корсики. Они были похожи: та же тонкость, талия, порывистость... Садилась в кресло (Лилу ложилась у её ног), свешивала на спинку свою тряпичную в бусинах сумку, и я начинала ее рисовать.
Сегодня вышло особенно неудачно. Я размазала краску тряпкой,
Нарочно стирая черты и положенные на прошлой неделе слои. О ужас!
Накрыла картину мягким серым покрывалом. Она слишком красива.
Когда-то давно, ещё в старших классах, они были вместе. С Седриком.»
Седрик
«Напоминал он мне чем-то Пушкина. Наверное, маленьким ростом и вьющимися волосами. И стихи писал, а как же!
Была в нём какая-то “приземлённая духовность”. Французы такого склада все были здесь замесом Эпикура, Декарта и Далай-ламы...
Волосы у него были — каштан, и густые брови, и глаза цвета “испорченного зелёного винограда”. Он был красивый, но какой-то маленький. И смахивал на ботаника. Хотя ботаником он не был, а скорей garçon nature. Привязан к родной природе...
Но не хватало мне в нём какой-то искры, чтоб зажечься...»
103
Галина Хериссон
* * *
«Так вот мы сидели и молчали. Устала.
Как-то взялась привычка сидеть и молчать. Вдвоём. А может, он не находит в этом ничего поэтического? И в моём платке, обёрнутом вокруг головы, как тогда в “Ля Карросе”...
А, наверное, это страшно, когда не умеешь просить прощения. Вроде бы и не за что. Отчего же просить? Порой вскрикнешь и забудешь, а ведь другой-то обижен. А всё оттого, что другой! Как жить-то вместе?
В стекле отражался соседний дом. Отражение подрагивало от ветра. На полу катались перья от разрушенного гнезда. Даже ещё пятно на полу осталось от мёртвого птенца. Когда мы пришли сегодня, у него уже животик вспух. И ничем не пахло. Но Седрик потерял обоняние лет десять назад и не различал ни запахов, ни вкусов. Ни спелых розовых маков, ни помидорных листьев, ни земляники, давшей в этом, первом нашем году, несколько ягод красных, кисленьких...
Ещё ему не снились сны. Он их не помнил совсем. Он не любил кино. Засыпал. Он играл в покер по интернету, как только приходил от родителей из кабинета, где они занимались диагностикой недвижимости.
Я гладила его по волосам. Но у нас ничего не получалось вместе... Я любила уходить к купальне. Встречаться с самой собой.»
Ностальгия
«Эх, до того хорошо у старой купальни! Красиво. Спокойно. Вода журчит, вытекая из маленького окошка в стене: белого, но уже и не белого, а розового
104
НЕ ПРО ЗАЕК
и покрытого временем камня. В открытую дверцу видны ступени, замшелые, поросшие хвощом и травой с цветами, которых я не знаю. В средине, в самом бассейне, вода стоит и уже зацвела. И чем мутнее, зеленее вода, тем лучше в ней видны и перила, и углубление в стене, и столбы, изрезанные трещинами и уже не раз чиненные. Вода заворожена полукругом из камня, а дальше, по маленькому жёлобу направлена в нишу. Там она собирается в лужицу, чистую-чистую, прозрачную, как слеза. Камушки в ней разноцветные: рыжие, синие, чёрные. Букашки в ней путешествуют своими дорогами, и ящерицы присели, облепили два камня побольше, золотистых, прогретых за день солнцем. И тихо-тихо.
А потом птицы, стрекозы и цикады начинают свои вечерние песни.
Вот бы пройти тут хороводом с подругами, затянуть на три голоса... Ан нет. И сижу, и смотрю. Как солнце гладит стену и отдаёт потихоньку на откуп звёздной, колючей ночи. Вот какая я в сарафане сижу русская-народная! И самой и смешно, и грустно.»
Про искусство
«Кстати, и постриглась ещё раз. Чёрное каре уже совсем отросло и торчали корни. Краситься и стричься у парикмахера не было ни денег, ни настроения. Я попросила машинку у Артура и просто выбрила себе голову. Ну, не совсем выбрила, а так, ёжиком сантиметра в три. А на макушке оставила длинную прядку. Снова «выбрила из себя панка». Вот и получился диковинный зверь: рыжий ёж с чёрной гривой. Седрик не то чтобы покривился, но я знала, что ему не понравилось. Но они же все, блин,
105
Галина Хериссон
толерантные! Ни за что напрямую не покритикует...
Он так и на картины мои смотрит.
— Угу! Хммм, oui, c’est bien32... И всё с той же одинаковой интонацией каждый раз.
На тему искусства мы вообще перестали с ним разговаривать, а то непременно горячились и спорили.
“Они” же тут все считают, что классическое искусство давно пора похерить. Для них это всё старьё и нафталин. Почти все мои друзья от двадцати пяти до пятидесяти — ярые адепты современного искусства. Особенно те, что рисовать не умеют (как Седрик).
Им же Пикассо сказал, мол, школа не нужна, «рисуйте как дети». А кто же может во взрослом состоянии сохранить всю непосредственность детского рисунка? Да и лукавил старик Пабло. У него, как и у всех его “сумасшедших” коллег, было добротное академическое образование. Классическая школа и такой реализм, что, видимо их самих начинало воротить от него! Вот и они и решили “пошутить”. А французы, как истинные революционеры и заядлые модники, каааак давай крушить всё старомодное: все гипсы на Худграфе, пардон, Beaux-Arts de Paris (где я безуспешно хотела позировать ню) поразбивали. Кааааак возлегли на диваны Récamier (помните у Энгра?), каааак скрутили косячок (да, они тут все курят как паровозы и выращивают свою экологически чистую Мариванну) и каааак задумались вместе с преподами: а как бы нам “самовыразиться”? Может, в баночку накакать? А то писсуар Дюшана — это уже попса... А может вот вставных челюстей в аквариум
32 Да, это хорошо
106
НЕ ПРО ЗАЕК
запихать? Или (это у кого бабла побольше было) начать машины прессовать, тех марок, что подороже?
Или уж радикально (Малевичу — низкий поклон), чёрным всё покрасить. Или вот особые затейники: вообще взять и выставить пустой холст! Философы хреновы. А искусство-то причём? Менеджеры шоу-бизнеса! Дали, вон, смекнул и начал продавать пустые, но подписанные его усатым автографом листы бумаги. То есть наверняка это Гала, старая стерва, придумала... Некоторые хоть изволили этот пустой холст взрезать парой метких ударов ножа или, там, мастихина. Ну, или тем же мастихином хоть гипса на холст намазать толстым слоем. Мастихином тут и мажут свой быстровысыхающий акрил в каждом втором ателье, не особо заботясь о гармонии и глубине. И Седрик мазал, но бросил. У него лучше получалось писать вином. Бордо, бургонь и анжу.
Ранешние художники так называемой «Парижской школы» его честно пили. На голодный желудок. И честно рисовали. Голых своих моделей. Честно говоря им, что не смогут им заплатить (ну, Тулуз-Лотрек не в счёт). Они тоже любили своих моделей. Посмотрите на Модильяни или Сутина. Да и Пикассо того периода...
А теперь-то зачем их рисовать или, там, любить? Анахронизм! Бери проектор, наводи на холст фотку да и обводи в своё удовольствие, даже если не умеешь правильно держать карандаш.
Но что-то я разошлась. Продолжу как-нибудь в следующий раз...
P.S. Да люблю я, люблю и Пьера Сулажа, и Ротко (которому усердно подражает Седрик), и Баскию!»
107
Галина Хериссон
Про смерть
«За последнюю неделю случилось четыре, нет, пять смертей. Сначала рано утром Кристобаль обнаружил котёнка, моего любимого, чёрного, пушистого... Девочку. Она была мертва, наполовину поклёванная большой птицей. Детишкам не сказали. А я её так и не увидела. Помню только, как ночью накануне она шустро прыгала в траве.
В большом доме на “Старой Почте”, там, где мы хотим устроить спальню с кухней, я нашла птенцов, голых, желторотых. Видно, вывалились из гнезда, что было между рамами окна. Один, уже блаженно растопырив на полу крылышки, был мёртв. Двое ещё пищали и двигали лапками. Я не могла их убить... Пришла назавтра, чтоб зарыть их в песке, и на лестнице увидела ещё одного птенца, совсем маленького... Сделалось мутно. Я села на пыльный диван и уставилась в угол, в паутину.
Было душно и пусто. Холодок пробежал по коже. И ведь, не жалко же птенцов, а как-то муторно и монотонно. Всё пыль, пыль, грязь...
Недаром ласточка залетела в мастерскую. Смерть, смерть. Чёрная птица трепещет, мечется в комнате, не может найти окна. Почему прилетела?
И нет никакого “почему”, всё суета, иллюзия, шелест травы.»
* * *
«Тишина. Меня подташнивало. Да и неудивительно: ребята ушли на похороны. Бабушка умерла неделю назад и оставалась в своей постели с впрыснутым в безжизненное тело составом до сегодняшнего дня. Родители вчера вернулись из Перу (бабуля 108
НЕ ПРО ЗАЕК
умудрилась скончаться в их отсутствие, ожидавших десять лет у её изголовья своевременного ухода).
Я пила много чаю. Есть не хотелось. И было грустно. И была осень. И хотелось что-то сказать. Но напиравшие (мягко, без столкновений) мысли оставались безмолвны, падая, как хлопья снега.
Да какие там хлопья! Всё было зелёно-жёлтым, с рыжими пятнами солнца. Зал внизу, на первом этаже, был чисто вымыт. И красные квадраты обожжённой глины пола ожидали печальных гостей, которые, несомненно, придут выпить по стаканчику после похорон.
Я была одна в тишине дома. Смотрела фотографии, плавно перемещавшиеся на экране монитора с им только ведомым выбором очерёдности.
Да, не всегда тут мне радужно — а порой и невыносимо...»
* * *
«Снега всё не было. А уже — середина декабря. Он должен скоро прийти. Мы поссорились вчера. Всё из-за выставки. Впрочем, теперь неважно.
Иногда мне было хорошо здесь, с ним. Среди домов из замшелых камней. И река текла рядом... Просто постепенно тут всё пожухло и затянуло. Как в болоте. Бессмысленно.
Ничего не развивалось. Я просто оставалась курицей-домохозяйкой. Когда ждёшь, когда тебе принесут корм. Выпустят погулять. Отвезут-привезут. Наорут, если ходила не туда, куда надо, и говорила не с тем и не о том, о чём надо...
Я часто бывала сама в себе и сама с собой. Мои
109
Галина Хериссон
перипетии было трудно понять. Даже веселиться не получалось. Было чувство вины с примесью отвращения. Отвращения от всей этой тотальной зависимости...
Я просто плыла по течению. Но с такой скоростью, что всё это походила больше на лужу, поросшую ряской, чем на реку...»
Влюблённая
«Я всё чаще стала ездить в Париж. При любой возможности. Денег, заработанных, будучи няней, и немножко от продажи картин (в основном друзьям и родственникам Седрика), хватало на “блаблакар”... Однажды, гуляя по Монмартру, недалеко от квартирки моей дорогой подруги Надин, я набрела на странный магазинчик. Там я встретила А.
Тогда, кажется, впервые я влюбилась вот так, с первого взгляда. Coup de foudre (“удар молнии”) означает на французском любовь с первого взгляда.
Рассказала Надин. Просто когда она пришла с работы, у меня была такая цветущая рожа! Скрыть было невозможно. Ну и мы привыкли с ней делиться обо всем. Мы ж как сёстры!»
* * *
«Можно проснуться от пришествия («пиршества») дня, оттого что солнце светит в окно, даже если очень рано, а ведь я — не ранняя пташка. Можно от насильного звонка будильника (по привычке вставать рано на работу, конечно, тоже можно), а можно проснуться от кошмара...
Помню смутно сон: лес, машина, звери. Двор детства, зима, мороз, наст.
110
НЕ ПРО ЗАЕК
Три сестры, ребёнок. Скакалки, руки связаны, полёт, нет трусов под колготками и холодно... Балкон, крики родных, отец, не пускают...
Пробуждение: утро, шторы на окнах, свет насквозь...
Вчера я проснулась от ярких снов: картин маслом в зарослях гигантской красно-оранжевого амаранта...
Ещё не уехав из Парижа, я стала искать способ, как туда (в него, город, мною долго не любимый) вернуться. В его (Его) солнце, в его (Его) улицы.
Находиться в пяти минутах ходьбы от него и не пойти казалось ужасным: и не то чтобы смертельным, но просто как было бы невозможным отказаться от «надвигающегося оргазма»...
И вот я уже сидела в кресле мягком, прохладном и чёрном, сжимая в руках большой пакет “Фрискис” для кошки.
Кстати, опять про животных... странным образом вчера в бутике “Интерлок” умерла рыбка. Опять меня окружает любовь и смерть. Я наблюдала за рыбкой утром, а через пару часов узнала с удивлением (больше по отношению к себе, нежели к несчастной рыбке) о смерти этого прозрачного существа. Смерть питомцев уже входит у меня в привычку... Впрочем, рыбка не была уж такой несчастной: она умерла счастливой и всеми любимой в аквариуме с пузырьками, в котором Ал менял воду...
Я знала, что в это время он начинает выносить «экспонаты» из нижнего ателье, там, где мы увиделись впервые, в верхний зал, где мы впервые услышались. Именно тогда я вошла, оглядывая все эти странные объекты, собранные с парижских улиц. Я услышала голос, шедший неизвестно откуда, прекрасный, как
111
Галина Хериссон
чёрное серебро, как бархат, как сливы, как ночь! Тогда, ещё полгода назад...
Голос просил меня выйти и через соседнюю дверь войти в нижнее ателье, там, где был он: с длинными, собранными на макушке тёмными волосами, горящими янтарём глазами и мягкими (наверняка тогда) губами, тёплыми в тот вечер с ледяным ветром и градом ранней весной...
Вчера, сентябрьским утром (спустя полгода, когда мы, наконец, стали любовниками) я спустилась на улицу за кормом для кошки Надин и села в кресло на тротуаре перед бутиком “Интерлок”. Самые разные кресла были выставлены на обозрение, продажу, второе рождение.
Ал появился из проёма двери, и я уже видела его профиль, затем, уже развёрнутую в мою сторону лицо, глаза, руки, держащие тяжёлые ящики, которые в тот момент чуть было не упали на тротуар. Ведь я вчера сказала, что непременно в тот же день уезжаю! Но сама-то я знала, что, конечно, остаюсь, но видеть его не смогу (лучше не надо, нельзя, умру, расплавлюсь!). Не решилась не прийти! А теперь уже нежилась в его поцелуе, прекрасном, как мечта...
После обеда мы встретились снова, в скверике, чтобы попрощаться (О! В который раз?!) перед моим “отъездом”, не таким уж и мнимым, но таким же запоздалым, как и неизбежным. Я не сказала ему точного времени, я и сама не знала... Но было невозможно сказать, что я буду здесь, но его не увижу.
Он позвонил мне два раза. Я рассказала, где была (но не с кем!). О мука! Сладкая! Слышать его голос, но невозможность прийти, обнять и даже объяснить, почему я этого не могу...
112
НЕ ПРО ЗАЕК
Приехал Седрик. Мы блуждали по коридорам дворца Токио в залах современного искусства. Про концерт на Бастилии я, конечно, не сказала, это было бы слишком (ведь я знала наверняка, что Ал туда придёт!). Так что вечером пошли в бар в Латинском квартале, чтоб встретиться с моими друзьями. Тут были Магали, Надин, Курт... В общем, вся банда. Когда-то мы собирались все вместе у канала Сан-Мартен и провожали меня в Анжу «навсегда». Помнится, вечеринка тогда удалась на славу... Но в этот вечер я думала только об Але...
Я вышла вдохнуть воздуха, в который раз украдкой глядя в телефон, болтая о чём-то с Томеком, странным человеком в чёрном костюме.
Было достаточно(?) поздно, чтоб наконец сказать, что (увы!) не сможем увидеться.
Вообрази! Слышать его голос, хоть три минуты, смех, очарование, надежда, смущение, радость, ком в горле, видéние...
Он сказал мне: «Я во дворце Токио».
Я подумала, зачем же я потеряла полгода? Я боялась тогда, ещё весной, что моя жизнь рассыплется в труху, если я покину Анжу, дом и сад (хоть тот и был сплошное средневековье!), Седрика, чудесных анжуйской друзей, “douceur angevine”...
Теперь я стала часто появляться в ателье “Интерлок”, где работал Ал. Практически я там тоже работала. Украшала, красила и клеила старую мебель. Научилась работать с шинами. Велосипедные шины разрезались на кусочки и прибивались гвоздями к деревянным поверхностям, покрывались лаком — получалось очень красиво! Я смотрела, как Ал работает руками. Мерит,
113
Галина Хериссон
режет, красит, сверлит... И это зрелище поражало меня как тогда, в первый раз, ещё в марте...
Теперь я не боялась. Я прибивала свою жизнь гвоздями, я скрепляла её шинами и красила лаком...
Я возвращалась в Анжу. Я звонила Алу по вечерам. Я писала стихи. Я резала шины. Я ходила к Луаре. У реки рядом с домом был большой луг — пастбище для коровок.
Однажды я загорала там наполовину голой. Трава была высокой, а с реки меня не видно. Снизу джинсы — сверху ничего. Закрыла глаза. Вдруг, слышу тяжёлые шаги рядом по траве. Я открыла глаза и увидела огромную коровью морду прямо надо мной! Я вскочила и прыгнула к обрыву, небольшому, в пару метров. Луара была низкой, это просто был глинистый берег, и я укрылась там от быка. Просидела минут двадцать дрожа, одновременно боясь и смеясь над собой. Тоже мне Европа... Помните миф про быка и Европу?
Когда вернулась домой, слышала звонок, но пока открывала дверь старым железным ключом и бежала на первый этаж по старой деревянной лестнице, телефон оборвался. Наверняка звонил Ал. В саду ещё были алые маки. А осень была как лето. Золотой и тёплой.
Он ещё был влюблён. А я писала дурацкие влюблённые стихи, которые он всё равно не мог прочитать...»
* * *
Лиза ещё поработала какое-то время в Interloque (помнится, были даже какие-то статьи и небольшой сюжет в парижской прессе про этот их «Интерлок»).
114
НЕ ПРО ЗАЕК
Мы виделись с ней разок в то время. Когда она могла, выбиралась в Париж. Иногда ночевала у него. Ал жил с сестрой. А она была ужасно ревнива. В ателье ей предлагали место, но без документов контракт был невозможен. Ал сказал, что вместе им теперь «трудно». Они ещё гуляли по старой заброшенной железной дороге и делали граффити. Она купила много баллончиков с краской самых красивых цветов.
Но рисовала она ими уже в Анжу, в своём заросшем саду. Их граффити зарастали новыми и чужими тегами на старой железной дороге. Её сад зарастал зимними сорняками. Снега не было. Стоял уже декабрь. Прошёл её день рождения. И его. Она не была приглашена.
Они расстались под Новый год.
Она ревела как корова. Она вязала шарф из тёплой разноцветной шерсти и думала о нём. Всё прошло весной.
* * *
С Седриком ничего не получилось. Она кричала от отчаяния.
А потом она собрала большой тяжёлый рюкзак и уехала в Париж. Насовсем.
Намечался заказ по росписи в естнадцатом округе. Но мадам «новой русской» вряд ли стоило доверять. Заказ так и не состоялся. Но зато Лиза снова была в Париже. Со своими кистями, пигментами и новыми надеждами.
Она временно поселилась в крошечной комнатке на седьмом этаже без лифта. Один друг уехал в Америку, и у него жили все, кому он не отказывал. А Эрик не отказывал практически никому. Об этой комнате, то есть, скорее, о людях, которые в ней ночевали, можно
115
Галина Хериссон
было бы написать отдельную книгу. В её круглое окно в своё время смотрели друзья со всего мира. С седьмого этажа были видны крыши Парижа и новые горизонты...
116
НЕ ПРО ЗАЕК
Часть вторая. Письма.
Семейное Сладкое
«Здравствуйте, мои дорогие!
Прежде всего извиняюсь, что никак не могла организоваться, чтоб написать раньше подробное, доброе письмо. Ведь так не хотелось говорить просто о погоде, глупостях, о чём-то незрелом... Коротеньким письмом, просто потому что не было интернета, и нужно было экономить время в киберкафе. Не хотелось писать слишком быстро о важных событиях и чувствах, используя при этом вечную латиницу. Поэтому сейчас сижу за своим компьютером, в котором есть русские “букоффки”, но, конечно, интернета нет, поэтому скидываю это письмо на USB-флэшку и отправлю из вышеупомянутого кафе...
Я думаю обо всех вас каждый день! Сегодня снился папа, и мы с ним во сне беседовали... Приятный сон.
Теперь о главном. У меня всё хорошо! Чего и вам желаю, а самое главное — не унывать! Я в Париже, как я уже писала. Но уж не проездом, а с далеко идущими намерениями... Я, конечно, давно вам не писала о «личной жизни». Но мне не хотелось торопить события, а сперва удостовериться, чем сообщать о каких-то “метаниях”.
117
Галина Хериссон
Вы спрашивали о “французиках”. Так вот: мы с Седриком теперь просто друзья. Я теперь езжу иногда в Анжу, но больше как “на деревню к дедушке”, повидать семью, друзей, так как у меня там со всеми сохранились добрые отношения. С Седриком как-то уже давненько не ладилось: не наблюдалось никакого развития ни в доме, ни в отношениях в паре, какие-то всё голословные идеи и никакой реализации. Он очень неорганизованный, но очень добрый человечек. И во время конфликтов с ним, мне не хотелось вам говорить ничего негативного, пусть и “справедливого” про человека, которого вы видели только на фотографии!
Вот уже несколько месяцев я с новым французиком! Очень хороший молодой человек, 26 лет от роду, зовут Гийом. Он работает в традиционном французском ресторане. (Однако лягушек почему-то там нет! Но как-то мы их ели у китайцев: ну курица — курицей!)
Родители его живут недалеко от Парижа, а мы пока в бабушкиной маленькой квартирке, но хотим как можно скорее найти чего-нибудь получше и поближе к его работе. А в Париже квартирный вопрос так же остёр, как в Москве... Правда, у Гийома много знакомых из клиентов, так что чего-нибудь обязательно найдём! Пока мы в комнатке с душем и кухней, где я умудряюсь готовить и рисовать, но телефона городского там нет, так что пока звонить в Россию трудновато!
Здесь красивая осень. Пришлю, пришлю ссылку на фотографии! Кстати, отдельное спасибо за фото из Адлера! И если можно, пришли свежие!
Летом мы путешествовали по Франции с Гийомом (Седрика в этом плане было никак не дождаться...). Были в очень красивых местах, правда, до моря не доехали. Зато были на ферме у тетушки Жозетт
118
НЕ ПРО ЗАЕК
со всеми её коровами, овцами, птицами, собаками. Погоды стояли отличные, так что спали мы в палатке под яблоней...
Мне Андрей Смирнов, который ежегодно ездит по «европам» и который заходил к вам, когда-то прислал русских книжек, а я ему наказала напечатать для вас моих фоток на бумаге (здесь это значительно дороже), чтоб и мама и папа могли по-человечески посмотреть! Ну, неизвестно когда именно он сдержит слово, и вернулся ли он из всех своих поездок...
А меня Россия в данный момент не очень-то вдохновляет, мягко говоря. Да и не улыбается мне более пяти лет без выезда в Европу, если угораздило бы меня тут же ехать домой! Есть же административные наказания... Словом. Пока какие-то пустые обещания давать рано, но есть перспективы (которые в случае с Седриком никогда ясно не прорисовывались, и, прежде всего, думаю, не было у него определенного желания). Есть идея, раз уж пока с нашими бумажками ничего не получается. А ведь хочется и увидеться и вопросы решить... Наверняка, лучше нам с Гийомом пожениться в России, а уж потом мне как жене французского гражданина на что-то претендовать. Я имею в виду документы. Но этого совсем скоро я не могу обещать, важно, что есть двустороннее желание!
А пока, может быть, вы бы как-то организовались, а? Нашли бы недорогую путевку или что-то в этом роде. Я могла бы прислать немного денег ради такого прекрасного случая. Усилия должны быть всегда двусторонними!
Ну вот! Люблю вас и обнимаю! Пишите! Берегите себя! Lisa»
119
Галина Хериссон
* * *
С некоторых пор наша мадемуазель стала называть себя Lisa. На французский манер с ударением на последний слог, разумеется. Лизà. Эта рыжая лисица всегда любила повыпендриваться.
Теперь, в свой второй приезд в Париж, она обзавелась и новыми нарядами, и новыми знакомствами. Она умела быть эффектной, когда хотела. И когда было настроение. Но настроение случалось редко. Она по-прежнему немало времени проводила одна, рисовала и читала. Ну и пописывала в свой дневник. Даже подержанный ноутбук появился. Купила всё в том же «Интерлоке». Перепечатала свои бумажные записки. Сидела в кафе и писала стишки. Я, конечно, не знаток русской поэзии, мне сложно понимать зарифмованный русский язык. Но есть у меня файл, где я держу её «поэтический сборник» вперемешку с мэйлами.
У Лизы не было жёсткого диска. Alors33 весь её «интимный» архив у меня.
Электронный вариант. Уже и Lisa наконец поняла, что на бумажках писать — это анахронизм!
Voila. Je metaie34.
P.S. А по-моему, моя девочка выросла!
P.P.S. И вот ещё её письмо ко мне, уже не бумажное...
На дне
«Ma chère Galina! Вы моя нить, как та у Тесея, которая вывела его из пещеры... Только я пока в глубокой пещере, то есть жопе...
33 Так что
34 Вот. Умолкаю.
120
НЕ ПРО ЗАЕК
Помните Гийома? Конечно же, не вышло опять нихрена... Извините за выражения, но просто иначе и не выразить... Кстати, звонила мне тут одна подруга из России, учительница французского, и спрашивала: как грамотно и эффектнее всего “послать” по-французски? Ну, тут уж я была подкована! Тут уж я ей ответила... Французский мат, он тоже...
Впрочем, какое кому тут дело, как хорошо ты говоришь по-французски? Вся страна на нём говорит, а французы так вообще уверены, что полмира. Знание языка никак мне не помогает ни получить вид на жительство, ни работу. Не-ле-гал.
Мне ещё и в “Интерлоке” предлагали, но без документов не взяли... Вот “работаю” теперь дома, то есть у Гийома. Стучу, гвоздики в шины заколачиваю, клею, зеркала режу, мебеля пилю... Разумеется, материалы с помойки. Пилу и стеклорез купила как-то на салоне художественной самодеятельности. Ну, вы ж знаете, тут все рукодельничают кому не лень. Хорошо, когда муж привозит-отвозит на машине на все эти выставки, за стенд платит. А я всё на своём горбу: пешком или на метро, когда на проезд есть... Красоты понаделала, ставить уже некуда. Живопишу ещё. Не продохнуть. На балконе у меня кабачок растёт...
Из “дома” мне никак не могут прислать свидетельство о рождении. Вы же знаете, здесь это самый главный документ, а из-за его отсутствия всё застопорилось...
Гийом пьёт. То есть: пашет шесть дней в неделю до часу ночи в ресторане, приезжает домой на такси (чаевые там — о-го-го) и литр пива выдувает с устатку... Наутро заводит радио, как будильник, оно орёт, а он не встаёт и не выключает. В последнюю минуту
121
Галина Хериссон
подрывается, бегом в душ, и с сигареткой в зубах так и чешет с мокрой башкой на роликах в ресторан.
Еду мы покупаем только по понедельникам, и то для сэндвичей (на неделе я до сих пор промышляю собирательством с уличного рынка, когда с айкидо возвращаюсь пешком). И с этими сэндвичами мы идём гулять “культурную программу”. По понедельникам тут, разумеется, много чего закрыто (ну так и в ресторане выходной).
Культурная программа сводится к валянию и сну Гийома в парке (сон нередко прерывается звонками от клиентов и Гийом делает заказы провизии для ресторана). Вечером, если идём в кино: подростковый, по мозгам Гийомушки, фильм, экшн и тому подобный Гарри Поттер. На серьёзных фильмах он зевает и смотрит на часы. Ну, кто платит, тот и заказывает.
Вот, как раз про то! По воскресеньям, после работы в его ресторане, Гийом любит пойти в хороший китайский ресторан и там поесть и выпить от пуза. Дааа, кухня там хороша! Равиоли пекинуа, короче, те же пельмени! А гигантские креветки! А обхождение! Это тебе не забегаловка, это тебе — на бульваре Сен-Жермен! Хотите, дам адрес? Там чисто китайская семья. Преемственность и традиция лет сорок. Но всех зовут абсолютно французскими именами. Уж документы они себе выправили. После ужина шеф-повар выходит к нам и пьёт с нами сакэ. Знаете, из таких маленьких чашечек, где голые китайцы на дне. Нередко хозяин ресторана, того, где Гийом вкалывает, тоже здесь ужинает. Он спросил однажды Гийома, совершеннолетняя ли я, чтоб тот поосторожней! Счета за ужин с вином по моим меркам — астрономические. А мне вечно не хватает на метро и на гвозди, чтоб забить... Вот и хожу пешком.
122
НЕ ПРО ЗАЕК
Раз осенью заболела. Тут у всех гастрит. Работала снова нянечкой. Пацан, месяцев пять: подгузники, то, сё, вот и заразилась. Лежала лёжкой три дня и блевала. Встать чтоб куда — ни сил, ни денег. А Гийом хоть бы багет принёс.
Ещё ревновал, как бес. Особенно к учителю айкидо. А помнится, мы вместе пару раз ездили в клуб и практиковали на татами... (И он ещё врал, что его родители — тренеры дзюдо! Митоман хренов...)
И допросы: а чего ты сегодня днём делала, а чего ты “до меня” делала? Я ж не знаю, чего ты из России сорвалась! И тому подобное... Это его шеф вопросами подначивал и призывал к бдительности. А я его подговаривала (как и все общие друзья) бросить к чёрту этот ресторан и найти другой, с человеческим графиком. Хотя, в этом бизнесе...
И на работу он меня не мог пристроить, даже посудомойкой!
Нееет, нам не по пути. Он пьёт и врёт. Этакая митомания на фоне алкоголизма. И ведь не в корысть, а просто сочиняет...
В тот период у меня было такое убитое лицо, что когда я выходила из подъезда, прохожие надо мной саркастически подшучивали, типа, какая ясная улыбка!
Вышла я как-то ночью “подышать”, в слезах. Иду мимо полицейского участка. Светится открытая дверь. Так и подумывала зайти туда и сдаться. Раз и навсегда! Оденьте мне наручники уже и отправьте куда следует, чтоб не мучиться уже нелегальством!
123
Галина Хериссон
Отрывки из дневниковых записей
«А сколько раз я обращалась в цветочные магазины! Поминая мой питерский опыт... В самом начале ошибкой моей было незнание терминов и ожидание какой-то сверх креативности французов. Увы, у них в ходу всё больше круглые букеты. Классика, пристойность и порядок. И, конечно, статус и документы. Блин, я уже вам все уши... Пардон.
А я им, как дура, про каркасные букеты загоняла! Уже гораздо позднее я узнала, что “каркас” во французской коннотации означает не просто структуру, а скелет животных, типа с мясом и сухожилиями. Представьте, что они думали про сумасшедшую “флористку” с ужасным акцентом, без диплома и хвастающуюся своими букетами “на скелете”! Французы виду не подавали и вежливо кивали. Иногда учтиво просили оставить CV. Ну, это ещё одна великая и наиболее цветистая форма, чтоб послать куда подальше, но не закрывать насовсем ворота для будущих сношений.
Иногда я стригла плющ на могучих стенах бульвара Периферик. Кое-что с газонов. И, купив у индусов в метро за недорого пару лилий с розами, варганила вполне себе букеты. И продолжала глотать отказы от флористов.
Может у вас, Галина, есть знакомые флористы?»
* * *
Нет, шери, нет у меня знакомых флористов...
* * *
И снова её письмо на бумаге:
«Была на каникулах в Анжу и видела всех своих старых добрых, и Седрика...
Читала рассказ “Из дневниковых записей” 124
НЕ ПРО ЗАЕК
Кортасара... Вот это меня спасает каждый раз. Потому что нет ни рассказа, ни начала, ни конца. Есть просто само чтение или писание.
Красота тут конечно, в Анжу! У меня есть тишина кабинета и вращающееся кресло. Возможно, полчаса, а может быть, час или два времени, когда особо делать нечего, и остаётся только ждать.
По случаю, по счастью, Кортасар — единственный файл, который удалось открыть, так как другие с моими разбросанными отрывками книги-зародыша были расценены компьютером как вирус, наверное, потому что были озаглавлены на русском языке. Хорошо, что я успела вам вовремя отправить предыдущие записи!
Пишу, пишу. Снова на бумаге. О, белая богиня! Принимает, впитывает, хранит терпеливо, чтоб отдать, поделиться, доверить всё тому бездушному механизму, машине, которая умеет превратить этот рассказ из чёрных и белых точек в несколько сотен октетов информации.
Ну да, я люблю бумагу...
Действительно, почему бы лучше не почитать рассказы других? За этим и прервёмся...
Вот только закрою большую пепельницу, из которой несёт старыми окурками, большой белой чашкой с недопитым утренним кофе, так как очень не хочется вставать с кресла лишь для того, чтобы вытряхнуть этого монстра в кухонную помойку. Хотя, пожалуй, выйду на секунду наполнить мой стакан...
Ну и так всегда бывает, только выйдешь — пиши пропало. То есть спокойно отсидеться в кабинете уже не придётся. Выйдешь во двор, в сад, а там бельё надо снять с прищепок.
125
Галина Хериссон
Надо сказать, что я очень люблю этот уютный тёплый вид висящего на верёвках меж двух деревьев белья. Значит рядом дом, вода и руки, не поленившиеся постирать эти пёстрые свидетельства жизни.
Чтобы снять бельё, нужно пройти сначала по насыпной дорожке, которая громко шуршит от каждого шага. И на каждом шагу попадаются удивительно красивые камушки, которые скапливаются потом в разных укромных уголках дома, насыпанные в баночки, подсвечники или карманы курток, тем не менее, всегда поддаёшься соблазну подобрать один-другой. Вот красный, гладкий, с оранжевым отливом, и кремовый, песочный, с твёрдым коричневым глазком внутри.
Нет, не пройти мимо.
Вечер.»
* * *
«Полнолуние... Прошло.
Снился снег. Много снега. И как будто автобус с эмигрантами привёз меня к дому, прямо на газон у дороги за домом, где мама выгуливала щенка и будто дожидалась меня...
Снега было по колено, и он уже был рыжеватый, как в конце зимы, подтаявший. И на него уже сыпался новый, крупный, как пчелы...»
Монжерон
«В один прекрасный день Гийом “попросил” меня съехать. Психанул он чего-то.
Уже не в первый раз он закатывал мне сцены в ресторанах. Заказав с барского плеча всего, и где-
126
НЕ ПРО ЗАЕК
нибудь так между аперо и антрэ35, когда я истекаю слюной, ну или на десерт, начинал нести пьяную ахинею и унижать. Причём так, чтоб никто не слышал, а я бы выходила капризной истеричкой.
Я позвонила и попросилась на постой к Ренэ. Был у меня такой знакомец, из ботаников. Работал учителем в колледже и любил электронную музыку, так и познакомились на одном концерте... Ренэ давно ходил кругами, но приблизиться к цели боялся. Это меня и бесило. А может то, что он мне не был по вкусу. Жаль.
Я жила у него несколько месяцев. Ренэ, как джентльмен, перевёз на своей развалюхе все мои пожитки, а главное картины, краски и “авторские мебеля”. Места у него было навалом, я прижилась в гостиной. Как школьный учитель и истинный провинциал, он часто уезжал на каникулы. И позволял во время каникул приглашать в квартиру моих гостей.
Мы сразу с ним договорились, мол, без глупостей, и были просто добрыми соседями.»
* * *
«Городок Монжерон был хорош и скучен. Самое то для творчества.
До лионского вокзала минут двадцать. Вот я и ездила на Монмартр нянечкой, на “Насьон” уборщицей и по музеям...
Ренэ неумело готовил еду и гладил с паром, складывая в стопочку всё наше стираное бельё.
Ко мне приезжали заграничные гости и желали невидимому Ренэ всего самого доброго: счастья, богатства, здоровья, дол... Он умер, бедняга, через
35 Закуски в начале ужина
127
Галина Хериссон
год. На самом пике своего тридцатилетия и романа с Вирджини — училкой из его же школы...
Мне до сих пор иногда снится, будто я у него в квартире...»
Сад Люксембург
«Полдень пятницы. Сад Люксембург. Я снова полюбила. Полюбила гулять одна.
Первое августа. Прошло три года. Появилась морщинка меж бровей, и в волосах блестели серебряные тонкие струны.
Всё те же стулья. Солнце. Воробышки. Снова села напротив дворца, справа, чтобы видеть настенные часы (хотя они звонят каждую четверть часа).
Тогда читала Достоевского, теперь — Экзюпери. Париж. Небо. Верхушка Тур Эффеля.
Чёрный свитер, найденный ночной прогулкой на лавочке...
Непременно надо ехать! Прочь, прочь, далеко, к морю. Учиться плавать, учиться любить. Город не даёт больше того, чему можно у него научиться. Я говорила, кстати, что каждый год кто-нибудь мне да обещает отвезти меня к морю и научить плавать? Э-эх...
Путешествие! Что может быть плодовитее? Карандаш с тетрадкой застрял на дне дорожной сумки, обсыпанный прошлогодними хлебными крошками...
Воробьи улетели. Зато прилетел пятнистый голубь, белый с чёрным. Чиновник прошёл, закрываясь листом казённой бумаги от случайных фотоаппаратов китаянок. Хотя они и не думали за ним охотиться. Им милее каменные статуи с вазами цветов. Один
128
НЕ ПРО ЗАЕК
джентльмен с бородой предложил отрывисто:
— I take your photo together?36
Другой месьё с серебристой банкой пива придвинул было стул в метрах пяти от меня, но, видимо, что-то ему не понравилось, и с разочарованным лицом и непочатым пивом он пошёл прочь. Остался лишь стул, пуст, прост, твёрд. Скоро его заняла девушка с сэндвичем и с выпятившейся нижней губой. Она широко открывала рот, когда ела. И это как-то не сочеталось с её маленьким аккуратным личиком.
У меня появилась соседка в красном платье. С большими солнечными очками на прямом носу. Я её не сразу заметила, увлёкшись наблюдением за прохожими: русской — тощей кокоткой в синих атласных брюках и на высоких каблуках, кудрявым мальчишкой с дудочкой, парочкой с мороженым со сложенными в лотос обтянутыми джинсами ногами, испанскими студентами — позёрами на фоне Парижа...
Девушка в красном рисовала в маленькой голубой книжечке.
— Вы делаете наброски? — спросила я.
Без маски очков она оказалась ещё красивее. И, уходя после переброски несколькими фразами рисовальщиков-завсегдатаев Люксембурга
(рисовальщиков: один — начинающий, другой — уже позабывший почти рисование), мурлыкнула свой “au revoir” нежным голосом.
По причине её скромности я так и не увидела её, дрожащих поначалу, с исправлениями и штришками, где-то округлых, но к концу всё более угловатых линий, силуэтов, ликов на голубой бумаге. Но я видела их по
36 Я сфотографирую вас вместе?
129
Галина Хериссон
движениям её рук. Я представила себе их, зная, как это интересно — зарисовывать лица и фигурки в парках, в барах, в метро...
В наследство от неё мне досталось хоть и такое же железное, но всё-таки более удобное кресло, в котором можно откинуться назад и наблюдать теперь за тем, как пожилая китайская пара забирает мои осиротевшие стулья и, раскрыв зонтики, устраивается ближе к бассейну. И пишется здесь хорошо.»
Цирк с конями
«В конце осени познакомилась с Музыкантом. Он играл в оркестре одного цирка на колёсах. Цыганский цирк колесил по всей Франции вместе со своим зоопарком, включая клоунов, акробатов, музыкантов и чернорабочих из разных стран — всё в одном флаконе. Все жили в кибитках и помимо самого представления играли примерно одну и ту же роль — выживали. В тесноте, с маленькими зарплатами, вечными переездами и сборкой-разборкой шатра. По два-три спектакля в день. Каждые два-три дня в новом городке, где-нибудь в поле, на отшибе.
Я ездила в один из таких городков в Прованс весной. В дороге читала Хандке. Про гору Сен-Виктуар. Вот как раз там. Налюбовалась на пейзажи и архитектуру Драгиньяна. А фоток не осталось (Музыкант их случайно удалил, нажав не на ту кнопочку).
Посмотрела представление четыре раза и покаталась на слоне.
Ночью вся труппа жарила шашлыки. Колумбийские акробаты ругались, молдавские оркестранты напивались, а клоуны уже где-то валялись. Днём видела,
130
НЕ ПРО ЗАЕК
как дрессировали маленьких белых тигров. Потомство. Тут всё потомство вот так с детства работает. Детям в школу некогда и негде ходить. Дрессировщик, к примеру, так и остался неграмотным...
Ночью я тряхнула стариной и ходила колесом, думала: хоть в труппу примут. В тесноте да не в обиде. В шутку, конечно. Хотя в каждой шутке...
Музыкант отвёл к себе в кибитку и заботливо уложил. А сам всю ночь втыкал в телефон. Писал историйки свои в блог о цирковой жизни. Рано утром отвёз меня к поезду. Я ехала по берегу Кот дˈАзюр37 и не верила глазам. Таких открыточных красот я ещё не видела!
А кони, кстати, были. И бегали по кругу. И всадницы в платьях с блестками. И конферансье в белых манжетах...
Но мне больше всего запомнился один забулдыга-чернорабочий. Маленький смуглый человечек. Он единственный называл меня “Ma Grande38”...»
Монмартр
«...Чёрт возьми, конечно, мне надо рисовать, а я работаю нянечкой!»
* * *
«Это может звучать банально, но вот уже почти месяц, как я на Монмартре. То есть — я прихожу сюда три раза в неделю. Выхожу на метро “Анвер” и подымаюсь сквозь разношёрстную толпу мимо лотков, через карусель. Или на метро “Аббес” — мимо джазового оркестра, парочек, сидящих под солнцем, и вереницы, идущей по длинной крутой лестнице. Тут
37 Лазурный Берег
38 Малышка
131
Галина Хериссон
таких немало. Но “моя” лестница — самая лучшая!
В этих приклеенных друг к другу домах по рю Девер совсем немного квартир. Старые двери прячутся между балконами, заросшими диким плющом и фиалками. Их посадили заботливые жильцы, прикрывающие свои окна на первом этаже белыми или красными деревянными ставнями от многочисленных туристически-романтических прохожих.
Моя дверь — номер четыре. Когда я подхожу к ней (а она как раз посередине лестницы), задираю голову и кричу: “Абигаэль!” — так зовут девочку. Иногда, если сразу никто не выглядывает с третьего этажа, я сажусь на пригретые с утра ступеньки или опираюсь на старые железные перила, по которым скользит ежедневно так много рук.
Окна напротив часто закрыты белыми старомодными занавесками. Я знаю, что за ними живёт старик. Стены растресканы (где-то не хватает кирпичей), но они вполне привлекательно “украшены” по-хронологии: выцветшими афишами, любовно-философскими текстами крупным круглым почерком, флуоресцентными граффити и бог знает чем ещё, постоянно нарастающим и исчезающим...
Одно из трёх окон с разноцветными флажками открывается, и оттуда улыбается лицо в очках мамы или папы девочки. Абигаэль только восемь месяцев.
Мы сидим в комнате на полу. Я смотрю, как развевается сиреневая штора, как парус, крыши, залитые светом, рыжие трубы, небо. Иногда я кладу её на живот, убаюкивая, и мы спим вместе два часа подряд на смятом коричневом диване: я, упираясь ногами в пол, усыпанный игрушками и солнечными лучами, и Аби, упираясь носом мне в грудь.» 132
НЕ ПРО ЗАЕК
Версальская няня
«Няня... Какая, блин, из меня няня! А выбор?
Помните того ангелочка с Монмартра? Абигаэль...»
* * *
«Сижу в белой комнате с врезанной в стену полукруглой аркой. Уютно. Вечереет. Сквозь раму окна виден внутренний двор с грязно-белыми стенами-лицами, с которых смотрят на меня серые глаза окон, те, что коридорные, ну, или из ванных комнат. Кое-где свешиваются с решёток ящики с поздними цветами...
Так вот: эта милашка Абигаэль подросла и превратилась в монстра! Все дети, что ли, такие от двух до трёх?
Сейчас Абигаэль спит. Вот и пишу. Теперь здесь появился удобный диван. Родители ещё не пришли...
Абигаэль стала очень большая и тяжёлая. Иногда хочется отшлёпать девчонку по заднице. А какая была душка во младенчестве! Теперь она орёт. Хоть и не “говорит” ни на одном языке. И не слушает. Только жесты.
Я завидую мамашам и нянечкам на детской площадке. Как их французские малютки слушают и готовы к диалогу и дележу мест на каруселях, совочков и прочей детской дребедени. С Абигаэль договориться невозможно. А на каком языке прикажете? У неё в голове такая каша! Папаша с ней говорит на американском английском. Я от этого “ханибани” блевать готова. Мамаша — на польском. Ну, тут я хоть как-то... Но ведь девчонка мне не отвечает!
Режима дня — никакого, дозволяется — всё. Гигиена — отсутствует. Да здравствует американский хиппизм!
133
Галина Хериссон
Укладывать ребёнка не надо: ночь-полночь — пофигу.
Французский они дружно презирают. И это живя в самом центре Версаля! На вежливые записки соседа снизу (“Chers voisins, chеrs Madame et Monsieur39, укладывайте вашу дочь пораньше спать, а то она бегает, паркет резонирует, и мой ребёнок не может уснуть...”) ухмыляются и говорят, какие французы, однако, зашоренные...
Зато на ночь глядя, когда я уже в своём закутке с аркой и книжкой, а оба родителя дома (уж не знаю, что делает маман, а папаша сидит за компом), засунув дитятю, обожаемую дочь, в ванную и позволив ей играть с водой одной (!), совершенно не наблюдая, видимо, за ней... Развивает в ней “самостоятельность” и “незашоренность”.
В прошлый раз он кричал:
— Абигаэль накакала в ванну, и всё это плавает... Какая гадость!
А теперь, когда я, лёжа на матрасе, чувствую, что меня подмывает, матрас наполовину мокрый, и из-под двери весело бегут струи, и слышится непонятный шорох, я вскакиваю и...
— Абигаэль играла в ванной, пока я сидел за компом, ванна переполнилась и теперь у нас потоп (то-то сосед снизу будет рад)!
И вытирает моим полотенцем полы...
Magnifique.40
Я терплю.
Притом что папаша мне выразил на днях:
39 «Дорогие соседи, дорогие мадам и месьё…»
40 Прекрасно
134
НЕ ПРО ЗАЕК
— Последнее время ты не очень-то present with her41.
К чёрту все мои русские колыбельные и игры в мяч!
Терпение лопнуло, когда мне нужно было забирать девчонку от другой няни. Родители нашли профессионалку подешевле, а я всё равно собиралась ретироваться... Оставалось отработать дня три, переходный период.
Я отвела Абигаэль по адресу (Версальский дворец, между прочим, там и квартиры имеются для функционеров) и должна была забрать её через несколько часов.
Профессиональная няня всучила мне ребёнка, кое-как одетого, расстроенного отобранной игрушкой (у неё же там конвейер, свои и чужие дети на очереди), и мне не оставалось ничего, как тащить её, орущую благим матом, по огромным каменным лестницам Версальского дворца!
Добрались до низу, вышли. Вокруг туристов — хоть отбавляй! В коляску эта сука не хочет, упирается. Пристегнёшь — орёт, не пристегнёшь — убегает, и фиг поймаешь! На руки уже брать тяжело. Возьмёшь за ручку, чтоб вести — выкручивает собственное запястье. Сделаешь вид, что уходишь — отворачивается в другую сторону и сидит, не ведётся на наивные мои дилетантские хитрости. А идти далековато, и уже пора кормить, и родители придут...
Форсирую. А дитё орёт так, будто его похищают. Все глазеют. У меня документов — нихрена. Мерещится контроль, штраф и высылка. И Абигаэль хочется по мордасам! Заткнуть её розовую беззубую глотку...
41 Не очень внимательна с ней
135
Галина Хериссон
Так и вижу, как вы возмущаетесь от таких шокирующих признаний!
C’est la vie42.
Когда, наконец, я довожу мою пленницу до квартиры (выбившиеся у обеих из-под шапок кудряшки, мокрое и красное её лицо, мы обе потные и изнуренные променадом), мамаша, кажется, уже дома. Нет, но с минуты на минуту... Я поджидаю её у дверей, чтоб скорей свалить. Сумка на плече. Ребёнок где-то свален в угол.
— Как день? — зайдя, спросила мамаша.
— Ужасно! Мне нужен брейк. Пару дней, — рассказываю вкратце наш версальский променад.
Мамаша умильно:
— Ну да, ну да... Тогда уж чё. Два дня ничего не меняют. Приходи за расчётом ко мне на работу...
Папаша позвонил часа через полтора, когда я ехала в переполненной электричке к себе на Марну... Наехал, типа — из-за твоего брейка я теряю пару рабочих дней и деньги.
Я ответила, что я тоже...
Расчёт, тапки и полотенце (то самое) в пакетике были мне выданы в холле отеля, где работала мамаша.
С тех пор я эту семейку не видела. Хоть и часто проходила под их версальскими окнами.»
Ингвар и Марна
«С Ингваром познакомились... А впрочем, что я буду снова рассказывать о своих мужчинах, “спасителях и
42 Такова жизнь
136
НЕ ПРО ЗАЕК
благодетелях”. Вы, наверное, в них запутались. Кому интересна эта череда портретов? Хотя Ингвар бы заслужил не то что отдельного описания, а целой книги!
Ну да ладно, раз спрашивали: сталкивались пару раз сначала среди общих друзей, а потом на шумной вечеринке, уже под утро, устамши прилегли на пол — так было удобней беседовать. И пол, прохладный и уютный после энергичных танцев... Кто-то даже сфоткал нас на мою камеру, я только наутро обнаружила. Мило. Целовались...»
* * *
«Ингвар красив, худ, высок и голубоглаз. Ингвар лыс и бородат. Ингвар муж, брат, ребёнок.
Он работает в больнице. Я при нём...
Мы живём к востоку от Парижа. В глухой деревне на берегу Марны. Красота, конечно, но опять эта чёртова зависимость...
Пешком до вокзала через поля минут сорок. Электрички раз в час до Гар де лˈЭста...
Иногда, когда идёшь через поля пшеницы и виноградники, на дорогу выскакивают ушастые лисы.»
* * *
«Один раз я напилась. Розовым вином. Ингвара это напугало.
Я стала много рисовать, а стало быть, всё больше уходить в себя. Это бесило Ингвара. Он ревновал меня к моему творчеству и не хотел принимать моего “богемного существования”. Ему нужна была социальная стабильность и нянька. Мне нужна была социальная стабильность и независимость...
Сижу я снова в кафе Гар де лˈЭста. Здесь всё
137
Галина Хериссон
передвинули, диваны красные убрали, чтоб мы тут не засиживались. Взяла кофе (он тут так себе, это я из-за диванов по привычке пришла), смотрю — у окна столик свободный и два-три кресла. Надо занять, я ж, как всегда, с “котомками”: картины, сумка с компьютером, сэндвич в дорогу; километры мотать поездом...
Пока кофе готовится, журчит тонкой струйкой, вижу боковым зрением — кто-то моему столику подбирается! Я скорей туда, чтоб картиной место загородить, а сумку — на соседнее кресло.
— Пардон, месьё, это место занято — и вообще, нечего тут без кофе на чужие места посягать!»
* * *
«Работаю уборщицей в кабинете у одной знакомой. Денег хватает только чтобы заплатить за электрички до Парижа и обратно. Зато движуха...»
* * *
«Пыталась расклеивать объявления об уборке в этом же квартале. “Jeune femme sérieuse...”43
Ну, вы знаете. У вас самой, наверное, такая работает... А у меня по приезде во Францию был большой культурно-социальный шок. Домработница?! Ведь это же эксплуататорство! А я выросла в СССР... И что это француженки такие ленивые? Или у них руки не из того места... Пардон. Мало ли кому чего неохота делать, или времени нет. Зато другим заработок. Ну и чудесно.
Позвонила мне одна мадам, пригласила на собеседование. Присутствовал и её муж, и дитё до кучи. На дитё я умильно улыбалась (нянечкой я пока быть не собиралась). Муж мадам почему-то
43 «Серьёзная молодая женщина...» — типичное объявление о поиске работы
138
НЕ ПРО ЗАЕК
предложил мне пива, но я степенно попросила чашечку кофе. Мадам мне показала, что и как. Про уборку. Но тут дело дошло до рубашек. Ей, видите-ли, нужно было, чтоб кто-то гладил рубашки мужа. Ужас! Во-первых, я в объявлении про глажку ничего не писала. А во-вторых, для меня глажка рубашек — это вообще какое-то интимное занятие! Я мялась и думала, как бы подостойней вырулить из этой ситуации. Уже и собиралась уступить этим мужниным рубашкам...
Всё равно ничего не вышло. Хотя у меня были и рекомендации, и медицинская страховка, но, раз у меня нет вида на жительство, мадам никак не может принять меня на работу. “Вот один член правительства нанимал филиппинку-нелегалку на работу, и ему влетело, и был медиа-скандал”... И прочая ахинея.
Вы-то, мадам-е-месьё, нахрена кому сдались? Кто будет проверять, кому вы доверили вытирать вашу драгоценную пыль? А вдруг я украду её магнитики с холодильника? Мадам, а вы знаете, что у меня два диплома, просто переходный период в ожидании документов, и нужны деньги, и нет смысла подставляться и рисковать потерять даже эту скромную работу ради какой-то нелепой кражи и тому подобное...
Я не стала умолять мадам, чтоб еженедельно чистить её туалет, и мы распрощались.»
* * *
«Провела чудесный час на Восточном вокзале. В последнее время я ещё больше тут...»
* * *
Вот уже недели три в стране длится “социальное движение”, то бишь забастовка, доставляя неудобства пассажирам поездов, метро, электричек и прочего
139
Галина Хериссон
транспорта. Приятным побочным эффектом является то, что торча на вокзалах по часу с лишним, начинаешь задумываться, наблюдать, записывать.
Правда, предыдущую записку (написанную на листке расписания “исчезающих” поездов) я-таки забыла в вагоне, раздосадованная наплывом пассажиров, излишней близостью соседей по креслу, их нескромному обсуждению будней и выходных.
Metro, boulot, dodo!44
Кафе на Гар де лˈЭсте не лишено приятности, я бы даже сказала, шарма. Бог с ним, с описанием интерьера, вы же сами можете себе его представить, как вам заблагорассудится.
В кои-то веки оказалось в кармане несколько монет и даже бумажек. Сначала я спешила и выбирала подарок в магазинчике, который закрывался через четверть часа, глядя на экран отправляющихся поездов. Поезд, на который я стремилась успеть, конечно, отменили, а до следующего было больше часа.
Сэндвич, кофе, и я могла расположиться за столиком. За соседним сидела приятная немецкая пара. Фрау заполняла бесчисленные открытки с видами Парижа...»
* * *
«... Я ехала, и поезд стал прозрачным. Выгнутый потолок из блестящего пластика так ясно отражал кресла, пассажиров, блики на их лицах! Блики сочились из окон, в которых плыли сочные зелёные кусты, жёлтые поля рапса, иногда извилинами изгибалась речка Марна.
О нет, не удаётся мне написать историю — мелькают люди, деревни, дома, улицы. Иногда лишь удаётся
44 «Метро, работа, сон» — присказка парижан 140
НЕ ПРО ЗАЕК
схватить на минуту молчаливым созерцанием кусок пейзажа, черты лица, тихую жизнь предметов. Still life45.
Я — не литератор, а писатель натюрмортов...»
* * *
«Божья коровка,
Улети на небко!
Сижу на лужайке недалеко от станции. По пальцу ползёт красный жук с пятью точками. Ингвар пролетел на машине, и меня, сидевшую под большим деревом у дороги в низинке, не заметил. Я махнула было ему рукой, но решила тут же позвонить, чтобы найтись поскорее...
Мы подъехали к дому — стало тепло и ароматно. Парк всё же лучше любых версалей!
От моих рук пахло лошадьми. Возле вокзала паслась четвёрка красавцев разной масти. Я гладила им морды и говорила с ними в ожидании Ингвара. До деревни пешком — далековато.
Ещё в машине мы поспорили и посмеялись над неумением найти место встречи...»
* * *
«Казалось бы, у нас так много общего, но мы такие разные! Он — тормоз, я движуха. Или наоборот.
Блин, какой же он зануда!»
* * *
«Опять завязло. Как в Анжу...»
* * *
«А что “хорошего”, спрашиваете вы? Я помню один
45 Натюрморт, или «тихая жизнь» — буквальный перевод
141
Галина Хериссон
милый момент. Ещё тогда, зимой, когда мы жили в парке при больнице. Там, в больнице, была неплохая столовка для сотрудников. И очень дёшево. Меня потом тоже туда пускали. А поначалу Ингвар просто приносил мне обеды оттуда. Мы даже иногда ели вместе в его перерыв. Разогревали в микроволновке, если остыло... Ингвар спускался по длинной лестнице сквозь парк, сто двадцать ступенек, к нашему скромному казённому домику. И сквозь белую занавеску я видела его высокий сутулый силуэт. Была зима, белым-бело — большая редкость здесь (мы с польскими коллегами очень радовались, снеговиков лепили и в снежки). Ингвар перестал бриться ещё с осени, и пар от дыхания и от пластиковой коробочки с обедом окутывал и его бороду, и его синие в золотистом пуху ресниц глаза. Я слышала его топот за окном. Он сбивал снег с ботинок. Иначе в нашей кухне-прихожей мгновенно образовывались грязные лужи. А я всегда следила за чистотой. Я открывала ему дверь и впускала в тепло нашего общего, крохотного, но полного надежд очага. Он клал еду на холодильник. А я вставала на детский стульчик (вы же знаете, какая я мелочь, стульчик — неотъемлемая часть моей любой, пусть самой затрапезной кухни) и, стоя таким образом вровень с Ингваром, целовала его в холодные красные губы. Благодарила за обед и за всё...»
* * *
«Не пишу давно. Рисую и гуляю по парку.»
* * *
«Переехали. Холодно. Ингвар снова уехал без меня. С документами жопа.
Холодно. Февраль. Временный интернет. Дождь. Работы нет.»
142
НЕ ПРО ЗАЕК
* * *
«Стук в дверь. А у меня музыка и басы. Я снижаю громкость и падаю на карачки. Первый этаж. Одним глазом смотрю в окно. Вижу фигуру полицейского. Пульс зашкаливает. Вдруг за мной?! А Ингвар уехал навестить семью на пару недель...
Меня трясёт. Я ползаю по полу. После долгого (не знаю, сколько стучали) гулкого ужаса, вываливаюсь на площадку. Вижу под дверью засунутую записку. Дрожащими руками беру, практически не читая. Повестка? Изгнание? Пиздец всему?.. Одеваюсь и со смятой бумажкой в руке и телефоном выхожу на берег Марны. Дозвониться до Ингвара не хватает кредита. Звоню Надин...
Позже, пройдясь нервным шагом и вздохнув речной сырости, слегка успокоясь, разворачиваю бумажку. Штраф за неоплаченный проезд в электричке. Не на моё имя!
Позвонила хозяину квартиры. До нас в квартире, оказывается, жил какой-то парень, и когда его схватили контролёры, назвал свой прежний, неактуальный адрес. Вот мудак!
Контролёры. Милые люди! Старые добрые контролёры. Оплачивать проезд — наше всё! Это всё, на что я сейчас способна...»
* * *
«Когда приехал Ингвар, меня сорвало. За то, что до сих пор мы не можем сдвинуться с мёртвой точки. За то, что он путешествует, а я не могу без документов. За то, что ссыт. За то, что я ссу! И вижу сны, как меня где-нибудь останавливают полицейские...
За то, что его не было тут, пока я ползала на карачках
143
Галина Хериссон
и сердце выпрыгивало из груди. За то, что он не сможет защитить меня в случае чего. За то, что я недостаточно хороша для его буржуазной семьи, но ни он, ни они этого никогда не скажут!
За то, что мы только что переехали и ещё не разобрали вещи, а он твердит, как ему тут плохо и надо снова переезжать. За то, что все друзья твердят нам в голос: “Чевой-то вы не поженитесь!” За то, что я так мало зарабатываю...
И валяние по полу, и руки на горле.»
* * *
«Я долго не писала. Так много всего... Старый компьютер накрылся.
Я долго собирала документы. Я продала пару картин. Мы путешествовали с Ингваром. У Ингвара появилась любовница. Я сижу на холме, смотрю на Марну и пишу пейзаж. Сестра Ингвара — Эсфирь, подарила коробку масляных красок. С его семьёй мы очень подружились. С его любовницей мы тоже подружились, но гораздо меньше. Я писала её портрет... Вы знаете, когда рисуешь кого-нибудь подробно так, внимательно, “пристрастно” — невозможно его не полюбить!
С его друзьями мы ездили на море, пока он ездил повидать её и сказать, что не может меня оставить... Good boy!
За окном приливы и отливы... В Нормандии я совсем ненадолго и нечасто. Море шумит — это приятно. В первый раз на побережье Ла Манша я была лет семь назад, но об этом не стоит. Я просто тогда впервые увидела море... В проёме мне видно песок, море и небо. Я их рисую акварелью. И ещё траву и крыши вдалеке. Когда отлив — оголяются камни. Они похожи на халву.
144
НЕ ПРО ЗАЕК
А чайки — на больших белых кроликов... Je mange la soupe en regardant la mer 46...»
* * *
«Эсфирь сказала Ингвару:
— И ты хочешь бросить русскую художницу ради немецкой математички?! —ей одной я могла позвонить и обрисовать ситуацию. Кто ещё мог знать моего Ингвара лучше сестры...
Ингвар ещё раз ездил к своей Утэ. А я тем временем нашла нам другой домик, в соседней деревне через Марну. Мы снова переехали. Я поступила в арт-скул в Версале и ездила туда за тридевять земель на двух электричках и метро через Париж...»
Переломное
«Я честно пыталась выкарабкаться из моей ситуации. Я нашла адвоката, которая занималась проблемами иностранцев. А нашла я её случайно, когда снова шла устраиваться няней к одной женщине, а та меня не могла нанять. Нанимая нелегалку, она рисковала своей карьерой юриста. Вот она и присоветовала мне одну из своих коллег...
На гонорар и бумажки уходили все деньги.
Мне нужно было собрать семь лет моей жизни в кучу, рассортировать, задокументировать и разложить по полочкам. Разные доказухи. Что я не верблюд. Без адвоката я бы не справилась. А деньги — от негусто проданных мной картин... Картины, те, что я продала, были не мои (с моих-то кот наплакал), а те, что я нашла опять-таки на парижской помойке, ещё до Ингвара...
46 Я ем суп, глядя на море
145
Галина Хериссон
Вот, подсоберу ещё в “папочку” старую историю.
Пока Гийом работал в ресторане, я допоздна бродила одна по улицам и выискивала глазами чем поживиться. “Старая” мебель, одежда и посуда обычно лежали и ждали на тротуарах... Деревяшки всегда мне были интересны, вдруг какой Буратино... Ещё с “Интерлока” я научилась доводить их до ума с помощью рук, гвоздей и велосипедных шин! В какой-то момент я заметила сваленные в кучу картины и рамочки. Подумала, что хоть на холстах поверху попишу. Смотрю, а они такие все “грязные”, в патине. Более того — подписаны все рукой автора! Да какой же идиот их выбросил? Ну да, какая-нибудь старушка умерла, квартира продана, гастарбайтеры делают ремонт и выносят всё без разбора на улицу... Но я же вижу, что это — не мазня! Живопись 20-х — 30-х! Натюрморты и пейзажи...
Перетаскала я эти сокровища и держала под диваном до лучших времён или чёрного дня, как придётся...
Эти времена наступили, когда я, нянечкой прогуливая по Версалю Абигаэль, наткнулась на фреску, и весьма неплохую. Арлекин в маске. А снизу подпись Эколь Сабле.
В общем, продала я те картины с аукциона и заплатила за учёбу. Эксперты говорили, что случай совсем не единичный. Я уже говорила, что парижские помойки с правильным к ним подходом — клондайк...
Полюбила я аукционы с тех пор!»
* * *
«Поступила в Высшую школу декоративной живописи Сабле. Ездила на учёбу в Версаль. Вставала в пять. Нередко Ингвар отвозил меня на вокзал. Ну, или пешкодралом по зимней деревеньке. Снега тут
146
НЕ ПРО ЗАЕК
не бывает, так что черным-черно... Зато через три пересадки и пару часов дрёмы в дороге вылазишь в Версале, а там зимний рассвет. И восемь часов живописи. Обманки, мрамор и ценные породы дерева.
Вечером домой возвращалась поздно. Ингвар часто готовил ужин, душка. И так — пять месяцев. А на праздники он опять один уезжал к семье. А я рисовала. Во многих рисунках вы увидите его силуэт...
К новому году выпало много снега, и я лепила во дворе.
В марте получила диплом. До недавнего времени он висел в золотой рамочке, в туалете...»
* * *
«Вряд ли этот французский диплом, отчёты о моих выставках или уровень моего языка помогли мне получить первый вид на жительство...
Благодаря моим выездным урокам на тему русского искусства я познакомилась с одной дамой, у которой был знакомый в префектуре. Наверное, он нажал несколько клавиш и позвонил кому-то.
К тому времени я уже совсем отчаялась и звонила в Москву, пробивая почву, а не лучше ль вернуться... Между сбором необходимых документов и получением драгоценной розовой пластиковой карточки, дающей мне право жить и работать во Франции, прошло несколько лет...
Ингвар окончательно бросил свою любовницу и работу в больнице, мы окончательно бросили домик с мышами на берегу Марны и уехали на юг департамента, ближе к Сене...»
147
Галина Хериссон
Фонтенбло моё!
«Фонтенбло — до сих пор мой любимый город. Фонтенбло — три слога, словно вальс. Лес, камни и Шато. Парк, озеро и каналы. А лошади! Театр, карусель, кино, аукционный дом... А рынок! А пешеходные улицы с их магазинчиками и публикой! А церковь Святого Луи!
Осень в Фонтенбло — золотая. Канал и фонтаны — королевские. В них — лебеди. Они тут каждый год плодятся.
Я пложусь картинами и учениками. Русские мамаши любят мне доверять своих детей. Забираю из школы, веду к себе и сажаю за мольберт. Беру по одному ученику, индивидуально. Погружаемся оба, как в детстве в художке... Рисуем осенние натюрморты с самоваром и чётками. Рисуем друг друга. Красим напропалую! Талантищи!
Зима в Фонтенбло — мокрая. Но все равно красиво. Камни на тротуарах блестят, как дельфины. Езжу за тридевять земель давать уроки по истории русского искусства. Купила малюсенький компьютер на зарплату нянечки...»
* * *
«Ой, я ж всё лето жила с близнецами, мальчиком и девочкой трёх месяцев! У одной украинки, в деревне на отшибе, где из окна — только поле и трактор. Она родила в сорок, а тут сразу двойня! Нужна была помощь. Ну я и жила с девочкой в спальне (бутылочки и памперсы каждые три часа), а она — с мальчиком в гостиной, на диване. Мальчик был милашка. А девочка вечно орала как оглашенная. Говорят, в детстве я была такой же...»
148
НЕ ПРО ЗАЕК
* * *
«История русского искусства. Ходила готовиться в библиотеку Форнэ. Благодать.
“Студенты” — пожилые тётеньки, любительницы прекрасного. Ну и прекрасно.
Перезимовала как-то и даже устроила вернисаж! Познакомилась с компанией весёлых буржуа и продала неплохо. Вечеринки закатывали с литрами бордо и танцами в бюстгалтерах и porte-jartelle 47. Они, француженки — лихие! С прекрасными фигурами и чувством юмора. Устроили спонтанное шоу под музыку. Один гость был в страшных ожогах, даже потерял пальцы на одной руке. Стеснялся. Так они раскрыли его. Он говорил, что заменили ему два года реабилитации...
Я рыдала на плече Жислен. А Аурелия купила у меня большой портрет.
Мерси.»
* * *
«Прошла зима. Весной обостряются запахи.
Выхожу на лестницу, лестница старая, деревянная, винтовая...
Я — по делам. Прохладно и солнечно. Возвращаясь, мимо парка, где пахнет свежескошенной травой и ветер, я зашла зачем-то в церковь. Она меня прямо затянула с тротуара. Прошла немного и села на скамейку, задрав голову. Там росписи на потолке и вдоль колонн. Тонкие, красивые. И витражи в алтаре. Свет сочится как бы сквозь целлофановую плёнку (забыт, наверное, уже этот банальный материал: в мусор, в забвение, в ненужное его!). Как и многие церкви. Хотя не эта. Сен-
47 Подвязки для чулок
149
Галина Хериссон
Луи никогда не оставался без внимания. Тут недавно поджёг был, ремонтировали. Теперь уже красиво. Бах играет. Наверное, поэтому и затянуло.
Люди стояли довольно плотно, скопившись возле священника. Один, белый — в белых одеждах, другой, чёрный — в пурпурных. Я не приближалась. Фотографировала и слушала музыку. Среди участвовавших в церемонии сначала я разглядела женщину в чёрном, подумала — священница, тут бывает. Когда толпа немного рассеялась, я увидела гроб. Вокруг цветы и печальные лица. А мне было просто временно грустно от Баха. Я обернулась на орган. Но музыка, кажется, лилась из колонок, в записи.
Вдруг увидела знакомую. Кстати, думала о ней последнюю пару дней, в связи с одним проектом, неудавшимся, но, кажется, можно вытянуть... Решила подойти и поздороваться. Может быть, не совсем вовремя, но не всё же тут сидеть с постным лицом. Или лицо моё было вдохновлённое? Благостное? В церкви не принято смотреться в зеркало и делать селфи. Ну, по крайней мере, не на похоронах. Просто иначе я бы этой знакомой не позвонила, не нашла бы повода...
Я вышла, оставив её позади, в прошлом, над тетрадью с речами об умершем.
Я вышла, и в лицо мне плеснула весна! Весна, свет и цветы! Ещё непыльные тротуары, прохожие, велосипеды, кованые решётки и люки с нашими саламандрами48, и собачьи кучки (смотри — не вляпайся! Это наша достопримечательность!).
Уже летние платья и туфли в витринах, шляпки и ещё раз цветы: в кадках и в бутиках у цветочников.
48 Символ Фонтенбло
150
НЕ ПРО ЗАЕК
Один такой магазинчик мне видно прямо из моего окна второго этажа. Я вошла в подъезд, на ту же деревянную лестницу с отсутствующим стеклянным шаром внизу широких перил лестницы (осторожно, там гвоздик торчит). Когда подымаешься, пахнет уже по-домашнему. С улицы, с прохлады заходишь — запах старинного дома. А улица наша как пахнет! Куры тут жарятся на гриле чуть не каждый день: двенадцать евро за большую, шесть — за маленькую. Вкуснотища!
В подъезде — особый запах. Под нами, в квартирке, дети из колледжа на обеденном перерыве разогревают еду. Про дух из сырного магазина говорить и не буду, наверное, привыкла уже. В носу всё ещё запах свежескошенной травы и немного ладана из церкви. Помойкой не пахнет — вчера дождь прошёл. А иногда тут пахнет мылом и сыростью от свежепомытого пола (по вторникам, раз в две недели). Возле двери соседа довольно отчётливо пахнет гашишем. Уж не знаю, каждый день, что ли, он его курит? Или стены уже пропитались? У него тихо обычно, никаких эксцессов. Не то что соседи сверху, молодая парочка, вечно в полночь мебель двигают и любят друг друга. Позже выяснилось, что барышня работает по ночам, принимает клиентов.»
Персидская удача!
«Вы спрашивали про проект (с той женщиной, из церкви).
Это про то, как я работала в иранской галерее целое лето, и даже больше...
На нашей улице, помимо модных бутиков, магазинов для котиков, зеленщика, мясника (О! Monsieur Désiré с его жареными курочками! ) и рыбного магазина (а
151
Галина Хериссон
там всё молодые красавцы работали с утра до ночи: открывались раньше всех и закрывались позже всех), про сырный и винный под нами вообще молчу, была одна арт-галерея. В витрине — пейзаж. Сад Люксембург. Написано пастозно, густо и импрессионистично. А для французов импрессионизм — это уже классика... Французские друзья моего возраста, этак от тридцати до шестидесяти, не любят классику. Не очень ценят фигуративность. Не очень... Впрочем, об этом я уже вам писала!
А я люблю же весь этот “нафталин”! Зашла в галерею. Персидские ковры на полу. Живопись, большой формат — хороша! Скульптуры тоже. А за столом сидит такой элегантный пожилой перс. Седой, в дорогих очках и часах, улыбка до ушей — всё как полагается! Обхождение, кофе, визитка. Работы мои заценил. Я большую картину приволокла чуть позже — благо, в пяти минутах ходьбы...
Потом нашла его уже в Барбизоне. Галерея переехала, так как в Фонтенбло русское искусство, что он в основном выставлял, слабо пользовалась вниманием...
Мы прогуливались с Ингваром по этой живописной деревеньке, прославившейся сто пятьдесят лет назад своими художниками и пленэрами...
Туристический Барбизон — это, по сути, одна прямая улица Гранд Рю, со всеми её галереями, дорогущими отелями и гастрономическими ресторанами. В одной из галерей я и узнала “свою”, иранскую из Фонтенбло. В ней сидел тот самый перс и по-прежнему улыбался.
Я проработала у него несколько месяцев и сделала самую крупную продажу за историю этой галереи!
152
НЕ ПРО ЗАЕК
Случилось это в одну из июньских суббот, вечером, когда всё уже закрывается, все спешат на ужин, улицы практически пусты, но солнце ещё жарит. За мной заехал Ингвар. Он, “бедняжка”, завозил меня утром в галерею, а вечером забирал, нередко тяготясь своей ролью “таксиста”. Нужно ли объяснять, что общественный транспорт тут почти не ходит?
Так вот, мы были голодны. Я посмотрела печально на пустые улицы и повернула ключ в замке. Напротив галереи у агентства недвижимости стояла семейка с двумя детьми. Мальчики, громко галдя по-русски, тыкали пальцем в фотографии с шикарными виллами и бассейнами: “Пааап, давай эту купим!”
Ну, думаю я, местные русские (тут таких — хоть отбавляй). Предлагаю родителям мои визитки как учитель рисования. А они мне выдают:
— Мы только что приехали в Барбизон, а всё закрыто! Целый день гуляли по Парижу... Вы уже закрылись, а мы хотели взглянуть...
— Да, пожалуйста, месьё-дам, я открою и покажу вам нашу галерею!
Довольные родители стали рассматривать нашу “классику”, а дети, то есть младший из братьев, гундосить и выпрашивать машинку, которая стояла на столе Перса, рядом с каталогами и вазочкой с кистями. Гости были очень воспитаны, старший сын осаживал младшего.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги