I

Из брюха «Сальватора», зависшего метров на двадцать пять выше, - там, где стены каньона расходились достаточно, чтобы между ними могло втиснуться трехкорпусное тело спасателя, - бил резкий свет прожекторов. Базальтовые стены и нагромождения лавовых подушек на дне казались в этом свете почти черными, а оранжевая окраска патрульной субмарины отливала алым - цветовой контраст, рождавший в душе щемящее тревожное чувство. Впрочем, какая уж теперь тревога! До завершения операции, по самым оптимистическим подсчетам, оставалось не меньше сорока минут, тогда как запас воздуха в субмарине уже иссяк. Даже если водитель умудрялся все это время спать, не двигаться, не волноваться, словом, сократить потребление кислорода до всех теоретически допустимых и вовсе недопустимых пределов, не дышать совсем он не мог. И тем подписывал собственный приговор… Приговор, по всей вероятности, уже приведенный в исполнение. Так что говорить о спасении казалось сейчас Аракелову попросту кощунственным. Они поднимали затонувшее судно. И все.

Азизхан, Яан и Лайош заводили шлаги спущенных с «Сальватора» тросов. Сеть, опутывавшая субмарину, была уже рассечена, и теперь осталось осторожно подтянуть ее повыше, а там сработают захваты, зафиксируют субмарину между двумя нижними корпусами спасательного аппарата, и тот, медленно продувая цистерны, начнет всплывать. Но еще задолго до той минуты, когда он появится на поверхности, - там, в трех километрах над головой, - из днища главного корпуса выдвинется гофрированный хобот, нащупает рубку субмарины, присосется к ней; вспенившись, мгновенно затвердеет герметик; кто-то из экипажа «Сальватора» спустится по этому хоботу, откроет люк и втащит наверх тело патрульного. В том, что это будет уже только тело, Аракелов ни минуты не сомневался: чудес не бывает.

И самое страшное вовсе не это. В конце концов Океанский Патруль - это Океанский Патруль. Тот, кто выбирает эту профессию, неизбежно должен смириться с возможностью пусть даже маловероятной, но реальной тем не менее возможностью погибнуть вот так. Ибо стихия и сегодня оказываетс порой сильнее человека; ибо человек и сегодня не застрахован от ошибок, а здесь, под водой, ошибка чаще всего стоит жизни… Нет, самое страшное, что на этот раз человек погиб в схватке с другим человеком.

Подлость, какая подлость!

Аракелов снова посмотрел туда, где работали трое батиандров его команды. Дело споро двигалось к концу, и он здесь явно не был нужен. Он развернулся и направился к баролифту. Плыть предстояло чуть больше мили - минут десять-двенадцать для скутера, если не форсировать движок. Но торопиться теперь уже было некуда и незачем. Гонка, начавшаяс четырнадцать часов назад, подошла к концу.

В эти четырнадцать часов втиснулось многое. И срочный вызов к начальнику штаба отряда Океанского Патруля, прикомандированного к Гайотиде-Зюйд, - вызов, заставший Аракелова врасплох, потому что только накануне прилетела из Владивостока Марийка, и Аракелов решил по этому случаю воспользоваться всеми накопившимися отгулами (оно, конечно, семейная жизнь, при которой ты проводишь дома от силы три месяца в году, близка к идеалу и гарантирует от пресыщения, но именно потому незапланированные встречи особенно радостны). И выяснение, кого из батиандров аракеловской команды, работавшей по программе «Абиссали-45», можно срочно снять на спасательную операцию. И организация их переброски на обеспечивающее судно: собрать их всех на палубе «Ханса Хасса» за три часа оказалось едва ли не самым трудным. И наконец, сама по себе работа - вовсе не сложная, но закончившаяся совсем не так, как должна была бы. Впрочем, закончилась она только для троих. Азизхан, Лайош и Яан вскоре поднимутся наверх и через несколько часов будут отсыпаться в комфортабельных каютах «Хасса». Если смогут уснуть после такого финала операции, конечно. Аракелову же предстоит еще одно дело. Он окончательно понял это только сию минуту, но подспудно решение зрело в нем все последние часы. С того самого момента, как они начали резать сети, в которых застряла субмарина.

Стены ущелья расступились, и перед Аракеловым раскрылась долина Галапагосского рифта. Еще через три минуты, оставив скутер возле одной из опор баролифта, он скользнул в донный люк и оказался в ярко освещенном сухом отсеке.

Здесь было заметно просторнее, чем в привычном баролифте «Руслана». И то сказать - пятиместная махина, целый подводный дом… Аракелов снял ласты и подошел к телетайпу. Как ни совершенствовалась техника, а от этого агрегата было никуда не уйти: мешал-то не «эффект Дональда Дака», с которым в гелиево-кислородной атмосфере подводных поселков шельфа давным-давно уже научились бороться, а сама перестроенная физиологи батиандров. Увы, батиандр - существо безгласное. Замедленный, вынуждающий к телеграфной лапидарности стиля телетайпный диалог всегда раздражал Аракелова, но с ним приходилось мириться, как со злом неизбежным. Он нажал клавишу вызова:

«Прошу на связь капитана».

Ждать пришлось минут десять. За это время Аракелов успел послать два запроса в информационный банк «Навиглоб», и ответы подтвердили его предположения. Наконец по дисплею телетайпа побежало:

«Капитан на связи».

Аракелов коротко доложил о ходе работ. Собственно, в общих чертах капитан должен был быть в курсе дела, так как «Сальватор» поддерживал с «Хансом Хассом» непрерывную связь по гидроакустике. Да и о том, чего не видели спасатели с «Сальватора», можно было сообщить дежурному оператору, не отрывая капитана, у которого и так хватало забот. Однако это была лишь обязательная прелюдия к предстоящему разговору. Аракелов ожидал, что разговор этот окажется нелегким, что будет спор и придется доказывать свою правоту и свое право, и заранее уже жалел, что на том конце провода не Зададаев, который понял бы все с полуслова, а этот низенький усатый капитан с непроизносимой греческой фамилией Мегалотополопопулос, которую Аракелов еле-еле зазубрил по слогам с пятого раза. Но все получилось иначе. Когда Аракелов изложил свою идею, капитан задал всего два вопроса.

«Резерв времени?»

«Пятьдесят один зеленый час», - отстучал в ответ Аракелов.

«Какая требуется помощь?»

«Встретить меня. Через сорок восемь часов. Координаты рандеву…»

«Добро. Сам ждать не смогу. Сейчас выясню, кто обеспечит встречу. До связи».

Понятно: «Ханс Хасс», громадина, плавучий институт, приписанный к международной базе Факарао, не может прохлаждаться двое суток. У него сво программа, и напряженная. Они уже потратили уйму времени, но покуда речь шла о спасательной операции, никто о своих программах не думал. Теперь другое дело.

Вновь ожил дисплей телетайпа:

«Оперативное судно Океанского Патруля «Джулио делла Пене» прибудет в точку рандеву через сорок четыре - сорок шесть часов. Их бароскаф обеспечит встречу. Желаю удачи».

«Спасибо. Конец связи».

Ну вот, теперь можно браться за дело, Аракелов подобрал и подогнал снаряжение, выбравшись из баролифта, взял скутер - не разъездной буксировщик, на котором только что вернулся, а пятый в комплекте, «кархародон» с нетронутым еще шестидесятичасовым ресурсом. Хотя размерами «кархародон» по меньшей мере всемеро уступал своему живому тезке, это была мощная, маневренная машина, развивавшая десять узлов крейсерского хода и до семнадцати на форсаже: как раз то, что и нужно было Аракелову дл задуманной им почти четырехсотмильной экспедиции. Он забрался в скутер, устроился поудобнее и дал ход.

Однако направился он не к тому ущелью, где попала в ловушку патрульна субмарина, а повернул вдоль края рифтовой долины на северо-северо-запад. Слева, в трехстах-четырехстах метрах от него, круто уходили вверх склоны обрамлявших долину гор. «Кархародон» скользил почти над самым дном. В каком-нибудь десятке метров под ним проплывали пухлые пузыри подушечной лавы; долина здесь была почти совсем пустынной, лишь кое-где поднимались на тонких стеблях крупные, до двух метров, колокольчики стеклянных губок. Трудно было поверить, что рифт - самое активное место океанского дна. Казалось, все тут застыло от века, так было миллионы лет, тысячи, сотни… Так было восемь лет назад, когда Аракелов впервые очутился в здешних местах.

Если разобраться, тогда и началась для него сегодняшняя история, хот сам он об этом и не подозревал.

Начальство попросило подменить - недели на две - заболевшего батиандра на международной подводной биостанции «Лужайка одуванчиков». Аракелов ничтоже сумняшеся согласился, и уже на следующий день разъездной мезоскаф Океанского Патруля, аккуратно состыковавшись своим донным люком с купольным люком станции, доставил Аракелова на место.

Станция была обычная, типовая: тридцатиметровая полусфера, намертво заякоренная на дне Галапагосской рифтовой долины в самом центре оазиса с поэтическим названием «Лужайка одуванчиков». На верхнем из трех этажей станции размещался обширный тамбур с малым пассажирским и большим грузовым купольными люками, на втором - жилые помещения и склады, а на первом - энергетическое сердце станции, реактор, лаборатории и батиандрогенный комплекс со шлюзом для выхода наружу. Аракелов уже бывал на десятке подобных станций и потому мог ориентироваться здесь, как говорится, с закрытыми глазами.

Однако такой встречи не ожидал. Едва он ступил на станцию, ожил динамик селектора.

- Батиандр, на связи начальник станции. Ваша комната - номер шестой, голубая дверь. Обед - через час, в четырнадцать. Извините, не могу встретить - идет эксперимент.

- Спасибо, - произнес озадаченно в пустоту Аракелов.

Он быстро раскидал свои нехитрые пожитки в комнате, где оставались еще вещи заболевшего коллеги. Тот должен был вернуться, и Аракелов постаралс в неприкосновенности сохранить художественный беспорядок, царивший в его обиталище. Как же его зовут, попытался вспомнить Аракелов. Какое-то испанское имя на «а»… Алонсо? Аурелио? Альфонсо? Нет, не вспомнить… Конечно, жить вот так, по-птичьи, в чужой комнате - не подарок. Даже две недели. И даже если из этих четырнадцати дней шесть придется провести снаружи. Но в конце-то концов переживем.

За обедом он наконец познакомился с экипажем биостанции. Похоже, ему тут были не слишком рады. Обстоятельство по меньшей мере странное, ибо в любом коллективе, хотя бы на месяц изолированном от окружающего мира, всякому новому человеку прежде всего раскрывают объятья, а уже потом смотрят, стоило ли. Случается ведь, что не стоило; редко, но случается… Здесь, однако, все было иначе. У Аракелова создалось впечатление, что он здесь - персона нон грата, некий проходимец, сомнительным путем добившийс высокой чести попасть в число обитателей «Лужайки одуванчиков». С ним были просто вежливы и ровно настолько, насколько это требуется по отношению к незнакомому и нимало не интересующему тебя человеку. Словно ему не предстояло работать с этими пятерыми бок о бок…

Его спросили, как там Агостино, когда его можно ждать? (Ага, значит, заболевшего батиандра звали Агостино!) Увы, Аракелов ничего сказать не мог. Его попросили временно подменить коллегу, и все тут. Кстати, а чем ему предстоит заниматься? Да много чем, объяснили ему, программа обширнейшая, одна беда: батиандрогенный комплекс барахлит, станция ведь новая, запущена год всего, что-то еще не отлажено, сейчас вот ждут наладчика от фирмы, а он задерживается… А что с комплексом, поинтересовался Аракелов, в этом деле он кое-что смыслит и сам, может, его скромных познаний хватит? А черт его знает, что, объяснили ему, специалистов на станции нет, так что лучше все-таки дождатьс представителя фирмы, а тогда уже и за дело. И сколько же это - дожидаться? Может, день, а может, два - кто знает? Торопиться, в сущности, некуда, смена у них здесь долгая - полгода, из которых прошло еще только два месяца. Но ведь Аракелову-то здесь две недели быть! Так что ж, наверное, за это время все и наладится. В конце концов он, Аракелов, ведь не виноват - обстоятельства… Они обильно оснащали речь непривычными обращениями «сеньор Алехандро, сеньор Аракелов». Хотя разговор и велся по-английски: все пятеро были латиноамериканцами, правда, из разных стран, объясняли все охотно, любезно, но столь отчужденно, что в конце концов Аракелова просто заело. У него тоже был свой характер, сюда он не набивался, и раз так…

Никому не сказав, он повозился-таки с комплексом. Неполадки в нем действительно были, но такие, что Аракелову странно стало: или предшественник его был уж полный лопух, причем лопух с феноменальным везением, потому что работать с такой расхлябанной аппаратурой - верное самоубийство, или же здесь, на станции, скрываются чьи-то дети, которые шалят по ночам. Тихо так шалят, но активно… Аракелов возился три дня, выявляя новые и новые разрегулировки, представителя фирмы все не было, и он уже подумал было махнуть на все рукой, но на четвертый день законспирированные шалуны (или, может, здешние злые духи?) сдались, комплекс заработал, заработал четко, на совесть - одно удовольствие.

С этим Аракелов и пришел к начальнику станции. Доктор Рибейра долго кивал головой, улыбался, пожимал Аракелову руку, но на прямой вопрос, что же теперь Аракелову делать, ответил весьма уклончиво. Мол, за это врем накопилось много несделанной работы, минимум по трем темам надо наверстывать, но что именно в первую очередь, это решить надо. Вот они обсудят, решат, и тогда Аракелов получит задание…

Кончилась вся эта игра в кошки-мышки тем, что на седьмые сутки Аракелов вышел-таки из станции. Поставленная перед ним задача была настолько нехитрой, что даже обидно стало: в самом деле, нельзя же микроскопом гвозди забивать! Аракелов был батиандром высокой квалификации и знал это. Но задание есть задание, в конце концов ему поручено оказать им помощь, и он оказывает. А какую - им видней. И больше говорить не о чем.

По расчету времени он должен был возвратиться через пятьдесят четыре часа. Аракелов уложился в тридцать восемь. Вот тогда-то он и позволил себе откровенное нарушение дисциплины, то самое, которое ему впоследствии пытались - и небезуспешно - вменить в вину. Нельзя сказать, что это было каким-то осознанным решением. Скорее Аракелов попросту подцепил болезнь, именуемую синдромом Беттереджа или - в просторечии - сыскной лихорадкой. Если какие-то тайные силы пытались задержать его на станции, если маршрут был разработан таким образом, чтобы минимально проходить по территории оазисов, значит, Аракелову надо пошастать по этим самым местам. Зачем? Кто его знает! А зачем его пытались не пустить сюда?

Вообще-то оазисы Галапагосского рифта являли собой картину малопривлекательную. Существуй во времена великого мессира Алигьери батискафы, Аракелов поклялся бы, что последние круги ада Данте писал с натуры, и натура эта находилась здесь. То тут, то там били из дна горячие источники, ключи, гейзеры. Аракелов прямо-таки ощущал мощный напор раскаленного вещества земных недр, которое просачивалось понемногу в трещины между застывшими уже подушками лавы, застывало само, но успевало отдать тепло воде. Вместе с теплом вода насыщалась солями серы, и от едкого всепроникающего привкуса сульфидов Аракелова уже мутило. Его бросало то в жар, то в холод - там, где обычная, нормальная температура, от одного до двух градусов Цельсия, подскакивала вдруг до четырнадцати, пятнадцати, даже семнадцати. Эти теплые зоны и образовывали собственно Галапагосские оазисы - обильные жизнью участки мертвой долины. Только первоосновой жизни был тут не солнечный свет, а тепло Земли; Плутон в этих закоулках Нептунова царства заменял Гелиоса. Началом пищевой цепи служили здесь серные бактерии, а все остальные ее звенья - кишечнополостные и моллюски, членистоногие и погонофоры - были заражены гигантизмом. Вдобавок они были не только велики - их было много, чудовищно много. Поразительна вакханалия жизни, ждущая своего Босха…

И в какой-то момент - на восьмом или девятом часу бесцельных аракеловских блужданий по кругам Галапагосского рифта - он столкнулся с самым кошмарным порождением этого мира.

Сперва Аракелов лишь уловил латералью какое-то неявное, смутное движение. Он еще не мог понять, что это такое, но инстинктивно насторожился… К нему медленно приближалось нечто незнакомое и загадочное.

Аракелов выключил движок скутера и замер, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Это была не только осторожность наблюдателя, но и разумное опасение потенциальной жертвы: на многие годы запомнилась Аракелову первая встреча с кархародоном, тридцатиметровой пелагической акулой, считавшейся и ископаемой до тех пор, пока Кейт Уиллис нос к носу не столкнулась с ней подле Реюньона в девяносто шестом… Аракелов в тот раз уцелел лишь чудом, и это на всю жизнь научило его осторожности. И потому сейчас он бездвижно висел в нескольких метрах над дном, готовый в любую секунду врубить двигатель скутера и улепетывать на форсаже, хотя не было ни малейшей уверенности, что скорости аппарата хватит…

Существо медленно приближалось и, наконец, Аракелов увидел: Левиафан!

Больше всего он напоминал крокодила - гигантского, фантастического крокодила не меньше двадцати метров длиной. Но дело было не только в размерах. Чем-то древним дохнуло на Аракелова, и он замер, не думая ни об опасности, ни о научной классификации, - он просто зачарованно смотрел, как существо медленно, величественно и грозно проплывало мимо. Огромная, в два аракеловских роста голова, крутолобая, с гигантской зубастой пастью, сидела на длинной шее; крокодилье туловище увенчивалось зубчатым тритоньим гребнем; мощные ласты не утратили еще первоначального сходства с лапами; широкий хвост шевелился едва-едва, но от этих почти незаметных движений распространялась по воде такая волна, что аракеловская латераль отзывалась на нее чуть ли не болью. Упругая, толстая кожа чудовища была коричневой - более темной на спине и боках и светлее внизу, на тяжело отвисшем брюхе, а с шеи свисала, развеваясь во встречном потоке, длинная красная грива…

Левиафан!

Чтобы описать его, нужен был Босх. Аракелов просто смотрел ему вслед, а в памяти, словно с пущенной кольцом пленки, звучали две строки из читанного когда-то стихотворения:

Мчатся мои красногривые кони,

И на мир опускается страх.

Аракелов смотрел, твердя про себя эти строки, как заклинание, пока монстр совсем не исчез.

И вот сейчас, уверенно ведя свой «кархародон» на северо-северо-запад вдоль края долины, Аракелов вновь и вновь возвращался к мысли - не будь этой восьмилетней давности встречи, и не было бы сегодняшней безуспешной спасательной операции. Нужды бы не было в теперешней погоне - справедливом, но запоздалом, как всегда, походе Фортинбраса. И не было бы того, за кем неутомимо и неумолимо следовал сейчас Аракелов…

Не было бы Душмана.

Загрузка...