Невеста Василевса

Глава 2

В пекарне Феодора было шумно. Покупательницы обсуждали соседок и общих знакомых, говорили о приезде франкских послов, о нарядах знатных патрикий. Позвякивали монеты, шуршали передвигаемые по прилавку корзины. Хозяйка пекарни Гликерия успевала и обслужить, и беседу поддержать, и неловкого подмастерья оплеухой наградить. Ее белые пышные руки с закатанными рукавами туники порхали над расставленными на каменном прилавке корзинками с горячими хлебами, ароматными рогаликами, медовыми лукумадесами[14]. Запах свежей выпечки обволакивал, настраивал на неспешную беседу, приглашал надломить хрустящую корочку и насладиться нежной пышностью только что испеченного хлеба.

У Нины от ароматов закружилась голова и заворчало нутро. И правда, с утра ведь и не съела ничего. Пробравшись вдоль стенки мимо болтливых покупательниц, Нина присела на край деревянной скамьи. Поставила корзинку под ноги и приготовилась ждать, пока Гликерия освободится.

Кто-то из покупателей упомянул о грядущих состязания на колесницах через пару седмиц. А это значит, что город снова будет украшен синими и зелеными лентами и флагами, снова начнутся стычки в тавернах и на улицах между прасинами и венетами[15]. Димархи обоих димов будут, как положено, призывать своих сторонников не устраивать безобразных побоищ на улицах и на самом ипподроме. В день состязаний увеличится на улицах количество стражников, а к Нине после состязаний будут прибегать хозяюшки за мазью от ушибов да за похмельным отваром для своих благоверных.

Подмастерье, повинуясь жесту хозяйки, подбежал к Нине, подал миску с лукумадесами и чашу с горячим салепом. Нина вдохнула теплый аромат корицы, сделала осторожный глоток, чувствуя, как сладкий напиток согревает тело и умиротворяет душу. Вскоре и сама Гликерия подошла, убирая выбившийся золотистый локон под платок. Поманила Нину в комнату, скрытую занавеской. Тут суетились помощники, укладывая в корзины хлеба и сдобу для богатых клиентов. К каждой корзине был привязан грубой ниткой кусочек пергамента с именем заказчика. Мальчишки-разносчики поджидали снаружи, болтая и хохоча.

За последние годы пекарня разрослась. Феодор, батюшка Гликерии, был уже стар. Дела все вела Гликерия. Когда она вышла замуж за Иосифа-сикофанта, тот препятствовать семейному делу не стал. Напротив, помогал, чем мог. И двор они расширили, и помощников да подмастерьев набрали. И трапезную пристроили, где в жаркий день можно укрыться от палящего солнца и выпить освежающего настоя на яблоках и фенхеле, запивая им сладкую выпечку. А в день, как сегодня, можно было выпить горячего салепа, что Гликерия умела приготовить, как никто другой в городе.

Проведя Нину вглубь, Гликерия выдохнула:

– Уф, набежало народу сегодня. Вот ведь то густо, то пусто.

– Тебе ли на пусто жаловаться? У вас вон как разрослась пекарня. Уже, поди, первая в городе. И помощников, я смотрю, еще набрали.

– Ты просто давно не заходила. Все во дворце да во дворце. Расскажи хоть, что да как у тебя? А то стыдно сказать – от покупателей только и узнаю, что у моей подруги делается.

– Ну раз узнаешь – так и мне расскажи теперь, – рассмеялась Нина. – А то вдруг я что не знаю, а кумушки уже по всему городу слухи расплескали.

Гликерия пожала пышным плечом:

– Вот еще. Знаешь же этих сплетниц – одна приврала, другая не разобрала, третья по-своему пересказала. – Она помолчала, продолжила, глядя в сторону. – Говорят, с предводителем гильдии вашей вроде как хороводишься. Врут, верно?

Нина отмахнулась, впиваясь зубами в лукумадес. Прожевав, спросила:

– Ты мне лучше вот что скажи – на базаре болтают, будто женщины пропадают в городе. А эпарх не велит их искать. Слыхала об этом?

– Слыхала. Говорят, что предводитель гильдии вашей, – Гликерия бросила взгляд на Нину, покраснела, – служанку свою потерял, да потом с эпархом ругался, что не ищет он ее. Тот, говорят, его даже блудодеем обозвал.

– Неужто красавица Талия пропала? Она ж у него еще и года, поди, не поработала, – расстроилась Нина. – Он и правда к ней был ласков.

К предводителю гильдии, почтенному Агафону Ципрасу, аптекарше частенько приходилось являться. Он в последнее время что-то стал вызывать Нину чуть не каждую седмицу. Спрашивал про снадобья, что она от женских немочей готовит. Даже про те, что плод из нутра изгоняют. Подумав, Нина подняла взгляд на подругу:

– Ну а другие пропавшие, они-то кто?

– Не упомню сейчас. Надо у Клавдии спросить. Она давеча заходила, звон от нее по всей пекарне стоял. Насилу выпроводила. – Гликерия вздохнула. – Только говорят, что пропадают одинокие девицы или вдовы. Из бедных. Где служанка, где прачка.

– А Иосиф-то что думает о том? Он же у тебя сам на службе у эпарха, знает, должно быть, пустые это слухи или нет.

– Иосиф с кражами разбирается, потому девицы пропавшие – не в его ведении. Но он с Никоном твоим говорил…

– С чего это и Никон-то мой, Гликерия?! Ты что такое говоришь?

– Прости, оговорилась. Так вот он с сикофантом Никоном говорил, так тот ему поведал, что эпарх не велел их искать. Мало ли, говорит, с ухажерами сбежали или в лупанарий подались. Или домой вернулись. Ежели семья прошение не подала, значит, нечего и огород городить.

Нина покачала головой:

– Талию я знала. Сирота она, идти ей было некуда. А девица она хорошая, набожная. Лупанарий тоже не по ней. А когда она пропала, не знаешь?

– Уж не собралась ли ты и эту беду решать? – нахмурилась Гликерия. – Знаю я тебя, Нина. Даже не думай! А то мало ли кто за девицами одинокими охотится, не хватало еще, чтобы тебя снова…

– Да что ты такое говоришь?! – перебила ее Нина. – Не собираюсь я никого искать! Будто у меня забот нет других.

Гликерия внимательно смотрела на подругу:

– И то верно. Только ты бы, Нина, и правда побереглась. Не ходи без своего Фоки по улицам. Или, может, тебе нанять кого?

Нина помотала головой. Гликерия не унималась:

– Ну не хочешь нанимать, не надо, только одна не ходи. Страшно же.

– На каждую беду страха не напасешься, – вздохнула Нина.

Подсев ближе к подруге, Гликерия заглянула ей в лицо:

– Как ты справляешься одна, без Лисияра-то?

– Как раньше справлялась, так и сейчас. Уехал и уехал. Что о том говорить-то? – Нина отвернулась, пожав плечами.

– Ой, ты прямо как каменная. Он же выходил тебя после той истории с генуэзцем твоим. И души в тебе не чаял, горевал, уезжая. А ты вон спокойна, как будто и не жил он с тобой столько времени.

Нина опустила взгляд. Где-то в груди шевельнулся ледяной комок, который она прятала и от себя, и от людей. Видать, так изменилось ее лицо, что Гликерия засуетилась:

– Ты салеп-то пей. Ну и правда, уехал и уехал. Какое мне до него дело? Лишь бы ты отогрелась душой, Нина.

Нина запахнула мафорий и поднялась:

– Засиделась я, Гликерия. И у меня забот полна корзинка, и у тебя покупатели в три ряда стоят.

– Нина, ну что ты? Ну прости! Я вот, хочешь, ни слова больше не скажу?! Сядь-ка обратно. Лукумадесы доешь сперва. И чашу дай – я еще тебе налью.

Она выхватила из рук у Нины чашу.

– Садись, садись. Я с тобой про батюшку еще побеседовать хотела!

Нина плюхнулась на скамейку. Вот стыдоба! Про отца Гликерии, Феодора, даже не спросила. А ведь с младых лет его знает, за советом частенько обращалась. Она торопливо пробормотала:

– Прости меня, Гликерия. Что с почтенным Феодором?

– Это ты меня прости. Знаю же, каково тебе пришлось[16]. – Гликерия помолчала. Продолжила со вздохом. – А батюшка… Ходить ему стало тяжело, но он потихоньку, по стеночке. Слуги помогают тоже. Я только стала замечать, что он забывать много стал. Имена новых слуг запомнить никак не может. Давеча на Иосифа глядел долго так. Иосиф ему говорит: ты, почтенный Феодор, спросить меня о чем-то хочешь? А он головой покачал и говорит: всех не спасешь.

Гликерия повернулась к подруге, всхлипнула:

– Он, видать, ума лишился от старости. Нина, может, ему отвар какой приготовишь? Ведь умнее батюшки не было никого на свете. Что ж это делается-то?

– Время не щадит ни умных, ни красивых, ни бедных, ни богатых, – сочувственно вздохнула Нина. – Я для него корень солодки отварю, по чуть-чуть можно старикам пить. Он кровь по жилам разгоняет. Да чабрец с розмарином тебе принесу, будешь сама ему заваривать. Да только почему ты думаешь, что он ума лишился? Может, они с Иосифом обсуждали что-то до того? Вот он и ответил. Я же к вам заходила в прошлом месяце, помнишь. Он разговаривал со мной как обычно. Хочешь, я поговорю с ним?

– Так он еще спит. Теперь ночью спать не может. К утру засыпает только. – Гликерия вытерла глаза краем платка.

– Я ему еще трав для сна добавлю. Может, от того, что спит мало, вот и устает, и забывает.

– Ой, не знаю. Может, и правда. – Гликерия вздохнула. – Спасибо тебе. Ты, может, зайдешь к нам еще на днях? Он тебе будет рад.

– Зайду, Гликерия. Непременно зайду. Я в последнее время и правда все чаще во дворцовой аптеке остаюсь. Патрикии да служанки принялись болеть одна за другой, отвары и настои едва не бочками готовить пришлось. Но теперь возьму себе помощницу, уже попросила разрешения у диэтария[17]. Он пообещал прислать кого-нибудь. Будет полегче.

– Ну расскажи хоть, как там все, во дворце?

– Так про дворец мне и рассказать нечего. Выделили мне в службах гинекея[18] комнатку. Я ж рассказывала уже тебе. Там и готовлю снадобья, притирания да помады.

– Счастливая ты. Саму василиссу лечишь!

– Нет, Гликерия, – махнула рукой Нина. – Я для ее патрикий снадобья делаю. От плохих снов да от волнений. Ну и от недержания или, наоборот, излишней крепости. Для василиссы и ее дочерей – больше притирания и помады готовлю. Для серьезного лечения у императора и императрицы настоящий лекарь есть.

– Хороший, видать, раз во дворце его держат?

– Лекарь-то хороший, знающий. Человек – так себе, – усмехнулась аптекарша. – Все на меня ярится, что я свои снадобья готовлю. Как будто боится, что из-за меня он в немилости окажется.

– А ты?

– А я о том не думаю. Делаю, что надобно, и помалкиваю. Пойду я и правда. Мне еще Фоку надо отправить с заказами.

Нина поднялась, расправила мафорий. Гликерия вздохнула:

– Погоди, я велю кому из подмастерьев постарше тебя проводить.

– Еще чего, – отмахнулась Нина. – День в самом разгаре, улица полна народу. Сама доберусь.

Гликерия сложила руки на пышной груди и открыла уже рот, но Нина ее перебила:

– Хорошо, я с сего дня Фоку с собой брать буду. Видела, как он вырос? Уже выше меня!

– И все такой же неуклюжий. Как ты его еще не выгнала?

– У него дар. А у таких-то людей всегда какой-нибудь изъян бывает. Запахи так чуять, как он, – не каждый может. А для аптечных дел это большая подмога. Да и толковый он, снадобья хорошо запоминает, уже почти все выучил. Скоро мне и делать самой ничего не придется. – Нина усмехнулась.

– Вот-вот, вырастишь на свою голову, а он тебя же и без дела оставит, – с укоризной произнесла Гликерия.

– Ничего, все одно скоро придется мне его из аптеки выставлять. Вырос он уже, тринадцатый год пошел. Непристойно женщине парня в подмастерьях держать. Вот поговорю с мироварами[19], может, возьмут его учиться. Там его дару хорошее применение будет. Он мне помогает масла ароматные смешивать в разных пропорциях да в притирания добавлять. Порой до ночи сидит, подбирает сочетания разные. Смешивает, нюхает, бормочет что-то, руками размахивает – точно блаженный.

– Блаженный и есть, – рассмеялась подруга. – Дай хоть потом понюхать, что он тебе намешал.

Нина вышла из пекарни далеко после полудня. Ветер уже разогнал облака. Солнце подсушивало лужи на улицах, высветляло каменные стены зданий, искрясь на мраморных колоннах богатых домов.

Аптека встретила хозяйку прохладой и привычными горьковатыми ароматами трав, подвешенных к потолку. Нина поставила корзинку на один из деревянных сундуков с подушками, стоящих вдоль стены. Бросив взгляд на полки, уставленные глиняными кувшинчиками и горшками со снадобьями, вспомнила, что хотела еще разукрашенных горшочков купить для притираний. А после разговора с Клавдией позабыла о них.

Скрючившись над крепким деревянным столом, долговязый Фока опять корябал что-то на зачищенном пергаменте, бормоча под нос. Увидев Нину, обрадованно вскочил, опрокинув каламарь[20] с чернилами. Черная густая жидкость прочертила на столе дорожку. Нина всплеснула руками.

– Прости, почтенная Нина, – забормотал расстроенный парень. – Я сейчас все отмою. Я сейчас.

Он кинулся во двор, вернулся с горшком воды и холстиной. Нина подхватила со стола пергамент, к которому как раз тонкой змейкой подступала лужица чернил. Опустилась на резную скамью у окна, отвернувшись от суетящегося подмастерья, принялась читать:

– Масло шалфея, лавандовое масло, апельсиновое, розмарин, гвоздика, ладан – это ты опять дорогие благовония на свои смеси расходуешь?! Фока, от тебя в последнее время одна потрава.

– Ты не серчай, Нина. Я вот сейчас стол отмою да и дам тебе понюхать, что получилось. Василиссе такое притирание понравится. Аромат – как в саду Эдемском. – Лицо его расплылось в довольной улыбке. – И я ни капли не использовал. Я только нитки макал. Там и расхода никакого не получилось.

– А с нитками что делал?

– А нитки раскладывал на сухой лавровый лист. В разных сочетаниях разные ароматы получаются.

– Вот как раз сегодня говорила Гликерии, что тебе к мироварам идти учиться надобно. Там твоему чутью применение будет.

– Не пойду я к мироварам. Как ты тут, почтенная Нина, без меня справишься? Да и у них строго – разобью еще какой-нибудь кувшин с дорогим маслом, тут мне и не сносить головы.

– Ага, а у меня, значит, можно кувшины бить?

– Не. – Фока потер нос перепачканной чернилами рукой. – У тебя нельзя тоже, но ты меня за столько лет еще ни разу даже не выпорола за все мои потравы. – Он смущенно посмотрел на Нину. – А василиссе точно запах понравится. Вот увидишь.

Нина вздохнула. Когда наконец стол был насухо вытерт, Фока достал с верхней полки сверток из промасленной ткани. Нина склонилась над ним, вдохнула нежный аромат. Так пахло летнее поле с цветами на рассвете. Нежный, сладкий, с легкой горчинкой запах кружил, будоражил и убаюкивал одновременно. Она растерянно посмотрела на Фоку.

– Раньше я думала, что ты просто запахи, как зверь лесной, чуешь. Теперь вижу, что и мастерить их можешь искусно, как аргиропраты – украшения. Дар у тебя, Фока, нельзя его в отварах да притираниях прятать.

– Погоди, почтенная Нина. Позволь мне еще хоть до лета у тебя поработать. Матушка болеет, так у тебя я хоть отпроситься могу, помочь ей. Опять же снадобья ты ей передаешь. Может, к лету она поправится, вот тогда и пойдем к мироварам.

Нина покачала головой, но спорить не стала. А свернутые ниточки с сожалением убрала на полку. С таким ароматом расставаться не хотелось.

Велев подмастерью растопить очаг, она принялась разбирать корзинку. Заметив на дне ее крупные черные бобы, Нина ахнула. Фока подошел:

– Случилось что? Ограбили?

– Хуже, – фыркнула Нина. – Это ж он мне в корзинку бобы свои высыпал!

Рассказав Фоке о мавританском торговце, Нина велела ему собрать бобы в холщовый мешочек. Сказала, что сама потом уберет в сундук с ядовитыми травами. Подмастерье спорить не стал, сложил бобы, растопил очаг и отправился разносить приготовленные Ниной заказы.

Нина принялась перебирать купленные травы и корни. Надо бы до вечера одни разложить сушиться, другие залить маслами и поставить настаиваться да приготовить вытяжки.

Пока хлопотала, из головы никак не шла пропавшая красавица служанка.