Неправильное воспитание Кэмерон Пост

Глава 1

Когда мама с папой погибли, я была с Ирен Клоусон. Тырила с полок в магазине. Это было на следующий день после того, как они отправились на озеро Квейк, куда каждый год ездили в кемпинг. «Приглядывать» за мной приехала бабуля Пост из Биллингса. Не прошло и пяти минут, как она уже разрешила Ирен остаться у нас на ночь. «Только без всяких дурацких выходок, Кэмерон. Такая жара – помереть просто, – предупредила она сразу же и добавила: – Но ведь мы, девчонки, всегда можем что-нибудь придумать?»

Майлс-сити уже несколько дней медленно плавился от жары. Был всего-то конец июня, а температура держалась за тридцать градусов. Перебор даже для восточной Монтаны. Когда в такие дни дует ветер, возникает чувство, что кто-то включил фен над городом: струя воздуха то поднимает пыль, то собирает хлопок с полей за городом в облака, которые несутся по бескрайнему голубому небу, пока не приземляются на лужайки окрестных домов пушистыми сугробами. Мы с Ирен называли это «летний снег» и иногда, щурясь от жары и солнца, пытались поймать хлопковые снежинки языком.

Жили мы на улице Уибо. Моя комната находилась под самой крышей. Когда-то это был чердак, поэтому углы в ней так и остались все какие-то неправильные, и даже видно, где сходятся стропила. Летом там просто душегубка. У меня был замызганный оконный вентилятор, но пользы от него никакой: он только и делал, что окатывал тебя волнами жара да пыли с улицы, хотя иногда по утрам, очень рано, наполнял комнату запахами свежескошенной травы.

Родители Ирен владели большим скотоводческим ранчо за городом, не доезжая Бродуса, и даже в такой глухомани – тащиться к ним, как свернешь с шоссе MT-59, приходилось проселками, по обочинам которых тут и там густо росла полынь, а со всех сторон тебя окружают холмы из розового песчаника, который растрескивается и крошится на солнце, – так вот, даже в такой глухомани у них везде установлены кондиционеры. Мистер Клоусон был какой-то большой шишкой у этих скотоводов. Когда я ночевала у Ирен, нос у меня вечно замерзал к утру. А в дверце холодильника у них была встроена специальная емкость для льда. Мы смешивали апельсиновый сок с имбирным элем, добавляли туда колотый лед и говорили, что у нас «коктейльный час».

Дома я справлялась с жарой иначе: сначала держала наши с Ирен футболки под струей ледяной воды, потом выжимала, затем еще раз хорошенько прополаскивала под краном, и только тогда мы надевали их на себя. Мы словно натягивали новую, влажную и прохладную кожу перед тем, как забраться в постель. От жары и пыли к утру наши ночнушки становились твердыми, точь-в-точь воротнички дедушкиных рубашек, которые бабуля всегда слегка подкрахмаливала.

К семи утра столбик термометра перевалил за двадцать пять градусов, челки липли ко лбу, на раскрасневшихся лицах еще видны были следы от подушки, в уголках глаз запеклась какая-то серая гадость. Бабуля Пост поставила перед нами то, что осталось от вчерашнего пирога с арахисовым маслом, а сама села за пасьянс, время от времени бросая взгляд на экран. Шел повтор «Перри Мейсона», телик она врубила на полную катушку. Бабуля обожала детективы. Незадолго до одиннадцати она посадила нас в темно-красный «Шевроле-Бель-Эйр» и повезла на озеро Сканлан. Обычно на плавание я езжу на велике, но у Ирен в городе велосипеда нет. Хотя мы открыли все окна, внутри было не продохнуть. Не знаю почему, но в машинах всегда так. Когда за рулем была одна из наших мам, мы с Ирен вечно спорили, кто поедет на переднем сиденье, но в «шевроле» мы обе забирались назад и воображали, что мы – парочка очень важных персон, возможно, королевских кровей, а бабуля – наш личный шофер. С заднего сиденья едва можно было разглядеть ее новую прическу – завитые на перманент волосы без малейшего признака седины.

Вся дорога по Мэйн-стрит (с остановкой на пешеходном переходе и двумя – на светофорах) заняла минуты полторы. Мы проехали мимо магазинчика «У Кипа», в котором продавали настоящее вилкоксоновское мороженое (шарики там всегда были такие большие, что с трудом влезали в рожок), мимо нескольких похоронных контор, жавшихся друг к другу, скользнули в тоннель под железнодорожными путями, миновали банк, где нас угощали карамельками в дни, когда родители приходили туда обналичивать чеки, мимо библиотеки, кинотеатра, целого квартала баров, парка – всего того, что, наверное, найдется в любом маленьком городке, но все это было наше, родное, и тогда мне было приятно об этом думать.

– Как закончите – сразу домой. – Бабуля Пост припарковалась напротив будки охранника и кабинок для переодевания, раздевалок, как все их называли. – Не хочу, чтобы вы слонялись по городу. Я порежу арбуз, и мы перекусим сыром с крекерами.

Она бибикнула нам и укатила в сторону лавки «Бена Франклина», купить еще шерсти для своего нескончаемого вязания. Я запомнила ее такой, энергично нажимающей на клаксон – шаловливо, так бы она сказала, – потому что в следующий раз увидела ее в столь приподнятом настроении очень нескоро.

– Она совсем спятила. – Ирен закатила темные глаза, растягивая последнее слово.

– С чего ты взяла? – спросила я и, не позволив Ирен и слова вставить, продолжила сама: – Что-то не помню, чтобы ты такое говорила, когда получила от нее пирог на завтрак. Целых два куска.

– Что с того? Все равно она с приветом. – Ирен с силой дернула край пляжного полотенца, которым я прикрывала плечи, и оно шмякнулось на цементный пол, шлепнув меня по голым ногам.

– Два куска, – повторила я, хватаясь за полотенце. Ирен смеялась. – Кора-прожора, смотри не лопни!

Ирен, все еще хихикая, отбежала на безопасное расстояние.

– Она спятила, съехала с катушек целиком и полностью, двинулась, дурка по ней плачет.

Вот так у нас всегда. Сегодня – лучшие подруги, завтра – заклятые враги. Или – или. С первого по шестой класс мы все время соревновались, у кого оценки будут выше. А когда сдавали президентские нормативы[1], она сделала меня в подтягиваниях и прыжках в длину, зато я побила ее в отжиманиях, приседании и беге на сорок пять метров. Я победила в научном конкурсе, а она – в конкурсе на лучшее правописание.

Ирен как-то подбила меня прыгнуть в воду со старого Милуокского железнодорожного моста. Я прыгнула и разбила голову об автомобильный двигатель, который кто-то утопил в темной жиже реки. Четырнадцать швов. Четырнадцать чертовски больших швов – вот что из этого вышло. Зато я подговорила ее спилить знак «Уступите дорогу» на Стрейвел-авеню. Один из последних в городе деревянных знаков. И она спилила. Потом, правда, мне пришлось хранить его у себя, потому что увезти его на ранчо оказалось невозможно.

– Она просто старая, – сказала я, незаметно скручивая полотенце потуже. Я думала воспользоваться им как хлыстом, но Ирен угадала, что у меня на уме.

Она отпрыгнула подальше, налетев на какого-то ребенка, который только что вылез из воды – даже очки снять не успел. В прыжке она чуть не потеряла один шлепанец. Тот соскользнул с ноги и каким-то чудом держался на кончиках пальцев.

– Простите, – сказала она, не глядя на мальчишку, следом за которым шла его мать. Все ее внимание было поглощено шлепанцем, который она пыталась отпихнуть туда, где я бы не смогла до него дотянуться.

– Девочки, поаккуратнее. Тут же кругом малыши, – сказала мамаша. Глядела она при этом прямо на меня. Возможно, потому что я стояла ближе и в руках у меня было туго скрученное полотенце. Возможно, потому что мне всегда приходилось выслушивать нотации, стоило нам с Ирен появиться где-нибудь вместе. Эта тетка так схватила своего сыночка за руку, что можно было подумать, ему тут голову разбили. – Нечего носиться по парковке, – сказала она и потащила своего мальчишку подальше от нас на такой скорости, что его ножонки, обутые в сандалии, едва за ней поспевали.

Я накрыла плечи полотенцем, Ирен подошла ко мне, и мы обе принялись смотреть, как эта мамаша запихивает своего малыша в минивэн.

– Вот корова, – процедила Ирен. – Беги к машине и притворись, что она задела тебя, когда сдавала назад.

– Ты что, взаправду? – спросила я Ирен, и тa вдруг растерялась, не нашлась, что ответить.

Мне тоже было как-то не по себе, хотя я первая начала. Стоило лишь выпустить слова наружу, и я уже не понимала, что мне говорить дальше, поскольку мы обе знали, что сделали вчера, когда мои родители отбыли на озеро Квейк, и воспоминание это не давало нам покоя все утро, хотя ни одна из нас не проронила ни звука. Ирен позволила мне ее поцеловать. Мы были на ранчо, помогали мистеру Клоусону чинить забор, а потом забрались под самую крышу сеновала с бутылкой рутбира на двоих. Пот с нас так и тек. Большую часть дня мы провели, стараясь уделать друг друга: Ирен удалось плюнуть дальше, поэтому я взобралась повыше и оттуда прыгнула вниз на сено. Тогда она забралась на какие-то ящики и сделала сальто. На это я ответила стойкой на руках. Я продержалась сорок пять секунд. Футболка съехала, закрывая мне лицо, так что я стояла голая от пояса до плеч. Перед носом болтался на цепочке дешевенький кулон в виде половинки сердца. Вторая половинка была у Ирен. Мы обе носили такие – каждая со своими инициалами. Там, где цепочка касалась шеи, кожа становилась зеленой, но под загаром это было почти незаметно.

Я бы и дольше простояла, если бы Ирен не ткнула меня в пупок изо всех сил.

– Отвали! – только и успела я сказать до того, как рухнула на нее.

Она засмеялась.

– Под купальником ты как непропеченная булка, – сказала она.

Ее лицо было совсем близко от меня, а большой раззявленный рот словно бы напрашивался, чтобы в него напихали сена. Что я и сделала.

Ирен закашлялась и целых полминуты отплевывалась с преувеличенно несчастным видом. Несколько травинок застряли у нее в брекетах, соединенных новыми фиолетовыми и розовыми резинками. Потом она резко села – вся такая деловая.

– Задери-ка футболку еще разок, – попросила она.

– Зачем? – удивилась я, а сама уже делала, как она сказала, чтобы она могла рассмотреть полоски белой кожи на загорелых плечах.

– Как лямки от лифчика. – Она медленно провела пальцем по не тронутой солнцем коже.

Я почувствовала, как по рукам и ногам пробежали мурашки. Ирен окинула меня взглядом и хмыкнула.

– Будешь носить лифчик в этом году?

– Возможно, – ответила я, хотя она сама только что убедилась в том, что лифчик мне пока совсем не нужен. – А ты?

– Конечно. – Ее палец еще раз скользнул по светлому следу от купальника. – Это же средняя школа.

– Не думаю, что там перед занятиями проверяют, есть ли на тебе лифчик, – ответила я.

Мне было приятно от того, что этот палец щекотал мою кожу, но я боялась даже подумать, что это может значить. Я схватила пригоршню сена и засунула ей под футболку. На ней была фиолетовая, с эмблемой движения «Прыжки ради жизни». Она взвизгнула и попыталась отплатить мне той же монетой, но через несколько минут оставила эту затею – мы обе истекали потом и совсем обессилели от невыносимой жары.

Мы сидели, прижавшись спинами к ящикам, и передавали друг другу бутылку теперь уже совсем теплого рутбира.

– Пора нам повзрослеть, – начала Ирен. – Я имею в виду, мы должны вести себя как взрослые. Это же средняя школа!

Она сделала большой глоток, а я вдруг вспомнила о сериалах для молодежи, которые мы смотрели после уроков. Там вечно у всех такие же серьезные лица.

– Чего заладила? – спросила я ее.

– Ничего. Просто нам обеим будет тринадцать, значит, мы уже не дети. – Она затихла, с силой оттолкнула ногой наползавшее сено и пробубнила в бутылку: – Ты скоро станешь подростком, а сама даже целоваться не умеешь. – Она делано захихикала и отхлебнула из горлышка. Шипучка пенилась на ее губах.

– А сама-то, – ответила я. – Думаешь, ты на самом деле мисс Секси?

Подразумевалось, что она обидится. Когда мы играли в «Клуэдо», что бывало довольно часто, ни я, ни Ирен никогда не брали фишку мисс Скарлетт.

На крышке нашей коробки были фотографии людей в чудных старомодных нарядах, которые застыли в картинных позах посреди всякого отжившего свой век барахла. Предполагалось, что они изображают персонажей игры. В нашем издании грудастая мисс Скарлетт разлеглась на кушетке – этакая обольстительница в алом платье и с сигаретой в длинном черном мундштуке. Мы прозвали ее мисс Секси и придумывали ей истории о порочных связях с пузатым мистером Грином и бывалым полковником Мастардом.

– Не обязательно быть мисс Секси, чтобы с кем-то целоваться, мышка-глупышка, – сказала Ирен.

– Ну и с кем же мне целоваться? – Я отлично знала, каким будет ее ответ, и все же затаила дыхание, дожидаясь его.

Она молчала. Вместо ответа она одним большим глотком допила рутбир, положила бутылку на бок и легонько подтолкнула. Мы смотрели, как бутылка катится к зияющему проему, под которым виднелось сено, вслушивались в глуховатый шорох трущегося о мягкую древесину стекла. Пол там был слегка скошен, и, достигнув края, бутылка приземлилась на сено, о чем нам сообщило едва различимое шуршание снизу.

– Твой папа рассердится, когда найдет ее там. – Я смотрела прямо на Ирен.

Она перехватила мой взгляд. Наши лица опять были совсем близко.

– Спорим, ты не посмеешь меня поцеловать. – Ее глаза были прикованы к моему лицу.

– Ты что, взаправду?

Она состроила свою любимую дебильную гримасу, мол, ясное дело, и кивнула.

И я ее поцеловала. Не стала дожидаться объяснений или когда ее мама позовет нас привести себя в порядок к ужину. Что ж… Чего рассказывать о поцелуе тому, кто сам не пробовал? Тут все дело в тебе и в том, как тебе отвечают. Скажу одно: губы у нее были соленые и на вкус как рутбир. И еще голова у меня все время кружилась. Если бы это был единственный раз, тогда бы ничего, мы и не такое раньше вытворяли, какая разница. Вот только потом, когда мы сидели, прижавшись к ящикам, наблюдая, как оса кружит и вьется над лужицей шипучки, Ирен поцеловала меня. Сама. Я не просила, но мне было приятно, когда она это сделала.

И тут уж ее мать и правда позвала нас ужинать. Все то время, что мы мылись над большой раковиной у заднего крыльца, ели хот-доги с пылу с жару, такие, как нам нравилось, – с корочкой и густо политые кетчупом, уписывали клубничный пирог (каждая взяла по две порции), мы словно робели друг перед другом. Всю дорогу в город, пока грузовик ее отца катил по Семетри-роуд в дальний конец Майлс-сити, в машине было очень тихо, не считая, конечно, треска и рева, которыми сопровождались передачи на радио «КАТЛ», вещавшего в AM-диапазоне.

Уже у меня мы вместе с бабулей Пост немножко посмотрели телик – шел «Мэтлок», – а потом выскользнули на задний двор, туда, где над еще влажной от вечернего полива травой высилась катальпа, наполнявшая горячий воздух тяжелым сладким ароматом своих белых цветов. Мы смотрели, как сумерки без спешки уступают ночи: как цвет неба из густого розового и ярко-лилового постепенно становится чернильно-синим, а потом и вовсе черным.

Зажглись первые звезды. Они мерцали, словно лампочки над афишами кинотеатра в центре города. И тут Ирен спросила меня:

– Как думаешь, нам влетит, если кто-нибудь узнает?

– Да, – ответила я без раздумий. Никто никогда не говорил мне, что с девочками целоваться плохо, это и без того было всем понятно. Девочкам полагалось целовать мальчиков, и именно так они и поступали – в нашем классе, по телику, в фильмах, да повсюду. Мальчики и девочки. Только так. Все остальное было чем-то ненормальным. Конечно, я видела, как девчонки нашего возраста разгуливают, держась за руки, возможно, некоторые из них даже чмокают друг друга, но я точно знала, что наш поцелуй на сеновале был совсем другим. Он был как у взрослых, значил что-то серьезное, как Ирен и говорила. Мы не просто решили попрактиковаться. Может, и решили, но не совсем. По крайней мере, я так не думала. Но ничего этого я Ирен не сказала. Она и сама все понимала.

– Что ж, секреты мы хранить умеем, – добавила я наконец. – Нас же никто не заставляет всем об этом докладывать.

Ирен молчала, а мне в темноте было не разглядеть ее лица. Пока я ждала ответа, мне казалось, что слова, мысли, чувства словно бы застряли в этом пропитанном медовым ароматом жарком воздухе.

– Хорошо, но… – Ирен осеклась, когда на заднем крыльце мелькнул свет и в проеме затянутой противомоскитной сеткой двери показался квадратный силуэт бабули Пост.

– А не пора ли вам баиньки, девочки? – позвала она нас. – Можем съесть по шарику мороженого перед сном.

Мы смотрели, как ее фигура перемещается от двери вглубь дома, в сторону кухни.

– Но что, Ирен? – шепотом спросила я, хотя знала, что бабуля не услышала бы меня, даже стой она рядом с нами во дворе.

Ирен вздохнула. Я слышала это. Вздох был совсем короткий.

– Но, Кэм… Думаешь, мы можем попробовать еще?

– Да, если потихоньку, – ответила я.

Видимо, даже в таких потемках она могла разглядеть, как пылают мои щеки, но ей даже этого было не нужно. Она просто знала. Ирен всегда все знала.

В Майлс-сити решили, что лучше места, чем озеро Сканлан, для городского бассейна не найдешь. Вообще-то это было не озеро, а здоровенный пруд. В воду уходили деревянные мостки, дистанция между которыми, как и предписывают правила федерации плавания, составляет пятьдесят ярдов. Половину берега покрывал довольно крупный коричневый песок. Им же было засыпано и дно, во всяком случае, какой-то его участок, так что наши ноги не утопали по щиколотку в иле. Каждый год в мае муниципальный совет распоряжался открыть трубу, и воды реки Йеллоустоун наполняли обмелевший к тому времени пруд. Все, что только могло пройти сквозь решетку водосбросной трубы, оказывалось в бассейне: крошечные сомики, змеи, малюсенькие улитки, которые питаются утиным пометом (от них еще бывает красная сыпь по всему телу – ее так и называют «водяная чесотка»; у меня все ноги сзади идут пятнами, и кожа от нее так и горит, особенно под коленками).

Ирен наблюдала за мной с берега. Не успели мы уйти с парковки, как появился Тед, наш тренер, и стало не до баловства. По-моему, мы обе даже были этому рады. Пока мы разминались, я держалась поближе к мосткам, чтобы не выпускать Ирен из виду. Она не пловчиха. Какое там. Вряд ли она сможет проплыть хоть несколько метров, к тому же вечно забывает пройти контрольный тест в лягушатнике перед тем, как прыгать с вышки, расположенной в дальней правой части бассейна. Пока я училась плавать, Ирен чинила заборы, перегоняла скот, ставила клейма животным, помогала всей округе. Между нами царил дух соперничества, и победить вчистую удавалось редко, поэтому я изо всех сил цеплялась за свое звание первоклассной пловчихи, вечно выпендривалась перед ней, когда мы вместе оказывались на озере Сканлан, вновь и вновь доказывала свое превосходство, то проходя дистанцию баттерфляем, то прыгая в воду с вышки.

Но на этот раз все было иначе. Я не сводила глаз с Ирен, и от того, что я видела ее лицо, прикрытое козырьком белой бейсболки, и руки, что-то лепившие из влажного песка, на душе у меня становилось очень спокойно. Пару раз она тоже бросала на меня взгляд и махала мне, а я махала в ответ, и этот обмен тайными знаками волновал меня.

Тренер Тед застукал нас. Он сердито прохаживался по берегу, жуя на ходу бутерброд с ливерной колбасой и луком. Дойдя до лягушатника, тренер огибал вышку спасателей и шел обратно, чтобы крепко шлепнуть по заду желтым поплавком тех из нас, кто слишком мешкал на стартовых тумбах после его свистка. Он вернулся домой из университета…