Не прячьтесь от дождя

РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

Когда Николаю Николаевичу Безбородову, генетику, доктору наук, профессору, позвонили из института и спросили, не сможет ли он съездить на три дня в Киев — принять участие в обсуждении одного там доклада, Николай Николаевич, во-первых, сразу же согласился, а во-вторых, уже положив телефонную трубку, вслух рассмеялся.

Уточним необходимые данные. Николаю Николаевичу шел пятьдесят третий год, и уже больше десяти лет он вдовствовал. Теперь он считал, что если уж судьба распорядилась и освободила его от обязанностей женатого человека, то незачем ей перечить, — он жил один. Правда, жить ему помогала (то есть содержала в чистоте квартиру, ходила по магазинам, готовила и прочее) его тетка по матери Олимпиада, энергичная женщина шестидесяти восьми лет.

Для того чтобы понять, почему так охотно согласился известный генетик ехать в Киев и почему он при этом рассмеялся, надо вернуться в его жизни на один месяц назад.

Это был прекрасный, благословенный месяц. В Софии происходил тогда международный симпозиум генетиков, и Безбородов был в составе советской делегации. За ужином с болгарскими коллегами он обмолвился, что сразу же после симпозиума у него начинается отпуск, что он и сейчас, строго говоря, уже в отпуске, и болгары тотчас предложили ему двадцатидневный отдых на Золотых песках. Дом отдыха для ученых там будто бы небольшой, тихий, погода в сентябре стоит отличная и устойчивая. Николай Николаевич согласился и через два дня оказался обладателем апартаментов (как называют болгары) — двух великолепных, просторных комнат с большими окнами в сторону моря. Вернее, это были даже и не окна, а широкие стеклянные двери, открывающиеся на балкон.

Дом стоял на склоне горы. Под балконом земля довольно круто уходила вниз. По зеленому склону росли там и тут ореховые, фиговые и персиковые деревья, местами цвели ярко-красные и пунцовые розы.

Ниже этого сада, у подножия горы, поднимались какие-то, уж не фруктовые, огромные деревья. Они загораживали самую прибрежную полосу моря, но зато над ними и за ними море полыхало, мерцало, искрилось синевой до самого горизонта. Там, против окон, утром выплывал, а вернее сказать — проступал сквозь голубую дымку неяркий вначале малиновый шар — восходящее солнце.

Вскоре солнце уменьшалось в размере, принимало свой нормальный «солнечный» цвет и начинало греть, хоть и не столь жестоко, как полагалось бы ему греть на «юге» (все же сентябрь есть сентябрь), однако к полудню раскалялось как следует.

В полдневные жаркие часы такой благодатью казался двор и садик с противоположной стороны дома. Там тоже росли несколько ореховых деревьев (но уже не было склона горы, а была ровная площадка), одна очень старая, развесистая груша, и тоже цвели розы. Журчал фонтанчик. Почти постоянно работал разбрызгиватель, орошающий землю, где росли розы. Было что-то в этом затененном садике-дворе от римского спокойствия и умиротворенности духа. Хорошо бы прогуливаться здесь неторопливо с интересным собеседником, разговаривать под журчанье фонтанчика, вдыхая аромат роз и любуясь строгими линиями каменных арок и столбов.

К морю можно было ходить босиком. Только в первое утро Николай Николаевич пошел в босоножках. Пришлось потом мыть ноги под краном (на пляже) и надевать босоножки на мокрые ноги, и никак было не уберечься, чтобы к ногам не прилип песок. Николай Николаевич увидел, что многие болгары ходят на пляж босиком, и забыл про свои босоножки.

Первый раз он выходил на пляж в семь утра. Тогда лестница была еще очень холодной, как и песок на пляже. Только тот песок, который обмывала тихим плесканием морская вода, был теплым. По этой теплой, парной полоске мокрого песка Николай Николаевич ходил вдоль берега, с размахом вправо и влево от своей одежды (то есть от рубашки и шортов) метров на триста — четыреста.

Это были самые лучшие часы дня. Пляж был пустынен. Отдыхающие в соседних домах и санаториях болгары, а тем более местные жители выходили к морю позже, большинство же только в жаркие полуденные часы. Действительно, почти постоянно по утрам тянул с востока знойкий, острый, холодящий кожу ветерок (едва-едва терпеть), но вода была теплая, и песок, омытый водой, был теплый, кислороду хоть отбавляй, да еще и морским дыханием был насыщен воздух. Тело радовалось свободе, свежему воздуху, дышало и наслаждалось. И вовсе не нужно было, как это думают не купающиеся в эти часы люди, никакого героизма, никакой закалки, чтобы броситься в воду: она была значительно теплее воздуха. Однажды, проходя в свой час мимо частного домика, где в саду копались старички — муж и жена, Николай Николаевич услышал за своей спиной, как болгарин сказал: «Пак той луди руснаци…» (то есть: «Опять этот сумасшедший русский…»). Они не знали, что никакого сумасшествия тут не требуется, что купанье в эти утренние часы — истинное блаженство, что ради этих двух утренних часов можно жить на этом морском берегу, если бы остального времени суток не было вовсе. По своей пожизненной привычке Николай Николаевич купался перед самым уходом с пляжа, находившись и надышавшись, даже и обогревшись ранним солнцем в течение двух часов. После этого он шел наверх завтракать.

Николаю Николаевичу нравилось в этом доме все: и комнаты, и общая непринужденность отдыхающих, и распорядок, устроенный для удобства людей, а вовсе не для удобства обслуживающего персонала и администрации. Да и администрации-то никакой тут не было, кроме одного директора Момче Милчева, общительного и душевного человека. На завтрак можно было приходить с семи до десяти часов утра. Обед начинался с двенадцати и продолжался до трех. Ужинать начинали с шести, но можно было прийти и в восемь. Кроме того, в течение целого дня, без перерывов действовал небольшой бар с разными напитками: коньяком, виски, джином, сливовой водкой, мастикой, пивом двух-трех сортов, кока-колой, минеральной водой и конечно же черным кофе. Все это, правда, уж за наличные деньги, но денежка у известного генетика была.

Николай Николаевич не злоупотреблял баром и даже избегал его. Так хорошо было проветриться, очиститься во всех отношениях. Но если он оказывался за обеденным столом одновременно с несколькими болгарами, то кто-нибудь из них обязательно приносил и себе и ему (русскому гостю) полноценную рюмку сливовицы, желтоватой за мгновенно запотевающим стеклом.

Порядок там был такой, что необязательно было садиться каждый раз за один и тот же стол, на «свое» место. Напротив, садились каждый раз кто где хотел. Но в силу своей внутренней дисциплины, любви к порядку (в силу своего здорового консерватизма, как любил говорить сам Николай Николаевич) он садился всегда на одно и то же, с первого дня облюбованное место. Его сотрапезники часто менялись, но обозначилась тоже одна постоянная пара, люди помоложе его, языковеды — Иордан и Елена Спасовы. Иордан-то и ходил обыкновенно за предобеденной чаркой.

Никакого меню с предварительным заказом блюд не существовало. Приносили всем одинаковую еду, но еда эта была добротна, разнообразна и вкусна. Овощи всегда были под рукой. Особенно любил Николай Николаевич взять мясистый, сочный, большой стручок красного сладкого перца, а потом большой и мясистый же помидор, не торопясь порезать их острым ножом, полить оливковым маслом и спрыснуть слегка душистым и незлым винным, розовым на цвет, уксусом. Тут-то, конечно, инициатива Иордана, выразительно взглядывающего в сторону бара, не встречала противодействия. К овощам всегда приносили свежую брынзу. А еще нравился Николаю Николаевичу таратор. Что-то вроде окрошки, но только вместо кваса —

кислое молоко. Правда, той мешанины, как в окрошке, болгары не делали: резали мелко свежие огурцы, укроп, добавляли толченого чесноку, вот и весь таратор.

Вечерами все болгары сидели в баре до полуночи, пили кофе, курили, отхлебывали по глоточку из рюмок, но Николай Николаевич не принимал участия в этих вечерних бдениях. Он ложился спать с темнотой, а вставал за четверть часа до восхода солнца. Между завтраком и обедом — самые, казалось бы, «пляжные» часы — Николай Николаевич к морю не выходил. Во-первых, он не любил прямого, жаркого солнца, а во-вторых, хорошо работалось в просторных, насыщенных свежим морским воздухом комнатах. Он давно уж начал большую острую статью для одного научного журнала, но она как-то плохо шла там, в Москве, а здесь вдруг полилась, полилась, и эта удача делала пребывание Николая Николаевича на море еще более радостным.

И все-таки одиночество давало себя знать. Размеренный (но и одинокий) образ жизни создавал постепенно потребность в общении с людьми. Так человек, переехавший из современного города с его ритмом жизни в тихое, захолустное место, будет испытывать, хотя бы и подсознательно, недостаток во внешней информации, в притоке привычных впечатлений, в уличной пешеходной толпе, в мелькании лиц и машин, в телефонных звонках и разговорах, даже, может быть, в городском шуме.

Отдых и размеренная жизнь — это прекрасно, но нарастала потребность в других, более личных отношениях. Чтобы думалось про другого человека, чтобы он занял пустующее место в душе, чтобы уже утром хотелось с ним увидеться, а увидевшись, обрадоваться встрече, хотелось живого чувства, наполняющего жизнь и обогревающего ее.

Конечно, чтобы перебить монотонность течения времени, можно было доехать на автобусе до курортного центра «Золотые пески», где кипела жизнь. Рестораны, кафе, ночные бары и дансинги, кино, многочисленные туристы из разных стран… Но Николай Николаевич давно знал цену этой на вид заманчивой и яркой, а на самом деле ничего не дающей жизни. Да и что бы он болтался там один по барам и дансингам? Не в поисках же случайных знакомств, которым он тоже давно знал цену?

В доме иногда показывали кино. Для этого на открытой каменной, обрамленной экзотическими кустами террасе установили треножник, а на него проекционный аппарат. На стене (это была торцовая стена самого дома) укрепляли экран. Каждый брал для себя стул в столовой, а потом, после сеанса, опять уносил его в столовую. Начинался фильм не рано, надо было ждать, когда все же стемнеет, а кончался в полной уж темноте при луне и звездах.

В тот вечер, после ужина и в ожидании кино, Николай Николаевич с Иорданом хорошо посидели в баре. На террасу они вышли, когда фильм уже начался. Иордан отыскал глазами свою Елену, которая запасливо держала около себя два свободных стула. Там они и сели, причем слева от Николая Николаевича оказалась соседкой молодая женщина. Подстриженная если не совсем под мальчишку, то во всяком случае, очень коротко. До этого вечера ее в доме отдыха не было. Николай Николаевич что-то спросил, не то пробурчал про себя, дескать, намного ли опоздали, и женщина ответила ему на чистом русском языке:

— Минут десять, как началось, но пока не произошло ничего интересного. Разве что ваше появление.

— А вы что, русская?

— Как слышите.

Дальнейший разговор продолжить было нельзя: начали бы оглядываться, а то и шикать кинозрители, но и всмотреться в фильм, дисциплинировать себя после бара не удавалось. У Иордана, как видно, было такое же состояние, он дотронулся до руки Николая Николаевича, они, сразу поняв друг друга, поднялись и направились по проторенной дорожке.

Опять на террасу они вышли, когда там никого уже не было. Не было ни стульев, ни треноги, только одинокое деревце, как всегда, стояло посередине террасы, растя как бы прямо из каменного пола, сейчас оно бросало яркую черную тень от луны.

Николай Николаевич вдруг остро пожалел, что не успел разговориться с давешней соседкой, не успел даже ее как следует разглядеть. Казалось бы — мало ли что? Ну, появилась русская женщина, ну и что? Но теперь, после столь продолжительного собеседования с Иорданом Николаю Николаевичу казалось, что это сам бог послал ему русскую незнакомку, посадил их на соседние стулья, а он не понял знака, сделанного ему судьбой, и предпочел пиво, хотя бы и чешское. Внутренняя моторность, возбужденная смесью спиртных напитков, не пускала Николая Николаевича в его просторные, но пустые апартаменты. Тихая южная ночь, яркая луна, близость моря, благоуханье роз… Не может быть, что все это сразу же должно прекратиться. Но с другой стороны, ничего не может и произойти. Все разошлись и ложатся спать. «Поезд ушел» — как принято теперь говорить. Не может быть никакого продолжения у этого вечера, разве что чудо…

Проходя мимо открытых дверей телевизионной, Николай Николаевич увидел, к своему изумлению, что телевизор там еще работает и что передают поздние новости. Тут был устроен небольшой зальчик с мягкими глубокими креслами человек на сорок, специально для того, чтобы смотреть телевизор. Войдя с лунной террасы в темный и душный зальчик и увидя, что все кресла заняты, что только в заднем ряду зияет одно пустое место, Николай Николаевич уселся там. Когда глаза привыкли к темноте зальчика, он решил оглядеться, повернул голову налево и увидел вблизи, тоже повернувшееся к нему в это мгновение, лицо, которое ему и хотелось бы больше всего сейчас увидеть. Получилось так, что они одновременно повернулись друг к другу и посмотрели друг другу в глаза, и посмотрели не мельком (и скорее отвернуться, уставиться в телевизор), но дольше на те три-четыре секунды, которые, как потом говорил Николай Николаевич, и решили все дело.

Совпадение и вправду было странным. Дважды за один вечер он случайно оказывался соседом этой незнакомой, неизвестно откуда взявшейся здесь соотечественницы. Подчиняясь неведомой, но как бы заранее заданной программе, с дерзостью, вовсе ему не присущей, Николай Николаевич легонько дотронулся до плеча соседки и кивком головы показал на дверь. Она тотчас же встала, они вышли в прохладное сияние лунного света.

В дальнейшем Николай Николаевич вел себя скромно и даже робко. Они сели на диван под ореховое дерево и там, в безлюдном саду с резкими черными тенями от редких деревьев, в разговоре, окончательно познакомились.

Яна — так звали тридцатилетнюю (приблизительно) женщину — приехала из Минска. Она кандидат наук, кибернетик. Ее пригласила в Болгарию одна семья — дело в том, что жена в этой семье, Богомила, тоже кибернетик и прожила в Минске по научному обмену несколько месяцев. Это происходило как раз в том институте, где работает Яна. Женщины подружились, и вот — личное приглашение в Болгарию на целый месяц. Теперь Богомила привезла свою гостью на пять дней на берег Черного моря. Потом они возвратятся в Софию, поедут еще по другим городам: одним словом — в гостях.

— Но почему — Яна? Вы не русская, что ли?

— Есть полстакана польской крови. Вам что, не нравится?

— Помилуйте! Впервые знакомлюсь с женщиной по имени Яна.

Николай Николаевич не спрашивал прямо, но как-то прояснилось само собой в посторонних, окольных словах и их оттенках, что Яна сейчас не замужем и живут они вдвоем с матерью. Николай Николаевич едва-едва удержался от удивления: как же так? Такая женщина и — одна! Но все-таки удержался и не спросил.

Очень скоро Яна решительно поднялась с дивана.

— Сидите, — пытался удержать ее кавалер. — Такие ночи (лунные, я имею в виду) выпадают в жизни не часто.

— Богомила меня спохватится. Она сойдет с ума. В первый же вечер исчезла гостья. Она меня, наверное, уже ждет, если не ищет. А луна… видите, какая большая. Ее хватит дольше чем на пять дней.

Они поднялись к дому, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.

Стоя на балконе перед величием лунной ночи, Николай Николаевич думал обо всех этих условностях. И о том, как они меняются из века в век. И меняются ли они? Конечно, в прошлые времена мужчина и женщина, познакомившись вот так где-нибудь в Баден-Бадене, многие дни встречались, совершали прогулки в горы, музицировали, пели романсы, осматривали старинные замки и только потом уж осмеливались проявить свои чувства… Езда верхом, пикники, взгляды, улыбки, легкие, как бы невольные прикосновения.

Условности, условности… Вот ночь. И одинокая женщина. И он, одинокий Николай Николаевич. Кажется, они симпатичны друг другу. Ну и зачем бы им расходиться по разным комнатам? — гуляли бы вместе, говорили, не хотелось ведь расходиться, так зачем же? Или надо было настоять, удержать? Но есть высказанная кем-то когда-то формула: «Мужчина ведет себя с женщиной так, как она этого хочет».

Засыпал Николай Николаевич в эту ночь не так, как вчера, не так, как в предыдущие ночи. Забрезжило. Засветлело впереди, потеплело, круг одиночества разорвался.

Возможно, Яна будет удерживать его на некотором расстоянии, и пусть. В этом ли дело? Будем вместе купаться, поедем в Варну, Алабену, в Созополь, пойдем в ресторанчик «Морской дракон» (там бывают раки и скумбрия на скаре), в ночной бар на «Золотые пески», в «Трифон зарезан»…

«Ведь мы играем не из денег, а чтобы вечность провести». В изданных черновых набросках Пушкина попалась однажды эта великолепная фраза. Там Фауст, Мефистофель и Смерть играют в картишки. Фауст заметил, что Смерть передернула, и попенял ей. Смерть обиделась и сказала: «Вот еще. Ведь мы играем не из денег, а чтобы вечность провести».

Когда рядом женщина, которая нравится, вся жизнь приобретает другое освещение и звучание. А остальное? Посмотрим. Будем ухаживать за ней, как ухаживали когда-то в старые, добрые времена. «Ведь мы играем не из денег…» Еще и на другой день Николай Николаевич не мог отделаться от этой привязавшейся фразы.

Выйдя на морской берег, как обычно в семь утра, Николай Николаевич надеялся, что его новая знакомая, ну пусть хоть не в семь часов, а около восьми, но придет к морю тоже. Но, как и в предыдущие утра, одиноким было раннее купанье. Только две пожилые болгарки ходили вдоль пляжа, одетые в черные тяжелые одежды, да еще один болгарин лет семидесяти бегал модной трусцой.

Николай Николаевич поймал себя на том, что постоянно взглядывает на лестницу, ведущую от их дома, и ждет. Он ходил по теплой мокрой полоске песка, а голову так и тянуло повернуться в сторону пляжных ворот, ската горы и лестницы.

Никого не дождавшись (и поняв, что не дождется), он искупался на двадцать минут раньше обычного и заторопился домой. В столовой, во время завтрака, он, конечно, ее увидит.

Бодро поздоровался он со своими верными соседями по столу, выслушав их ежедневные удивленные возгласы о его раннем купанье, а глаза его между тем шарили по залу. Яны там не было. «Но не приснилась же она мне вчера», — думал Николай Николаевич.

Как давеча на пляже он ходил и все время взглядывал на лестницу, так теперь голова его сама поворачивалась к столовским дверям при каждом входящем человеке: движение двери — поворот головы. Словно невидимка-ниточка связывала его голову с дверью. Но вот его завтрак кончился. Соседи тоже позавтракали и ушли, сидеть дольше было бы просто смешно. Да и распорядок дня звал к столу.

В утренние часы сквозь широкие стекла балконных дверей мягко, легко наполнялись комнаты золотистым теплом и светом. И было хорошо, что комнат две и что обе они просторные, с удобными креслами и диваном, с удобным рабочим столом. Николай Николаевич всегда утверждал, что человек должен жить в просторном помещении. Как в маленьком, тесном, перенаселенном прудишке карасики растут только до определенного размера, а потом так и остаются маленькими старенькими карликами, так и человеческой душе, человеческой мысли, человеческой психике для нормального самочувствия противопоказаны скученность, теснота, нависающий потолок, стена, в которую постоянно упирался бы взгляд. Здесь же, как только взглянешь в окно, ни тебе стены, ни других препятствий, но летит взгляд поверх сада, поверх деревьев, поверх морской синевы — к далекому горизонту, к белому облачку, проплывающему над морем, хорошо!

Но в это утро никак не работалось Николаю Николаевичу. Он то и дело выходил на балкон и смотрел на лестницу, на редких, уходящих по ней вниз, к морю, болгар (они уходили кто прямо в купальнике, кто в махровом халате, кто в шортах), потом опять садился за стол, однако тотчас его подмывало опять встать и опять идти на балкон.

«Но чего же проще? — подумал вдруг Николай Николаевич. — Надо и мне пойти на пляж. Я не люблю жаркого солнца, это правда, но там есть тенты, полежу в холодочке. Но я увижу ее».

Возможность увидеть ее сейчас же, через три минуты, показалась Николаю Николаевичу настолько чудесной, что он немедленно, торопливо переоделся в шорты, схватил полотенце и побежал вниз.

Действительно, и Яна и ее опекательница Богомила оказались на пляже. Богомила сидела в тени «гриба», а ее гостья лежала на спине, подставив всю себя солнцу. В тот момент, когда Николай Николаевич входил на пляж, Яна как раз приподняла голову от песка, увидела его и приветливо помахала рукой. Он расположился под «грибом» рядом с Богомилой, Яна лежала рядом, вытянувшись и вытянув руки вдоль тела, а голову положив затылком на бугорок из песка. Теперь Николай Николаевич мог разглядеть ее не просто при дневном свете, но при ярком солнце. Правда, не было при этом «фаса», а был косвенный и скользящий ракурс, но Яна иногда приподнимала голову, взглядывала сама на Николая Николаевича, тогда появлялся и фас.

Это была высокая (а про лежащую лучше бы сказать — длинная), тонкая, но стройная женщина, со смугловатой кожей, с зелеными глазами, с небольшим ртом, с темными волосами, подстриженными короткой стрижкой, и с очень маленькой грудью. Николаю Николаевичу показалось сначала, что там, под полоской бикини, вообще ничего нет, но при каком-то повороте Яны, когда она перелегла на живот и приподнялась на локтях, это бикини сместилось, провисло, и покачался на одно ослепляющее мгновение нежнейший (еще и потому, что белее остального тела) заостренный холмик, заканчивающийся аккуратным, но уж нормальной величины соском.

По соседству двое болгар играли в шахматы, по соседству пять болгар и болгарок играли в карты. Там и сям лежали, греясь на солнце, люди, хотя в это сентябрьское время пляж был не перенаселен, а можно сказать — полупуст. Спортсмен-спасатель, закрепленный за пляжем (по-болгарски он назывался слишком уж торжественно — спаситель), баловался с подростком, обучая его приемам не то каратэ, не то дзюдо. Подросток разбегался, нападал на спасителя с разных сторон, но каждый раз мгновенно оказывался валяющимся на песке. Короче говоря, шла жизнь, и незаметно пролетело два часа. Для Николая Николаевича настала пора купаться и идти обедать. Он пригласил купаться Яну, и они пошли в воду.

Яна плавала хорошо и увлекла Николая Николаевича далеко от берега. Один он так далеко не поплыл бы, не из боязни устать, а из лени. Теперь они были в море одни, о чем-то говорили беспрестанно и, между прочим, условились вечером вместе идти гулять и вместе поужинать либо в «Морском драконе», либо в «Трифоне зарезане». Потом Яна перевернулась на спину и так лежала, замерла в синей теплой воде. От блаженства она начала постанывать, и это ее сладострастное постанывание обожгло Николая Николаевича еще больше, чем мгновенно просверкнувшая давеча маленькая, нежная, красивая грудь…

Николай Николаевич пошел вверх, а Яна и Богомила остались у моря. Проходя мимо клумбы с яркими темно-красными розами, Николай Николаевич сорвал одну из них (самую красивую и еще не до конца раскрывшуюся) и, подчиняясь внезапному желанию, пошел сначала не к своей двери, а к комнате, где жила Яна. Там он укрепил розу, просунув ее черенок в дверную ручку. Через час-полтора Яне будет сюрприз. Идя с обеда, он видел, что роза все еще за дверной ручкой, а когда проснулся после обеденного сна, то нарочно пошел поглядеть — и розы там уже не было.

Как изменилось все то же самое! Николай Николаевич помнил свои, пусть редкие, одинокие сидения в «Морском драконе» над бокалом холодного пива, в двадцати шагах от прибоя, в незамысловатом антураже морского ресторанчика, опутанного со всех сторон серыми рыболовными сетями. Теперь одиночества не было, и так изменилось все вокруг, словно включили какое-нибудь другое освещение.

Им принесли раков и немецкого пива, но Николай Николаевич настоял еще, чтобы выпить перед раками по рюмке сливовой. От скумбрии, приготовленной над углями, они отказались, так как планировали поужинать немного погодя в «Трифоне зарезане».

Николай Николаевич посадил за столом Яну не рядом с собой, а напротив, чтобы на нее смотреть. Могли бы садиться и так и этак: никого, кроме них, в ресторанчике не было. Официант сказал им, что ресторан работает сегодня последний день. «Край», — сказал официант. Конец сезона, осень, край.

«Да, осень, — думал Николай Николаевич сквозь легкий хмель, — но это не так уж плохо, когда не совсем один». Вслух красавице Яне, сидящей напротив, он сказал:

— Вот, видите, в какой день мы сюда пришли. Конец, а по-болгарски — край. Конец сезона, осень, милая Яна, увы, уже осень…

До «Трифона зарезана» они шли пешком. Дороги туда, кроме как по шоссе, не было. То и дело мимо них профыркивали автомобили, гнавшие здесь с большой скоростью: «мерседесы», «татры», «фиаты», «вольво», «ситроены»…

«Трифон зарезан» оказался рестораном с болгарским национальным лицом. Официанты и официантки все тут были одеты в одежды, как только что со стендов этнографического музея. Оркестранты (не джаз какой-нибудь, а народные инструменты, и самый главный из них — волынка с большим надутым пузырем из кожи) тоже все в ярких национальных одеждах, на столах керамическая посуда с национальными орнаментами, в меню разные яхнии, шопский салат, бастурма, путанка, «люты чушки» и конечно же скара: скара агнешко, скара мешана, кебапчаты, кашкавал…

Сливовица, причем «Троянская», тоже была обозначена в меню. Ну и там «Мельник», «Маврут», «Кардовский мискет». Не повезло же нашим знакомым в том, что в ресторане не оказалось ни одного совсем свободного столика. Пришлось им сесть за стол, за которым уже сидел молодой болгарин. Ему, наверное, было к тридцати или около тридцати, но Николай Николаевич посчитал его (по крайней мере по сравнению с собой) молодым. Как известно, Спартак был родом из Болгарии, вернее сказать, из Фракии, находящейся теперь в пределах современной Болгарии. Так вот сосед по столу был лицом чистый Спартак, только без своей знаменитой спартаковской кучерявой бороды. Он оказался словоохотливым и тотчас начал вовлекать новых сотрапезников в разговор. Он по какому-то случаю прожил несколько месяцев в Советском Союзе и теперь обрадовался возможности показать свое знание русского языка. При всем том он был простодушен и радостен, Николай Николаевич постеснялся как-нибудь охладить его и поставить на место, хотя занозинка уже заныла в сердце, и Николай Николаевич понял, что ужин с Яной пойдет теперь уже не так, как хотелось и как мечталось. Он даже пожалел, что ушли из «Морского дракона», от скумбрии на скаре, где они были одни на весь ресторан.

Между тем «Спартак» рассказывал небезынтересные вещи. Сначала он рассказал гостям, что такое Трифон зарезан, по имени которого называется заведение. Оказалось, что так называется ранний весенний праздник виноградарей. Трифон, значит, считался у них покровителем виноградарства. Праздновали Трифона в феврале. В этот день виноградари выходили на свои виноградники и начинали подрезать лозы. Что-то вроде первой борозды применительно к хлебопашеству. Ну, отсюда и Трифон зарезан. Свои действия виноградари сопровождали определенным ритуалом. Зажигали около лозы свечку, укрепив ее в земле, лили в землю вино. Тут же Спартак (по странному совпадению, именно так и звали болгарина) рассказал забавную историю, связанную с этим же Трифоном зарезаном. В бурные дни сорок четвертого года, когда менялась не просто власть, но и все государственное, социальное устройство, было много и неразберихи. Не все сразу встало на свои места… Одному болгарину досталась в руки замечательная большая картина, изображающая ритуал виноградарей в день Трифона зарезана. Крестьяне — отец и сын — на своем весеннем винограднике установили свечу под лозой и льют в землю вино. Обладатель картины захотел ее продать и понес в музей. В музее картина понравилась, но они побоялись ее купить, потому что изображена горящая свеча, религиозный мотив, а это не в духе нового времени. Тогда владелец картины стал обращаться к художникам, то к одному, то к другому, чтобы те грамотно, профессионально убрали с холста свечу, то есть записали ее. Но ни у одного художника не поднялась кисть на такое святотатство… Кажется, картину в конце концов купило какое-то посольство, не боящееся горящей свечи. Теперь-то, конечно, любой музей почел бы за счастье… Но тогда, как видите, случались такие курьезы.

Все это было забавно, но смутное беспокойство и недовольство начали возникать в душе у Николая Николаевича. Нельзя было равняться его простоватому да и не молодому уже лицу с откованным из бронзы, прямоносым, прямо-таки неправдоподобно красивым лицом Спартака. Яна как воззрилась на это лицо, так и не отводила уж глаз. Как ни старался Николай Николаевич переменить и переключить на себя зеленые глаза Яны, ничего у него не получалось. Как загипнотизированная, завороженная, вот именно как кролик перед удавом, женщина не могла уж посмотреть ни вправо, ни влево. Она словно бы чувствовала свою вину и под настойчивым, а потом и сердитым, обиженным, грозящим взглядом Николая Николаевича все же взглядывала и на него, но только на мгновенье, а потом, бессильная противостоять, опять глядела на Спартака.

В конце концов Николая Николаевича возмутила эта их игра в гляделки, и он даже в сердцах подумал, не встать ли и не уйти ли (черт с ними, пусть они тут сидят, вцепившись друг в друга), но и уйти было нельзя. Все же он пригласил даму в ресторан и должен хотя бы расплатиться за ужин.

Вечер для Николая Николаевича был испорчен. Хотели после джина идти в ночной бар, в дансинг, а вместо этого, как только вышли на шоссе, так и стал Николай Николаевич ловить попутную машину до дома. О том, чтобы идти теперь сорок минут пешком, не могло быть и речи. Скрыть свое дурное настроение, свою раздраженность Николай Николаевич не сумел бы, а упрекать Яну, тем более ссориться с ней — получилось бы как-то по-детски. Да и какое, собственно говоря, он имел право запретить ей смотреть на кого она хочет и как хочет. Нет, скорее доехать до дому, разойтись как ни в чем не бывало, и — конец, край. Не замечать ее, не видеть, не разговаривать. Конец эпизода — как говорит современная молодежь… «Поезд ушел».

Одна из машин притормозила, и через несколько минут они были дома. «Спокойной ночи». — «Спокойной ночи». И вот он опять один в своих апартаментах. Действительно — конец эпизода.

…Николай Николаевич не ждал от себя такой яростной вспышки ревности. Подумаешь, знакомство в доме отдыха… Но и она хороша. Мало ли что Спартак и бронзовое лицо. Все же она пришла с ним, с Николаем Николаевичем, согласилась пойти с ним, и, значит, накладывало это на нее какие-никакие этические обязанности, чтобы не бросаться на первого встречного. Надо было высказать ей все это. Напрасно так скоро разошлись. Да и не уснуть теперь все равно.

Николай Николаевич вышел опять в лунную ночь. Немедленно увидеть опять Яну сделалось для него — как выдернуть болезненную занозу. Встав перед трехэтажным домом, в котором были погашены уже все огни, он высчитал, начиная от края, окно Яны, в котором тоже не было света. Он стал поднимать с земли мелкие камешки и кидать их в окно. Два камешка глухо ударились о стену, а третий звонко стукнулся о стекло, потом пятый, седьмой. Загорелось несколько окон справа и слева, там и тут болгары начали выходить на балкон, но окно Яны оставалось темным и не подавало признаков жизни, дальнейшее упорство приобрело бы черты скандала. Делать было нечего, приходилось смириться и отступить. Кипела в сердце злая горечь, обида. Сияла лунная ночь. Благоухали темно-красные (черные под светом луны) проклятые розы. «Да уж не влюбился ли я?» — подумал про себя Николай Николаевич. Но эта мысль показалась ему смешной, и он, придя домой, кое-как успокоился. Впрочем, возможно, «Плиска» в сочетании с последующим «Маврутом» (а перед этим было еще и немецкое пиво) поспособствовали тому, что он уснул — быстрее, чем полагал.

…Еще сидя в «Морском драконе», они уговорились быть завтра утром у моря, в семь утра. Но для этого Николай Николаевич должен постучаться в дверь Яны и разбудить ее: сама она ни за что не проснется.

«Ну нет! — думал Николай Николаевич. — Не только разбудить и позвать на пляж… целый день никакого внимания. При встрече кивнуть головой, и все. Не разговаривать. Пусть знает. Остается у нее три дня? Ну и пусть. Тем хуже для нее. Перестрадать, но выдержать характер. Пусть знает!»

Ровно в семь Николай Николаевич пришел на пустой пляж. Утро было — из всех предыдущих утр. Полное безветрие, полная тишина. Тихую, даже и тихонько не плещущуюся воду, гладкую синеву ее местами лизали белые клочья тумана. Солнце появилось без дымки, яркое, и сразу начало, хоть и очень легко, пригревать. «Дура, — думал Николай Николаевич, — потерять такое утро. Такого второго, может, в жизни больше не будет. Дура». А может, все же разбудить ее — дуру? Ведь целый день придется страдать. Выдержать характер, наказать ее, но и страдать самому. Или сделать вид, что ничего не случилось, как и на самом деле ведь ничего не случилось. Уговор разбудить ее не отменялся и остается в силе. И будет это прекрасное утро, и вместельное купанье в этой тихой воде, и день пойдет своим чередом. «Не люблю страдать, — говорил себе Николай Николаевич в похожих случаях. — Знаю, что надо выдержать характер, забыть, выкинуть из ума и сердца, но страдать… не люблю. Пусть образуется все само собой — разовьется, так разовьется, а не разовьется, так не разовьется, но пусть все постепенно сходит на нет. Рвать — больно. Ради чего мучиться и терпеть боль? Не люблю страдать».

Прямо в плавках Николай Николаевич взбежал по холодной лестнице и решительно постучал в дверь. Ответила Богомила.

— Скажите Яне, что пора вставать и что я ее жду на пляже.

Минут через десять на лестнице появилась Яна в коротеньком и безрукавном махровом ярко-зеленом халатике. Смуглые красивые руки да смуглые длинные ноги.

— Извините, конечно. Может, не надо было будить. Но такое утро… Я подумал — жалко его пропустить. Извините…

— Что вы! — ответила Яна как ни в чем не бывало. — Я вам очень благодарна. Я никогда еще не была на море так рано. Действительно — какое утро. Поплыли?..

В предобеденные часы он опять засунул за дверную ручку колючую большую красную розу.

В последний вечер перед отъездом Яны в Софию они сидели на том же самом диване, что и в первый день их знакомства, под тем же ореховым деревом, перед той же полной светлой луной, в тишине того же сада. Но сидели они немного уж по-другому. Николай Николаевич легко обнимал Яну за плечи, а ее головка покоилась у него на левом плече. Николай Николаевич по праву и долгу инициативной стороны хотел было даже поцеловаться с Яной, но она сказала «не надо». Причем Николай Николаевич понял, что это не из приличия и кокетства, но что это ее решение. «Встретимся там, у нас», — не менее убежденно добавила Яна.

— Да, скажите, — вдруг вспомнила она, — это вы приносили каждый день розы и засовывали их за дверную ручку?

— Ну… а вы думали?

— Я думала, что кто-нибудь приносит их Богомиле. Спрашиваю у нее, а она смеется. Спасибо. — Яна потянулась и сама чмокнула Николая Николаевича в щеку. — Мне никто никогда не дарил таких роз. И притом — ежедневно… А все-таки странно устроен мир. Несколько дней назад мы совсем не знали друг друга. Потом это кино…

— Я сказал бы, скорее, телевизор. Когда я сел в темноте около вас и посмотрел, а вы в это время тоже повернулись ко мне, и мы посмотрели друг на друга…

— А теперь я держу голову у вас на плече. И — посмотрите, какая ночь. Вот все говорят: целесообразно, целесообразно. Но если только одна целесообразность, то зачем же еще и — красиво?..

— Ну… — решил поддразнить собеседницу Николай Николаевич. — Как вы знаете, то есть как нас с вами учили в школе, все, что мы видим, это случайные комбинации химических элементов, атомов и молекул.

— И те прекрасные розы, которые вы засовывали за дверную ручку?

— И даже вы сами.

— Увольте!.. Современная кибернетика заглядывает в такие бездны…

— Современная генетика, представьте, тоже.

— Мы, — продолжала Яна, воодушевляясь, — создаем искусственный мозг, разные ЭВМ, размещаем этот «мозг» в десятиэтажных коробках. Уж мы-то знаем, что миллионы проводочков случайно никаким образом и никогда ни во что путное соединиться не могут. Нужна схема, нужны математические законы. А потом мы переводим взгляд на собственный мозг, построенный по тем же законам, по науке, но только в миллиард раз совершеннее наших машин и упакованный в миниатюрной коробочке… Кило пятьсот… Нет, тут либо чудо, либо наука.

— Предпочитаю второе. Но вообще-то, если говорить о разумном, программирующем начале в природе (только не думайте, что я говорю о седобородом боге, сидящем на облаке и пускающем стрелы), то происходит удивительная метаморфоза. Богомольные старушки все больше сомневаются (космонавты летали и никого не увидели), а ученые — кибернетики, генетики, астрофизики, ядерники — приходят к мысли о том, что исключение разумного начала из природы и вообще из вселенной — это абсурд.

— Невежда рассуждает очень просто. Если в природе существует высшее разумное начало, разум короче говоря, то почему же его нельзя увидеть?

— Как это нельзя? — искренне удивился Николай Николаевич.

— Я говорю словами невежды, который рассуждает очень просто.

— Ну и ответьте ему тоже просто. Очень и очень просто. Вот сидит со мной в одной комнате человек. Разум у него есть? Есть. Мысли, порождаемые этим разумом, есть? Есть. А увидеть их можно? Мысль материальна, как нас учили в школе. Но если она материальна, то почему же ее нельзя увидеть?

— Можно.

— Да, можно. Вот человек, сидящий со мной в одной комнате, полез в карман за сигаретой. Значит, у него появилась мысль закурить. Он берет бумагу и ручку. У него возникла мысль написать письмо. Он пишет. Излагает свои мысли на бумаге. Теперь мы его мысли видим воочию, читаем. Потом он берет пластилин и лепит из него дачный домик. Этот домик сначала родился в мозгу, но мы никаким образом не могли его увидеть, пока человек не взял пластилин и не вылепил этот домик. Теперь мы видим то, что было для нас невидимо.

— То есть сам разум невидим, хоть и материален, но видимо проявление этого разума?

— Именно! Как же получается, что мы, видя примитивные создания рук человеческих, не сомневаемся в том, что это проявление разума и что разум существует, а видя сложнейшие, чудесные, прекрасные проявления разума высшего порядка, все же говорим, что его не может быть и что эти проявления возникли сами собой? Разве можно сравнить домик из пластилина или даже авиалайнер или даже вашу ЭВМ — с этим деревом, с этим цветком или с этой летающей цикадой? Ведь они живые! Они совершенны в своем роде. На какое бы явление природы, на какой бы ее механизм, будь то механизм опыления цветов, будь то механизм смазывания жиром оперения у водоплавающих птиц, будь то механизм фильтрации и (пардон) мочеиспускания у человека, механизм засасывания влаги деревом, механизм летательных приспособлений, начиная от комара, шмеля, стрекозы и кончая орлом и аистом, — короче говоря, на какой бы механизм в природе мы ни обратили наше внимание, мы не можем не прийти к простому выводу и слову: это продумано.

Конечно, человек разумен, и мы повсюду на земле видим проявления его разума, но человек, сколько бы он ни синтезировал там молекулы белка, сколько бы ни вторгался даже и в хромосомы (в святая святых природы), все же он никогда не создаст живую ромашку, чтобы она росла (!), цвела (!), плодоносила и продолжала сама себя во времени и пространстве…

— Или розу, которую вы засовывали мне за дверную ручку?

С этой шуткой, с этой шутливой разрядкой их разговора, слишком уж серьезного для двух обнявшихся людей перед ликом луны, они и встали и пошли спать. А когда утром Николай Николаевич пришел на завтрак, ни Яны, ни Богомилы уже не было: они улетели в Софию ранним утренним рейсом.

Через неделю Николай Николаевич был уже дома, в Москве, а Яна продолжала гостить в Болгарии. Он думал, что с переменой места, обстановки, в институте, в домашнем кабинете, среди книг и бумаг, сразу померкнут все недавние впечатления, стушуются и отойдут на второй план, но, вспоминая свое пребывание на морском берегу, он убеждался, что ничего не стерлось, не улетучилось. Он давно уж и позвонил бы Яне в Минск, но пока что, увы, она гостила где-то там, в семье Богомилы.

Вдруг откуда ни возьмись (значит, он как следует думал о Яне и вспоминал о ней) возникла в мозгу и памяти четкая информация с точными цифрами. Конечно, получилось так, что Яна в разговоре (немало все же было наговорено за пять-то дней) сама обронила эту информацию, но Николай Николаевич пропустил ее мимо ушей, потому что тогда она не имела для него никакого практического значения. Тогда не имела, а теперь вот приобрела. И сразу же появилась, выплыла из таинственных глубин, схваченная в свое время механической памятью. Говорят, если человек прочитал книгу или даже перелистал ее, глядя на страницы, то вся эта книга «отпечаталась» и хранится в глубинах человеческого мозга, только человек не умеет поднять ее из этих запасников по своему хотенью. Какой-то американец после повреждения мозга целиком проговорил Библию, хотя в нормальном состоянии не знал наизусть ни одной строки. А тут и всего-то несколько цифровых и конкретных данных. Для этого не потребовалось даже и повреждения мозга, если не считать повреждением неотвязную мысль о Яне. Николай Николаевич вдруг четко вспомнил и осознал, что 10 октября поездом № 23 «София — Москва» Яна прибудет в Киев, чтобы там сойти и пересесть на поезд до своего города. Тотчас Николай Николаевич набрал справочный номер и узнал, что софийский поезд № 23 прибывает в Киев в ноль часов двадцать минут. Не так уж трудно было узнать, что поезд в Минск из Киева отправится в 15.00 на следующий день. Значит, ей, бедной, мало того, что ночевать на вокзале… А что, если так? Выходит она из своего поезда на ночной перрон, а навстречу… с большим букетом цветов… И забронирован для нее номер в хорошей гостинице. И приготовлен хороший ужин… Придется, правда, поехать в Киев. Ну и что. Вечером сесть в поезд, а утром сойти…

Тут зазвонил телефон, и Николаю Николаевичу Безбородову, генетику, доктору наук, профессору, предложили съездить на три дня в Киев принять участие в обсуждении одного там доклада. Теперь понятно (возвращаемся к первым строкам повествования), почему Николай Николаевич сразу же на поездку согласился и почему он (положив телефонную трубку) вслух рассмеялся. Однако, прежде чем положить трубку, он поставил условие, чтобы 10 октября был оставлен на двое суток еще один дополнительный номер в той же гостинице. На чье имя? На имя-кандидата наук… и он назвал полное имя Яны.

…Десятого октября утром он был уже в Киеве. Его встретил местный представитель, и они поехали в одну из лучших гостиниц города. Николай Николаевич останавливался и раньше в этой гостинице и, войдя в просторный и светлый холл, сразу же вспомнил некое странное ощущение, которое возникало у него и в других городах, в других гостиницах, но в этой почему-то — особенно. Подходя к регистратуре и спрашивая номер, Николай Николаевич всегда ловил себя на том, что он заранее как бы в чем-то виноват и как бы неполноценен, а главное — все дело зависит от этих трех женщин, сидящих в регистратуре: дежурного администратора, паспортистки и кассирши. Они же, эти женщины, заранее недовольны, что к ним обращаются, презрительны и даже враждебны. И вот в обстановке ледяного холода, если не враждебности, приходится вести разговор о номере, и это при том, что номер заранее забронирован авторитетной организацией, а то бы… Да они не стали бы и разговаривать.

Но делать было нечего, и Николай Николаевич в состоянии мелкого заискивания подошел к администраторше. Предчувствие не обмануло его, и было досадно, что такой замечательный день (и по погоде и по значению) начинается с мелочного, ненужного раздражения.

Николай Николаевич заполнил выданную ему анкету и протянул ее женщине с пышной, обесцвеченной под блондинку прической, вероятно втрое тяжелее ее собственной головы. Администраторша едва взглянула на листочек, резко, словно отталкивая от себя, подала его обратно и еще резче сказала:

— Перепишите разборчиво.

— Извините, но я старался. Просто у меня — почерк… извините. Но тут все можно разобрать. Смотрите — Москва… видно, что Москва, а не Ленинград и не Саратов. Номер паспорта… видите? Все цифры разборчивы. Или, может быть, вы будете так любезны и напишете эти несколько слов своей рукой? А у меня — почерк…

— Перепишите разборчиво, — отчеканила администраторша, не поднимая головы и не глядя на Николая Николаевича.

— Я могу переписать, но получится то же самое. Почерк…

— У всех почерк, а писать надо разборчиво. Я не обязана ломать глаза о ваши каракули.

— Видите ли… мне уже больше пятидесяти. Почерк же с годами портится. И потом… я написал более семисот научных работ, статей, монографий, книг. Если бы и вы написали столько, возможно, и ваш почерк…

— Гражданин, перепишите анкету разборчиво, эту я не приму.

Николай Николаевич стал переписывать анкету, нисколько не стараясь, впрочем, писать разборчивее, а местный представитель негромко, но возмущенно что-то доказывал администраторше, выговаривал ей. Наверное, он перечислял звания и заслуги клиента. «Театр начинается с вешалки, а город с гостиницы, — услышал вдруг Николай Николаевич, — с вашей гостиницы начинается впечатление о городе».

Взяв анкету, написанную еще более неразборчиво, нежели первая, администраторша налилась вся клюквенным соком, но ничего уж не сказала. Формальности вскоре были закончены, и Николай Николаевич поехал на четырнадцатый этаж.

Номер, предоставленный ему, помещался как раз за спиной дежурной по этажу, крупной, рыхловатой, пожилой женщины, покрасившей свои седые и жидкие волосы зачем-то в сиреневый цвет. Она взяла у нового жильца все бумажки и выдала ему ключ.

Николай Николаевич оказался в светлом и чистом двухкомнатном номере. В одной комнате была спальня с двумя кроватями, в другой помещались стол, диван, два кресла и телевизор. В коридорчике перед дверьми в ванную бездействовал холодильник. Николай Николаевич воткнул вилку в розетку, и аппарат зашуршал.

Из обеих комнат были двери на балкон (на четырнадцатом этаже!), а с балкона открывался вид на Киев, который еще так недавно можно было называть одним из красивейших городов мира.

Осмотревшись, Николай Николаевич первым делом набрал справочный номер и уточнил время прихода поезда. Да, все правильно: ноль часов двадцать минут. Поздновато, конечно, но для сюрприза и эффекта даже лучше. Одно дело, когда встретят вас во время дневной толчеи, другое дело — на пустынном ночном перроне.

В течение дня все надо было приготовить к встрече, то есть еще раз проверить, чтобы не произошло осечки с номером, приготовить хороший ужин, запастись цветами и на без четверти двенадцать вызвать такси.

Нельзя сказать, что все это удалось Николаю Николаевичу легко и просто. Он думал, как придет сейчас на знаменитую «Бессарабку» — главный киевский рынок, называемый «Бессарабским» (сохранилось же такое название!), так сразу все и купит. Как-никак Украина, и к тому же октябрь — время осенних плодов. Купить же он намеревался и стол накрыть так. Блюдо со свежими, отборными, сверкающими чистотой овощами: крупные помидоры, огурцы в пупырышках, большие, сочные белые луковицы, большая головка молодого, с лиловатыми тенями чеснока, стручки мясистого, красного, сладкого перца. На отдельной тарелке — малосольные огурцы с прилипшими к ним семенами укропа и смородиновыми листьями. На отдельной тарелке — малосольное украинское сало, нарезать его тонкими ломтиками. И чтобы посередине куска шла двойная мясная прожилка. Домашняя украинская колбаса. Положить ее цельным кружком, а резать потом уж, во время ужина. Должна быть еще вареная картошка. Надеялся Николай Николаевич попросить о любезности ресторанного повара. Ну, и гора зелени: петрушка, укроп, модная теперь киндза, сельдерей, эстрагон. Обязательно надо было достать также украинскую горилку с перцем и бутылку хорошего марочного коньяка: обычным, ширпотребовским коньякам Николай Николаевич не доверял. Хлопот, как видим, немало.

Не все получилось так, как хотелось бы Николаю Николаевичу. Он давно уж, конечно, уяснил, что запланировать заранее свои покупки в современных условиях невозможно: приходится покупать не то, что хочешь, а то, что окажется в магазине, но человек все время надеется на лучшее. После посещения «Бессарабки» Николай Николаевич (хоть и очень не хотелось ему доставлять людям беспокойство) вынужден был позвонить тому местному представителю, который встречал его на вокзале и устраивал в гостинице. Игорь Иванович (так звали благодетеля) в каком-то академическом буфете достал если и не домашней украинской колбасы, то, во всяком случае, сравнительно постной ветчины, если не домашнего украинского сала, то, во всяком случае, копченой грудинки. Так или иначе, стол накрыть было можно.

Дежурная по этажу, сиреневолосая пожилая женщина, оказалась женщиной доброй. Она приняла в приготовлениях московского гостя деятельное участие. Принесла ножи, вилки, рюмки, бокалы, тарелки, большие и поменьше, блюдо для овощей и блюдо для фруктов и даже бумажные салфетки. Она уже знала, что будет гостья, причем с дальнего поезда, знала, что для нее на двенадцатом этаже забронирован номер, восхитилась букетом цветов. Николай Николаевич не стал покупать розы, потому что все разно лучше тех, болгарских, не найдешь, а купил удивительного розового цвета (только лотос бывает такого розового тона), чем-то похожие на водяные лилии, но крупнее во много раз георгины.

С такси произошла небольшая заминка. Машину заказать можно было только через дежурную по этажу (такой уж тут был порядок), а та неожиданно воспротивилась.

— Нет, нет, идите к администратору, пусть они вызывают.

— Но почему?

— Три дня назад один заказал, а сам не дождался и уехал. Пришлось мне из своего кармана рубль платить.

— Да ведь я не уеду, вы же знаете. У меня стол накрыт, куда же я денусь?

— Кто вас знает?..

— Как это — кто знает? Я знаю, вы знаете. Ну пожалуйста. На половину двенадцатого. Ну зачем же тревожить администратора? Они, наверное, спать будут в это время.

— Не будут, — усмехнулась дежурная.

— Так, может быть, я закажу такси из своего номера?

— Не закажете. Только через меня.

— Ну так и закажите.

— Третьего дня один заказал, да и уехал, а я рубль из своего кармана… — но все же нехотя, с сердитым лицом стала крутить телефонный диск.

Ночной перрон, к которому должен был подойти поезд, был, как и предполагал Николай Николаевич, малолюден. Здесь не конечная станция для этого поезда, все едут в Москву, значит, нет и встречающих. Что ж, хорошо будет видно сошедшую пассажирку, ведь номера вагона Николай Николаевич не знал. Однако ближе к приходу поезда (а он опаздывал на 20 минут) все же набралось таких же, с букетами цветов, еще несколько человек.

Таких же, да не таких. Ни один из них не приехал ведь из Москвы, чтобы встретить человека, да еще неожиданно. У остальных небось все сговорено, созвонено, списано, условлено и номера вагонов известны. Да и букета такого… из нежно-розовых, похожих на лотосы георгинов не было ни у кого на перроне. Да и в душе, в эти последние минуты перед поездом… наверно, уж ни у кого в душе не было такой же тревоги и сладости. Нет, жизнь все же щедра, остра и прекрасна. Иногда она умеет делать прямо-таки царские, божественные подарки.

Уже было объявлено громко-громко, что поезд № 23 «София — Москва» прибывает на четвертый путь, уже, на глазах замедляясь, пошли вдоль перрона вагонные окна. Николай Николаевич выбрал себе позицию в начале перрона, чтобы пропустить мимо себя все вагоны. Авось в каком-нибудь окне и промелькнет лицо Яны. Если же не промелькнет, тогда бежать к середине поезда, туда, где начинается перекинутый над путем застекленный переход на вокзал.

Он увидел ее издалека. Трое парней спортивного вида (несомненно, соседи по четырехместному купе) помогали ей выгрузиться. Впрочем, вещей было — небольшой чемодан, две сумки да еще, правда, довольно громоздкий, упакованный в бумагу рулон. Конечно, ковер. Купила на все оставшиеся от поездки деньжонки.

Николай Николаевич медлил в некотором отдалении. Кто знает… может быть, один из этих парней выходит здесь вместе с Яной и они уже сговорились, чтобы он ее опекал. Может быть, у нее здесь друзья в Киеве, подруга, и сейчас подбежит к ней запоздавший и запыхавшийся или просто не сразу увидевший… и тоже с цветами. Не такими, конечно, но это тогда уж не имело бы никакого значения… Но нет, никто ее не встречает, и эти трое парней едут дальше. Сейчас Яна останется на перроне одна. Потащит вещички в камеру хранения, а потом — в зал ожидания, коротать ночь. Не будешь, не будешь, не будешь коротать ночь на омерзительном жестком диване! Иная уготовлена тебе ночь, иная стезя. Вот сейчас…

Николай Николаевич терпеливо выждал, пока проводившие парни ушли в поезд, пока она еще помахала им, а они ей, и тогда зашел с той стороны, куда ей все равно поворачиваться и идти по перрону. Подошел и остановился в пяти шагах… Он не успел отнять и убрать в сторону букет, и тот как-то неловко оказался между ними, помялся и поломался, наверно, ну да что уж там… ладно… ну и хватит… Эй, носильщик, тяните к камере хранения этот рулон и эти вещи!

— Куда вы меня везете? — спросила Яна, когда ехали уже через ночной город.

— В превосходной гостинице вам оставлен превосходный номер. Сейчас вы умоетесь с дороги и приходите ко мне ужинать, расстояние между нами — два этажа.

— Ну и ну! Я-то думала, будет сейчас бессонная ночь на вокзале… а вместо этого — горячая вода, мыло, чистая постель. Наверно, достанется и рюмочка коньяка?

— Три. И хрустящие малосольные огурчики.

— Под коньяк?!

— Отлично, если кто понимает. Впрочем, можете предпочесть горилку с перцем.

— А кофе?

— «Арабика». Сам молол.

— Вы — бог. Только бог мог угадать все мои желанья, и, мало того, исполнить. Как я хотела, чтобы вы меня встретили в Киеве, как мечтала об этом…

Оформили Яну быстро. Почерк у нее оказался разборчивый, как у школьницы. Николай Николаевич проводил ее до двенадцатого этажа и пошел к себе, ждать. Еще раз он окинул стол придирчивым взглядом. Не совсем так, как хотелось, но терпимо, терпимо. Он не ужинал в этот вечер, так что, кроме всего, просто хотелось есть. И если перед едой хорошая рюмка… и с кем? и как?

В коридоре послышались напряженные голоса, становившиеся все громче и громче. С безотчетной тревогой он распахнул дверь. На площадке стояла Яна с бутылкой сливовицы в руках и с пакетом румяных персиков. Три женщины: дежурная по этажу, администраторша и еще какая-то третья женщина преграждали ей путь.

— Что здесь происходит?

— Эта женщина пыталась пройти в ваш номер.

— Естественно. Я ее встретил с поезда, и мы должны поужинать после дороги. Что значит — пыталась пройти? Она просто ко мне шла.

— А вы знаете, сколько времени?

— Половина второго, я полагаю. Но какое это имеет значение?

— После одиннадцати вход в чужие номера воспрещен. Существует порядок. Это говорила та самая администраторша, которая утром заставляла Николая Николаевича переписывать анкету.

— То есть что вы такое говорите? Человек с поезда… Голодный… Какое ваше дело, в конце концов? Может быть, это моя жена.

— В ваших паспортах нет регистрации брака, мы уже проверяли. После одиннадцати вечера в чужих номерах оставаться нельзя. Так что расходитесь по своим номерам. Не устраивайте ночного скандала.

— Это вы устраиваете скандал…

— Гражданин, есть порядок, и нарушать его мы не позволим. Расходитесь по местам, а то я позову милицию. У нас при гостинице дежурит милиционер.

Николай Николаевич посмотрел в глаза говорившей все это женщине и вдруг увидел в ее глазах прыгающие зайчики такого злорадства, такого наслаждения безысходностью его положения, такое упоение властью, такую месть за собственное, может быть, одиночество, за пустоту жизни, за то, что никто и никогда не приедет вот так же встречать ее из другого города… Нет, эту стену не прошибешь никакой пушкой. Бессильная ярость поднялась в груди Николая Николаевича, и сразу потемнело в глазах. Он понял, что, если сейчас же не повернется и не уйдет в свой номер, может произойти непоправимое. Дрожащими губами (как в детстве, перед тем как заплакать от несправедливой обиды) он сказал все же Яне, что все будет хорошо и чтобы она шла к себе. И если бы не стакан коньяка, выпитый жадно и залпом, то, может быть, он и разревелся бы вслух и в голос, точь-в-точь как это случалось в детстве при вопиющей по отношению к нему несправедливости и горькой обиде.

1982